Сира Грин
Тень против света

Глава 1

Всё передо мной вращалось в какой-то дикой круговерти, будто мир потерял опору и решил расползтись на размытые линии. Мысли накатывали одна за другой – сбивчивые, ломкие, слишком громкие. Казалось, что в голове живёт целая толпа: голоса, отрывки фраз, обрывки воспоминаний, которые норовят перекусить друг друга.

Шум ветра пробирался под кожу, смешиваясь с мягким шелестом листвы, а где-то на границе слуха отзывалось далёкое городское эхо…

Внезапно чья-то теплая ладонь скользнула к моей руке. Пальцы переплелись, сжали запястье крепко, почти отчаянно – так цепляются за последний шанс, страшась, что, стоит ослабить хватку хоть на миг, и я растворюсь в этом хаосе, исчезну навсегда.

Мир грохотал, вибрировал, дрожал вместе с моим дыханием. Вся реальность будто пульсировала единой больной жилой… И вдруг – тишина.

Тишина и абсолютная, непроницаемая тьма.

Больше не существовало ничего, кроме этого безмолвного вакуума. До тех пор, пока в сознание не вонзился резкий, едкий, выедающий слизистую запах медикаментов.

Лекарства, спирт, что-то кислое, что-то приторно-сладкое – всё смешалось в один тяжёлый, многослойный аромат, таким букетом, от которого хотелось одновременно и вдохнуть глубже, и зажать нос. Казалось, что обоняние поймало все запахи мира разом.

Глаза упирались в темноту, словно кто-то их намеренно склеил. Ресницы слиплись так, будто я провела сто лет в непрерывном сне. С трудом, одним упрямым рывком, удалось приоткрыть один глаз – и тут же ослепительно-жестокий свет полоснул по нему, как острое лезвие. Я поморщилась, попыталась отвернуться, переждала несколько мучительных секунд и лишь тогда сумела открыть второй.

Мир поначалу качнулся, напоминая мутное изображение за толщей грязной воды, распадаясь на бесформенные пятна и зыбкие тени. Но постепенно, медленно и неотвратимо, реальность начала собираться по кусочкам: линии обретали жесткость, формы – узнаваемые контуры, а цвета наливались своей прежней насыщенностью.

Я бессильно откинулась на подушку, уставившись в стерильно-белый потолок. Одинокая лампочка наверху застыла, точно смиренный и бесстрастный страж моего покоя.

Вслед за зрением ожил и слух – хрупкая тишина пошла трещинами. Теперь я слышала всё: в углу мерно и раздражающе пиликал какой-то прибор; за тонкой стеной шуршали шаги, приглушенные голоса перебрасывались фразами, кто-то скрипуче чиркал ручкой по бумаге. Из-за окна доносился ритмичный вздох ветра, а где-то совсем далеко, почти на грани восприятия, рассыпался звонкий детский смех.

Каждый звук вонзался в сознание слишком остро, колол уши, будто кто-то выкрутил регулятор громкости до предела. Я поморщилась от резкой звонкости, но через пару ударов сердца шум приглушился, осел и стал обыденным, серым фоном.

Я медленно повернула голову к окну. Полупрозрачная, невесомая штора едва заметно колыхалась – ветер касался её так робко и нежно, словно пробовал ткань на вкус.

Снаружи, сквозь приоткрытое окно, просачивался упоительный аромат: запах разогретой солнцем травы, цветов и свежего воздуха. Этот дух свободы отчаянно сражался со стерильной химией палаты, пытаясь вытеснить её, победить, растворить в себе. Я сделала жадный, судорожный вдох всей грудью, будто до этого мгновения мне годами запрещали дышать.

…Стерильность?

Слово ударило в сознание тревожным набатом. Я резко обернулась в другую сторону – и наткнулась взглядом на бездушную белизну стены. Рядом – пустая, идеально застеленная кровать. Безликий шкаф. Тумба. И монотонно жужжащие медицинские аппараты, чей ритмичный писк и мигание лампочек казались издевательски спокойными.

Самая обычная больничная палата.

Но… Какого дьявола я здесь делаю?

И – важнее – кто я вообще?

Грудь сдавило мгновенно, будто невидимая удавка затянулась на шее. Страх, дикая растерянность и сосущая пустота там, где должны быть воспоминания, сплелись в один удушающий ком. Он подкатил к горлу, перекрывая кислород и не давая ни единого шанса на трезвую мысль. В попытке разогнать туман я рывком села, надеясь, что движение прояснит рассудок, но реальность ответила сокрушительным ударом.

Тысяча раскаленных гвоздей разом впились в череп, дробя кость. Все тело пронзило мириадами тонких ледяных игл; они входили в плоть и выходили, чтобы в следующий миг вонзиться ещё глубже.

Я рухнула обратно на подушки, ловя ртом воздух, который внезапно стал самым дефицитным товаром во вселенной. Легкие протестовали, горели, будто внутри кто-то не спеша раздувал костер из сухих углей. Каждый вдох давался с мучительным хрипом, а паника уже не просто стояла рядом – она вцепилась мне в горло, окончательно лишая воли.

И среди этого хаоса раздался голос.

– Ну что же вы так вскакиваете? – слова прозвучали удивительно спокойно, почти буднично, разрезая пелену моей паники.

Я резко, превозмогая боль, повернула голову на звук. У двери стоял мужчина. Невысокий, в безупречно белом халате, он приближался без спешки, мягким, вкрадчивым шагом, будто боялся спугнуть раненое животное. Подойдя вплотную, он положил ладонь мне на макушку.

– Дышите медленнее… спокойнее… – начал он негромко, размеренно диктуя ритм. – Ещё глубже.

Он выстраивал фразы так, словно подстраивался под мои судорожные попытки ухватить воздух: ждал вдоха, дожидался выдоха и лишь потом продолжал. И, как ни странно, эта неторопливая, баюкающая манера подействовала – кислород наконец хлынул в лёгкие. Пожар внутри начал затухать, сердцебиение выровнялось. Паника отступила на шаг, давая передышку, но истинное спокойствие так и не пришло.

Мужчина бережно помог мне приподняться и усадил, аккуратно пристроив подушку под спину. Теперь я смогла рассмотреть его лучше. Тёмные, густые волосы без единого намека на седину контрастировали с лицом, испещрённым сетью тонких, глубоких морщинок – возраст безошибочно угадывался где-то в районе пятидесяти. Его карие глаза светились мягким, обволакивающим светом; казалось, они способны слушать и понимать без лишних слов.

Он подал мне стакан воды. Я едва не вырвала его из рук и буквально влила содержимое внутрь. Один стакан… второй… третий… четвёртый. Только когда дно четвертого стакана опустело, нестерпимая сухость в горле унялась, а ощущение, будто я долго глотала раскалённый песок, наконец исчезло.

– Как вы себя чувствуете? – негромко спросил он, дождавшись, пока я вытру губы тыльной стороной ладони.

Попыталась ответить, но собственный голос прозвучал неузнаваемо: шершавый, надтреснутый, хриплый, словно я говорила впервые в жизни.

– Странно, – выдавила я, прислушиваясь к гулу в костях. – Тело ноет… голова раскалывается. И я… – я запнулась, боясь произнести вслух то, что казалось окончательным приговором. – Я ничего не помню.

Врач не шелохнулся. Ни тени удивления, ни вскинутых бровей, ни сбившегося дыхания. Даже в уголках его глаз не дрогнула ни одна морщинка. Казалось, он заранее ожидал этих слов.

– Вы в центральной больнице города Верлинг, – произнёс он ровно, будто читая медицинский отчёт. – Ваше имя Саманта Зинвер.

Это имя ударило под дых, точно невидимый кулак. На фоне этого оглушительного удара недавняя мигрень показалась лишь слабым отголоском, детской прелюдией к настоящей боли. Саманта Зинвер… Сочетание звуков отозвалось где-то в глубине подсознания – мучительно знакомое и в то же время абсолютно чуждое. Оно ощущалось на языке как нечто запретное, неправильное, будто я примерила чужую, содранную с покойника одежду.

Но я ничего не возразила. Не стала спорить, не стала отрицать. Просто коротко мотнула головой – как будто стряхивала липкие мысли и показывала врачу, что услышала, но не продвинулась ни на шаг ближе к пониманию себя.

– Как я здесь оказалась? – мой вопрос повис в стерильном воздухе.

Мужчина замер. Всего миг, доля секунды – но в этой короткой паузе было какое-то тяжёлое размышление, словно он сортировал варианты ответов и решал, какую часть правды мне можно доверить, а какую лучше придержать. Это молчание заполнило палату, становясь густым и тягучим, как древесная смола.

– Вы упали с крыши, – наконец выговорил он. – С десятого этажа.

Моё лицо вытянулось так сильно, будто кожа и мышцы застыли в нелепой маске. В голове вспыхнула одна-единственная мысль: бред. Чистейший, наглухо запечатанный бред. После падения с такой высоты не выживают – там нечего спасать, лишь кровавое месиво, которое соскребают с тротуара. Горький смех застрял где-то в гортани, царапая ребра изнутри. Это была уже не ирония, а подступающая на мягких лапах истерика.

– Вы уверены? – я почти прошипела это, чувствуя, как внутри закипает яростный протест. – Вы действительно утверждаете, что я рухнула с такой высоты? – Нервный, ломаный смешок всё же сорвался с губ. – Доктор, при таких раскладах меня бы соскребали с асфальта шпателем, а не отпаивали водичкой!

– Согласно показаниям очевидцев, – ровно продолжил он, проигнорировав мою вспышку, – свидетели видели, как вы и молодой человек сорвались вниз вместе. Ваше спасение… и то, что на теле практически нет серьезных повреждений… иначе как чудом назвать невозможно.

Чудо?! Это слово впилось в сознание ржавым гвоздем. Подходящее, пугающее, слишком громкое. Оно никак не желало укладываться в голове, превращаясь в гулкий шум в ушах. Я заставила себя выдохнуть, силой заталкивая протест поглубже, и задала следующий вопрос, отчаянно цепляясь за любые крохи ясности:

– И как долго я… была в отключке?

– Ровно неделю.

Я непроизвольно выдохнула. Липкий страх, рисовавший в воображении годы, стертые из жизни, на миг отступил. Неделя – это почти милосердно. Это срок, который можно осознать.

– А парень?.. – вопрос сорвался с губ прежде, чем я успела его обдумать. Если неведомое «чудо» выбрало меня, оно не могло обойти его стороной. Ведь не могло же?

– Его состояние стабильно, – бесстрастно отозвался врач. – Он пришел в себя два дня назад.

Железный обруч, сковывавший грудную клетку, наконец лопнул. Из горла вырвался рваный, почти хриплый вздох облегчения, который я не смогла – или не захотела – сдержать.

– С его памятью… тоже проблемы? – я произнесла это едва слышно, страшась собственного голоса.

– Амнезия, – констатировал доктор, и в этом коротком слове мне почудился приговор. – Однако он утверждает, что помнит сам момент падения. Говорит, что летел вниз вместе с девушкой. Но кто она была… он не знает. Как не уверен и в том, кто он сам.

– Понятно… – это слово сорвалось с губ едва слышным шелестом. Я опустила взгляд на свои руки, наблюдая, как бледные пальцы судорожно переплетаются и впиваются в кожу – этот жест, полный неосознанной тревоги, выдавал мой страх ярче любых криков.

– Я сообщу ему, что вы очнулись, – ровным тоном продолжил врач, направляясь к выходу. – Вам стоит встретиться. Общие потрясения порой служат катализатором: они помогают памяти собрать разрозненные осколки воедино.

– Почему-то мне кажется, что это не поможет, – я выдавила тусклую, безжизненную улыбку. Она больше походила на трещину в застывшем воске, чем на проявление человеческой эмоции.

Где-то в глубине души, под слоем ледяного оцепенения, шевельнулось едкое, острое любопытство. Желание увидеть того, кто разделил со мной этот безумный полет, жгло изнутри. Но уверенность в том, что эта встреча не принесет исцеления, сидела во мне так прочно, будто она была единственным настоящим воспоминанием, с которым я родилась заново.

– Попробовать всё равно необходимо. А сейчас вам нужен покой. Я зайду позже.

Я едва заметно кивнула. Он вышел, притворив дверь так бесшумно, словно оберегал хрупкую, едва затянувшуюся тишину моей палаты.

Комната вновь сомкнулась вокруг меня. Белые стены давили своим безмолвием, холодные и стерильные, как свежевыпавший снег. Лишь легкий сквозняк продолжал лениво терзать занавеску, а где-то за окном, словно эхо из другой, нормальной жизни, заливались птицы. Детский смех, доносящийся с улицы, мерное тиканье аппаратуры, глухие удары моего собственного сердца… Всё звучало слишком мирно для момента, в котором я жила.

Но нормальным в этой реальности не было ровным счётом ничего.

Тишина тяготила сильнее любой физической муки – она заполняла собой пространство, просачивалась под кожу, вытесняя мысли и оставляя в голове один-единственный, леденящий вопрос:

Если я выжила после падения с десятого этажа… то что я такое?

Голова тяжело опустилась на подушку. Я вновь уставилась в потолок – ровный, блеклый, с одинокой лампой, чей безжизненный свет вызывал почти физическое желание заклеить его чем угодно, лишь бы не видеть этой стерильной наготы. Там, за толстыми стенами госпиталя, пульсировала своя вселенная: торопливые шаги, обрывки чужих разговоров, приглушенный гул машин – шепот настоящей, полнокровной жизни. Жизни, к которой я теперь не имела ни малейшего отношения. Мир дышал и куда-то стремился, а я лежала здесь, как пустая, выпотрошенная оболочка, из которой вытравили всё, что когда-то называлось «прошлым».

Почему я вообще оказалась на той крыше? Какая навязчивая мысль привела меня к краю? Может, я просто хотела полюбоваться закатом, почувствовать кожей вольный ветер или сделать снимок на память – ту самую память, которая предательски стерлась в пыль? А может, я поднялась туда с совсем иной, темной целью… той, от которой мороз идет по коже даже сейчас, в безопасности больничной койки.

А парень… кто он в моей истории? Случайный свидетель, решивший поиграть в героя и сорвавшийся в бездну вместе со мной? Или, напротив, мой палач, который толкнул меня, но в последний миг почувствовал на своем запястье мою мертвую хватку? Кем мы были друг другу? Любовниками, врагами, случайными прохожими в этой нелепой драме? Чёрт, воспаленный мозг подсовывал самые безумные сценарии, отчаянно пытаясь заполнить зияющую пустоту хоть чем-то, кроме тишины.

Если это действительно была попытка самоубийства… то ради чего? Какой невыносимый кошмар должен был стоять за моей спиной, чтобы я решилась на такой шаг?

Горькая, ядовитая ирония: я не справилась даже со смертью. Это было одновременно и смешно, и омерзительно.

В голове роились вопросы – тяжелые, липкие, настырные. Они жалили изнутри, но не давали ни единого ответа. Внутри по-прежнему царил глухой, непроницаемый мрак. Я пыталась нащупать хотя бы крохотный осколок воспоминания, зацепиться за знакомое лицо или звук, но они ускользали, словно намеренно прячась в тени. Моё прошлое не казалось утраченным – оно ощущалось надежно спрятанным, утянутым в такую глубокую бездну, что пробиться к нему сейчас было выше моих сил.

– Может, оно и к лучшему… – едва слышно прошептала я. Слова сорвались с губ и растворились в пустоте палаты, а в груди вновь поселилась свинцовая тяжесть.

Мой взгляд заторможенно скользнул по прикроватной тумбочке. Стерильная чистота. Ничего. Ни яркого лепестка в стакане, ни помятой открытки, ни случайной записки, даже забытого чека или пустой чашки – абсолютное, выжженное отсутствие человеческого следа. Это безмолвие кричало громче любых слов, становясь самым немым и самым беспощадным диагнозом.

Ко мне никто не приходил.

Никто не дежурил у двери, сходя с ума от неизвестности. Никто не обрывал телефоны в справочной. Никто не ждал моего возвращения в этот мир.

Быть может, у меня просто нет семьи? Нет близких? Или же… я была тем человеком, к чьей постели не приходят по доброй воле. Тем, о ком не хочется вспоминать. Тем, чье отсутствие приносит лишь облегчение.

Грудь сдавило так резко, что в горле застрял беззвучный вскрик. Сердце отозвалось коротким, жгучим уколом – точно тонкая игла вошла под ребра, подтверждая мои худшие догадки. Да. Именно так. Ты одна.

Кто же я, черт возьми?!

Этот вопрос зудел в мозгу, как назойливое насекомое, от которого невозможно отмахнуться. Я измождённо закрыла глаза, мечтая лишь об одном: вырваться из этого вязкого, удушливого болота мыслей. Просто выдохнуть. Исчезнуть. Раствориться в спасительном мраке, где нет имен и фактов.

И в этот миг, на зыбкой границе между болезненным бодрствованием и провалом в забытьё, перед глазами вспыхнул образ.

Чья-то рука. Большая, мужская, обжигающе теплая. Она была протянута ко мне – так близко, что в воздухе почти ощущалось её движение. Стоило лишь слегка повести ладонью, сделать крошечное усилие, и наши пальцы бы встретились…

Но я не взяла её. Я намеренно отвернулась, выбирая холод вместо этого тепла.

А затем навалился сон – тяжелый и темный, как сырая земля.

Глава 2

Сон держал меня в своих липких, цепких объятиях, пока внутри не шевельнулось странное, инстинктивное чувство – ощущение, будто кто-то стоит совсем рядом и слишком пристально сверлит меня взглядом. Я дёрнулась, мгновенно распахивая глаза… и, к несчастью или к счастью, мои предчувствия оказались верны.

В нескольких шагах от моей койки, словно фантом, застыл парень.

Чёрные, растрёпанные волосы падали на лоб хаотичными прядями, будто он только что нервно провёл по ним рукой. Серые, внимательные глаза изучали меня – не нагло, но цепко, пытаясь, казалось, сравнить живое изображение с каким-то смутным образом в памяти. Лицо – удивительно красивое, светлое, открытое. От всей его фигуры исходило ощущение мягкой, но непоколебимой силы и какой-то внутренней стойкости. Он почти светился… что в моём подавленном состоянии слегка раздражало.

Но какого дьявола он вообще здесь стоит? Чужой, незнакомый человек в моей стерильной палате – определенно не то зрелище, которое хочется наблюдать первым делом после пробуждения.

– Кажется, подглядывать за спящими девушками не очень-то вежливо, – проговорила я хрипло, поднимаясь на локтях, чтобы рассмотреть его получше. – Даже если ты, извини, очень приятный тип.

Он был высоким, широкоплечим. Телосложение – хоть сейчас на обложку спортивного журнала. А вот одежда выдавала его статус: стандартная хлопковая больничная пижама. Значит, он такой же пациент. Такой же выбитый из колеи судьбой, как и я сама.

Парень слегка смутился, отступив на полшага, но замешательство тут же сменилось обезоруживающей, искренней улыбкой. Она была настолько доброй и тёплой, что я на секунду забыла, как вообще дышать.

Он словно был соткан из света, яркий, незабываемый. Хотелось спросить, не звезда ли он экрана или сцены. Если да – я явно была его фанаткой. А если и не была, то с этих пор, стала.

– Прости, – произнес он, вскидывая ладони в примирительном, почти защитном жесте. – Не хотел тебя напугать. Просто… сказали, что ты пришла в себя. Я подумал, стоит зайти.

Ах, вот оно что! Значит, передо мной тот самый спутник моего безумного полета. Глядя на него сейчас, я почувствовала, как версия о том, что он меня столкнул, рассыпается в прах. Он не был похож на убийцу. Скорее уж на того, кто без раздумий бросится в бездну, пытаясь удержать другого… за что в итоге и поплатился.

– Хотел увидеть меня в надежде хоть что-то вспомнить? – я невесело усмехнулась, перехватывая инициативу. – Ну и как успехи? Озарение накрыло?

Я окончательно села на кровати, не скрывая своего жгучего любопытства. Я изучала его лицо, каждую черточку, каждую тень под глазами, пытаясь пробить монолитную стену амнезии. Но, кроме назойливой мысли о том, что он чертовски, до боли красив, в сознании не всплывало ровным счетом ничего.

– Даже не знаю, – признался он, слегка пожав плечами, но та самая теплая улыбка никуда не исчезла. – Конкретных фактов – ноль. Но твои глаза… они кажутся мне до знакомыми. Словно я заглядывал в них тысячи раз. Такие сложно забыть.

– Мои глаза? – я иронично приподняла бровь. – И что же с ними не так?

– Они… – он на мгновение запнулся, и его взгляд стал серьезным, почти благоговейным. – Они потрясающие. – Он тут же нахмурился, будто сам опешил от собственной прямолинейности. – Погоди… ты что, не помнишь, как выглядишь?

Я медленно мотнула головой. Пустота. Зеркало в этот момент стало моей самой заветной мечтой.

– Я даже имя своё узнала от врача… А ты? Ты сразу вспомнил своё отражение?

Парень молча кивнул. Счастливчик. Хотя бы в этом судьба была к нему милосерднее.

Его взгляд по-прежнему был прикован к моему лицу, словно он пытался выудить из тьмы между нами обрывок общего прошлого. А я невольно думала: что, если мы действительно были частью одной жизни? Быть может, очень важной частью?

– Знаешь, во мне живет мучительное чувство, что мы уже пересекались. Но раз уж память решила сыграть с нами в прятки… – он сделал шаг вперед и протянул мне руку. – Давай начнем с чистого листа. Я – Идо Бутэрн.

Имя звонким эхом отозвалось где-то на задворках сознания. Оно словно сорвалось с пыльной, глубоко запрятанной полки. Особенно фамилия. «Бутэрн»… Бутер. Кличка выскочила в мыслях сама собой, мгновенно и естественно. Я улыбнулась..

Я вложила свою ладонь в его руку.

– Я… Анита Зинвер.

Имя сорвалось с губ прежде, чем я успела его обдумать. Это было не то имя, что холодным тоном назвал врач, но внутри всё отозвалось мощным, вибрирующим эхом: «Да!». Я была уверена до дрожи в кончиках пальцев – это именно Оно. Меня зовут Анита, не Саманта.

– Рад знакомству… ещё раз, Анита, – произнес он. Его ладонь была на удивление теплой, живой, транслирующей спокойную уверенность.

– Взаимно, Идо.

Моя улыбка расцвела сама собой – впервые за этот бесконечный, кошмарный день она была по-настоящему искренней.

Кем он был в той, исчезнувшей жизни? Верным другом? Тем самым близким человеком, что всегда находился за плечом? Или же тем, кому я в порыве безумия отказалась протянуть руку в своем последнем видении перед сном? Я не знала ответов. Но отчетливо, на уровне инстинктов понимала: он не враг. Идо был тем самым светлым силуэтом, прорезавшим мою беспросветную тьму. И мне до боли, до зуда в костях нужно было вспомнить его. Узнать всё заново. Не позволить ему снова исчезнуть в тумане.

– Кстати… в голове настырно крутится кличка «Бутер», – я лукаво прищурилась, наблюдая за его реакцией. – Похоже, это именно я так безжалостно коверкала твою фамилию?

– Даже не сомневаюсь, – усмехнулся он, и в его глазах промелькнула искра чего-то очень личного.

Лишь после этого он осторожно, будто нехотя, отпустил мою руку. Тепло улетучилось мгновенно, словно кто-то щёлкнул выключателем, погружая меня обратно в озноб одиночества.

– Тебе нужно набраться сил, – сказал он, отступая к выходу. – Отдыхай. Я загляну позже. До встречи, Анита.

– До встречи…

Он коротко махнул рукой и скрылся за дверью. Она закрылась мягко, почти бесшумно, оставив меня наедине с гулким молчанием.

Я ещё долго сверлила взглядом белое дверное полотно, втайне надеясь, что через пару секунд ручка снова дёрнется, дверь распахнётся, и он вернётся – спросить какую-нибудь глупость, ещё раз улыбнуться или просто постоять рядом, заполняя собой эту вакуумную пустоту. Неважно зачем. Главное – чтобы он был здесь.

Но дверь оставалась неподвижной, а тишина вновь хозяйничала в палате, становясь всё тяжелее.

Какое-то время я просто сидела, бессмысленно уставившись в голую стену. Но спустя несколько минут в голове прояснилось: хватит быть безвольным овощем. Тело затекало, мышцы ныли от бездействия, а мысли забивали череп липкой, удушливой ватой. Нужно было хоть немного размяться, почувствовать, что я всё ещё принадлежу себе.

– Ну, Анита, встаём… – шепнула я себе с долей вызова, но тут же осознала, как жестоко переоценила собственные силы.

Стоило только оторваться от матраса, как колени предательски подогнулись. Я ощутила себя не человеком, а бесформенным мешком с костями, который кто-то тщетно пытается поставить вертикально. Мир опасно накренился, пол качнулся навстречу моему лицу, но в последний миг я успела мёртвой хваткой вцепиться в спинку кровати. Железо отозвалось сухим лязгом. Я замерла, тяжело и рвано дыша, чувствуя, что это непослушное, ватное тело принадлежит кому-то другому.

Пришлось замереть на несколько минут, пережидая, пока ноги наконец усвоят простую задачу: держать меня, а не подводить. Когда риск очередного обморока отступил, я сделала первый шаг. Неловкий, шаткий, точно я была годовалым ребенком, впервые осваивающим пространство. Но шаг был сделан. Ещё один. И ещё. Короткими, мучительными рывками я добралась до окна и буквально рухнула грудью на подоконник.

За стеклом была весна. Та самая весна, которую я будто пропустила. Земля уже дышала зеленью, травинки сияли свежестью, цветы пятнами виднелись на ней, а деревья щедро размахивали молодыми листьями. Птичьи трели пробивались даже сюда, в палату, и всё это казалось чем-то невероятно далёким, почти нереальным. Люди внизу шли, разговаривали, смеялись – а я смотрела на них так, будто наблюдала за параллельной вселенной.

До боли захотелось выйти. Сбросить больничные тапки, пройтись босиком по влажной траве, вдохнуть аромат земли и почувствовать хлесткий ветер на коже. Но сперва… стоило взглянуть на то, что от меня осталось. Кожа головы зудела, а волосы на ощупь напоминали паклю, которую неделю вымачивали в масле.

Я осторожно коснулась макушки и тут же поморщилась: ситуация была плачевной. Казалось, кто-то старательно втирал в меня жир, пока я была в беспамятстве. Пряди сбились в неопрятные, тяжелые колтуны. Брр.

Я двинулась к шкафу в противоположном конце палаты – этот путь стал настоящим испытанием для вестибулярного аппарата. Распахнув дверцу, я ожидала увидеть свою одежду, но взгляд тут же наткнулся на высокое зеркало, вмонтированное во внутреннюю панель.

Я застыла, перестав дышать.

Из зазеркалья на меня смотрела незнакомка в казённой белой сорочке, которая висела на ней мешком. Рост… средний, вполне обычный. Волосы, как я и боялась, выглядели кошмарно: корни лоснились, точно смазанные воском, концы превратились в спутанное гнездо. Но даже сквозь этот неопрятный хаос было видно: природа не обделила меня – густые каштановые волны доходили до самых лопаток.

Я подалась вперед, почти касаясь лицом прохладной поверхности стекла.

Глаза… На них я застыла, не в силах отвести взгляд. Идо был прав: они были поразительными. Пронзительно-голубые, цвета весеннего неба, омытого ливнем. Но самое странное крылось внутри: сквозь лазурь радужки змеились тончайшие фиолетовые прожилки, мерцающие каким-то потусторонним, едва уловимым светом. В этом было нечто… нечеловеческое. Нереальное.

Я осторожно коснулась скулы. Кожа под пальцами ощущалась невероятно нежной, ровной и бархатистой, словно меня всю жизнь держали под стеклянным колпаком, оберегая от малейшего дуновения ветра. И тем отчетливее на этой фарфоровой бледности проступали багровые синяки и желтоватые ссадины – уродливые отметины пройденного ада.

Окончив этот безмолвный осмотр каждой черточки и каждой раны, я наконец прерывисто выдохнула и переключила внимание на содержимое шкафа. На одной из полок аккуратной стопкой лежали тёмные вещи. Стоило мне коснуться ткани, как внутри отозвалось узнавание: моё.

Я вытащила их на свет. Серая хлопковая футболка, плотные темные джинсы. На вид – мой размер. Поразительно, но одежда выглядела слишком целой для того, кто совершил затяжной полет на асфальт. Пара прорех на коленях и локтях смотрелись скорее как элемент дерзкого стиля, нежели как результат падения с высоты тридцати метров. На нижней полке обнаружились простые, видавшие виды кроссовки.

Я вернула вещи на место и взяла другую стопку: сменные белые футболки, свободные трикотажные штаны, уютная кофта. На дне лежали полотенца и… свежее бельё. Бровь непроизвольно поползла вверх.

Так-так, может, тут и душ имеется…

Я усмехнулась, а в следующую секунду едва не присвистнула от изумления. За неприметной дверью справа скрывалась компактная, но идеально оборудованная душевая. Сверкающий кафель, полочка с ровным рядом одноразовых шампуней, запечатанное мыло, стерильная чистота.

Это точно муниципальная больница или я угодила в закрытый санаторий для элиты? Неужели меня по ошибке определили в VIP-палату?

Впрочем, докапываться до истины не было сил. Тело жаждало лишь одного – обжигающих струй воды. Я до дрожи хотела смыть с себя этот приторный запах медикаментов, липкое оцепенение прошедшей недели и саму ауру чуждости. Мне жизненно необходимо было очиститься, чтобы сквозь пар и шум воды вновь почувствовать себя живой. И, возможно… именно там, под ударами капель, начать собирать свою личность из разрозненных осколков.

***

После душа, когда горячие струи наконец смыли с кожи липкую, удушливую тяжесть последних дней, я замерла у прикроватной тумбочки. В груди ворочалось странное, колючее предчувствие – интуиция настойчиво шептала, что в этой безликой больничной мебели спрятано нечто важное. Что-то, принадлежащее мне.

Оно не обмануло.

В самом нижнем отделении сиротливо примостилась небольшая сумка. Совершенно обычная, ничем не примечательная, но её содержимое казалось осколками другой жизни, которую я никак не могла вспомнить. Связка ключей с тихим перезвоном легла в ладонь. Паспорт. Водительское удостоверение. Кошелек, туго набитый картами и неожиданно крупной суммой наличных. И, наконец, телефон – холодный, с безжизненным черным экраном.

И всё.

Я разглядывала эти предметы, как улики на месте преступления. В голове забился навязчивый вопрос: стал бы человек, решивший оборвать всё и шагнуть с крыши, брать с собой документы? Права? Ключи от дома, в который не планировал возвращаться? В этом не было ни грамма логики. Зачем? Для чего? Но в сознании по-прежнему царила гулкая пустота. Ответы не приходили – они даже не пытались пробиться сквозь пелену амнезии.

Я принялась методично убирать вещи обратно. Пальцы действовали механически, будто обладали собственной памятью. Смартфон я спрятала в последнюю очередь и поспешно застегнула молнию, словно опасаясь, что он внезапно оживет и покажет мне то, к чему я не готова. Желания ставить его на зарядку не было – страх перед правдой оказался сильнее любопытства.

Коротко обсушив волосы полотенцем и накинув легкую кофту, я вышла из палаты.

Коридор встретил меня приглушенным, вкрадчивым шумом. Здесь жизнь текла своим чередом: размеренно и буднично. Шорох шагов, обрывки сестринского шепота, мелодичный лязг металлических подносов и мерный стук колёсиков тележки по полу. Пациенты на скамьях, погруженные в свои гаджеты, томительное ожидание в очередях… Миру не было дела до того, что ещё вчера (или вечность назад?) я балансировала на краю бездонной черноты.

Ноги предательски дрожали, напоминая о недавней слабости, и соблазн вызвать лифт был велик. Но именно поэтому я выбрала лестницу. Пусть привыкают. Пусть вспоминают, как подчиняться моей воле и держать вес. С каждым пройденным пролетом в икрах разливалась тягучая боль, она была острой, настоящей – живой.

На первом этаже концентрация реальности зашкаливала. Суета, обрывки разговоров, шелест бумаг. Кто-то раздражённо спорил в регистратуре, кто-то негромко смеялся, обсуждая новости, врачи стремительно пересекали холл. Эта повседневность бурлила и пенилась, как вода в перекипающем чайнике. Глядя на этот хаос, я поймала себя на слабой, почти робкой улыбке. Жизнь кипела во всем своем несовершенстве. И это было чертовски прекрасно.

Я с трудом доковыляла до тяжелой двери, ведущей во внутренний двор. Стоило толкнуть её, как в лицо хлестнул резкий, порывистый ветер. Он бесцеремонно спутал мои ещё влажные волосы, швырнув пряди на глаза и щекоча кожу. По спине пробежала волна колючих мурашек.

Я закрыла глаза и вдохнула полной грудью – жадно, глубоко, так, словно этот прохладный воздух был моим самым первым глотком кислорода в жизни.

Я прошла чуть дальше, туда, где за больничным зданием раскинулся небольшой, ухоженный сквер с аккуратно подстриженными кустами и короткими, посыпанными гравием дорожками. Нашла чудом оказавшуюся свободной скамейку в тени старого клёна, опустилась на неё и вдруг ощутила абсолютное, всеобъемлющее спокойствие. Это было похоже на то, как если бы внутри меня кто-то внезапно выключил оглушительный шум тревог, оставив лишь тихий, умиротворяющий гул мира вокруг.

Я впитывала взглядом окружающую действительность. Слушала неугомонное щебетание птиц, наблюдала за неспешными прохожими, за густой листвой деревьев, за вальяжными голубями, что важно вышагивали по тропинке. И впервые за всё это сумбурное время мне стало по-настоящему… всё равно. На прошлое, на этот пугающий провал в памяти, на то, кем я была до того, как очнулась здесь. В этот миг это не имело ни малейшего значения. Пустота внутри не страшила – наоборот, она дарила какое-то странное, обволакивающее тепло и ощущение защищенности.

Словно чей-то ласковый внутренний голос шептал: «Тебе пока не нужно вспоминать. Не сейчас. Просто дай себе время отдышаться».

А где-то глубоко-глубоко, на самом дне души, что-то тонко и болезненно кололо, настойчиво намекая, что то, что ждет впереди, будет невероятно тяжелым испытанием. И это тихое, инстинктивное предупреждение звучало почти как проявление заботы:

Отдохни, пока можешь. Пока ещё есть такая драгоценная возможность.

Когда старая, массивная стрелка на больших парковых часах, казалось, с ленцой поползла к отметке «четыре», я наконец заставила себя подняться со скамейки и медленно направилась обратно в корпус. Ветер ещё пару секунд игрался с непослушными прядями моих волос, будто не желая отпускать из своих объятий, но я всё же пересилила минутную слабость и двинулась к зданию больницы.

Возле самой двери палаты я почти лоб в лоб столкнулась с врачом, который шел уверенной, легкой походкой человека, у которого каждая минута расписана.

Мы вошли в палату одновременно.

– Уже на ногах, – с тихой, искренней радостью произнес он, будто констатируя нашу общую маленькую победу над недугом. – Это просто замечательно.

Я подарила ему в ответ короткую, благодарную улыбку и аккуратно присела на кушетку. Он привычным, отточенным движением коснулся моего запястья, внимательно проверил пульс, затем протянул термометр. Осмотрел все синяки и ссадины на теле, задерживаясь взглядом на каждом следе, пытаясь, видимо, по их цвету и глубине понять, какие из них были получены раньше, а какие – уже в больнице. Проверил реакцию зрачков, попросил глубоко вдохнуть и выдохнуть. Задал несколько уточняющих, дежурных вопросов: хватает ли воздуха, не кружится ли голова, нет ли предательской дрожи в пальцах. И в конце манипуляций протянул стакан с чистой водой и две таблетки.

– Я скоро смогу отсюда выйти? – спросила я, стараясь максимально удержать голос ровным, хотя внутри уже зарождалась и набирала силу волна нетерпеливой надежды.

Даже если память так и оставалась капризным, непроницаемым туманом, бесконечно томиться в этих четырех стенах я определенно не могла. Внутри меня пульсировало что-то… беспокойное, невыносимо живое, словно неведомая сила тянула меня наружу, навстречу неизвестности.

Ответ последовал незамедлительно:

– Да. Ваше состояние… я бы даже сказал, близко к идеальному. Вы большая молодец, – в его голосе прозвучала такая искренняя гордость, что внутри у меня что-то мягко дрогнуло. Я подняла глаза и встретилась с его теплым, ободряющим взглядом.

И в этот миг реальность треснула.

Ничего не изменилось в палате. Черты его лица остались прежними. Перемена произошла во мне.

Словно невидимая рука внутри провернула скрытый тумблер, и на внутреннем экране сознания вспыхнули образы – болезненно яркие, пульсирующие, вырванные из чужой, глубоко личной летописи. Видения сменялись, словно кадры старого кинопроектора.

Мальчик. Лет 8, с огромной медицинской энциклопедией в руках – книга почти больше его самого. Он плачет, но от счастья, прижимается к маме, а она гладит его по голове, улыбаясь сквозь усталость. Я чувствую её жертву – последние деньги уходят на эту книгу.

Мелькает новый кадр: тот же мальчик, но уже угловатый подросток. За его спиной – стайка шумных сверстников. Злой смех, издевательские выкрики. Один из парней грубо смахивает учебники с его парты, другой толкает в плечо. «Ты никогда не станешь врачом, нищеброд, у тебя просто не хватит денег на учебу!» – летит в спину ядовитая насмешка. Я ощутила, как внутри него всё замерло, сжалось в тугой узел, но не сломалось, а закалилось, превращаясь в стальной стержень.

Следующий всплеск – юноша с прямой, почти упрямой осанкой. В руках он сжимает заветный диплом. Глаза лихорадочно блестят, губы предательски подрагивают. Окончил с отличием. Вопреки всему.

И, наконец, финальный аккорд: мужчина в белоснежном халате. Он надевает его впервые, бережно поправляя воротник. Кто-то крепко пожимает ему руку, и звучит простое: «Спасибо вам большое, доктор». В этот момент сердце мужчины затапливает тот самый густой, золотистый свет призвания, ради которого он преодолевал годы лишений и насмешек.

– Саманта? – голос врача прозвучал тревожно, вырывая меня из оцепенения.

Я судорожно моргнула, пытаясь вернуть фокус. Плывущие черты его лица вновь стали четкими, осязаемыми. Я смотрела на него широко открытыми глазами, словно видела его впервые – и в то же время знала о нем слишком много. То, что не рассказывают пациентам.

Потому что только что я стала свидетелем его пути. Я видела его память. И от этого осознания по коже пробежал мороз.

Меня захлестнуло странное чувство восторга, смешанного с трепетным облегчением – словно заржавевший пазл в моей голове наконец сдвинулся, явив крошечный, ослепительный краешек истины. Но это торжество длилось лишь миг. В следующую секунду пришла боль.

Она была резкой, беспощадной, пронзившей череп словно раскалённый клинок. Словно кто-то с силой выключал мне доступ к тому, что я увидела. Или наоборот – включал, но тело было не готово.

Я судорожно выдохнула и заставила губы растянуться в подобии улыбки.

– Всё в порядке, – выговорила я через силу, до боли сжимая пальцы, чтобы не позволить себе вцепиться в виски. – Просто… на мгновение задумалась.

Доктор понимающе кивнул, не став мучить меня лишними расспросами. Он выложил на тумбочку ещё несколько таблеток в шуршащих блистерах, ровным, убаюкивающим тоном пояснил схему приёма и вышел, бесшумно притворив за собой дверь.

Когда его силуэт исчез, я наконец сдалась и обхватила голову руками. Это не принесло облегчения – боль пульсировала под пальцами, яростно билась изнутри о черепную коробку, словно обезумевшая птица, жаждущая вырваться на волю. Я обессиленно рухнула на подушку.

Что это было?

Неужели я действительно прикоснулась к его памяти? Или мой разум, истерзанный амнезией и травмой, окончательно надломился и начал играть со мной в жестокие игры?

Ответов не было. Вместо них – лишь изнуряющая пульсация в висках и пугающее, вкрадчивое шепот-чувство: «Так и должно быть. Всё идет своим чередом».

Но это было в корне неправильно! Это было невозможно – нельзя просто так, по щелчку пальцев, заглядывать в чужую голову. Откуда у меня эта власть? И почему плата за неё – такая невыносимая агония?

Ощущение было такое, будто мой организм отторгает нечто фундаментально знакомое. Словно атрофированная мышца, которую после долгих лет неподвижности заставили работать на пределе возможностей.

Я не понимала. Ровным счетом ничего не понимала. Липкая паника вновь подступила к горлу, перекрывая кислород. Сердце колотилось о ребра с такой силой, будто хотело пробить грудную клетку и сбежать. Я изо всех сил пыталась просто дышать – не анализировать, не строить теорий, а просто удержаться за ускользающую нить реальности.

Но скудные резервы сил подошли к концу. Сознание, не выдержав перегрузки, просто погасло.

Уже на самой границе беспамятства, в вязком мареве забытья, вспыхнули размытые, величественные силуэты. Громадный замок, чьи острые шпили пронзали тяжелые тучи. Четкая фигура человека на возвышении перед многотысячной, замершей в ожидании толпой – вождь, герой или пророк. А затем – ослепительный, яростный поток белоснежного света, в который я начала падать без крика, без сопротивления, растворяясь в его чистоте.

А потом наступила абсолютная пустота. И сон. Без сновидений.

Глава 3

В очередной раз я пришла в себя, когда за окном уже сгущались бархатные сумерки, а стрелка настенных часов лениво подползала к восьми вечера. Удивительно, но голова больше не раскалывалась – мучительная пульсация, с которой я провалилась в сон, бесследно исчезла. Тело, ещё утром отзывавшееся на каждое движение протестующим стоном, теперь казалось почти невесомым, послушным и полным сил.

Вместе с этим внезапным исцелением пришел и голод – властный, первобытный и крайне своевременный. Память услужливо подкинула образы указателей к столовой, которые я приметила во время прогулки. Решив не беспокоить медсестёр по пустякам, я решила совершить самостоятельную вылазку за провиантом.

Я быстро натянула серые трикотажные штаны, сменила сорочку на простую футболку и набросила сверху уже знакомую белую кофту. Больничный коридор встретил меня уютным полумраком и приглушёнными звуками – вечер вступил в свои права. Большинство пациентов уже разошлись по палатам, погружаясь в ленивую дрёму. Лишь две старушки в глубине холла вели неспешную беседу, их тихие голоса органично вплетались в общую канву тишины.

На этот раз я не стала испытывать ноги на прочность и выбрала лифт. Кабина мягко доставила меня на нужный этаж, и двери распахнулись прямо напротив столовой, словно гостеприимный жест.

В обеденном зале царила та же атмосфера умиротворения. За столами сидели немногочисленные пациенты: кто-то меланхолично жевал, кто-то просто застыл, гипнотизируя взглядом тарелку. Я выбрала самый укромный уголок у окна. Мой поднос украсила двойная порция салата, горка пюре и аппетитная курица. Для позднего ужина меню выглядело вызывающе, но после бесконечных дней на грани небытия я чувствовала, что способна проглотить целую кастрюлю и даже не покраснеть.

Когда в тарелке оставалось всего пара ложек пюре, тишину нарушил резкий звук – стул напротив меня отодвинулся. Сердце предательски ёкнуло, в груди вспыхнула необъяснимая, почти детская радость – на долю секунды мне показалось, что это Идо. Но стоило мне поднять глаза, как огонек внутри мгновенно погас.

Не он.

Я тут же снова уткнулась в тарелку, делая вид, что остатки ужина – центр моей вселенной.

– Я присяду, ты ведь не против? – раздался мужской голос, в котором сквозила излишняя уверенность.

Ну разумеется! В огромном полупустом зале это было единственное свободное место.

– Вы уже сели, – отрезала я, на мгновение полоснув его холодным, колючим взглядом.

Передо мной сидел молодой мужчина лет двадцати пяти. Белый халат выдавал в нем сотрудника больницы, возможно, интерна или младшего врача. Светлые волосы, льдисто-голубые глаза и безупречно правильные черты лица. Он был объективно красив, но эта холёная внешность и самодовольная, «пластиковая» улыбка вызывали у меня лишь глухое раздражение. Где-то глубоко под ребрами, на уровне инстинктов, сработал сигнал тревоги – этот человек вызывал у меня стойкое, физическое отторжение.

– Я Леон, – представился он, и в его голосе проскользнула интонация хозяина положения. – А ты можешь не называть своего имени. Саманта, я и так тебя знаю.

Имя снова ударило по натянутым нервам, словно по оголенным проводам. Я заставила себя промолчать – в больничных картах я числилась именно так, и оспаривать официальные бумаги было бессмысленно.

– Рад наконец увидеть тебя в сознании, – продолжал он, не сводя с меня липкого взгляда. – Я заходил к тебе в палату, пока ты спала. Приносил свежую воду.

Он снова растянул губы в улыбке, но мне она показалась фальшивой, режущей по внутренностям, как зазубренное лезвие.

Я всматривалась в него почти машинально, с пугающей сосредоточенностью, словно пыталась выпотрошить правду из самой глубины его зрачков. Его слова звучали слишком вкрадчиво, слишком двусмысленно.

И в этот миг реальность предательски дрогнула.

Мир поплыл, как отражение в потревоженной воде.

Перед глазами больше не было столовой. Я видела свою палату. Видела саму себя – бледную, неподвижную, беззащитную в своем беспамятстве. И его. Леон стоял у моей кровати. Каждый день, на протяжении всей недели. Он приносил стакан воды, но не уходил. Он просто смотрел на меня. Минуту за минутой. Долго. Слишком долго для простого обхода.

По позвоночнику пробежал ледяной холод. Голова взорвалась острой, пульсирующей болью, которая рывком выдернула меня обратно: в стены столовой, под безжизненный свет люминесцентных ламп и запах хлорки.

– Забавно… – мой голос стал на несколько тонов ниже и холоднее. – Я всегда полагала, что менять воду в стаканах – обязанность младшего персонала. У врачей обычно есть дела поважнее.

– У меня выдалось свободное время, – он небрежно пожал плечами и подмигнул. – Да и разве трудно проявить заботу о такой красавице?

Меня снова передернуло от этой неуместной, дешевой фамильярности. И прежде чем я успела отвернуться, новое видение – незваное, дикое – ворвалось в моё сознание.

Та же столовая. Свет приглушён, вокруг ни души. Только я и Леон. Он сидит напротив, но взгляд его больше не скрыт под маской вежливости – он хищный, раздевающий, пустой. В следующую секунду он медленно наклоняется ко мне, и я почти чувствую его дыхание, когда его губы едва не касаются моих…

Я резко вынырнула из забытья, пронзённая новой вспышкой боли, от которой потемнело в глазах. Что это было? Это не могло быть воспоминанием – я целую неделю провела в коме. Это было что-то иное. Слишком осязаемое. Слишком чужое. Словно я только что подсмотрела его тайное желание. Его мерзкое намерение.

К горлу подступила тошнота.

Какая же невыносимая, липкая мерзость.

– Саманта, ты точно в порядке? – его ладонь бесцеремонно накрыла мою. Я дёрнулась всем телом, словно меня прижгли калёным железом. Ощущение его кожи вызвало почти физическую судорогу отвращения.

– В полном, – ложка с глухим, костистым стуком ударилась о тарелку. Я поднялась резким, рваным рывком. В голове пульсировало единственное желание: оказаться как можно дальше от этого стола, пока он снова не сократил дистанцию.

– Подожди, – голос раздался у самой спины, и я почувствовала тяжесть его руки на своём плече. Я вырвалась, разворачиваясь всем корпусом. – Приходи сюда в десять. Я хочу тебе кое-что показать, – прошептал он, склонившись так низко, что его дыхание опалило мочку уха. Внутри всё скрутилось в тугой, ледяной узел.

Я отступила на три шага, увеличивая пропасть между нами.

– Ещё раз тронешь меня – сломаю руку, – слова вырвались из горла ядовитым шипением. В них было гораздо больше правды, чем он мог себе представить. В этот момент я не сомневалась: если он потянется ко мне снова, я действительно найду в себе силы и знание, как это сделать.

На мгновение лампы над нами угрожающе мигнули. Пространство вокруг словно сгустилось, стало плотным и тяжелым, как перед грозой. Возможно, это просто темнело в глазах от новой волны боли, но мир на секунду потерял свои краски.

– И свои грязные фантазии держи при себе. Или найди кого-нибудь попроще, кому это по душе. Надеюсь, тебе хватит здравого смысла больше не попадаться мне на глаза, – я уставилась прямо в его светлые зрачки, не позволяя себе моргнуть. Его взгляд на мгновение дрогнул и метнулся в сторону. Кажется, он увидел в моих глазах не просто угрозу, а нечто такое, чего там быть не должно. Леон молча, почти затравленно кивнул.

Я наконец-то развернулась и ушла.

Лишь оказавшись в безопасности своей палаты, я почувствовала, как осознание случившегося обрушилось на меня почти физическим весом. Во мне просыпалось слишком много странного. Это пугало – не до дрожи, но вполне отчетливо. Сила, пульсирующая в венах, казалась чужеродной, будто тело отчаянно сопротивлялось ей, как инородному предмету. Но разум… он не сомневался. Он знал. Это моё. Всегда было моим. Способность видеть изнанку чужой души, их гнилые желания и скрытые тропы памяти – это часть моей сути.

Только тело отказывалось верить. Будто во всей этой запутанной истории чужим, навязанным элементом была именно моя физическая оболочка…

Мысль прошила мозг новой вспышкой боли – я не выдержала и вскрикнула, зажимая рот ладонью.

Что за чертовщина здесь происходит?!

Я вцепилась в голову, пытаясь удержать ускользающие мысли, заставляя себя дышать ровно и глубоко. Если каждое озарение, каждый проблеск истины будет приходить через такую агонию, от которой мир идет трещинами, то, может, ну её, эту память? Лучше остаться чистым листом, прожить новую, пусть пустую, но тихую жизнь.

Я не заметила, как усталость взяла верх и я снова провалилась в забытьё.

В этот раз мне явился Идо. Но он был совершенно другим. На нем была странная, тяжелая одежда, будто сошедшая со страниц книг об иных эпохах или мирах. Его лицо – строгое, застывшее, словно высеченное из холодного камня. Ни следа той мягкой, светлой улыбки, которую я запомнила. Только ледяная надменность… и жалость. Эта жалость в его глазах была хуже самого сильного удара. Она унижала, она выжигала всё внутри.

Мне стало жутко. Пронзительно больно.

Затем видение начало таять, растворяясь в вязкой пустоте, и уже обычный, глубокий сон без образов постепенно смягчил остатки моей тревоги.

Глава 4

Следующие два дня пролетели в странном, тягучем полузабытьи. Жизнь превратилась в цикличный ритуал: сон, еда, короткие вылазки в больничный парк и снова сон. Я бесцельно бродила по коридорам, впитывая шорохи, обрывки фраз и эхо чужих шагов. Иногда я сознательно позволяла себе слабость – осторожно заглядывала в окна чужих душ, в их сокровенные воспоминания.

Я знала цену этого любопытства. Расплата приходила мгновенно: острая, пульсирующая боль прошивала голову, словно невидимые тиски сжимали виски изнутри. Но порой мне чудилось, что я начинаю привыкать к этой агонии… Или же она, укрощенная моей волей, действительно становилась тише.

И всё же эти крохи чужого опыта стоили любой боли.

Я видела чужие жизни так отчетливо, будто на мгновение становилась их частью. Вот мужчина у стойки регистрации – внутри него живет образ уютного дома и двое сорванцов, рисующих на обоях. Его беременная жена сейчас здесь, в отделении, и он каждой клеткой своего существа тянется к ней, считая минуты до встречи. А вот седая женщина на лавочке – её память унесла меня к далекому, лазурному морю. Там она – молодая, смеющаяся, с кожей, пахнущей солью и солнцем, в кругу верных друзей.

В этих видениях было столько простого, приземленного счастья. Света, который никогда мне не принадлежал… но в лучах которого было так приятно погреться.

Моя собственная память оставалась выжженной пустыней. Ни единого ростка, ни единого звука. И я, как нищий, цеплялась за чужое тепло – нежное, домашнее, подлинное. Подозреваю, что мои собственные воспоминания, когда бы они ни вернулись, вряд ли окажутся такими же светлыми.

За всё это время меня никто не навестил. Телефон так и лежал в сумке холодным, мёртвым слитком пластика – я даже не пыталась найти зарядку. Меня до дрожи пугала мысль о пустом экране, об отсутствии пропущенных вызовов и сообщений. Тишина, запертая внутри смартфона, могла ранить больнее, чем самая горькая правда. Поэтому я малодушно оттягивала этот момент.

Идо тоже не было. Признаться честно, я ждала его. Ждала так, как, наверное, не ждут спасения. Мне отчаянно хотелось снова увидеть его лицо, поймать ту самую «солнечную» улыбку, которая в первый день пробила мою броню. Не знаю, что именно меня так тянуло к нему: его странный внутренний свет или моя изголодавшаяся интуиция, которая шептала: «Увидишь его – и всё вернётся».

Но он не пришел.

Хотя я и сама ничего не сделала. Не спросила у врачей, не узнала номер палаты, даже не поинтересовалась его состоянием. Просто… позволила себе ждать. И теперь сидела в полном неведении. Всё ли с ним хорошо? Выписали ли? Или он вспомнил что-то важное… и понял, что связываться с мной – ошибка?

В голове роились десятки тревожных «может быть». Но пустота не давала ответов.

Винить его было не в чем – я ведь сама не сделала ни единого шага навстречу. К тому же в глубине души зрело горькое предчувствие: даже если мы встретимся, туман в моей голове не рассеется. Наша встреча в палате была лишь яркой вспышкой, короткой случайностью в бесконечном хаосе событий.

Город слишком огромен, чтобы случайность повторилась дважды. По крайней мере, пока я сама не вспомню, кто я такая.

Что ж. Видимо, таков мой путь. Смириться и идти дальше по серой зоне своего беспамятства.

Впрочем, сейчас у меня хватало иных забот. Пора было прекратить перемалывать эти мысли, собрать скудные пожитки и наконец отправиться домой. Сегодня – день выписки. Тело больше не ныло и не протестовало против движений. Синяки и ссадины сошли так стремительно, словно их и не было – кожа была чистой, гладкой, будто обновлённой. Лишь звенящая пустота в голове служила немым напоминанием о том падении и о невероятном, почти пугающем чуде моего спасения.

Наконец-то я сбросила эти безликие бело-серые больничные лохмотья, переоделась в свои вещи и почувствовала себя чуть более… настоящей. Перед самым уходом ко мне заглянул лечащий врач. Он провел финальный осмотр, выписал рецепты и с деликатной миной протянул направление к психиатру. Что ж, логично. Согласно официальной версии, я добровольно шагнула с крыши, а значит, визит к специалисту по душевным ранам был неизбежной частью программы возвращения.

Заодно я попросила его помочь сориентироваться. Ткнула пальцем в адрес, указанный в паспорте, – оказалось, мой дом находится в районе, до которого не дойти прогулочным шагом за пять минут. Но транспортная сеть работала исправно, так что путь обещал быть недолгим.

Поблагодарив доктора за всё, я подхватила сумку, ставшую за эти дни почти родной. На прощание я улыбнулась и помахала тем самым бабушкам, с которыми успела перекинуться парой слов в коридорах, и наконец шагнула за порог лечебницы.

Город встретил меня ласковым утренним солнцем и привычной суетой. Вокруг кипела жизнь: люди куда-то торопились, сталкивались плечами, перекрикивались. А я, вопреки общему ритму, никуда не спешила. Я брела медленно, жадно впитывая каждую деталь: блеск стекол в машинах, отражение неба в витринах, прохожих, даже пыльные придорожные кусты. Эти мелочи казались мне якорями, удерживающими в реальности.

На остановке я простояла всего пару минут – нужный автобус подкатил к бордюру, словно специально дожидался меня. Почти полчаса я не отрывалась от окна, наблюдая, как многоголосый, суетливый центр постепенно сменяется тихим, респектабельным районом.

Оказалось, мой дом стоял на самой кромке леса, у зеркальной глади озера – настоящий оазис, скрытый среди городских джунглей. Высокие здания из белого и теплого терракотового кирпича вздымались ввысь, напоминая современные башни. Между ними раскинулись уютные дворы с игровыми площадками и тенистыми аллеями. Я прошла мимо стадиона, где редкие бегуны мерили круги, мимо нарядных зданий школ. Путь пролегал через небольшой сквер с фонтаном и декоративным прудом, в глубине которого лениво шевелили плавниками золотистые рыбки.

И вот я замерла перед своей целью – величественной многоэтажкой с панорамным остеклением, в котором ослепительно играл утренний свет.

Я уже была готова войти в подъезд, но внезапная мысль о содержимом холодильника заставила меня притормозить. Скорее всего, продукты за неделю моего отсутствия превратились в нечто живое и крайне опасное для здоровья. Эта перспектива быстро отрезвила, и я завернула в супермаркет прямо через дорогу. Набрала всего понемногу – то, что можно соорудить на скорую руку, не тратя силы на кулинарные изыски.

Паспорт в последний раз услужливо подсказал конечную точку маршрута: квартира номер 298. Сердце предательски екнуло. Сейчас я узнаю, как я жила. И, возможно, пойму – зачем.

В лифте я нажала кнопку пятнадцатого этажа. Кабина плавно поплыла вверх, и вскоре двери разошлись, открывая вид на длинный, уютный коридор. В самом его конце, по правую сторону, должна была находиться моя личная крепость.

Тяжелый пакет с продуктами немилосердно врезался ручками в ладони, заставляя кожу гореть. Я со вздохом опустила его на пол. В недрах сумки нащупала внушительную связку ключей – штук шесть, не меньше. Я поморщилась. Зачем одному человеку столько металла?

Один ключ ожидаемо не подошел. Второй – тоже.

Третий капризно застрял в скважине, и мне пришлось приложить немало усилий, чтобы вызволить его обратно.

Четвертый беспомощно болтался в замке, словно издеваясь над моей беспомощностью.

Пятый даже не соизволил войти в паз.

Оставался последний, шестой. Было бы верхом иронии, если бы и он оказался чужим. Я только поднесла его к замочной скважине, как тишину коридора разрезал резкий щелчок – дверь соседней квартиры слева распахнулась настежь.

В дверном проеме возникла высокая девушка. Если бы древние лесные ведьмы решили сменить чащобы на современные пентхаусы, она определенно стала бы их верховной жрицей. Буйные огненно-рыжие кудри пылающим водопадом спадали на грудь, а ярко-зеленые глаза смотрели так хищно и пронзительно, будто намеревались прожечь дыру в моем сознании. В этом взгляде не читалось ни капли соседского участия или простого любопытства. Только застарелое недовольство и недвусмысленное послание: «Тебе здесь не рады».

Я ещё даже не переступила порог собственного дома… Когда же я успела так насолить этой лесной нимфе?

Гадать долго не пришлось – одного её взгляда хватило, чтобы понять: закадычными подругами мы никогда не числились.

– Вернулась-таки? – её тонкие губы искривились в недоброй, полупрезрительной усмешке. – И где тебя черти носили?

Она картинно облокотилась на дверной косяк и скрестила руки на груди, с таким видом, будто наблюдала за чем-то крайне досадным и неопрятным.

– Ждала меня, что ли? – я медленно развернулась к ней, стараясь сохранять невозмутимость, несмотря на гулкую пустоту в голове.

Она вскинула бровь, словно я только что сморозила несусветную глупость, а затем её лицо приняло оскорблённое выражение.

– Не слишком ли много чести для такой, как ты? – надменно фыркнула она, обдав меня волной холода.

– Тогда к чему этот допрос о моем местонахождении? – я парировала её выпад такой же колкой улыбкой. Но внутри, вопреки здравому смыслу, предательски вспыхнула искорка надежды. – Меня что… кто-то искал?

Я заранее догадывалась, что ответ будет сродни пощёчине, но всё равно не смогла удержаться от вопроса.

– Тебя? – Она медленно, с вызывающей ленивостью смерила меня взглядом с головы до ног. – Сильно сомневаюсь. От тебя одни проблемы. Слишком много шума.

Дверь с грохотом захлопнулась прямо перед моим носом, оставив меня наедине с эхом её слов. Этот звук прозвучал как окончательный, жирный штамп на документе: «Никто не ждал. Никому не нужна»

Да уж… Мастер-класс по порче настроения пройден успешно. Вряд ли я действительно была источником вселенского шума, но эта девица явно знала, куда ударить побольнее.

Я вставила последний, шестой ключ в скважину. К моему огромному облегчению, механизм мягко щёлкнул, и дверь наконец поддалась. Я ввалилась внутрь, затаскивая за собой пакет с едой.

Квартира встретила меня просторным светлым коридором и оглушительной тишиной. У этого безмолвия был особый привкус – так пахнут места, в которых жизнь замерла на полуслове. Гулкое эхо моих шагов по паркету только подчеркивало пустоту.

Я сбросила кроссовки и устроила себе экскурсию по собственному прошлому. Справа – лаконичная ванная комната в кафеле, чуть дальше – кухня, залитая ярким полуденным солнцем. За ней раскинулась гостиная с выходом на балкон, откуда, вероятно, открывался вид на тот самый лес и озеро. В самом конце коридора притаилась спальня – компактная, но уютная: огромная кровать, панорамное окно во всю стену, строгий шкаф и рабочий стол.

Сначала я полезла в шкаф – хотелось переодеться во что-то домашнее, лёгкое и понятное. Нашла свободные шорты и мягкий топ. Затем пришла очередь холодильника: я безжалостно отправила в мусорный пакет всё, что успело пройти несколько стадий биологической эволюции за время моего отсутствия.

Заметив на лакированных поверхностях тонкую вуаль пыли, я взялась за тряпку. Уборка действовала магически: пока я методично оттирала поверхности, я изучала вещи, пытаясь нащупать пульс той личности, что жила здесь до «прыжка».

Улов не заставил себя ждать. В недрах письменного стола обнаружилась папка с документами. Школьный аттестат – твердая хорошистка. А рядом – диплом Академии полиции… с отличием. Внутри всё похолодело. Полиция? Что меня туда потянуло?

В самом дальнем углу шкафа, под грудой свитеров, была спрятана коробка – так глубоко, словно я пыталась похоронить её в памяти. Внутри тускло блеснули медали и грамоты по тхэквондо. Пятилетней давности. Я критически осмотрела себя в зеркале: тело действительно было сухим, тренированным, с характерным рельефом мышц. Значит, боевые искусства были не просто эпизодом, а частью моей сути.

Под ворохом бумаг на столе я откопала пластиковый пропуск. «Профессиональный стрелковый тир». Закрытый объект для сотрудников спецслужб и профессионалов. Значит, я не только махала ногами, но и уверенно держала в руках ствол? Любопытная же я была особа…

И знали ли обо мне на работе? Потеряли ли? Или после недели молчания просто сняли с учёта и вычеркнули? Может, звонили, искали? Но телефон же был выключен… Интересно, должна ли я была надеяться? Я включила зарядившийся смартфон. Экран загорелся – а надежда тут же погасла.

Ни одного пропущенного с работы. Ни единого сообщения от коллег или друзей. Зато в архиве почты нашлось короткое, сухое уведомление: я уволилась по собственному желанию. Всего за два дня до того, как решила свести счеты с жизнью.

Круг замкнулся. Я сама сожгла все мосты, прежде чем шагнуть в пустоту. И, судя по всему, никто не пытался меня остановить.

Остальные уведомления хранили могильное молчание. Абсолютный вакуум. Никто не поинтересовался моим отсутствием, никто не забил тревогу. Я была стерта из социальной реальности ещё до того, как моё тело коснулось земли.

И лишь последняя запись в списке набранных номеров заставила моё сердце пропустить удар. Всего одно слово на экране, но от него повеяло чем-то настоящим.

«Бутер».

Я замерла с телефоном в руках, не в силах отвести взгляд от этого нелепого, домашнего прозвища. Поймала себя на том, что мои губы сами собой растягиваются в слабой, почти детской улыбке. Это было единственное живое пятно на сером фоне моей амнезии.

Хотелось позвонить. Услышать его голос. Сказать, что меня выписали, что я вернулась домой целой. Пальцы уже тянулись к кнопке вызова… но так и зависли над ней, будто кто-то удержал.

Он ведь видел мой номер. И не перезвонил. Может, его телефон тоже превратился в бесполезный кусок пластика? А может, он просто не счел нужным сохранять контакт случайной попутчицы по несчастью? В голове снова зашумело от бесконечных «может быть». Что мне даст этот звонок? Минутное утешение? Но мне нужны были не утешения, а ключи от запертых дверей моего прошлого.

Я отбросила смартфон на покрывало, словно он начал жечь кожу. Решила: позвоню позже, когда (и если) наберусь храбрости. А пока – снова режим ожидания.

«И чего ты ждешь?» – язвительно осведомился внутренний голос. «Что он сам материализуется на пороге? Или что чудо произойдет само собой?»

Я уже просидела в больничной палате несколько дней, гадая, придет он или нет. Я не сделала ни шага. И сейчас, когда судьба дала мне ещё один шанс проявить инициативу, я снова собиралась спрятаться в раковину? А вдруг его голос – это именно та деталь, которой не хватает моему изломанному сознанию, чтобы запустить механизм памяти?

Прежде чем логика успела выстроить очередную баррикаду из страхов, пальцы сами, повинуясь инстинкту, нажали на вызов.

Один гудок. Долгий, протяжный, как стон.

Второй. В груди стало тесно.

Третий. Каждый сигнал падал в тишину моей квартиры тяжелым свинцовым грузом.

Трубку так никто и не взял. Бездушный голос автоответчика возвестил о неудаче, и связь оборвалась короткими, издевательскими писками.

Полнейший бред. На что я вообще надеялась? С чего взяла, что он бросится отвечать незнакомке?

Я швырнула телефон на кровать и рухнула рядом, чувствуя себя абсолютно опустошенной. Квартира сияла чистотой и пахла свежестью после уборки, но внутри меня всё сжималось в холодный ком. Сил на кулинарные подвиги не осталось – я лениво заказала доставку еды и просто лежала, глядя на проплывающие за панорамным окном облака. Они были свободны и равнодушны, а я пыталась понять, как собрать свою жизнь из осколков, которые упорно не желали складываться в единую картину.

***

После еды меня окончательно разморило, и я провалилась в сон так стремительно, будто кто-то в моей голове щёлкнул выключателем. Ни сновидений, ни пугающих обрывков прошлого – только плотная, обволакивающая пустота. На поверхность сознания я вынырнула лишь к девяти вечера. Первым делом рука инстинктивно потянулась к смартфону… Пусто. Ни одного уведомления, ни одного ответного вызова.

Да и плевать.

Я раздраженно фыркнула, подавляя глупую, детскую надежду, и отправилась в ванную. Хотелось смыть с себя остатки дневной липкой усталости и ту вязкую тишину, что за день успела осесть на коже. Горячие струи воды немного привели меня в чувство. Я переоделась в первое, что попалось под руку: свободные спортивные штаны, простую футболку и легкую ветровку. Телефон остался валяться на смятой кровати – совершенно бесполезный кусок пластика, который упорно хранил молчание.

Лифт мягко доставил меня на подземную парковку. Согласно документам, в моём владении значился мотоцикл, и я искренне надеялась, что хотя бы этот осколок моей прежней жизни находится в добром здравии. Искать его долго не пришлось: он ждал меня на своем законном месте, отмеченном номером квартиры. Черно-фиолетовый хищник, припавший к бетонному полу, – из тех байков, что кажутся стремительной тенью и опасной игрушкой одновременно.

Я медленно обошла его кругом, и тело отозвалось странным, почти инстинктивным зудом в мышцах. По ладоням пробежало предательское желание коснуться металла, ухватиться за руль и рвануть вперед. Память по-прежнему хранила высокомерное молчание, но мышечная память шептала свое: «Ты это знаешь. Ты это умеешь».

Стоило мне опуститься в седло, как руки и ноги сами приняли нужные положения, воспроизводя заученный сотни раз алгоритм. Спустя пару минут, когда двигатель отозвался низким, утробным рыком, я выехала с парковки, подхваченная городским потоком, словно родной стихией.

Я неслась по улицам без цели, просто позволяя встречному ветру выдувать из головы навязчивые мысли. Город, который вроде бы должен был быть моим домом, открывался заново: знакомые очертания домов казались чужими, будто я смотрела на них через мутное стекло.

Небо наливалось густой синевой, а луна холодным серебром растекалась между крыш высоток. Город пульсировал – яркий, шумный, он будто вовсе не заметил наступления темноты. Витрины сияли, прохожие неспешно гуляли, в окнах горел уютный свет – и всё это великолепие рождало во мне странное ощущение покоя. Но за этим фасадом уюта продолжала зиять пустота. Как будто в архитектуре этого мира отсутствовал какой-то крохотный, но жизненно важный штрих. Нечто, что должно быть здесь по праву, но бесследно исчезло.

Я долго мучилась, пытаясь подобрать определение этой нехватке, пока слово само не всплыло на поверхность сознания.

Магия.

Нелепо, но верно. Мир будто был слишком ровным, слишком обычным – а я, с моими странными способностями, явно выпадала из общей картины. Сила внутри вяла и бунтовала. Тело откликалось на неё болезненно, будто она здесь чужая, неуместная. Словно мир пытается вытолкнуть её, а я – удержать. И от этого становилось только тревожнее.

Может быть, всё дело в том, что это тело действительно мне не принадлежит?

Эта мысль больше не была мимолетной догадкой. Она крепла, пульсировала в висках, становясь всё громче и отчетливее с каждым ударом сердца.

Я пролетела ещё несколько кварталов, пока путь мне не преградил массивный, угрюмый забор из серого камня. На ржавой сетке тускло поблескивала табличка: «Опасно. Вход воспрещён». За оградой громоздились руины. Поначалу я приняла их за остатки старого завода, но, подъехав ближе и заглушив мотор, поняла: передо мной покоились останки настоящего замка. Острые, обломанные шпили вонзались в ночное небо, костлявые пальцы арок замерли в немом крике, а вокруг царила такая мертвая тишина, какую не встретишь в живом городе.

Ноги сами понесли меня вперед, к этим холодным глыбам, густо поросшим сизым мхом и цепким сорняком. Я даже не заметила, когда спешилась и перемахнула через ограждение. Здесь, внутри периметра, атмосфера была совершенно иной. Если в городе я чувствовала уют и почти осязаемое тепло цивилизации, то тут… тут воздух казался густым, как свинец, и ледяным. В нём вибрировало нечто чужеродное, заставляющее кожу покрываться мурашками от тревоги. И в то же время – нечто до боли родное. Почти ласковое. Тут было то, чего мне не хватало.

Меня тянуло к руинам так, словно невидимый кукловод рывком дернул за нити, привязанные прямо к моему сердцу. Это было неприятно, пугающе, но сопротивляться этой тяге было выше моих сил. Среди этого мрака и векового распада я кожей чувствовала, как внутри просыпается дремавшая мощь.

Она была тёмной, первобытной, страшноватой – но истинной.

Пальцы сами собой потянулись вперед, навстречу прошлому. И прежде чем разум успел выставить заслон из страха, ладонь тяжело легла на шершавый, обжигающе холодный камень древней стены.

Глава 5

Неделю назад.

Воздух в комнате давно пропитался липкой, влажной затхлостью и тем специфическим человеческим страхом, который въедается в стены так же упорно, как чёрная плесень. Тени в углах не просто лежали – они копошились, сгущаясь в комья живой, пульсирующей тьмы. Их невнятный шепот почти заглушал болезненное жужжание лампы под потолком. Свет дрожал, словно осознавал собственное бессилие в месте, где полноправной хозяйкой воцарилась ночь.

У стены, со связанными запястьями и лодыжками, примостилась девочка. Маленькая, почти прозрачная от изнеможения, она казалась хрупким призраком. Кожа была испещрена свежими ссадинами, будто по ней методично полосовали колючей проволокой. Голова ребенка бессильно клонилась к груди; казалось, ещё секунда – и тонкая нить её сознания окончательно истончится и лопнет.

Чуть поодаль, вжавшись в угол, скулил мужчина. Он пытался буквально вплавиться в облупившуюся штукатурку, надеясь, что она укроет его от моего взгляда. В его широко распахнутых глазах плескался первобытный ужас, а поверх него масляным пятном плавала нелепая, граничащая с бредом надежда.

– Не подходи, монстр! – выплюнул он, и его голос дал трещину.

Я не сводила глаз с девочки. Монстр…

– Он придет! Он спасет меня, слышишь?! – Мужчина внезапно зашёлся рваным, хриплым хохотом. Этот смех был дерзким, судорожным – попыткой удержать крохи ускользающей власти. – Я расскажу всем, что ты сделала! Он уничтожит тебя! Ты сдохнешь в муках, тварь!

– Да заткнись ты. – Я лениво взмахнула рукой.

Повинуясь моему жесту, тень сорвалась с пола. Она вытянулась живой иссиня-чёрной лентой и хлёстко сомкнулась на его горле. Мужчину подбросило в воздух – легко и небрежно, словно старую тряпичную куклу. Воздух вырывался из его легких с сиплым скрежетом, но он всё ещё пытался выдавить из себя слова, цепляясь за жизнь остатками разума.

– Он… он найдет… но если сейчас отпустишь… я… я промолчу… – Его пальцы беспорядочно молотили по воздуху, пытаясь схватить незримую удавку, но лишь бессильно скользили сквозь мрак. Животный страх в его зрачках сменился лихорадочным, отчаянным торгом. – Эй… мы же похожи! Ты и я… мы в одной лодке! Ну же! Я тебя не выдам!

Я подошла ближе, слушая, как ломается его голос – трещит, как маска из сухой глины, подбирая новую роль, способную его выручить.

– Может, лодка и одна, – я сделала ещё шаг, и пространство вокруг меня ощутимо похолодало, – но гребём мы точно в разные стороны. Ничтожество.

– Не-еет, – уголки его рта дернулись, пытаясь сложиться в подобие улыбки. – Я знаю, кто ты. Анита Зинвер. Все знают. Знают, что ты делала. Ты убийца. Если отпустишь… уйдём отсюда вместе. Никто не пострадает. Ты же понимаешь – люди поверят мне. Я даю тебе шанс.

– Шанс? – я коротко хмыкнула, и этот звук в тишине подвала прозвучал как щелчок взводимого курка. – Обойдусь, благодарю. Но в одном ты всё же прав.

Я подошла вплотную, сокращая дистанцию до того предела, когда мой шепот стал для него громче крика. Схватила его за подбородок, заставляя смотреть прямо в мои зрачки, в которых отражалась лишь его собственная ничтожность.

– Мне никто не поверит, – я злобно, почти оскалом, улыбнулась. – Но с чего ты взял, мразь, что у тебя будет возможность хоть что-то рассказать? Неужели ты в своем горячечном бреду поверил, что монстр просто разожмет когти и укажет тебе на дверь? Наивно. Даже для такого дегенерата, как ты.

Смех едва не вырвался наружу, но я подавила его, оставив в глазах лишь безжизненный холод вечной мерзлоты.

– Свободы не будет. Ни в этом мире, ни в следующем.

Он судорожно распахнул рот, собираясь выплюнуть очередную порцию ядовитых угроз, но тьма, словно живой кляп, мгновенно втиснулась ему в глотку. Звук захлебнулся, превратившись в невнятное, жалкое бульканье.

– И я напомню тебе – почему.

Я прижала ладонь к его лбу. Чужая память хлынула на меня тяжелым, зловонным потоком, будто я с головой нырнула в сточную канаву.

Новый город. Фасад примерного семьянина. Очередная жена и три падчерицы. Тошнотворная обыденность: совместные ужины, проверка уроков, лицемерные улыбки по вечерам. И сладкая, гнилостная тайна, которую он лелеял внутри. Я видела всё его глазами: сальные взгляды в замочную скважину… «случайные» касания, от которых по коже бежали мурашки… а потом – подвал. Вязкий полумрак. Солёный вкус слез. Хруст разрываемой ткани и путы на тонких запястьях. Глухие, задавленные всхлипы, от которых сердце должно было разрываться, но его лишь раззадоривало. Чужие жизни, которые он крошил с той же легкостью, с какой ребенок обрывает крылья мухе.

Я вырвалась из его воспоминаний рывком, будто проломив ледяную корку над черной водой. Легкие горели, но прежде чем я успела сделать вдох, нахлынула моя собственная память.

Похороны. Два крошечных гроба, утопающих в белых цветах. Светловолосые близняшки, так и не успевшие повзрослеть. Их мать, буквально распадающаяся на куски от горя, и он… Этот великий актер, так истово рыдавший на публику, что даже у случайных прохожих сжималось горло. Тогда я, ослеплённая общим трауром, сочувствовала ему. Жалела их «разрушенное» гнездо. Мне и в голову не пришло искать виновного так близко – он казался воплощением безутешного отца.

Я помнила этих девочек. Живые, солнечные, упрямые – из тех редких детей, что хватают жизнь за рукав и смеются ей в лицо, не подозревая, насколько жестоким может быть мир.

И была третья сестра – Мирабель. Единственная, кого я успела вырвать из его липких лап до того, как тьма поглотила её без остатка.

Они часто прибегали ко мне. Я до сих пор слышу их звонкий смех, разлетающийся по саду, и чувствую аромат свежего ягодного пирога. Мирабель была тише остальных – серьёзная, с амбициями и мечтами о магической академии. Но младшие, смеясь, затаскивали её в мой дом, и я помню, как она, застенчиво улыбаясь, просила добавки, пока её сестры наперебой рассказывали о своих детских секретах.

Теперь этот смех стал пеплом. И цена за этот пепел будет выплачена сполна.

На похоронах Мирабель не проронила ни слезинки. Не от холодности – о нет, она любила сестер больше жизни. Просто кто-то должен был стать хребтом этой рассыпающейся семьи, пока мать тонула в истериках, а отчим виртуозно разыгрывал безутешное горе. Но в ту же ночь я услышала её первый надрывный всхлип.

Она сидела в моем саду прямо на сырой, ледяной земле, прижавшись к жёлтым первоцветам – тем самым, что они когда-то посадили втроём, смеясь и пачкая ладони в чернозёме. Мирабель проводила дрожащими пальцами по лепесткам и что-то шептала им, будто надеялась, что цветы станут проводниками в мир мертвых. В тот миг она казалась такой прозрачной и беззащитной, словно весь мир мог раздавить её одним тяжелым вздохом. Я молча накинула ей на плечи свою теплую кофту и осталась сидеть рядом до самого рассвета, охраняя её покой, пока милосердный сон наконец не вырвал её из лап отчаяния.

Через пару дней она снова заглянула ко мне, ища приюта от тишины опустевшего дома. А вечером за ней пришел он – тот самый человек, которого сейчас безжалостно душила моя тень. Безупречно вежливый. Одуряюще заботливый. Его внимание было таким вкрадчивым и мягким, что в него невозможно было не поверить. Тогда я ещё не видела гнили под этим лоском.

Правда вскрылась позже, ударив наотмашь. Но я успела вмешаться. Успела вырвать её из этой паутины.

Я знала цену заранее: чтобы спасти её, мне пришлось сбросить человеческую кожу и явить свое истинное «я». Раскрыть свою природу. Но я не пожалела об этом ни на долю секунды. Потому что настоящий, ледяной ужас, иссушающий кости, наконец-то поселился в его глазах. И этот страх принадлежал ему по праву – как заслуженное клеймо.

Больше ни одна жизнь не оборвется от его рук. Теперь он будет захлебываться собственными кошмарами, запертый в них до скончания времен.

Мрак сжался, превращаясь в черную точку. Тело мужчины конвульсивно дёрнулось и исчезло, втянутое в мой кулон, словно в бездну. В комнате воцарилась звенящая пустота. Воздух вокруг будто облегчённо выдохнул, гася отголоски магической бури.

Я закрыла глаза, позволяя истинному облику дрогнуть и растаять. Секунда – и я вновь натянула привычную маску: аккуратное светлое каре, теплые карие глаза, россыпь веснушек на переносице. Скромная, тихая девушка, к которой соседи давно привыкли.

Тени бережно, словно на руках, подхватили невесомое тело девочки. Я понесла её в городскую больницу, где меня знали как Аманду – травницу с окраины, собиравшую коренья в сумерках. На ходу я сочиняла легенду: услышала крик, бросилась на помощь, нашла ребенка в подворотне без сознания… Преступника, разумеется, «не разглядела».

Врачи всполошились мгновенно. Я стояла в коридоре, глядя, как они суетятся над малышкой, пока белые двери не закрылись перед моим носом. Только тогда я позволила себе уйти, чувствуя, как внутри всё сжимается от горького торжества и бесконечной, выматывающей усталости.

***

Дом встретил меня не просто тишиной, а глухой, давящей пустотой. Стоило переступить порог, как ноги подогнулись сами собой, и я безвольно осела на холодный деревянный пол, вцепившись пальцами в светлые, чужие волосы.

Грудь разрывало изнутри острыми осколками вины. Хотелось выть, биться в истерике, плакать навзрыд – но я не могла. Источник слёз давно иссяк, будто их выжгли каленым железом вместе с той единственной частью меня, что когда-то умела чувствовать мягкость и сострадание.

Я винила себя за всё. За то, что опять проморгала опасность. Опять опоздала на пару секунд, которые стоили кому-то жизни. Снова позволила тьме забрать своё. Сколько раз я пыталась вырваться из этого проклятого, кровавого круга? И сколько раз судьба пинками возвращала меня на ту же дорогу, испытывая мою сломленную прочность?

И как только у этого Жака хватило наглости угрожать ИМ? Хотя чему тут удивляться. Подонки, вроде него, всегда хватаются за имя Идо Бутэрна так, будто это их личный щит. Как камень, который можно бросить в меня, будучи уверенными, что Он – Герой – встанет на их сторону.

Он герой, да. Но не слепец.

Узнай он правду – узнай, что этот Жак творил с детьми – Он свернул бы мерзавцу шею без малейших колебаний. Только его бы назвали спасителем и ангелом возмездия. А меня – снова чудовищем.

Люди верят людям. Демону же не верят вовсе. И ждать этого снисхождения я перестала много лет назад, похоронив надежду глубоко под землей.

Я выдохнула, откинув затылок на скрипучую дверь. Он скоро будет здесь. Я почти не сомневалась, что слухи о случившемся уже расползлись по городу, как ядовитые змеи. Опять заговорили, что Анита Зинвер объявилась в новом убежище и устроила очередной хаос. Конечно, кто же ещё, как не я, серийная убийца из детских страшилок.

Пальцы сжали волосы до боли. Внутри всё клокотало, будто в меня залили расплавленный металл. Усталость висела на плечах невыносимым грузом, тяжелая, как мокрый брезентовый плащ.

Я меняла обличья, имена, дома, города – а в итоге всё неизменно возвращалось к одному. Он находил меня. Снова. И снова. Шесть лет, одно и то же бесконечное, проклятое кольцо Сансары.

Чёртов Идо Бутэрн.

Когда дыхание наконец стало ровнее, я заставила себя подняться и пойти в ванную. Хотелось смыть с себя этот день, соскрести его запах, его липкие следы с кожи. Просто заснуть, а утром – бежать, уйти из города, пока не поздно. Если судьба даст мне время на ещё один побег.

Отражение в зеркале мне не нравилось совсем. На меня смотрела мягкая, добрая девчонка с наивными глазами – настолько чужая, настолько фальшивая, что хотелось разбить стекло. Маска, натянутая слишком плотно, до ссадин.

Я моргнула – и чары растворились. Темные волосы упали по плечам, а знакомые, свои, голубые глаза глянули холодно, ровно, как сквозь толщу льда. Но я-то знала правду: под этим льдом просто защита. Глухая стена, чтобы не развалиться на части окончательно.

Вот она – настоящая я. Та, которой пугают непослушных детей перед сном. Та, кому приписывают сотни смертей, которых я не совершала. Та, кому, по мнению большинства людей, место только в холодной земле.

А иногда я и сама задумывалась… может, они правы? Может, смерть была бы избавлением, более простым и милосердным исходом, чем этот бесконечный бег? По крайней мере, она принесла бы покой мне и облегчение тем, кто меня боится.

Ведь никто даже не пытался услышать мою правду. Людям куда уютнее верить в кровавые сказки, чем в историю о том, что за всю свою долгую, изломанную жизнь я лишила дыхания лишь одного человека. Того самого, кто когда-то превратил мой дом в пепелище и попытался проделать это снова. Его смерть никогда не была моей страстью – она была горькой необходимостью. Мне нужно было лишь защитить тех, кого я любила до дрожи в пальцах, до звона в ушах.

В итоге я всё равно их потеряла. Не потому, что их у меня отняли – а потому, что я сама сделала шаг в тень. Ушла, разрывая связи по живому, чтобы никто из них больше не оказался под прицелом чужой ненависти. Это решение кромсало меня изнутри, точно ржавыми когтями, но они остались живы. А значит, цена была оправдана. Чем дальше люди от меня, тем безопаснее их завтрашний день.

Я медленно провела ладонью по волосам, пытаясь унять рой мыслей, которые жалили, как осколки битого стекла. Тяжелый, выматывающий вздох сорвался с губ. Ледяная вода, плеснувшая в лицо, немного отрезвила, но не дала очищения. Никакая влага мира не способна была смыть накипь прожитых лет.

Комната встретила меня вязкой, беспросветной тишиной. Ночь не подарила сна – лишь медленное погружение в густой мрак, где призраки прошлого шептали громче любых живых голосов.

***

Утром, прежде чем навсегда покинуть этот город, я позволила ногам вести меня туда, куда тянула незримая, тяжелая цепь долга.

Я подняла голову, только когда остановилась у самого края. Две маленькие, ещё свежие могилы. Две аккуратные таблички, две солнечные улыбки на фотографиях – застывший свет, который больше никогда не согреет этот мир.

Я опустилась на колени, бережно положив на темную, рыхлую землю букет жёлтых цветов. Жалкая мелочь, но это было единственное, что я могла им принести.

– Теперь с ней всё будет хорошо… – прошептала я, и голос мой едва не сорвался. – Обещаю.

Внутри клокотало невысказанное. Хотелось кричать о том, как отчаянно я пыталась успеть. Просить прощения за то, что опоздала. За то, что не смогла закрыть их собой. Но слова – это лишь пустой ветер над кладбищем. Они не воскресят мертвых и не утихомирят боль в груди.

Поэтому я просто замерла рядом на несколько долгих секунд, впитывая эту тишину… и ушла, не оборачиваясь.

Мне оставалось навестить последнее место, мимо которого я не имела права пройти.

Больница встретила меня привычным стерильным холодом: белым светом, резким запахом спирта и короткими, приветливыми кивками медсестёр. Травницу Аманду здесь знали. Аманда никого не пугала. Аманда была «своей» – тихой, надёжной и совершенно безобидной.

В палате Мирабель лежала тихо и безмятежно, напоминая обычного ребенка, который просто утомился после затянувшейся игры. Лишь багровые синяки и пугающе отчетливые следы от веревок на запястьях кричали о пережитом ужасе. Я замерла у изножья кровати, позволяя себе роскошь просто смотреть. Мне нужно было убедиться воочию: она дышит. Она в безопасности. Для неё этот кошмар наконец-то остался в прошлом.

Я уже развернулась к выходу, когда за спиной раздался надтреснутый, едва различимый шепот:

– Прости меня…

Голос был слабым, но в нём что-то дрогнуло – и это был не страх, не брезгливое отторжение, а нечто пронзительно настоящее.

Мирабель смотрела на меня широко распахнутыми глазами. Тень испуга, разумеется, ещё металась в их глубине – люди всегда боятся Аниту Зинвер, это заложено в них на уровне инстинктов. Но под этим слоем, где-то в самой сердцевине, теплилась живая, искренняя благодарность. И вина – горькая, совершенно неуместная вина.

Я понимала её без лишних слов. Она назвала моё имя, когда её допрашивали, и окружающие услышали только его – имя монстра. Ей не дали объясниться. Не дали рассказать, как всё было на самом деле. И теперь она винила себя в том, что на меня снова открыли охоту.

Девочка попыталась приподняться, превозмогая слабость, но я мягко коснулась её плеча, принуждая лечь обратно на подушки.

– Ты ни в чем не виновата, – произнесла я, и мой голос, обычно холодный, смягчился. Я осторожно провела ладонью по её спутанным золотистым волосам. – Тебе не за что извиняться. Если кто и должен молить о прощении… так это я. Я не успела спасти твоих сестер. Если когда-нибудь в твоём сердце найдется место для милосердия… прости меня за это, Мирабель.

Её губы судорожно задрожали, а в глазах моментально вскипели слезы. Она порывисто потянулась ко мне и уткнулась лицом в мою грудь – маленькая, тёплая, живая. Я обняла её в ответ, чувствуя, как её хрупкие плечи сотрясаются от беззвучных рыданий.

И в этот миг я ненавидела себя так сильно, как никогда прежде. Ненавидела за то, что чувствовала это тепло там, где давно должна была быть выжженная пустота. За то, что это мимолетное чувство близости казалось мне правильным, почти радостным… и совершенно незаслуженным.

Она не видела во мне чудовище. В её глазах я была человеком.

Но цена этого прозрения была невыносимо высокой. Чтобы увидеть во мне живую душу, ей пришлось пройти сквозь такое горнило боли, через которое не должен проходить ни один ребенок.

Я бы всё отдала, лишь бы она по-прежнему верила в самые жуткие сплетни обо мне. Лишь бы её сестры были живы. Лишь бы у них была та простая, залитая солнцем жизнь, которую они заслужили.

Но реальность оказалась злобной, беспощадной и патологически упрямой стервой. Она никогда не делала скидок и не знала жалости.

Мне оставалось лишь крепко прижимать её к себе, слушать рваное дыхание и молиться всем богам, чтобы хотя бы часть этой боли осталась здесь, в стенах больницы. А я… я снова исчезну, как делала это сотни раз. Исчезну, чтобы никто из них больше не оказался рядом со мной, когда тьма в очередной раз придет собирать свою кровавую жатву.

Глава 6

Боже, как же отчаянно хотелось ещё немного задержаться в этом крошечном, иллюзорном тепле. Замереть всего на пару ударов сердца в месте, где меня не клеймят чудовищем и не смотрят так, словно я лично нашёптывала демонам их имена. Но по коридору эхом раскатились шаги – те самые, узнаваемые до боли. Тяжёлые, уверенные, они вбивали гвозди в крышку моего временного убежища, отсчитывая секунды до того момента, когда реальность рывком выдернет меня за шиворот на свет.

Был ли у меня шанс раствориться в тенях? Разумеется. Стоило лишь моргнуть, позволить тьме окутать плечи – и я бы растаяла, оставив его сжимать в кулаках пустоту, как делала это сотни раз прежде. Но усталость, накопленная годами, опустила на мои плечи свою когтистую лапу.

Сколько можно? Бесконечно бежать, тасовать лица, как колоду засаленных карт, прятаться в щелях… Итог всегда один. Может, пришло время перестать дёргаться? Перестать притворяться, будто есть хоть малейший шанс выкарабкаться из роли, в которой меня заживо похоронили ещё в юности?

Пожалуй, пора признать: для этого мира я навсегда останусь злодейкой.

Я в последний раз скользнула ладонью по золотистым волосам Мирабель. Осторожно, почти невесомо, боясь ненароком расплескать её хрупкое, едва теплящееся спокойствие.

– Береги себя, – выдохнула я, чувствуя, как глубоко внутри с сухим треском рвется последняя нить надежды.

Едва я выпрямилась, как дверь распахнулась с властным грохотом. В проёме, словно изваяние из ослепительного света, застыл Идо.

Высокий, сияющий – живое воплощение тех героев, которых люди рисуют на храмовых витражах. Его светлые одежды казались вызывающе чистыми для человека, который месяцами рыщет по городам в поисках «демоницы». Чёрные волосы живописно растрёпаны – то ли дорожный ветер постарался, то ли он сам тщательно выверял этот образ «естественного борца со злом». Стальные серые глаза, наполненные его фирменным фанатичным блеском, медленно сканировали меня с привычным превосходством. На губах играла та самая ухмылка, от которой мне каждый раз хотелось закатить глаза так сильно, чтобы они никогда не вернулись на место.

Он узнал меня мгновенно. Узнал бы в любой коже, в любом обличье. Моё искусство смены внешности для него было не более чем детской игрой, жалкой попыткой обмануть неизбежное.

– Тебе совсем не идёт такой видок, Анита, – протянул он, брезгливо окинув взглядом моё простое платье, россыпь веснушек и светлые пряди. – Выглядишь… нелепо.

За его спиной колыхалась толпа. Десятки глаз впивались в меня так, будто я сжимала в руках окровавленный нож. В их взглядах смешались ядовитое любопытство, первобытный страх и жажда той расправы, которую они гордо именовали «справедливостью». Все эти люди пришли увидеть спектакль: поимку демоницы, «убившую несчастного Жака и бедных сестер». И Идо Бутэрн, их сияющий пастырь, привел паству к долгожданному зрелищу.

Кто-то всхлипнул – так громко и надрывно, словно хотел прошить эту вязкую тишину насквозь. Сквозь сомкнутые ряды горожан, оцепеневших в предвкушении расправы, протиснулась мать Мирабель. В её глазах лихорадочно смешались чёрное отчаяние и жалкие крохи надежды. Она вглядывалась в меня, будто пыталась выцарапать, выгрызть из моего лица черты той доброй Аманды, которую привыкла видеть в своей лавке.

Но хрупкие иллюзии рушатся мгновенно. Гораздо быстрее, чем возводятся стены доверия. Женщину пробрала крупная, судорожная дрожь.

– Чудовище! – вырвалось из её груди. Голос сорвался, ломаясь на высокой ноте. – Моих девочек… и Жака… Что ты сотворила с ним?! – Она бросилась ко мне, вцепившись пальцами в мои пряди, словно надеялась выдрать правду вместе с волосами. – Верни его тело! Куда ты его уволокла, отродье?!

Но силы её иссякли. Горе и бессонные ночи выпили женщину досуха. Она бессильно осела на пол, и Мирабель тут же подлетела к ней, обхватила за плечи, закрывая собой, – хрупкий щит против очередного удара судьбы. Девочка снова принялась объяснять – тихо, сбивчиво, захлёбываясь словами – что всё было совсем иначе. Но, поймав мой взгляд, замолчала. Она поняла. Поняла то, что я усвоила уже вечность назад: люди охотнее верят в ту ложь, которая им удобна. Жить в коконе привычных истин куда комфортнее, чем сталкиваться с колючей, неудобной правдой. Я сотни раз пыталась доказать, что не являюсь злом во плоти… но кому это было нужно, кроме меня самой?

Шёпот в коридоре стал колким и сухим, как песок во время бури. Взгляды толпы резали по коже – целенаправленно, безжалостно. Говорят, к ненависти можно привыкнуть. Ложь. Каждый раз она ощущается по-новому: то ледяным ожогом, то жгучей солью на открытой ране.

Я сбросила чары. Рывком. Пусть видят настоящую. Ту, на чье имя они изливают свою желчь. Ту, на кого им так удобно сваливать собственные страхи и потери. Тяжелая, ледяная аура демоницы заполнила палату, вытесняя кислород. Это больше не была Аманда. Это была я.

Толпа зашлась в яростном гуле. Страх прошелестел над их головами, словно взмах крыльев огромной ночной птицы. Если бы не Идо, они бы уже неслись прочь, захлёбываясь от ужаса. Но фанатичная вера в своего героя удерживала их на месте – словно невидимый, тугой поводок.

Боже, как же я устала быть его зловещей тенью. До тошноты. До мелкой дрожи в костях.

Я могла бы исчезнуть в одно мгновение. Просто сорваться с места, раствориться в ближайшей тени и подарить себе роскошь больше не слышать ни единого их слова. Бегство было моим старым, почти родным рефлексом. Но я лишь выше подняла голову. И встретила их ненависть прямым, спокойным взглядом – холодным, как поверхность замёрзшего озера. Я заставила себя поверить, что их слова – не удары, а всего лишь порывы колючего ветра, скользящие мимо.

Тени вокруг меня заволновались – чуткие, живые, хищные. Они тянулись к моим рукам, как звери, привыкшие охранять свою хозяйку: одни вибрировали от ярости, другие дрожали в тревожном, почти умоляющем порыве. Они хотели спрятать меня, выпустить клыки, растерзать этот мир за его несправедливость. Каждая тень шептала мне прямо в душу: «Не оставайся здесь. Уйди. Позволь нам утащить тебя туда, где они тебя не достанут».

Я же знала исход заранее.

Свет Идо всегда приходит первым, и он всегда побеждает.

Он шагнул вперед, и воздух в палате взорвался, словно лампа вспыхнула в кромешной тьме. Его сияние разгоняло мою тень с до обидного легкой, естественной небрежностью, будто моя суть была всего лишь утренней дымкой, а не частью плоти и крови. Эта его способность… Он никогда не замечает, как легко и непринужденно делает мне физически больно своим светом. Толпа за его спиной выдохнула разом, зачарованная этим блеском, этим явлением героя. Ни один из них не мог даже представить, каково это – когда твою душу и тело перечёркивает чужое, чужеродное сияние.

– Побыстрее можешь? – бросила я, протягивая запястья. Слова вышли резкими, как осколки льда. – Или ты предпочитаешь смаковать момент триумфа?

Он лишь усмехнулся в ответ и защёлкнул на моих руках подавляющие наручники.

Холодный металл был липким и противным, словно впитал в себя пот и страх десятков людей, через чьи руки он прошёл. Для обычного, слабого мага такие оковы – приговор, конец пути. Для меня – всего лишь неудобство на пару часов. Но этого времени вполне достаточно, чтобы выволочь меня в темницу, выставив на всеобщее обозрение.

Мы двинулись по коридору. Люди расступались, но никто не уходил. Они не просто смотрели – они жадно рассматривали меня, как редкий, уродливый экспонат на ярмарке. Уже на улице кто-то бросил камень, потом второй. Камни не долетели: их ненависть оказалась гораздо мельче, чем их же собственная трусость. Даже закованная в цепи, я не становилась для них безопасной – они боялись задеть монстра, который, как им казалось, лишь притворяется слабым.

Идо же слышал совсем другое.

Он шел под аккомпанемент восхищённых вздохов. Восклики: «Герой!», «Молодец!», «Наш спаситель!» гремели вокруг.

Его свет грел им души, наполнял надеждой. Мою же тьму они воспринимали как вселенский холод, который нужно загнать поглубже, запереть на замок и заклеймить позором.

Больно ли это? Да, до скрипа зубов.

Обидно? До безумия, до желания разнести этот мир к чертям.

Я ведь тоже когда-то была жертвой – просто героиней другой, неудобной истории. Потеряла одну семью, едва не лишилась второй. Защищала тех, кто был слабее, кто не мог дать отпор. Наказывала тех, кто причинял им боль. Делала всё то, что, по идее, должны делать герои.

И получила в итоге… вот это. Цепи. Ненависть. Позор.

Я скользнула взглядом по толпе, задерживая его на секунду на каждом лице, затем перевела взгляд на Идо – такого сияющего, уверенного в своей правоте. Их избранника и любимца, который никогда не замарает руки.

Я тоже хотела быть как он. Хотела стоять рядом, а не плестись покорно за его спиной в кандалах. Хотела, чтобы люди хоть раз увидели во мне не угрозу, а союзника. Хотела, чтобы им было не всё равно, кто я на самом деле.

Но судьба решила иначе. Так вышло, что я – его мрачный фон. Контраст, на котором он сияет ещё ярче.

И, кажется, это бесконечное шоу завершится лишь тогда, когда один из нас окончательно перестанет существовать.

Математика этой трагедии была предельно проста и жестока. Если погибну я – его превознесут как величайшего мессию, очистившего мир от скверны. Если же падет он – меня окончательно заклеймят исчадием ада, погубившим последнюю надежду человечества.

Несправедливость давно перестала быть для меня чем-то внешним – она стала моей верной, неразлучной спутницей. И я до изнеможения, до тошноты устала волочить её за собой, точно тяжелую заколдованную цепь, к которой меня приговорили ещё до первого вздоха. С каждым прожитым годом, с каждым новым шагом эта цепь врезается в плоть всё глубже, становясь неподъёмной.

Мы добрались до экипажа – добротной, вычищенной до блеска кареты, которая своим видом подчеркивала статус владельца. Я поднялась внутрь молча, не проронив ни звука и даже не попытавшись огрызнуться, хотя язвительные слова так и просились на язык. Ситуация была до абсурда комичной: по всем законам жанра «особо опасную преступницу» полагалось везти в железной клетке, скованной магическими печатями и обвешанной амулетами так, чтобы остались видны одни глаза.

Однако Идо неизменно шёл наперекор правилам. Он предпочитал держать меня при себе – на расстоянии вытянутой руки, под своим неусыпным сияющим надзором. Так ему было спокойнее. Или, если быть до конца честной, так ему было проще тешить свое эго мыслью, что его свет безраздельно торжествует над моей тьмой.

Я тяжело опустилась на сиденье. Жёсткое дерево под тонкой обивкой встретило мою спину ледяным холодом, словно даже сам экипаж протестовал против моего присутствия.

Идо сел напротив. Он тут же впился в меня взглядом – прямым, пугающе внимательным и невыносимо глубоким. Казалось, он всерьез вознамерился прошить меня насквозь, пробиться через кожу и кости в те потаённые глубины, где я прятала остатки своего настоящего «я». Туда, где под толстым слоем пепла хранились боль, истина и моё истёртое в кровь, бесконечно усталое сердце.

Он, конечно, не мог увидеть там ничего. А если бы и увидел – вряд ли бы сумел осознать масштаб разрушений.

А вот я… Если бы я дала волю своей силе, то могла бы легко приподнять завесу его сознания. Узнать, о чём на самом деле думает Великий Герой, глядя на Демона, которого он годами преследует по пятам.

Наверняка мысли его были до тошноты предсказуемы.

«Скольких она погубила? Сколько ещё успеет убить, прежде чем я её остановлю? Когда я наконец найду в себе силы завершить то, что должен был сделать ещё шесть лет назад?»

И, возможно, где-то на самом дне его души, тихим, едва различимым эхом бился другой вопрос: «Почему я всё ещё… медлю?»

Прошло уже долгих шесть лет.

Шесть лет с того рокового дня, когда погиб его учитель. Шесть лет, вымощенных яростью, кровавыми клятвами, изматывающими погонями и случайными встречами, которые неизменно заканчивались не финальным ударом, а лишь очередным витком по нашему общему проклятому кругу.

Весь мир замер в ожидании, что он прикончит меня – быстро, эффектно, по всем канонам героических баллад. Он и сам, вероятно, жаждал этого финала. Так почему же, вопреки логике и здравому смыслу, я всё ещё дышу?

Если его истинная месть заключалась не в смертоносном заклинании, а в этих бесконечных, изощрённых уколах – в презрительных взглядах толпы, в их ядовитых криках и обвинениях, в том страхе, который я сею против воли… Если он хотел сделать меня вечной тенью своего триумфа, фоном, на котором его святость слепит глаза – что ж, тогда он бесспорно победил.

Он раздавил меня этой медленной, тягучей, высасывающей душу вендеттой. И я действительно устала. Глубже и безнадёжнее, чем могла признаться даже самой себе.

Я медленно подняла голову.

Разумеется, он не отводил взгляда. Смотрел прямо, с тем непоколебимым, уверенным спокойствием, за которое его боготворила паства. Всё как всегда. Идеально. Безупречно. Тошнотворно.

– Ты сегодня на удивление тихая, Анита, – произнес он ровным, почти лишённым эмоций голосом, в котором, однако, слышался опасный рокот.

«Тихая»… Какое забавное, почти издевательское наблюдение.

В этот момент мне до судорог хотелось расхохотаться ему в лицо – громко, истерично, до хрипа. Или ударить его, вложив в замах всю скопившуюся горечь, лишь бы стереть это праведное, «правильное» выражение с его лица.

Внутри всё сжималось в тугой ледяной узел. Каждый глоток воздуха давался с трудом, царапая горло, словно я вдыхала битое стекло. Моё сокровенное желание было пугающе, до боли простым. Я хотела нести свет. Хотела защищать слабых. Мечтала стоять с ним плечом к плечу, как равная.

Но реальность распорядилась иначе. За моими шагами всегда тянулся липкий след смерти, а за его – ослепительное сияние.

И каждый раз, когда я задавала себе проклятый вопрос «почему?», ответов становилось только меньше.

Почему мне в удел досталась эта удушающая тьма?

И почему ему… досталось всё?

– Ну? – он сложил руки на груди, не сводя с меня испытующего взгляда. – Скажешь наконец, что там произошло на самом деле?

– Ты и так всё знаешь, – я резко отвернулась к окну. За стеклом равнодушно мелькали придорожные деревья. Им, безмолвным великанам, было плевать на нас, плевать на тот шлейф из сплетен, ужасов и проклятий, который мы волочили за собой через полкоролевства. – Я убила детей. Прикончила мужчину, который героически бросился на помощь. Что ещё ты жаждешь услышать? Подробности? Цвет крови в лунном свете?

– Я хочу знать цель, – отчеканил он. Голос его оставался пугающе спокойным, будто мы обсуждали не резню в подвале, а скучный маршрут предстоящего путешествия.

Внутри меня что-то с сухим хрустом лопнуло, точно кость под тяжёлым сапогом.

– Ты слишком милосерден к убийце, Идо! – выплюнула я. Голос сорвался на крик, болезненный и резкий. – Я сделала это, потому что мне так захотелось! Понял?! Захотелось почувствовать вкус чужой жизни! Чтобы кровь была теплой, чтобы она дымилась на пальцах! Этого тебе достаточно для приговора?!

Ярость вспыхнула мгновенно – плотная, белая, как раскал1нный металл, готовый прожечь мои ребра изнутри. Хотелось выть, впиваться ногтями в стены, крушить всё вокруг. Хотелось стереть себя из реальности, лишь бы не видеть его лица – сосредоточенного, внимательного, лишённого даже тени страха.

Он никогда не боялся меня. Ни секунды за все шесть лет. И в этом была его главная сила – глупая, вызывающая, смертельно опасная для нас обоих.

Магия внутри меня вздыбилась и рванулась наружу, словно зверь, которому слишком долго сдавливали глотку. Подавляющие оковы на запястьях треснули с жалобным звуком, рассыпавшись, будто они были сплетены не из закалённой стали, а из хрупкого валежника. Тьма хлынула из всех углов кареты – густая, вязкая, как кипящая смола, она в мгновение ока поглотила пространство.

Но до него она не дотянулась.

Вокруг Идо вспыхнул свет. Мягкий, почти ласковый, но несгибаемый, как алмазная стена. Как вода, которая послушно принимает форму сосуда, но которую невозможно сломать или подчинить. Его сияние лениво оттеснило мою тьму, рассеяло её, заглушило, словно всё моё могущество было лишь горсткой дорожной пыли.

А его взгляд… этот бесконечный, пронизывающий взгляд. В нем читалось снисходительное спокойствие и – что было хуже всего – глубокое сожаление.

И снова – ни капли страха.

Будто я для него – не смертоносный враг, а стихийное бедствие, которое нужно просто переждать. Словно я – трагическая ошибка мироздания, которая рано или поздно исправится сама собой.

От этой его уверенности хотелось кричать до кровавых хрипов в легких.

– Пора с этим кончать, Бутэрн, – прошипела я, чувствуя, как тьма в груди сворачивается тугой, ядовитой спиралью.

Сколько можно топтаться на одном и том же окровавленном месте? Эти бесконечные схватки превратились в дурную бесконечность: я рву цепи – он кует новые. Я растворяюсь в ночи – он выслеживает меня по запаху страха. Толпа шипит, мир захлёбывается в осуждении, и каждое утро становится лишь блеклой копией предыдущего.

Если финал предрешён, то к чему эти отсрочки? Почему бы не ускорить неизбежное?

Дверца кареты разлетелась в щепки, словно была склеена из старой бумаги. Тени хищно рванули наружу, расползаясь по воздуху живыми чёрными кляксами, и я выскользнула следом за ними, жадно втягивая воздух. Он был сырым, тяжёлым, пропитанным запахами грядущего ливня, прелого мха и того звенящего покоя, который всегда предшествует буре.

– Поторопись, герой! – бросила я через плечо, не оборачиваясь. – Я собираюсь навестить твоих ненаглядных любимчиков!

Ответа я не ждала. Я знала его насквозь: Герой не посмеет оставить беззащитных жителей на растерзание Демону. Он пойдет за мной, как привязанный, до самого конца.

Я сорвалась с места, мчась к шпилю старого, умирающего замка, чей силуэт уродливым пальцем грозил небу из-за верхушек деревьев. Когда-то он был гордым оплотом Эйрдана, зорко следящим за трактами. Теперь же от величия остались лишь груды серых, покрытых лишайником камней и смотровая площадка – место, где когда-то шептали признания, назначали тайные свидания и писали стихи.

Романтичное гнёздышко, которое я выбрала декорацией для своей последней сцены.

Мне нужны были зрители. Свидетели. Напуганные обыватели, досужие путешественники, жадные до сенсаций охотники за слухами. Этой публике только дай повод – и они сотворят легенду. Мне нужно было, чтобы вся эта многолетняя ложь наконец оказалась под прицелом сотен глаз. Чтобы больше не осталось лазеек для сомнений. Чтобы этот раз стал финальным аккордом, который изменит хоть что-то в нашей затянувшейся пьесе.

Небо над лесом тяжело провисло, точно набрякшее кровью. Тучи двигались рваными тёмными пластами, будто невидимый исполин распарывал их изнутри. Озоном и грозой пахло так густо, что казалось, будто само небо вот-вот рухнет на землю под собственной тяжестью.

Ветер подхватил моё сбивчивое дыхание, подгоняя в спину.

Самое время для грандиозного конца или нового начала – теперь это уже не имело значения.

Глава 7

Вот он – серый, щербатый, напитанный веками подспудной тоски камень рухнувшего замка. Густые слои мха бережно укрывали глубокие трещины, делая руины похожими на древнюю рану – ту, что давно затянулась рубцами, но всё ещё изнуряюще ноет при каждой перемене погоды. Вокруг расстилалась обманчиво мирная, почти пасторальная картина: сиротливые скамейки, подгнившие деревянные перила и пруд, в чьей зеркальной глади отражалось свинцовое, набухшее яростью небо. И люди. Невероятное множество людей.

Они сбились в плотную, гудящую массу, точно перелётные птицы, почуявшие дыхание бури. Они прилетели сюда, движимые нездоровым азартом, чтобы воочию увидеть момент, который либо станет великой легендой, либо навсегда поселится в чьих-то ночных кошмарах.

Именно это мне и было нужно. Наглядность.

Стоило мне лишь шепнуть своей силе, и шаткий шпиль, из последних сил державшийся на остатках каменной гордости, дрогнул. Он издал протяжный, мучительный скрип, словно вздохнул напоследок, накренился и с оглушительным грохотом рухнул вниз. Пыль взметнулась серым столбом, забивая легкие, пространство содрогнулось, и сотни голов синхронно повернулись ко мне. В этих взглядах, полных ледяного испуга и недоверия, я видела своё отражение. Кто-то коротко, по-птичьи вскрикнул, где-то зашёлся в плаче ребенок, толпа инстинктивно отхлынула, но никто не ушел. Любопытство оказалось сильнее инстинкта самосохранения.

Мои тени послушно выскользнули из-под обломков – вязкие, маслянистые, дышащие холодом. Они растекались по земле чернильными змеями, оплетая обувь зевак, подбираясь к их задрожавшим ногам. По толпе пробежала болезненная судорога ужаса. Мне не нужны были жертвы, нет. Мне была необходима тишина. Глубокий, кристально чистый страх – ровно столько, чтобы атмосфера сделалась осязаемой, чтобы Идо не смог просто отмахнуться от происходящего. Чтобы наше столкновение стало роковой неизбежностью.

Магия ядом просачивалась в сознание людей, безошибочно находя самые уязвимые, потаённые уголки памяти. Они видели свои худшие сны наяву, слышали вкрадчивые голоса своих страхов. Слабые духом оседали на землю в глубоком обмороке. Кто-то неистово молился, кто-то глухо стонал, а кто-то застыл изваянием, закрыв лицо руками и боясь даже моргнуть. Вопли и хриплые мольбы сливались в единый вибрирующий гул, от которого дрожал сам фундамент башни.

Но стоило вдали вспыхнуть знакомому, режущему глаза сиянию, как этот гул мгновенно отступил, приглушённый властной силой. Толпа, ещё мгновение назад извивавшаяся в конвульсиях ужаса, вскинула головы. В их глазах вспыхнуло нечто, граничащее с религиозным экстазом.

Первая ослепительная сфера прочертила воздух, точно огненное приветствие. Свет вспорол сумерки; я едва успела скользнуть в сторону, и шар взорвался золотым каскадом искр у моих ног. Я демонстративно развеяла свои чары, стягивая всё внимание публики на центр нашей арены. Толпа окончательно отступила к деревьям, образуя живое кольцо. Кто в здравом уме откажется посмотреть, как в смертельной схватке сойдутся Свет и Тьма?

Небо нависло над нами тяжёлым, давящим сводом. Тучи клубились, подобно сварливым гигантам, готовым в любой миг обрушить на землю свой первобытный гнев. Воздух гудел от статического напряжения – казалось, сама природа затаила дыхание, понимая: этот бой перевернёт страницу истории, даже если мы сами ещё не до конца осознаем финал.

Наши взгляды скрестились, словно два обнажённых клинка.

Его взор – острый, пронзительный, прожигающий насквозь. Мой – свинцовый от подавленной ярости и той запредельной усталости, которую не дано заметить никому, кроме него. Если, конечно, он решится смотреть достаточно долго, чтобы увидеть правду за пеленой мрака.

Мне всё же удалось его задеть, пробудить в нем ответную злость, и крошечная искра удовлетворения сладко кольнула где-то под ребрами.

Я скользнула взглядом по замершим людям за его спиной.

Он снова стоял впереди. Вечный щит, принимающий на себя первый удар и закрывающий собой каждого, кто малодушно дрожал позади. Эта ноша заставляла его плечи гнить изнутри, но он нес её с таким непоколебимым достоинством, что толпа окончательно уверовала в его неуязвимость.

В какой-то изломанной, темной части своей души я даже радовалась, что мне не суждено быть такой. За моей спиной – пустота. Никто не молит меня о спасении мира, никто не ждёт от меня чудес. Я могу позволить себе роскошь быть собой: неправильной, несдержанной, порочной. Я имею право на ошибку.

Мне нечего терять. А вот ему – есть.

Если он проиграет мне сегодня, он лишится всего. И речь не о жизни – он потеряет репутацию, веру паствы, саму свою суть. Мир лишится своего идола. Эта мысль была сладкой, точно запретный плод, и горькой, как осознание безвозвратно упущенного шанса. Ведь на самом деле я не желала его гибели. Не мне тушить это сияние.

Рано или поздно ноша, которую он добровольно возложил на свои плечи, сломает его сама. Одна-единственная оплошность – и толпа, ещё вчера воспевавшая гимны, в мгновение ока отвернётся. Один неверный шаг – и те, кто сегодня преклоняет колени, с наслаждением растопчут в грязи всё, что он созидал годами.

И сделают это именно люди. Те самые, ради которых он живет.

Не я.

Моя цель была иной, куда более высокой и страшной.

Я хотела заставить его свет разгореться с такой неистовой силой, чтобы рядом с ним моя тьма окончательно утратила всякое значение. Чтобы в этом ослепительном триумфе исчезло всё, кроме его величия и его мечты, воплощенной до самого конца.

Вот к чему я стремилась на самом деле.

И если для этого сегодняшняя сцена на руинах замка должна была стать началом моего конца – что ж, пусть так и будет. Я готова стать топливом для его костра.

Тьма сорвалась с моих пальцев резким, жадным рывком. Свора голодных игл метнулась к Идо, рассекая воздух сотнями быстрых, чернильных росчерков. Некоторые из них всё же достали цели – оставили на его безупречной коже тонкие, неглубокие полосы, которые тут же налились алой кровью. Остальной шквал магии с шипением рассыпался о его сияющий, нерушимый щит, растворяясь в свете без следа.

Он ответил молниеносно. Яркие, ослепительные вспышки рвались с его ладоней, каждая – как удар кулаком в грудь, каждая – отчаянная попытка выжечь меня, стереть из реальности. Я стянула всю доступную тьму к себе, завернувшись в неё, точно в плотный, непроницаемый бархат, но последняя, самая мощная вспышка света расколола мой защитный купол вдребезги.

За его спиной посыпались камни. Мои тени, цепкие и невидимые, сдирали их со стен руин, и я метала обломки в героя, не разбирая размеров валунов. Идо двигался с поразительной грацией, будто знал мои намерения ещё до того, как они оформились в моем сознании. Изящно, уверенно, до тошноты красиво – это бесило меня до скрежета зубов.

Толпа позади ревела, извергая поддержку своему кумиру. Каждый его удачный удар встречали восторженные, почти религиозные выкрики. Каждый мой – лишь испуганным, затихающим шёпотом осуждения.

Небо над нами взорвалось громом. Земля под ногами отозвалась тяжёлой, гулкой дрожью – это его магия, чистая и первозданная, сотрясала воздух. Он занес руку, и между его пальцев замелькала рваная, ярко-голубая искра.

Молнии.

Быстрые, изящные, сверкающие – они всегда вызывали у меня невольное восхищение. К сожалению, он так редко пользовался ими в наших стычках, что сейчас стало немного грустно. Если уж он решил применить их сейчас, значит, желал закончить всё быстро.

Что ж. Я тоже.

Но он всё ещё держал себя в руках. Оставался омерзительно сдержанным. Мне же, напротив, отчаянно требовалось, чтобы он сорвался, чтобы показал своё истинное лицо, а не маску героя.

– Уже устал, Бутэрн?! – мой крик, искажённый магией, перекрыл даже грохот небес. – Мы ведь только размялись! Где твой хваленый пыл?

Смех вырвался сам собой – низкий, искрящийся тьмой. Я швырнула в него новую тень; она едва коснулась его кожи ледяными пальцами, и я почувствовала, как он инстинктивно дёрнулся, стряхивая моё прикосновение. В ответ – вспышка света из его ладони. Она рассекла мою щеку, оставив длинную, горячую линию. Тёплая, солоноватая кровь упала на губы, обжигающе-живая, напоминая о том, что я всё ещё здесь, всё ещё существую.

Я ухватилась за огромный обломок стены, за последний шанс, и со всей силы метнула в него. Молния, рождённая в руке Идо, опередила полёт камня. Она раскрошила валун в облако пыли ещё до того, как он успел приблизиться.

– Ты сегодня на редкость полна энтузиазма, – крикнул он, грациозно перепрыгивая через свежую трещину в земле. – Странно, что ты не сбегаешь, как обычно. Знаешь, в мои планы на вечер эта затянувшаяся драка не входила. Так что, если хочешь – у тебя всё ещё есть шанс исчезнуть и перестать тратить моё время.

– Значит, всё-таки выдохся, Великий Герой? – я усмехнулась, сквозь силу вновь направляя в него потоки магии. – Жаль тебя разочаровывать. Сегодня я не сбегу.

Я сделала решительный шаг навстречу. Настолько близко, что жгучая пелена его защитной магии коснулась моей кожи. Мрак сполз по моим рукам, точно живой шелк, скользнул к его плечам и обвил их, удерживая мёртвой хваткой, не давая сделать и шага назад.

– Посмотри на них, – шепнула я, кивнув на замерших от ужаса людей позади. – Как я могу уйти, когда у меня такая преданная публика? Нельзя оставлять зрителей без долгожданной кульминации.

Я встала так близко, что чувствовала жар его прерывистого дыхания. Мой шёпот был почти нежным, отравленным лаской:

– Пусть будет шоу, Идо.

Разряд сорвался с его ладони, пройдясь по мне сухим, хлестким ударом. Боль пронзила позвоночник калёным шилом, расплескалась в рёбрах, вышибая воздух, но я не пошатнулась. Я встретила его взгляд. В нем кипела ярость, глухое раздражение… и то самое невнятное, тягучее «нечто», от которого хотелось выть раненым зверем.

На моей ладони расцвёл сгусток тьмы – плотный, невыносимо тяжёлый. Он словно вытягивал из меня каждую старую рану, каждую несбывшуюся мечту, каждое слово, которое так и не было произнесено за эти шесть лет. Я взмыла вверх, подхваченная магией, которая тянулась за мной длинным призрачным шлейфом. С высоты мир казался хрупкой игрушкой: руины, пруд, застывший лес и крошечные, побелевшие лица людей.

Идо поднялся следом, разрезая сумерки своим сиянием. Свет завивался вокруг него, превращаясь в маленькое солнце – пульсирующее, первобытное, опасное. Он задержал дыхание. Он ждал. Он всегда ждал, когда именно я сделаю первый шаг в бездну.

И я его сделала.

Я вложила в это заклинание всё, что у меня было. От самого первого детского шрама до последней крупицы надежды. От наивной мечты о мире до горького осознания, что в этом мире для меня места нет. И отпустила.

Тьма рванула вниз, подобно рухнувшей звезде. Он бросил своё «солнце» ей навстречу.

И за пару мгновений до столкновения я щёлкнула пальцами. Магия послушно отозвалась, поменяв местами меня и мой сокрушительный заряд. В самое сердце его ослепительного света летела уже не тьма. Летела я сама.

Страха не было. Только странный, всепоглощающий покой. Свет касался моей кожи, ласкал лицо, согревал измученное тело, будто предлагая наконец-то сдаться и перестать бороться. На миг я позволила себе поверить этому теплу.

Я улыбнулась. Прикрыла веки. Широко развела руки навстречу грядущему пламени.

Пусть весь мир видит. Пусть они ликуют. Пусть это станет самым красивым финалом в истории Эйрдана. Героиней этой сказки я никогда не была, так пусть хотя бы буду её ярким завершением.

Пусть в этом ослепительном свете навсегда сгорит Анита Зинвер.

– Надеюсь, это меня убьет, – сорвалось с губ беззвучным признанием. И странное дело… в ту секунду я действительно поверила, что так и будет.

Но жизнь оказалась не только упрямой тварью – она была ещё и чертовски насмешливой. Глядя на мой отчаянный, почти поэтичный замысел, она лишь издевательски фыркнула в ответ. Судьба решила оставить меня здесь, на земле, наперекор всем моим попыткам красиво раствориться в небытии.

Вместо испепеляющего жара, вместо долгожданного распада на атомы в ослепительном сиянии, я почувствовала… руки. Тёплые, властные, пугающе живые. Они перехватили меня в падении так уверенно, будто и секунды не сомневались, что успеют. Будто ловить меня было для него таким же естественным делом, как дышать.

Я судорожно втянула воздух, и мои лёгкие обожгло холодом. Его лицо оказалось в считаных сантиметрах от моего. Серые глаза, обычно ясные и до тошноты самоуверенные, теперь помутились от ярости и… страха. Настоящего, вязкого ужаса. Того самого, что мёртвой хваткой вцепляется в горло, когда осознаёшь, что едва не потерял нечто бесценное.

– Ты вообще в своём уме?! – выдохнул он. Голос был хриплым, сорванным, почти переходящим в рык. Он орал не на меня – он кричал на собственную панику, пытаясь подчинить её.

Я уже приоткрыла рот, собираясь выдать что-нибудь язвительное, колкое – нечто достойное финала великой демоницы. Но мир бесцеремонно оборвал нашу сцену громовым раскатом такой мощи, что само пространство, казалось, лопнуло по швам.

Я вскинула голову, и сердце пропустило удар. Там, в вышине, наши силы, которые не должны были соприкасаться, всё же свились в чудовищный узел. Его свет, обязанный по всем законам рассеять мою тьму, внезапно начал гаснуть, захлёбываясь в ней, растворяясь без остатка. Моя же магия, подпитанная его энергией, наоборот – распухала, раздувалась, точно гигантский нарыв, готовый вот-вот лопнуть и залить мир чернотой.

Ветер замер. Толпа внизу превратилась в безмолвное собрание теней. Даже Идо застыл, и в его взгляде я впервые прочитала растерянность. Герой не знал, что делать.

И вот тогда мне стало по-настоящему жутко.

Мои пальцы сами собой вцепились в его рубашку, сминая ткань до белизны в суставах. Я висела в его руках, точно добыча в когтях хищника, но, вопреки здравому смыслу, это было единственное место в мире, где мне не хотелось кричать от страха.

Мы оба смотрели в небо, когда оно окончательно треснуло.

Взрыв не просто оглушил – он вывернул реальность наизнанку, ослепляя яростным фиолетовым пламенем. Ударная волна сбила нас с ног, сорвала с края площадки, и Идо успел лишь крепче прижать меня к себе. Он накрыл меня своим телом, заслоняя от хаоса, будто я была не врагом и не чудовищем, а чем-то… бесконечно хрупким. Чем-то, что стоило спасать ценой собственной жизни.

Мы рухнули на камни, и мир вокруг захлебнулся в грохоте падающих руин, а остатки воздуха окончательно покинули мои легкие.

Следом громыхнуло во второй раз – тише, глуше, но в тысячу раз страшнее. Там, где секунду назад пульсировало безумное сплетение наших заклинаний, теперь зияли две рваные раны. Прямо посреди истерзанного неба.

Порталы.

Первый – иссиня-чёрный, пугающе глубокий и безмолвный, точно застывшее лесное озеро в предрассветный час. Второй – растерзанный, сочащийся багровым, ослепительно-белым и ядовито-фиолетовым сиянием. Магические прожилки света дёргались в нем, словно свежие, ещё не затянувшиеся шрамы на теле мироздания. Я знала этот разлом. Узнала бы его из тысяч других. Именно из такой воронки по воле гнусной судьбы когда-то вышла моя семья. Это был путь в мой истинный дом. В мир демонов.

Меня забила такая крупная дрожь, что зубы клацали друг о друга. Ужас и вина сковали легкие железным обручем, не давая сделать даже мизерный вдох. Каждому моему выбору, каждому шагу было суждено оборачиваться катастрофой, и сегодня эта истина стала неоспоримой. Теперь я по-настоящему стала тем, кем меня клеймили все эти годы.

Злом. Первопричиной конца.

Но стоило мне перевести взгляд на Идо, как дрожь усилилась, превращаясь в конвульсии. Он смотрел на разверзшиеся порталы как каменное изваяние. Неподвижно. Не моргая. В этот миг меня прошило ледяным, отрезвляющим ударом осознания.

Это была не только моя вина.

Это его свет рванул туда, куда не смел заглядывать. Это он толкнул свою магию за грань дозволенного. Мы разрушили покой этого мира вместе. В четыре руки.

Я почувствовала, как внутри закипает волна первобытной ярости – обжигающей, ядовитой, дикой. На него. На себя. На несправедливую судьбу. На весь этот проклятый мир. Я дернулась, пытаясь вырваться из его объятий – почти царапая его кожу, почти рыча от бессилия, и в конце концов он разжал руки. Резко. Словно внезапно осознал: ещё секунда – и я вцеплюсь ему в глотку.

Я вскочила на ноги так стремительно, что пространство вокруг качнулось. Грудь сдавило невидимым прессом. Воздух царапал гортань, словно я глотала битое стекло, а сердце колотилось в ребра, как загнанный в клетку зверь. Крик вырвался прежде, чем я успела его осознать. Он просто прорезал тишину, как лопнувшая с диким звоном струна.

– Зачем ты это сделал?! – горло обожгло огнем. – Зачем ты меня поймал?! Посмотри, что теперь творится! Это из-за тебя! Слышишь?!

Я ткнула дрожащим пальцем в рвущие небо порталы. Это был бесполезный, жалкий жест, но я вложила в него всё, что раскалывало меня на части: всю накопленную годами боль, всю злость, отчаяние и ту выматывающую усталость, что давно стала моей второй кожей.

Идо резко дёрнулся, выпрямился во весь рост и шагнул мне навстречу. Он двигался тяжело, рвано, будто внутри него пробудилась и сорвалась с цепи первобытная буря.

– Я спас тебя, идиотка! – его голос, обычно чистый и звонкий, теперь был хриплым, ломким, наполненным какой-то огненной, болезненной яростью. Серый свет в его глазах вспыхивал электрическими разрядами прямо под кожей.

– Ты что?! – я рванулась к нему вплотную, задирая голову, чтобы не потерять этот безумный взгляд. – Кто тебя об этом просил?!

Мой палец с силой врезался в его грудь, в эту чистую геройскую одежду. Он невольно отступил на шаг, ошеломлённый моим напором, но я тут же настигла его, не готовая уступить ни миллиметра пространства.

– Я не просила меня спасать! – я снова замахнулась, но он перехватил мою руку в воздухе. Его хватка была железной; он сжал мои пальцы так, будто боялся, что я ударю его сильнее, чем способна вынести его гордость.

– Ты бы умерла! – теперь он кричал в ответ, перекрывая гул порталов. И он шел на меня, наступая, а я пятилась, чувствуя, как земля под ногами становится зыбкой и ненадёжной. – Ты бы просто исчезла! И даже пепла… слышишь? Даже горстки пепла от тебя не осталось бы в этом мире! Ты хоть иногда думаешь, Анита?! Хоть когда-нибудь?!

– Да какое тебе дело?! – мой голос окончательно сорвался на рваный, надрывный крик. – Ты должен был только радоваться! Я бы избавила тебя от этой вечной охоты, от твоей проклятой клятвы мести! Я хотела умереть! Хотела! А ты… – горло сдавило спазмом, слова вырывались наружу, ломаясь и причиняя физическую боль. – Ты даже это у меня отобрал…

Последние слова едва прозвучали, растворяясь в холодном воздухе. Слёзы обжигающими ручьями катились по лицу, падая на землю – будто она могла впитать в себя эту вековую горечь.

Он замолчал. Просто смотрел на меня сверху вниз. Его взгляд напоминал штормовой прибой в сумерках: тяжёлый, глубокий, безнадёжно запутавшийся в самом себе. В нём больше не было ни гнева, ни торжества победителя. Только тихая, изматывающая вина, от которой мне хотелось закричать ещё громче.

Он медленно поднял руку – осторожно, почти боязливо, словно опасаясь спугнуть меня или окончательно разорвать ту невидимую нить, что всё ещё удерживала нас обоих над бездной. Он хотел коснуться моей щеки, стереть эту солёную влагу.

Я отбила его ладонь так резко, что в тишине сухо хрустнули суставы.

– Если бы не ты… всё было бы иначе, – слова хлынули из меня бесконтрольным потоком. Теперь, когда небо над нами окончательно раскололось, а неизвестность стала осязаемой, страх выгорел дотла. Осталось только желание выплеснуть всё то, что я копила годами. – Ты бесишь меня, Идо Бутэрн. До безумия, до дрожи в костях! Твоя фальшивая геройская маска, твой ослепляющий свет, твоя проклятая слава!

Я сжала кулаки до белизны.

– Я всю жизнь пыталась заслужить хотя бы тень благодарности. Хоть один честный взгляд. Хотя бы простое «спасибо»! Я делала всё, что было в моих силах, я рвала жилы ради людей! А рядом с тобой я всегда оставалась никем. Твоей уродливой тенью, грязным фоном, дорожной пылью у твоих сапог. Ты сиял ярче только потому, что рядом стояла я! – дыхание рвалось клочьями. – Ты мчался за мной со своей местью, но так и не решился нанести удар. И даже сейчас – когда я сама была готова поставить точку – ты опять всё испортил! Я ненавижу тебя, Идо. Всем сердцем, всей своей гнилой душой ненавижу!

Меня била крупная, неукротимая дрожь. Мир вокруг раскачивался, теряя очертания, а воздух сделался вязким и тяжёлым, словно превратился в ртуть. В этой давящей, аномальной тишине я внезапно почувствовала, как нечто ледяное и липкое, подобно щупальцу неведомого зверя, медленно обвилось вокруг моей талии.

Я заставила себя повернуть голову.

Чёрный, бездонный провал портала неумолимо тянул меня в свои недра. Он действовал настойчиво и неторопливо, напоминая голодную трясину, которая терпеливо ждет того мига, когда жертва окончательно перестанет сопротивляться и добровольно сделает последний шаг навстречу вечному покою.

И я не стала бороться.

Краем зрения я уловила резкое движение – это Идо рванул ко мне. Его рука отчаянно вытянулась в пространстве, пальцы были в считаных миллиметрах от моего запястья, готовые вновь вцепиться в меня мёртвой хваткой.

Но я не протянула руку в ответ.

Он больше не имел на меня права. Не имел права распоряжаться моей судьбой. Решать, кем мне быть. Держать в золотой клетке своей мести. Спасать вопреки моей воле. Я сознательно отвернулась от него. От его ослепительного сияния, от этого мира, который за все годы так и не сумел стать мне домом, оставаясь лишь ареной для моих страданий.

Последнее, что запечатлела память: как края чёрного разлома с влажным шелестом смыкаются над моей головой, как оглушительный шум битвы становится ватным и далёким, а краски реальности стремительно выцветают, обращаясь в прах.

Затем последовал резкий провал в ничто.

И тишина – первозданная, абсолютная, что была глубже любой тьмы, которую я когда-либо знала.

Глава 8

Из обрушившейся на меня лавины памяти я вырвалась резко, с коротким всхлипом, жадно хватая ртом воздух. Казалось, пока я заново проживала своё прошлое, лёгкие застыли – пустые, неподвижные, мёртвые.

Если быть честной… лучше бы неведение длилось вечно. Вернувшаяся память – подарок сомнительный, больше похожий на проклятие. Смерть родителей, ледяной ожог предательства того, кого я искренне считала другом, а затем – агония Элиота… Это не те моменты, которые хочется смаковать дважды. Но раз завеса пала – пути назад нет. Амнезия больше не служит мне щитом, скрывавшим уродливые шрамы души. Я снова знаю, кем была и что совершила. От собственной тени не убежишь.

Сквозь горечь проступила пугающая ясность. Например, теперь я точно знала: моё падение не имело отношения к высоте городских крыш. Я вывалилась из портала, разорвавшего пространство. А вот это тело… оно действительно шагнуло за край. По доброй воле, с выжженным внутри желанием умереть. И я, словно паразит или нелепая системная ошибка Вселенной, вклинилась в её последний миг. Я бесцеремонно прервала чужой финал, испортив его так же беспощадно, как кое-то когда-то разрушил мой.

Горло сдавил истерический смешок. Ноги предательски дрожали, и я тяжело опустилась на первый попавшийся валун, чувствуя его равнодушный холод. Нужно было хотя бы попытаться распутать этот клубок противоречий.

В мире, откуда я вылетела, воцарился хаос. Мы с Идо совершили непоправимое – впустили демонов. А затем оба оказались здесь… Но так ли это? Память настойчиво рисовала финал: я не приняла его руку. Я оттолкнула его. Тогда как он очутился в этой реальности? И главное – тот ли это Идо, которого я знала, или лишь его пугающее отражение?

Мысли завязались в тугой морской узел. Тянуть за любую ниточку было страшно – казалось, петля на шее затянется лишь туже. Я попыталась сменить вектор раздумий.

Как мне вернуться? И, что важнее, – стоит ли?

Сердце отчаянно кричало «нет», желая спрятаться в этом новом мире. Но разум давал иной, неумолимый ответ: нужно.

У меня всегда была эта нелепая, почти болезненная привычка – спасать. Тянуть из огня тех, кому моя помощь не сдалась, ломиться в двери, где меня не ждут. Это не выбор, это суть моей натуры. Я не смогу жить, зная, что они остались там, один на один с порождениями бездны. Я не умею закрывать глаза, когда мир вокруг обращается в пепел. Просто потому, что я – это я. И мой долг – исправить то, что я позволила разрушить.

Я медленно, до боли в груди, втянула прохладный воздух. Нужно было проверить одну липкую, пугающую догадку: просочились ли демоны в этот мир вслед за нами? Ответ пришёл мгновенно, отозвавшись в затылке знакомым покалыванием. Попали. Их чужеродная аура уже вплелась в местный эфир – она сквозила в порывах ветра, вибрировала едва уловимым гулом в костях. К счастью, присутствие было слабым, точечным. Но я слишком хорошо знала, как быстро эта зараза пускает корни, чтобы тешить себя иллюзиями.

Я подняла взгляд на руины замка, и сердце пропустило удар. Он был пугающе точной копией того, из моего прошлого. Те же изумрудные пятна мха, те же рваные трещины, та же вековая, давящая тяжесть камня. Когда-то величественный оплот, столетиями державший удары осад и времени, теперь замер, словно старик с опущенными плечами – уставший, сломленный и всеми забытый.

Горькая ирония. Место, ставшее декорацией для моего «финала», превратилось в стартовую площадку для новой жизни. Ненавижу дешевый символизм судьбы.

И что теперь? Изображать самоотверженного охотника, выловить всех тварей здесь, а потом прыгнуть обратно в разверстое пекло прошлого мира? Звучит как плохой анекдот. Там меня не ждут с цветами и благодарностями. Скорее приготовят кандалы, мечи и проклятия, решив, что я вернулась во главе легиона, чтобы добить выживших. В искренность раскаявшейся «виновницы» не поверит никто.

Разве что… если кое-кто влиятельный не встанет за моей спиной.

Я тяжело вздохнула. Всё казалось беспросветным, но так или иначе, мне нужен Идо. Без него мои шансы открыть портал обратно равны нулю.

В горле встал ком. Откуда эта глупая уверенность, что он захочет помогать? Но логика – холодная, противная и до тошноты убедительная – шептала: вина у нас общая. Это он толкнул свет туда, где ему не место, он приложил руку к тому, чтобы границы миров треснули. Мы вместе открыли этот ящик Пандоры, значит, вместе будем и выгребать из него мусор. Хочет он того или нет, я заставлю его платить по счетам. Поиски не должны затянуться – это тело знало местность на уровне рефлексов. Пусть память прежней хозяйки стёрлась, её инстинкты и мышечная память остались вшиты в нервные окончания. Я снова посмотрела на свои ладони, сжала и разжала пальцы, чувствуя чужую кожу, и сделала несколько пробных шагов. Ощущение было абсурдным: я – это всё ещё я, но запертая в тесной, непривычной оболочке. Словно две души пытались втиснуться в один узкий ящик, и моя агрессивно заняла весь верхний этаж, лишив истинную владелицу права даже на слабый вздох.

Теперь стало ясно, почему тело так мучительно сопротивлялось моей силе. Оно просто не было спроектировано под такую мощь. Хрупкий сосуд для бушующего шторма.

Ладно, с самоидентификацией разберусь позже. Сейчас в приоритете Идо, монстры и хаос, который уже начал отравлять эту землю.

Как бы мне ни хотелось верить в лучшее, большинство представителей моей расы не отличались гуманизмом. В самом прямом смысле они были демонами – с костяными наростами рогов, перепончатыми крыльями и аурой, пропитанной жаждой крови. Неудивительно, что люди заклеймили нас чистым злом. Семнадцать лет назад, когда первый портал изрыгнул на землю безумную орду, они устроили такую бойню, что даже самые мрачные легенды этого мира показались бы детскими сказками.

Если бы не Элиот Винс… кто знает, уцелел бы этот мир вообще, или от него остались бы лишь обугленные кости. Но история любит злые шутки: великий герой, их надежда и щит, со временем переродился в ослеплённого ненавистью фанатика. Он решил не просто победить, а выжечь саму память о нас, стереть с лица земли каждого, в ком текла «неправильная» кровь. И он добил… Он уничтожил мою семью, превратив праведную войну в личную резню.

– Ладно. Достаточно! – мой собственный голос прозвучал в тишине руин хлёстко, как пощёчина.

Я поднялась на ноги резким, порывистым движением, обрывая нити мрачных воспоминаний так, словно рубила их тяжёлым клинком. У меня слишком много дел в настоящем, чтобы позволить себе тонуть в вязком болоте прошлого. Каждая секунда здесь – это шанс для хаоса укорениться поглубже.

Первоочередная цель – найти Идо.

И если он вздумает спорить, оправдываться или, что ещё хуже, поучать меня… я с огромным энтузиазмом и во всех деталях продемонстрирую ему, где его место и в какую бездну катится его самоуверенность. Я заставлю его взглянуть на плоды наших трудов.

Если, конечно… это действительно тот самый Идо.

***

Я неслась домой так стремительно, что окружающий мир превратился в смазанный, зыбкий фон. Светофоры, силуэты машин, случайные прохожие – всё сливалось в единое невнятное пятно. Внутри всё клокотало от злого смеха над мерзким чувством юмора судьбы. Из миллионов возможных сценариев она выбрала самый издевательский: Идо оказался моим соседом. Его квартира располагалась прямо напротив моей, дверь в дверь. Будто само мироздание решило поглумиться, сплетая наши пути в тесном коридоре типового дома, хотя мы были рождены, чтобы стоять по разные стороны баррикад.

Пока лифт с утробным гулом полз на нужный этаж, мысли кружились безумным вихрем, как палая листва в преддверии шторма. Как он отреагирует? Как вывалить на него правду и не показаться при этом окончательно лишившейся рассудка? Идей было ноль – абсолютная пустота, делённая на бесконечность. Что ж, придётся импровизировать на ходу.

Коридор встретил меня приторно-сладким цветочным ароматом и безупречно-бежевыми стенами. Квартира номер триста. Я приблизилась к ней неуверенно, осторожно переставляя ноги, словно пол под ними мог в любую секунду превратиться в зыбучий песок. Рука уже замерла в замахе для стука, как вдруг дверь сбоку – та, что принадлежала рыжеволосой соседке – с сухим щелчком распахнулась. Я внутренне сжалась, приготовившись встретить ядовито-зелёную искру в глазах Ариэлы. О да, теперь-то я знала, кто скрывается за этой маской. Ариэла Воксен, принцесса Танверна – королевства, граничащего с Эйрданом. Верная тень Идо, его самопровозглашённая невеста, готовая на всё ради одного его взгляда.

Но вместо неё на пороге возник он.

Идо.

Его серые глаза – глубокие, как предгрозовое небо, – смотрели на меня с нескрываемым теплом и лёгким изумлением. Сердце рухнуло куда-то в бездонную шахту, оставив в груди лишь звенящий холод.

Ну конечно. Где же ему ещё быть, если не у неё?

– Анита? – его голос прозвучал мягко, почти нежно. На губах заиграла улыбка – та самая, спокойная и обезоруживающе искренняя.

Чёртова улыбка… до безумия прекрасная, заставляющая забыть обо всём.

На мгновение я застыла, оглушённая коварной мыслью: а имею ли я право разрушать этот покой? Стоит ли возвращать ему память? Может, позволить ему и дальше жить без удушающего груза прошлого, без вековой ненависти и неутихающей боли? Пусть он смотрит на меня именно так – не как на заклятого врага или источник вселенского хаоса, а просто как на… человека. Потому что стоило мне поймать его взгляд, как внутри что-то надломилось, высвобождая поток чего-то мягкого и одновременно обжигающего. В этом хаосе бурлило всё и сразу: старая боль, вспышки раздражения, нелепая благодарность и щемящая тоска. Его улыбка была заразительной; она вытягивала мою собственную из самых глубин души, как бы отчаянно я ни выстраивала ментальные баррикады.

Я слишком хорошо помнила другой взгляд – тот, из прошлого мира. Ледяное крошево презрения, ярость, выжигающую всё живое, и непоколебимую уверенность в том, что я – воплощённое зло. Но сейчас он смотрел иначе. По-человечески. Серьёзно и обезоруживающе тепло. От этого в груди становилось тесно, дыхание перехватывало от странной, сладко-болезненной судороги. Глупо тешить себя надеждами на то, что всё могло сложиться иначе… Но сегодня я позволила этой запретной мысли расправить крылья: если бы мы не столкнулись лбами, если бы не реки пролитой крови и не проклятая магия – кем бы мы были? Мы могли бы стать союзниками. Возможно, даже друзьями. Я бы хотела этого. По-настоящему. Хоть раз в жизни мне до безумия захотелось видеть эту светлую улыбку и знать, что она предназначена не врагу, а человеку, которому он доверяет.

Но реальность хлестнула наотмашь, возвращая в строй.

Голос совести, больше похожий на рык, отозвался в голове: «Очнись. Ты – демон. Та самая опухоль, от которой он бежал всю свою жизнь».

– Анита, с тобой всё в порядке? – его голос коснулся моей кожи, почти трепетно, как осторожное прикосновение.

Он сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию, и я инстинктивно отпрянула. Между нами словно пролегла невидимая раскалённая черта, переступать которую означало сгореть дотла. Нужно было взять себя в руки. Вспомнить, ради чего я здесь.

– У меня нет времени на объяснения. Просто пойдём со мной, – слова сорвались с губ резко, почти грубо, но к моему глубочайшему отвращению, в них предательски дрогнула нота мольбы.

И он бы пошёл. На краткий, ослепительный миг я почувствовала это кожей – он был готов довериться мне без лишних вопросов. Но, разумеется, судьба не упустила шанса снова закричать мне прямо в лицо.

Из дверного проёма за спиной Идо плавно вытекла Ариэла. Она обвила его руками с такой собственнической хваткой, будто он был её законным трофеем. Прижалась всем телом – гибкая рыжая кошка, охраняющая любимую игрушку. Её глаза сверкнули ядовитой зеленью, в которой не было ни капли человеческого сочувствия.

– С какой это стати он должен куда-то идти с тобой? – прошипела она, кривя губы. – Что тебе вообще от него нужно?

Я даже не удостоила её полноценным взглядом. Для меня она была лишь фоновым шумом, досадной помехой. Сейчас значение имел только он. Идо был ключом к спасению миров, а я – единственным ключом к его запертой памяти. И этой привилегией я собиралась воспользоваться сполна.

– Это касается твоей памяти. У нас слишком мало времени, Идо, – слова сорвались с губ сами собой, прозвучав тише и искреннее, чем я планировала. Мой напускной холод дал трещину.

Идо медленно, почти извиняющимся жестом, разжал цепкие пальцы Ариэлы. Его движение было мягким, но непоколебимо твёрдым – он дал понять, что разговор окончен. Сказав лишь, что дело не терпит отлагательств, он без лишних расспросов последовал за мной к выходу.

На мотоцикле он устроился позади. Его руки легли мне на талию осторожно, едва касаясь, будто он боялся спугнуть видение или разрушить хрупкое перемирие. Всю дорогу до руин он молчал. Ни единого вопроса, ни тени упрёка в напряженной спине. За это гулкое, наполненное лишь рёвом мотора молчание я была ему бесконечно благодарна. Оно давало мне лишние минуты передышки перед бурей.

Я резко затормозила у замшелого каменного забора, за которым, скалясь проломами стен, тянулись мрачные развалины. Дальше события сорвались с цепи, не оставляя времени на раздумья.

Идо снял шлем и замер. Он уставился на остов замка так, словно камни окликнули его по имени, голосами из прошлой жизни. В его взгляде вспыхнуло то же пугающее притяжение, которое накрыло меня саму едва ли час назад. Он перемахнул через ограду без малейших колебаний, ведомый инстинктом. Я двинулась следом, стараясь дышать через раз. Парень остановился у валуна, изъеденного временем и скрытого под ковром мха. Медленно, почти благоговейно, он коснулся пальцами холодной поверхности.

Я застыла в нескольких шагах за его спиной, не смея нарушить невидимую границу. Для меня эти мгновения пролетели как пара секунд, для него же – внутри этой тишины – пронеслась целая жизнь.

Я не приближалась. Просто ждала, затаив дыхание и готовясь к любому исходу: к яростному крику, к лавине обвинений, к рукопашной или к самому страшному – ледяному безразличию. Я понятия не имела, какой человек сейчас обернется ко мне.

Грудь парня вздымалась от тяжёлого, рваного дыхания. Он поднял взгляд. Завеса пала. На меня смотрел тот самый Идо, которого я знала долгие годы. И от этого узнавания внутри болезненно, подло кольнуло.

Как же чудовищно, невыносимо жаль.

Втайне я надеялась ещё хоть на миг удержать того, «нового» Идо – удивлённого, тёплого, не знающего боли. Того, кто улыбался мне так, словно между нами не пролегла кровавая пропасть. Но время исчерпало свой лимит.

Он долго всматривался в горизонт, словно склеивая в уме последние осколки разбитой реальности. Затем резко, по-военному четко, развернулся и направился ко мне. Его шаг был быстрым, уверенным, хищным. Внешне я осталась неподвижной, превратившись в каменное изваяние перед лицом шторма, но внутри всё сжалось в тугой узел.

Страх, который я так долго гнала прочь, наконец поднял голову.

Тени рвались ко мне из углов, ластились к рукам, готовые в любой миг взметнуться и встать глухой стеной, но я коротким усилием воли заставила их отхлынуть. Не из страха перед привычной мигренью – просто сегодня я хотела показать, что пришла не для войны. Я была готова стоять под его ударом, не поднимая защиты, лишь бы он увидел: я здесь не как враг.

Он замер на расстоянии вытянутой руки.

И просто смотрел.

Его взгляд стал свинцовым, пронзительным – настолько пристальным, словно он видел меня впервые в жизни. Я заставила себя не отводить глаз, хотя его внимание прожигало кожу эффективнее любого заклинания. Тишина между нами сделалась липкой, почти осязаемой, и в какой-то момент я не выдержала этого давления:

– Может, ты уже что-нибудь скажешь? – мой голос прозвучал резче, чем хотелось бы, разбивая невыносимую паузу.

– Слов нет, – коротко бросил он, не меняя выражения лица.

Но его глаза продолжали изучать меня, ввинчиваясь в самую душу. Внутри тут же проснулся ехидный внутренний голос: «Ну ещё бы. Великий Идо ищет слова для ничтожного демона? Невероятное зрелище». Я едва подавила желание закатить глаза от этой нелепой гордости.

– Ладно, – я дернула плечом, сбрасывая оцепенение. – Тогда говорить буду я. Полагаю, ты уже восстановил цепочку событий. И понимаешь, что без моего участия обратный путь для тебя закрыт. Так что идея убить меня прямо сейчас – тактически невыгодна.

Я чеканила слова быстро, не давая ему возможности вставить хоть звук.

– Но и вернуться «домой» по щелчку пальцев не выйдет. В этот мир вслед за нами просочились демоны.

– Ты их чувствуешь? – всё же перебил он, и в его голосе проскользнули знакомые властные нотки.

Я сухо кивнула.

– Двое затаились в этом городе. Трое – в соседнем. И ещё один… где-то далеко, фон пока слишком размытый, чтобы дать точные координаты. Но чем ближе мы будем подходить, тем отчётливее я смогу их выследить. Их нужно нейтрализовать, пока они не пустили корни.

– Шестеро? – Идо хмыкнул, и в этом звуке послышалась опасная, почти звериная уверенность. – За неделю справимся.

Моя бровь непроизвольно поползла вверх. Какая же у него непробиваемая, поистине титановая броня из самоуверенности.

– Это при условии, что они не станут сопротивляться. Не мне тебе напоминать, насколько изощрённой может быть их жестокость. Так что не строй из себя непобедимого титана. Их ещё нужно выследить. А потом – поймать и не сдохнуть в процессе.

Идо шагнул ещё ближе, сокращая дистанцию до опасного минимума, и слегка склонил голову набок. На его губах расцвела та самая дерзкая, колючая улыбка, которую я когда-то ненавидела и которой сейчас невольно восхищалась.

– А зачем мне тогда ты? – в его голосе послышался бархатный рокот. – Разумеется, я бы справился в одиночку, но не оставлять же тебя здесь без присмотра.

Звучит почти благородно, если не знать Идо. По сути же – он просто открыто заявил, что намерен держать меня на коротком поводке. Присматривать за «чудовищем», чтобы оно не вздумало сорваться с цепи в этом хрупком мире.

– Да и твоя помощь будет кстати, – добавил он, прищурившись. – Ты всё-таки знаешь их породу лучше остальных.

Удар под дых. Потому что я – одна из них?

Я порывалась возмутиться, выплюнуть в ответ что-то колкое, но правду не перечеркнёшь, как ни старайся. Я действительно принадлежала к их расе, хоть и едва ли понимала логику этих тварей лучше, чем обычный смертный. Я выросла в его мире, среди людей. Моя семья вела тихую жизнь и никогда не прибегала к демоническому наследию. Это только я… оказалась бракованным исключением.

– Моя помощь? – я сощурилась, и ответная дерзкая улыбка коснулась моих губ.

Я сделала встречный шаг, вторгаясь в его личное пространство, чувствуя исходящее от него тепло и силу.

– Давай расставим точки над «i» . Это я позволила тебе вернуть память. Это мне, в первую очередь, потребовались твои навыки. В этой реальности нет места для сказок о благородном герое и коварной злодейке. Мы – просто два существа, влипшие в одно и то же дерьмо по самые уши. Если хотим когда-нибудь увидеть дом, нам придётся работать в связке. Так что приструни своё эго и предоставь стратегию мне. Я этих тварей знаю куда лучше, – я едко передразнила его интонацию на последнем слове.

Он негромко усмехнулся – в этом звуке не было тепла, лишь сухая оценка противника.

– Надо же, как запела. Признаю, дерзости тебе всегда было не занимать, Анита. Но ты права, – он опасно сузил глаза, и в их глубине блеснула сталь. – Только учти: если ты дашь хотя бы один повод для сомнений, если я замечу в твоих действиях хоть тень двойной игры – медлить не стану.

– Да-да, разумеется, – я пренебрежительно отмахнулась, хотя внутри всё заледенело. – Ты сотрёшь меня в порошок без лишних раздумий, я в курсе, наслышана о твоих подвигах, – слова вышли колючими, как осколки битого стекла. – Но знаешь, Идо… ты мог покончить со мной гораздо раньше. Ещё там. Возможно, тогда нам не пришлось бы сейчас стоять на пепелище двух миров.

Я обвела широким жестом руины замка, подчеркивая масштаб нашей общей катастрофы.

– Я давал тебе возможность пожить, – его голос стал тише, приобретая странную, тяжёлую окраску. – Хотел, чтобы ты успела хотя бы насладиться жизнью.

– Как благородно с твоей стороны! – почти прошипела я, чувствуя, как к горлу подкатывает горькая желчь. – Как видишь, я «насладилась» этой возможностью сполна. Лучшего финала и не придумаешь.

Он уже набрал воздуха, готовый огрызнуться, выдать очередную порцию ядовитой правды, но внезапно осекся. Словно невидимая ледяная волна остудила в нём кипящую ярость. В его взгляде на краткий миг, вопреки всей логике нашей вражды, промелькнула… печаль? Или это было глухое, запоздалое сожаление?

Я отвернулась первой, не в силах больше выдерживать этот немой диалог. Если я дам себе ещё хоть секунду на раздумья, если позволю этой тишине затянуться – я сорвусь и скажу то, о чем позже буду горько жалеть.

– Первый демон совсем рядом. Я чувствую его след, – отрезала я, обрывая затянувшуюся сцену.

Я оседлала мотоцикл, вцепившись в руль до побелевших костяшек. Идо уселся позади – молчаливый, сосредоточенный, вновь превратившийся в безупречное оружие. Перед нами лентой разворачивалась дорога – длинная, полная опасностей и абсолютно неизбежная. Пути назад больше не существовало. Мы оба сожгли свои мосты ещё в той жизни, а пепел привезли с собой сюда.

Глава 9

Я заглушила мотор неподалёку от залитой неоном заправки. В вязких сумерках стояло несколько машин, и от одной из них исходила та самая вибрация, которую ни с чем не спутаешь. Я жадно втянула носом воздух, сканируя пространство. Особой мощи не ощущалось – лишь слабый, рваный след. Значит, серьёзных проблем возникнуть не должно.

Я уже сделала решительный шаг вперёд, когда за спиной раздалась тяжёлая поступь Идо. Его шаги – уверенные, размеренные, почти торжественные – необъяснимо бесили, ввинчиваясь в сознание.

Я метнула на него колючий взгляд через плечо:

– Я сама, – бросила я, отсекая любую возможность спора.

– Сколько их там? – спросил он со спокойствием удава, проигнорировав мой резкий тон. Или просто сделал вид, что не заметил его.

– Один. В той синей машине, – я едва заметно кивнула в сторону неприметной легковушки. Водительское место пустовало – вероятно, владелец ушел к кассе. Но на пассажирском сиденье виднелась маленькая фигурка. Девочка лет восьми сжалась в комок, словно отчаянно пыталась слиться с обивкой кресла и исчезнуть.

Идо нахмурился, вглядываясь в лобовое стекло.

– Там же обычный ребенок.

– Разумеется, – я не сдержала едкого смешка. – Ты ждал рога до потолка и перепончатые крылья? Наш истинный облик – человеческий. Демоническую форму мы принимаем лишь в момент крайней нужды или угрозы. Но когда начались пробуждения «одичавших», всё окончательно полетело к чертям.

Парень поджал губы, на мгновение отведя взгляд.

– Я не слишком углублялся в тонкости вашей биологии. Прости, – его глаза вновь прикипели к цели, профессионально оценивая дистанцию, возможные пути отхода и слепые зоны. – Ладно. Она маленькая. Управимся быстро.

Эти слова прозвучали так буднично, так обыденно – словно он предложил прихлопнуть назойливое насекомое, мешающее отдыху. По коже пробежал мороз, меня передернуло от этой геройской простоты. Когда он сделал шаг вперед, намереваясь сократить расстояние, я резко выросла прямо у него на пути.

– Ты меня не услышал, Идо? – рыкнула я, и в моем голосе прорезалась та самая тьма, которую я пыталась сдерживать. – Я ясно сказала: я сама. И что, чёрт возьми, значит это твоё «управимся»? Она ребенок!

В его глазах вспыхнуло глухое раздражение, но под ним, словно гранитный фундамент, скрывалась старая, въевшаяся до самых костей убеждённость: любой демон – это абсолютное зло, без исключений и полутонов.

– Она демон, а не беззащитное дитя, – отрезал он, и его голос прозвучал как захлопнувшаяся крышка гроба.

На долю секунды в его взгляде мелькнула тень сомнения – слабая, почти чужеродная. Но она тут же погасла, поглощённая холодной решимостью.

– Она прежде всего ребёнок! – слова сорвались с моих губ, горячие и резкие, как ожог. – Ребёнок, которого дома ждёт семья.

– Она – монстр. А монстр всегда остается монстром, – процедил он сквозь зубы.

Этот голос ударил мне в виски тяжёлым колокольным звоном. Перед глазами на миг поплыло. Те же самые слова… Смертоносное эхо прошлого. Именно это Элиот прошептал моей матери за мгновение до того, как вонзить клинок в её сердце.

Проклятые люди. Они всегда ломают и уничтожают всё, что не вписывается в их узкое понимание мира. И я… я действительно когда-то находила в Идо что-то притягательное? Какая нелепая, горькая глупость!

– Её нужно устранить, – продолжал он, и в его тоне не было ни капли колебаний.

Меня затрясло от ярости, перемешанной с отвращением.

– И после этого тебя называют героем? – мой голос стал ледяным, звенящим от скрытой угрозы. – Ты безнадёжен, Идо. Ты не способен отличить истинное чудовище от невинной души. Стой здесь. И не смей приближаться.

Парень открыл рот, собираясь возразить, но я не оставила ему ни единого шанса. Развернулась и стремительно пошла к синей машине, чувствуя его тяжёлый взгляд, сверлящий мне спину.

Нужно было спешить – водитель мог вернуться от кассы в любую секунду.

Девочка сидела в кресле, поджав худенькие колени к подбородку. Её огромные карие глаза блестели от непролитых слёз, а губы мелко дрожали. Она не шелохнулась, не сделала попытки закричать или сбежать – она просто смотрела на меня с тихим, парализующим ужасом.

Стекло автомобиля жалобно звякнуло под воздействием моей магии и послушно опустилось вниз. Малышка судорожно глотнула воздух, и её шепот, надтреснутый и тонкий, полоснул меня по сердцу:

– Ты… ты пришла убить меня?

Слова Идо долетели до неё. Проклятье. Болтливый, ограниченный придурок.

– Нет, – я заставила свои губы растянуться в самой мягкой улыбке, на которую была способна в этот миг. – Совсем наоборот. Я пришла, чтобы помочь тебе.

– Но я же… монстр, – едва слышно пискнула она. Её глаза на мгновение вспыхнули алым – коротким, бессильным всполохом первобытной силы – и тут же снова погасли, утонув в слезах.

Как же пугающе знакомо.

Я смотрела на неё и видела себя. Ту самую малышку, которую мир когда-то брезгливо отказался принимать. Если бы Ночники не нашли меня тогда, в тот переломный миг… я бы тоже просто исчезла в тишине, стёртая из памяти живых. Как я могла оставить её здесь, одну, в этом чужом и враждебном мире?

– Я не считаю тебя монстром, – мягко произнесла я и осторожно коснулась её головы. Девочка вздрогнула, но не отпрянула, жадно ловя крохи тепла. – Люди просто… они боятся того, чего не в силах понять. Пойдём со мной. Я помогу тебе вернуться.

– Обещаешь? – она подняла на меня взгляд, в котором плескалась такая отчаянная, почти безумная вера, что у меня болезненно кольнуло в груди.

Разум кричал, что давать такие клятвы сейчас – чистое безумие. К сожалению, я не могла гарантировать её безопасность. Сладкая ложь редко бывает лучше горькой правды, но порой случаются исключения. И это был именно тот случай, когда надежда была важнее реальности.

– Обещаю, – шепнула я, скрепляя этот приговор.

Её плечи, до этого напряжённые до предела, наконец расслабились. Я потянулась рукой к привычному месту на груди, желая сжать кулон… и пальцы коснулись лишь пустоты.

Замерла. Оцепенела. У «этой» версии меня не было амулета. Чёрт.

Паника подкатила горячей, удушливой волной, обжигая внутренности. Но я не имела права на слабость – ни перед напуганным ребёнком, ни перед Идо, который, я чувствовала кожей, следил за каждым моим жестом, выжидая малейшую оплошность.

К счастью, нынешняя хозяйка этого тела питала слабость к кольцам не меньше, чем я к амулетам. Я почувствовала, как магия жадно откликнулась на металл, признавая в нём проводник.

Тьма, ласковая и густая, словно ночной туман, окутала ребёнка. Камень в кольце на мгновение ослепительно вспыхнул – и погас. Девочка исчезла, надежно укрытая в карманном измерении, словно редкая драгоценность в бархатном футляре.

Я судорожно выдохнула, пытаясь унять дрожь в руках, и быстрым шагом направилась обратно. Идо ждал меня, небрежно прислонившись к фонарному столбу, чьё холодное сияние дробилось в его стальном взгляде.

– Ого… – протянул он с той самой невыносимо лёгкой, почти светской интонацией, которая всегда выводила меня из себя. – А я уж грешным делом решил, что ты её прикончишь. Это ведь… – он коротко хмыкнул, – в твоём духе. Твой фирменный стиль, не так ли?

Я уловила в его голосе тень иронии. Я знала – он шутит. Знал это и он сам. Ему была известна правда: на моих руках была всего одна смерть. Одна-единственная, но её цена оказалась настолько непомерной, что я платила по счетам до сих пор. Но знание не служило бронёй. Слова всё равно били наотмашь – метко, точно в старые, едва затянувшиеся трещины души.

– Ты, как всегда, зришь в корень, Идо, – я выдавила усмешку, но она вышла кривой и натянутой, больше похожей на оскал. Внутри всё клокотало и сжималось, готовое детонировать от любого неосторожного вдоха. – Я ведь чёртова убийца. Символ мирового зла, ходячий кошмар в человечьем обличье. И чтобы не пачкать твоё сияющее имя… – я сделала паузу, смакуя то, как яд медленно просачивается в каждое слово, – девочку, разумеется, убила я. Прости, что лишила тебя этой чести. Герою ведь не пристало марать руки о невинных детей, верно? Для этого у тебя есть я.

Я намеренно задела его плечом – жёстко, вызывающе – и прошла мимо, не оборачиваясь, надеясь, что он не заметит, как дрожат мои пальцы.

– Пошёл ты.

Он нагнал меня почти мгновенно. Его шаги были быстрыми и лёгкими, будто он в очередной раз постановил, что моя ярость – лишь досадный шум, который можно просто перешагнуть и забыть.

– Ладно, – произнес он, и на этот раз в его голосе прорезались серьёзные, деловые нотки. – А если отбросить паясничество. Где она на самом деле?

– Не делай вид, будто тебе есть до этого дело, – огрызнулась я, ускоряя шаг и почти переходя на бег. – Продолжай верить в ту версию реальности, которая тебе удобна. Тебе ведь так проще спать по ночам?

Он не отставал ни на дюйм. Его голос, низкий и вкрадчивый, буквально висел над моим ухом.

– В кольце? Магия заточения? Значит, ты и раньше практиковала нечто подобное?

Я до боли стиснула зубы, чувствуя, как во рту разливается металлический привкус.

– Ты запирала их в своём кулоне, – продолжал он, и я кожей чувствовала его чересчур внимательный, сканирующий взгляд. – Кстати… а где он? Я не вижу его на тебе.

Какой наблюдательный. Слишком проницательный для того, кто официально считается моим заклятым врагом.

– Радует, что к тебе наконец-то вернулось зрение, – бросила я, не замедляя хода. – А теперь окажи мне услугу – заткнись.

Но он, разумеется не мог…

– Если ты их не убивала… – заговорил он вновь, и на этот раз его голос звучал пугающе тихо, почти вкрадчиво, – почему ты никогда не пыталась это объяснить? Почему молчала о том, что просто… запираешь их в артефакте?

Я замерла на месте так резко, что он едва не врезался мне в спину.

– А кто спрашивал? – сорвался с моих губ прежде, чем я успела возвести защитные барьеры. – Кто, Идо?! Скажи мне имя хоть одного человека, которому действительно было до этого дело!

Я развернулась к нему, чувствуя, как внутри всё дрожит от застарелой обиды.

– Для каждого в твоём мире я была удобной злодейкой – и на этом точка. Никто не горел желанием разбираться, куда на самом деле исчезают эти люди. Никого не волновало, что я с ними делаю. Зачем утруждать себя следствием, если можно просто повесить на меня все грехи? Всё, что творили эти люди, приписывали мне!

Голос предательски вибрировал, но плотину уже прорвало, и я не могла остановиться.

– Я вижу мысли, Идо. Я заглядывала в головы настоящих палачей. Видела их липкий страх, их извращённое удовольствие и те жалкие оправдания, которыми они прикрывали свою суть. Но тебе-то откуда это знать? – моя усмешка была пропитана чистым ядом. – Ты ведь был одним из тех, кто предпочёл верить удобным слухам, а не задать единственный честный вопрос. Ты сразу решил, что я виновна по праву рождения. Так что не надо… не строй при мне героя. Мне это осточертело до тошноты.

Он наконец замолчал, окончательно растеряв свой самоуверенный напор. Наступила долгожданная тишина – тяжёлая, гнетущая, бьющая по барабанным перепонкам.

Я отвернулась, судорожно сглатывая застрявшую в горле ярость. Я позволила себе лишнее. Рядом с ним я становилась слишком уязвимой, слишком… живой. Слишком настоящей, а это было непозволительной роскошью.

– Второй след – на другом конце города, – бросила я сухо, выжигая из голоса последние остатки эмоций. – Разберёмся с ним и разойдёмся по домам. На сегодня хватит.

Я дошла до мотоцикла и рывком натянула шлем. Он скрыл моё лицо – и всё то, что по нему ещё можно было прочесть. Оседлав байк и вцепившись в руль, я замерла в ожидании, пока парень устроится сзади.

Мне хотелось рвануть с места так, чтобы ветер выдул из головы остатки этого разговора. Хотелось закончить эту ночь как можно скорее, пока она окончательно не вывернула мою израненную душу наизнанку.

***

Мы мчались быстро. Слишком быстро, если быть до конца честной с собой. Асфальт под колёсами мотоцикла превратился в сплошную, размытую тёмную ленту, а огни города смазывались и расплывались в боковом зрении, как акварель под дождем.

Каждый раз, когда я инстинктивно добавляла газу, руки парня невольно сжимались на моей талии сильнее – резко, инстинктивно, будто он ловил не столько равновесие, сколько саму ускользающую реальность момента. От этой неожиданной близости по коже пробегал мелкий, колючий холодок – странный и неприятно щекочущий одновременно.

Это было непривычно. Ощущать его так близко. Не через вспышки ярости на поле боя, не через магические разряды и предсмертные крики, а почти… телесно. Чувствовать вес его тела за спиной, напряжённые пальцы. Я не видела его взгляда из-под шлема, но ощущала его кожей, затылком, каждым оголённым нервом.

Где-то глубоко внутри шевелилась неприятная, параноидальная мысль: вот сейчас он решит, что хватит этой игры в доверие. Поднимет руку – и молния, которую он так мастерски копил, ударит мне прямо в спину. Положив конец моим приключениям и моему существованию.

Но он сидел удивительно спокойно. Дышал ровно, контролируемо, не делая лишних движений. Просто смотрел куда-то вперёд, в темноту пути, и, вероятно, отчаянно старался не думать о том, с кем именно он сейчас делит этот путь.

А я, тем временем, снова и снова корила себя. За слабость. За ту минуту откровения у заправки, когда позволила ему увидеть больше, чем следовало. Хотя в его глазах всё это наверняка выглядело как жалкая попытка вызвать сочувствие или, что ещё хуже, как примитивный способ притупить его бдительность.

И если он действительно так считает… пускай. Я лучше останусь в его голове хитрой, расчётливой тварью и умелым манипулятором, чем загнанной в угол добычей, у которой дрожат колени от страха.

И всё же… вопреки всему, внутри теплилось странное, почти постыдное облегчение. Теперь он знает. Пусть не всю правду целиком, но хотя бы её часть. Он видел собственными глазами, куда исчезали мои «жертвы». Он знает, что за громкими обвинениями скрывалась совсем иная, более сложная и горькая реальность.

Людям так легко обвинить того, о ком они не знают ровным счетом ничего. Особенно когда настоящий преступник – человек. Человеку верят по умолчанию. Ему даруют право на сомнение, на оправдание, на снисходительное «он не мог». Для меня такой роскоши не существовало никогда. Я была удобным, назначенным злом.

Теперь эту правду знает и Идо. Он видел всё собственными глазами, а значит, с этого момента спорить со мной о морали и методах ему будет куда сложнее. Я отвоевала себе небольшое пространство для манёвра.

Тяжелый, сладковатый запах скверны привел меня прямиком к ночному клубу.

Я сбросила скорость и припарковалась в тени соседнего здания. Слезла с байка и на мгновение замерла, вглядываясь в неоновую вывеску, словно та могла выдать мне все планы врага. Здание пульсировало в такт басам, захлёбываясь в искусственном свете и чужом, пластмассовом веселье. С какой целью демон выбрал именно это место? Просто раствориться в безликой массе тел? Или он уже присмотрел себе очередную жертву среди тех, кто пришел сюда забыться?

Снаружи все казалось обманчиво мирным. Грохот музыки, пьяный смех, ленивая очередь у входа – обычный столичный вечер. Но я слишком хорошо знала, как легко за этой блестящей оболочкой скрывается первобытный ужас. Надеяться на легкую прогулку было бы верхом глупости.

Людей вокруг было слишком много, а внутри – и того больше. Это означало одно: врываться туда, размахивая тенями и магией, нельзя. Придётся действовать ювелирно. Выманить цель на свет, подальше от лишних глаз. А если не выйдет… что ж, придется импровизировать на ходу или использовать кого-то в качестве приманки.

Мой взгляд невольно зацепился за Идо.

– Он здесь? – спросил он, скептически выгнув бровь и оглядывая толпу.

– Нет, что ты. Мы приехали просто потанцевать, – огрызнулась я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. – Что за идиотские вопросы, Идо?!

– Кто знает, – уголки его губ едва заметно дрогнули, намекая на издёвку. – Может, тебе внезапно захотелось расслабиться в моей компании под хорошую музыку.

– Да. Безусловно. В твоей компании только и делать, что расслабляться, – я шумно выдохнула, пытаясь вернуть самообладание, и добавила уже серьезно: – Демон внутри. Но пока я не окажусь к нему вплотную, не смогу подтвердить личность. Фонового шума от толпы слишком много. Придётся заходить и прочёсывать зал.

– И как я должен вычислить его в этом столпотворении? – он перевел взгляд на двери клуба.

Я уставилась на него так, будто он только что признался, что не умеет дышать. Мне стало почти смешно. Мы годами сражались по разные стороны баррикад, он считался лучшим охотником, а в итоге не знал таких элементарных, базовых вещей о нашей природе.

– Ты это серьезно?.. – протянула я, не скрывая сарказма.

Он лишь коротко кивнул, ожидая объяснений.

Я подняла руку, выставив ладонь перед его лицом. У самого основания ногтей чернели едва заметные точки, похожие на капли застывшей туши. Метки скверны – клеймо расы, которое невозможно вытравить или скрыть ни одной иллюзией в мире.

Меня захлестнула горькая ирония. Столько раз я тратила часы, замазывая их гримом и меняя облики до неузнаваемости, лишь бы он не вычислил меня. А он… он, оказывается, даже не подозревал об их значении. И всё равно всегда находил. Безошибочно выслеживал в любой толпе, будто между нами была натянута невидимая нить.

– У каждого из нас есть такие метки, – пояснила я, и мой голос прозвучал суше, чем обычно. – Это индикатор силы. Чем они насыщеннее и темнее, тем выше ранг и опаснее сущность.

– Так вот оно что… – он задумчиво хмыкнул, рассматривая мои пальцы с таким видом, будто изучал редкий экспонат. – А я грешным делом думал, что это просто странное тату. Ладно. Каков наш план?

Я на секунду оцепенела, глядя на него во все глаза. Он… действительно только что признал моё лидерство? Неужели великий охотник готов беспрекословно слушать мои команды?

– Заходим внутрь и рассредоточиваемся, – я быстро взяла себя в руки, возвращаясь к делу. – Если целью окажется мужчина – инициатива на мне. Если женщина – в игру вступаешь ты. Нужно выманить объект на улицу, в переулки, подальше от лишних глаз. Если ситуация пойдёт не по сценарию и начнётся заварушка – ты создаёшь вспышку, чтобы дезориентировать толпу, а я в этот момент забираю демона в кольцо.

– Ты не боишься, что он учует тебя раньше? – Идо прищурился, оценивая риски. – Вдруг он сорвётся и нападёт на гражданских, едва поймёт, что за ним пришли?

– Если бы он был равен мне по силе, он бы уже почувствовал мой визит, – спокойно, с ледяной уверенностью ответила я. Многозначительно перебрала пальцами, давая ему возможность ещё раз взглянуть на чёрные метки.

Я напоминала ему: я всё ещё та самая Анита. Всё ещё демон, в чьих жилах течёт тьма. И я по-прежнему ни уступаю ему в силе.

Внутрь нас пропустили без единого вопроса. Ни подозрительных взглядов, ни лишних слов – просто ещё одна заурядная пара, решившая раствориться в темноте танцпола. Но стоило переступить порог, как на меня обрушился плотный, перегретый воздух: густой коктейль из дорогих духов, алкоголя и пота. Этот запах лип к коже и заполнял лёгкие, создавая ощущение, будто сам клуб был живым организмом, дышащим в унисон с толпой.

Музыка била прямо в грудь – глухо, настойчиво, заставляя мышцы невольно подрагивать. Я поймала себя на том, что начинаю раскачиваться в такт – едва заметно, на чистых инстинктах. Будь я здесь одна, я бы с радостью нырнула в самый центр этого хаоса. Но сегодня мне было не до танцев.

Мы с Идо разошлись в разные стороны, словно два хищника на охоте. Я скользила сквозь поток людей, полностью полагаясь на чутье. Энергия демона дразнила: она вспыхивала где-то совсем рядом и тут же гасла, оставляя после себя лишь призрачный след. Поворот, ещё один, рывок сквозь толпу – и снова пустота.

Я почти завершила круг по залу, закипая от раздражения, когда мой взгляд зацепился за знакомую фигуру у бара.

Идо.

Который с самым невозмутимым видом сидел за стойкой.

И заказывал себе коктейль.

Коктейль, чёрт бы его побрал!

У меня нервно дернулся глаз. Он что, всерьез решил устроить себе перерыв в разгар охоты?! Я уже была в шаге от того, чтобы подойти, вцепиться ему в шкирку и доходчиво напомнить, ради чего мы здесь, как вдруг рядом с ним грациозно устроилась девушка.

В ту же секунду воздух вокруг них изменился. Запах скверны стал резким, обжигающим, будто кто-то чиркнул спичкой в пороховом погребе. Цель сама пришла к нему в руки.

Идо мгновенно считал перемену. Его взгляд, холодный и сфокусированный, молнией метнулся по залу, выискивая меня в толпе. Я поймала его серые глаза и едва заметно кивнула, подтверждая догадку.

Ловушка захлопнулась. Теперь оставалось лишь дождаться, когда он пустит в ход своё обаяние и выведет её на свежий воздух.

Для Идо это было, пожалуй, самое элементарное задание в карьере: влюбить в себя женщину за пять минут. В нашем мире ему даже не приходилось прилагать усилий – это происходило само собой, на уровне инстинктов. Здесь, среди людей, его притягательность никуда не исчезла. Он выделялся в толпе: высокий, непоколебимо уверенный, красивый ровно настолько, чтобы не казаться искусственным. Та самая порода и лёгкая, хищная самоуверенность, от которой у многих попросту отключается рассудок.

Я намеренно держалась в тени, стараясь не прислушиваться к их разговору. Совсем не хотелось слышать, как он рассыпает комплименты – мягко, лениво, методично подтачивая её настороженность. И всё же, вопреки логике флирта, он то и дело бросал на меня короткие взгляды. Словно проверял, на месте ли я, или просто следил, не подожгла ли я этот клуб от скуки.

Девушка, разумеется, не была слепой. Она видела, что его внимание принадлежит не ей. Он смотрел на меня чаще, чем на свою добычу, и это начинало выглядеть подозрительно. Ещё пара минут – и она почувствует неладное, решив, что он вовсе в ней не заинтересован.

Внутри меня всё кипело. Мне хотелось только одного: покончить с этим балаганом и поскорее убраться прочь.

В очередной раз поймав его серый, стальной взгляд, я увидела едва заметный кивок. Сигнал. Сейчас последует вспышка – время приготовиться.

Ну конечно, вывести её красиво не удалось. Меньше нужно было глазеть по сторонам и больше внимания уделять «даме», великий гений.

Ладно, теперь уже без разницы.

Зал внезапно резанула короткая, ослепляющая вспышка – мгновенная, сухая, почти незаметная для неподготовленных глаз, но для меня она была как удар колокола. В ту же секунду мои тени, ждавшие приказа, хищно сомкнулись вокруг девушки и рывком втянули её в магическую пустоту кольца. Всё произошло за долю секунды, в один ритм с басами. Музыка не сбилась ни на тон, толпа продолжала безумный танец, не заметив, как один человек просто растворился в воздухе.

Уже спустя минуту мы с Идо спокойно выходили из клуба, растворяясь в ночной прохладе, словно обычные посетители, решившие глотнуть свежего воздуха. Без спешки, без лишнего шума мы направились к мотоциклу.

– Никогда бы не подумала, что сам Идо не сможет охмурить девушку, – заметила я, с огромным трудом удерживая рвущийся наружу смешок. Мой голос сочился откровенным ехидством.

Он бросил на меня быстрый, колючий взгляд, но тут же отвернулся, пряча эмоции.

– Знаешь ли… каким бы я ни был красивым, обаятельным и чертовски добрым, – он шумно выдохнул, и его серые глаза снова встретились с моими, – для кого-то я всего лишь раздражающий идиот.

– Да ну?! – я расплылась в широкой, откровенно озорной улыбке. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. – Прямо так и сказала? В лицо?

Самому Идо. Легендарному герою. Любимцу девушек и спасителю мира. Сказать такое в лицо, без тени смущения. Я едва сдерживала приступ гомерического хохота. Даже в самых смелых мечтах я не могла представить, что кто-то, кроме меня, когда-нибудь осмелится произнести эти слова вслух.

– Ага, – буркнул он, пряча лицо за стеклом шлема. Похоже, его задетое самолюбие сейчас громко скулило.

***

Уже поднимаясь в лифте, в такт монотонному гулу тросов и прерывистому писку сменяющихся этажей, я без лишних предисловий сообщила ему: завтра на рассвете мы выезжаем в другой город. Охота на следующих демонов не ждала. К моему удивлению, Идо не стал спорить или засыпать меня вопросами. Он лишь коротко кивнул, приняв это как нечто само собой разумеющееся. Более того – он сам предложил ехать на его машине.

Это предложение застало меня врасплох.

Признаться, я и сама планировала подобное: автомобиль всё же куда комфортнее байка, особенно когда впереди сотни километров неизвестности. Но в моей голове сценарий выглядел иначе. Я ждала от него холодного: «Я поеду на машине, а ты добирайся как-нибудь сама». Но он предложил ехать вместе. Эта крошечная деталь выбивалась из привычного ритма нашей вражды, вызывая невольную настороженность.

В коридоре мы разошлись – сухо, почти формально. Он скрылся за своей дверью, я – за своей. Тяжёлые щелчки замков, стихшие шаги… И эта бесконечно длинная, выматывающая ночь наконец-то поставила точку.

Завтра нас ждал тяжёлый день. И никто не знал, во сколько таких дней выльется наш путь.

Хотя, если быть честной… что вообще может быть труднее, чем работать плечом к плечу с Идо? С человеком, который в любую секунду может прийти к выводу, что я – угроза, и нанести удар первым.

Впрочем, я не питала иллюзий: обо мне он думает в точности так же.

Мы оба продолжаем держать ладони на рукоятях оружия. Просто пока не вынимаем клинки из ножен.

Оставалось лишь надеяться, что завтрашний путь обойдется без вспышек гнева. Что мы просто сделаем свою работу и разойдемся, не добавив в нашу и без того мрачную историю ещё больше крови и роковых ошибок.

Глава 10

Эту ночь я провела в сражении с собственной бессонницей. Сон даже не пытался подкрасться – мысли пульсировали в висках изматывающим, бесконечным ритмом, цепляясь друг за друга и не оставляя места для тишины. Стоило одной из них ненадолго померкнуть, как на её место тут же вставала следующая, ещё более тревожная.

Но среди этого хаоса одна мысль выделялась особенно чётко. Упрямая, тяжёлая и липкая, как древесная смола, она не отпускала, сдавливая грудную клетку и мешая дышать.

Что делать потом?

Что произойдет, когда мы закончим здесь и переступим порог нашего мира?

Я прекрасно понимала: Эйрдан – это лишь верхушка айсберга. Во все королевства наверняка уже просочилось гораздо больше тварей, чем мы можем себе вообразить. Портал ведь не закрылся по щелчку пальцев. И пока мы застряли в этой реальности, он продолжает изрыгать скверну. Демоны выходят – пусть медленно, по одному, но неумолимо и методично.

Да, часть из них уже наверняка истребили карательные отряды. Но что делать с остальными? Теоретически, я могла бы собрать их в своё хранилище. Это решило бы проблему кровопролития.

Но я не знала, выдержит ли мой артефакт такое количество сущностей. Особенно если речь идет о демонических душах. Разница между человеческой искрой и демонической бездной на первый взгляд невелика, но она ощутима, как тяжесть свинца. Если их станет слишком много, давление станет критическим. И тогда взрыв уничтожит не только меня, но и всё живое в радиусе мили.

Самым разумным вариантом было бы вернуть их в родное измерение. Втолкнуть обратно в разлом, запечатать дверь на все засовы и навсегда вычеркнуть этот кошмар из памяти.

Но тут я упиралась в глухую стену.

Никто в здравом уме не позволит мне даже приблизиться к порталу. По крайней мере – до тех пор, пока за моей спиной не встанет Идо. Только его авторитет, его ледяная поддержка и его безупречное имя могли стать моим пропуском.

Если, конечно, такой союз вообще возможен в природе.

Если сейчас, в этом странном путешествии, я сумею доказать ему, что действительно хочу исцелить мир, а не воспользоваться хаосом… возможно, он даст мне этот призрачный шанс. Позволит действовать не вопреки ему, а вместе с ним.

Но согласится ли он на такую сделку?

Ловить демонов здесь, в тишине чужого мира, и выслеживать их там – две огромные разницы. Здесь Идо – обычный человек, затерянный в многомиллионной толпе. На него не смотрят с обожанием, от него не требуют ежедневных подвигов, он не обязан быть живым знаменем. В этой реальности он наконец-то свободен от удушающих чужих ожиданий.

А там…

Там на него устремлены тысячи глаз. Голодных, вечно жаждущих новых триумфов, пафосных жестов и красивых легенд, которыми можно кормить толпу. Он слишком глубоко врос в этот образ, слишком привык к лучам славы, чтобы в одночасье от них отказаться. Я боялась, что он выберет путь, который одобрят массы, а не тот, что действительно исцелит мир.

И даже если – чисто гипотетически – он решится принять мою сторону… вряд ли это принесет ему хоть каплю покоя. Жест милосердия по отношению к «чудовищу» люди не прощают. Для них это не добродетель, а предательство.

Я в отчаянии уткнулась лицом в ладони. Тяжёлый, рваный вздох вырвался из груди, и внутри будто что-то окончательно надломилось, рассыпаясь острой крошкой.

– Не этого я хотела… – сорвалось с губ едва слышным шёпотом. – Совсем не этого.

Я подняла голову, всматриваясь в темноту пустой комнаты, словно в этой пустоте мог скрываться кто-то, кому не всё равно.

– Я просто хочу исчезнуть, – прошептала я в темноту, и голос мой дрогнул. – Собрать всех заблудших, вернуть их в родную бездну… и уйти следом. Разве я прошу о невозможном? – Ответа не последовало. Лишь одинокая горячая слеза прочертила влажный след по щеке. – Я так хочу домой…

Дом. Под этим коротким словом скрывалось то, чего в моей реальности не существовало уже вечность. Призрачный образ тёплого, безопасного места, где тебя принимают без масок и условий. Где не нужно ежесекундно доказывать своё право на дыхание.

Ни этот мир, ни тот, что остался за порталом, и уж точно не выжженное измерение демонов не могли стать для меня таким приютом. И всё же я продолжала отчаянно искать его в каждом отражении. Искать шанс… быть просто счастливой.

Когда-то у меня было всё. Мир, семья, будущее.

Теперь же ничего не осталось.

Слёзы лились без остановки – горькое, жгучее напоминание о том, что я, к сожалению, всё ещё жива. И, вопреки собственному желанию, всё ещё способна чувствовать.

Элиот отнял у меня слишком многое. Он вырвал из моей жизни само понятие будущего, и в итоге заплатил за это своей жалкой, бессмысленной смертью.

Иногда, в самые тёмные минуты, я гадала: будь я тогда чуть старше, хладнокровнее или хотя бы немного умнее – сорвалась бы я? Наверное, нет. Я бы не стала марать руки в слепой ярости. Я бы нашла способ отплатить иначе. Ударила бы туда, где больнее всего, – по самому сердцу. Забрала бы у него кого-то, кто был ему по-настоящему дорог.

Хотя… кого я обманываю? Это ложь. Я бы не смогла.

Как бы я ни захлёбывалась от злости, как бы ни убеждала себя в собственной жестокости, я бы никогда не решилась на убийство невинного. Не позволила бы себе перешагнуть через чужую жизнь ради утоления личной жажды мести.

Я бы не смогла убить Идо.

В ту пору он был всего лишь учеником, приёмным сыном Элиота. Просто мальчишкой, который, как и я, слишком рано познал ледяной холод утраты. В каком-то изломанном, извращённом смысле мы с ним похожи. Пожалуй, даже слишком.

***

Когда часы пробили десять утра, мы почти одновременно выскользнули в коридор. Никаких лишних слов – лишь короткий, отрывистый кивок вместо приветствия. Этого молчаливого языка было достаточно, чтобы понять друг друга.

Молча спустились на лифте и направились к машине Идо. Она стояла припаркованная рядом с моим мотоциклом – тёмная, массивная, внушающая ощущение надёжности и защищенности. Созданная явно для долгих, изматывающих поездок. Внутри салона было достаточно просторно, чтобы вытянуть ноги, откинуть сиденье и не чувствовать себя зажатой в тиски, как на байке. В такой машине можно было ехать вечно.

Мы уселись в салон, и прежде чем Идо тронулся с места, обсудили предстоящий путь до мельчайших деталей. Расстояние предстояло немалое. Теоретически, можно было бы гнать без остановок, не спать и не терять ни минуты драгоценного времени.Но это было бы фатально глупо.Любая схватка могла начаться сразу по прибытии, без предупреждения и лишних прелюдий. А магия в этом мире была крайне нестабильной, её приходилось буквально вырывать из воздуха, поэтому силы были нужны как никогда. Я настояла на нормальном отдыхе и сне.И дело было не только в том, что мы вымотались бы в дороге. Было и кое-что ещё.

Ночные трассы вызывали во мне глухой, иррациональный страх – тот самый, который невозможно объяснить логикой, но и выбросить из головы так же невозможно. Темнота за окнами, редкие, одинокие огни, пустота, тянущаяся километрами… Всё это сжимало внутри что-то болезненное, напоминая о пустоте и одиночестве, которые преследовали меня всю жизнь.

Идо, разумеется, возражал. Он давил на тактику, говорил, что терять драгоценное время – непозволительная роскошь. Что каждая лишняя остановка даёт демонам фору, позволяя им укрепиться в этом мире.

Но я стояла на своём, не уступая ни пяди. И, к моему искреннему удивлению, он довольно быстро капитулировал.

Мы договорились меняться за рулём: четыре-пять часов ведет он, потом я. Это было справедливо, честнее и безопаснее. Такой расклад гарантировал, что если что-то пойдет не по сценарию, мы оба будем в состоянии реагировать мгновенно, а не валиться с ног от изнеможения.

Точной точки назначения у нас не было. Я понятия не имела, куда именно приведет нас эта дорога. Мы будем просто ехать, пока я отчетливо не почувствую густой, металлический запах скверны.

Это мог быть день пути. Могло быть два. А могло растянуться и на гораздо больший срок.

Единственное, в чем я была уверена абсолютно – начинать такое путешествие голодными было бы верхом идиотизма.

Так что первой нашей остановкой стал обычный придорожный магазин. Последний, обманчиво спокойный островок нормальности перед дорогой, которая явно обещала быть долгой, тяжелой и опасной.

***

Первый день в дороге прошёл удивительно тихо – и при этом тянулся мучительно, невыносимо долго. В салоне автомобиля повисла плотная, вязкая тишина, такая густая, что временами казалось: она не просто давит на плечи, а буквально трещит под собственным весом, готовая в любой момент разорваться. Мы почти не разговаривали.

Вряд ли Идо вообще горел желанием общаться со мной… да и я сама не была уверена, что готова слышать его голос без крайней на то необходимости. Любое сказанное слово могло сорваться в застарелый спор, любое случайное замечание – задеть слишком больно, ударив по старым шрамам.

Иногда в голове вспыхивала мысль задать самый безобидный, ни к чему не обязывающий вопрос – про дорогу, погоду, музыку, что играла едва слышно по радио. Просто чтобы разрезать эту давящую пустоту, дать воздуху движение. Но каждый раз я гасила это желание ещё до того, как оно успевало оформиться в слова. Вместо этого я утыкалась в телефон: сериалы, игры, бессмысленный скроллинг лент – всё, что могло занять руки и отвлечь голову от тяжелых мыслей.

Идо, казалось, делал ровно то же самое. Мы напоминали двух чужих людей, запертых в одном тесном пространстве и отчаянно старающихся не столкнуться взглядами, сохранить хрупкую невидимую границу.

Пару раз мы останавливались: придорожные кафешки, быстрый перекус на капоте, туалет и обжигающий кофе в бумажных стаканчиках. Потом снова продолжали свой путь, погружаясь в тишину.

Порой наши взгляды всё-таки пересекались – коротко, случайно. И тут же снова тишина. Временами мне даже казалось, что он смотрит на меня слишком часто, когда я отворачиваюсь. Будто хотел что-то сказать… или, скорее, всё ещё следил. Проверял. Ожидал подвоха.

Да и пусть. Пусть наблюдает, контролирует и выискивает в моих действиях скрытый смысл. Ничего он всё равно не найдет, кроме загнанной в угол женщины, которой некуда деваться.

Когда стрелка часов приблизилась к одиннадцати вечера, и мы уже подъезжали к мотелю, где можно было остановиться на ночлег, он вдруг сделал неожиданный ход. Предложил перед сном посмотреть фильм. Сказал это почти небрежно, будто между делом, но я уловила, как его рука едва заметно дрогнула на руле. Словно он сомневался – стоит ли вообще озвучивать такое абсурдное предложение.

Я скосила на него взгляд, пытаясь понять: шутит он или нет? Он смотрел на дорогу, лицо оставалось непроницаемо спокойным и сосредоточенным, но в уголке губ застыло напряжение. Будто он сам удивился собственному предложению.

Как будто отчаянно хотел разрядить обстановку… и одновременно боялся, что я пойму это неправильно, сочту за попытку сблизиться.

Я просто молча кивнула, принимая его попытку перемирия.

Выбор пал на лёгкую комедию – своего рода нейтральную территорию, свободную от политики и боли. Боевики я когда-то обожала, но в нашей реальности сражений и так хватало с избытком. А романтика… это был бы слишком двусмысленный и сомнительный выбор для нас двоих.

Мы припарковались в тихом месте, откинули спинки кресел и открыли пачку чипсов, чей хруст казался оглушительным в наступившей полутьме. Я до подбородка укуталась в тёплый плед, а Идо запустил фильм. Кино и впрямь оказалось забавным – из тех незамысловатых историй, что не требуют раздумий. Временами меня буквально пробирало на смех, едва ли не до слёз, но я по привычке сдерживалась, судорожно давя звуки внутри себя.

А потом я услышала его смех. Негромкий, удивительно искренний и совсем близкий. В этот миг плотина рухнула, и я позволила себе рассмеяться в ответ. Словно кто-то невидимый наконец-то снял запрет и разрешил мне просто дышать.

О его смехе в моей памяти хранились лишь обрывочные, зыбкие воспоминания. Я слышала его, когда наблюдала издалека – замаскированная, скрытая тенями, вечный сторонний зритель его триумфов. Но здесь, на расстоянии вытянутой руки, он звучал совершенно иначе. Мягче. Живее. Теплее.

Я поймала себя на том, что окончательно перестала следить за сюжетом на экране. Мой взгляд невольно прикипел к нему. Искренняя улыбка, едва заметные ямочки на щеках – в эти редкие секунды он переставал быть великим героем или грозным светлым магом. Передо мной сидел обычный парень, который, кажется, смертельно устал от необходимости вечно быть сильным, безупречным и непобедимым.

Интересно, если бы мы были просто случайными знакомыми… или добрыми друзьями, довелось бы мне видеть его таким чаще? Без этих доспехов из долга и взаимной ненависти?

Заметив, что он начинает поворачивать голову в мою сторону, я резко отвернулась к окну. Но краем глаза всё же успела перехватить его мимолётный взгляд, задержавшийся на моём лице – долгий, изучающий, будто он тоже не сразу смог заставить себя вернуться к экрану.

Какие ничтожные, бесполезные и горькие мысли. Не пересекись наши пути однажды на поле боя, мы бы, скорее всего, вообще никогда не узнали о существовании друг друга. Я осталась бы для него просто ещё одной безликой фанаткой – безымянной фигурой в бесконечной толпе восторженных глаз, смотрящих на него снизу вверх.

Кроме того, я уже давно начала подмечать одну пугающую деталь: у Идо попросту не было друзей. Настоящих, близких – тех, кому можно доверить минутную слабость, а не только спину в яростном бою. После гибели Элиота он словно захлопнул все двери разом, запечатав их наглухо. Будто решил, что воздвигнуть стену и держать дистанцию куда безопаснее, чем снова рискнуть сердцем и однажды потерять того, кто станет по-настоящему дорог.

Люди боготворили его. Он защищал их, вставал живым щитом между миром и бездной, вырывал жизни из лап смерти. Для толпы он был безупречным символом, опорой, незыблемой скалой. Но это не дружба. Это тяжёлая, выматывающая обязанность. Роль, которую он играл так долго, что, кажется, сам забыл, каково это – быть просто собой.

А тех, кто мог бы подойти ближе… он оттолкнул сам. Осознанно или нет – неважно. Результат оставался неизменным: оглушительное одиночество в зените славы.

Внутри меня тугим, болезненным узлом скрутилась вина. Глухое, свинцовое чувство, от которого не спрятаться и не убежать. Ведь во многом это была «заслуга» моего существования. Моя тень, вечно преследовавшая его прошлое. Это осознание жгло изнутри, но историю не переписать, как бы отчаянно ни хотелось. Кровь уже пролита, слова сказаны. Прошлое оставило неизлечимые шрамы на нас обоих.

Разумеется, в его жизни была Ариэла. Она неизменно вилась подле него, и все вокруг – от кухарок до советников – прочили ей роль его будущей жены. И это действительно выглядел бы как образцовый, почти канонический союз. Принцесса – красивая, острая на язык, блестяще воспитанная – идеальная партия для героя. С ней его ждало бы ещё более безупречное и сияющее будущее.

Однако я видела то, чего не замечали другие. Я видела, как он при любой возможности избегал встреч с ней: уходил под благовидным предлогом, отвечал сухими, короткими фразами, выстраивал между ними невидимую, но ледяную границу. И это заставляло меня задаваться вопросом, на который не было ответа.

Что он чувствует к ней на самом деле? Любит ли он её хотя бы тенью того чувства, о котором пишут в романах? А если не её… есть ли вообще в мире та, кто способна пробить его броню и завоевать это израненное сердце?

– Ты.

Слово прозвучало так внезапно в тишине салона, что я вздрогнула, резко повернувшись к нему.

– Ты о чём так самозабвенно задумалась? – в его голосе проскользнула лёгкая усмешка, но взгляд оставался иным. Мягким, чересчур внимательным, почти осязаемым. – Самый смешной момент пропустила.

Он нажал на кнопку, отматывая фильм назад – к той самой сцене, над которой я должна была смеяться вместе с ним. А я вместо этого окончательно утонула в раздумьях, к которым мне категорически не следовало прикасаться.

После финальных титров он вдруг поинтересовался моими вкусами. Разговор завязался неожиданно легко, без привычных острых углов. Выяснилось, что мы оба питаем слабость к динамичным боевикам. Идо, как оказалось, предпочитал ещё и детективы – жанр, который я всегда недолюбливала за излишнюю рассудочность. Хотя, положа руку на сердце, в нашем мире я пересмотрела столько всего, что порой даже запутанные расследования умудрялись затянуть меня в свои сети.

У нас ведь всё устроено совершенно иначе. Мы используем кристальные кассеты – особые накопители, способные не просто транслировать изображение, а буквально втягивать сознание внутрь сюжета. Ты оказываешься в самом центре событий, видишь всё глазами героев, чувствуешь запахи и ветер на коже. Там кино – это полноценное, захватывающее приключение, почти вторая жизнь. Здесь же, в мире людей, это всего лишь плоская, безжизненная картинка на стеклянном экране.

Хотя и у этого примитивного способа был свой необъяснимый уют.

Мы говорили о книгах, о сюжетах, перепрыгивали с темы на тему, пока беседа сама собой не начала затухать, превращаясь в тихий шепот. Слова становились всё короче, паузы – всё весомее. Усталость навалилась внезапно и тяжело, словно свинцовая океанская волна. Я даже не успела зафиксировать тот момент, когда веки стали неподъемными и я закрыла глаза.

Удивительно. Я была абсолютно убеждена, что в его присутствии сон не коснется меня. Что я буду лежать, натянутая как струна, прислушиваясь к каждому шороху и движению за спиной.

Но этот бесконечный день выжал из меня последние капли воли. К тому же это чужое, хрупкое тело – всё-таки не моё. Оно не было закалено в боях и переходах, оно попросту не привыкло к хроническим бессонницам и постоянному магическому напряжению.

И потому забытье пришло легко и милосердно.

Глава 11

Второй день пути медленно догорал, истекая закатным золотом, а дорога всё тянулась и тянулась, превращаясь в бесконечную пепельно-серую ленту, уходящую за горизонт. Демоны, по чьему следу мы шли, словно издевались над нами: они не подпускали ближе, но и не исчезали окончательно. Лишь изредка их присутствие напоминало о себе едва уловимым запахом в воздухе и липким ощущением чуждого присутствия, будто они намеренно держали нас на коротком поводке.

Мотор урчал ровно, баюкая своим монотонным рокотом, но внутри меня всё было натянуто до предела. Каждая мысль вибрировала, как оголенная струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Я ловила себя на том, что впиваюсь пальцами в руль до белизны в костяшках – особенно в те минуты, когда кожей чувствовала взгляд Идо.

Он молчал, но это безмолвие давило на плечи тяжелее любых слов. Слишком внимательный. Слишком цепкий. Его присутствие заполняло собой всё тесное пространство салона, не оставляя мне места даже для вдоха.

«И что я, по его мнению, должна ему сказать?» – раздражение ядовитой каплей обожгло изнутри.

Он наверняка сверлил меня взглядом, гадая, какого чёрта мы всё ещё в пути и почему добыча до сих пор не загнана в угол. Его подозрительность граничила с паранойей.

Бесит.

Идо словно фиксировал каждый мой жест: каждый поворот руля, каждый мимолётный выдох. Будто ждал, что я в любую секунду сорвусь, резко выкручу колеса и отправлю нас в кювет – просто чтобы прекратить эту пытку ожиданием.

В какой-то момент плотина моего терпения окончательно рухнула.

– Может, ты уже перестанешь контролировать каждый мой вздох? – я бросила на него резкий, колючий взгляд. – У нас одна цель, Идо. Я не собираюсь выкидывать никаких фокусов. Так что уймись и просто смотри в окно.

Он даже не вздрогнул. Лишь уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке, будто он услышал нелепую детскую шутку.

– Тебя напрягает, что я смотрю? – его голос прозвучал обманчиво лениво, с той привычной ноткой насмешки, которая всегда выводила меня из себя. Казалось, всё происходящее его искренне забавляло.

– Да, – отрезала я, на мгновение снова повернувшись к нему. – Напрягает. Потому что ты буквально препарируешь каждое моё движение.

Он едва заметно приподнял брови, и в этом жесте промелькнуло нечто похожее на подлинный интерес – мой прямой ответ застал его врасплох.

– Мне просто интересно, – бросил он, и в его глазах блеснул опасный огонек.

– И что же именно вызывает такой интерес? – я не удержалась от едкой насмешки, стараясь скрыть за ней нарастающее беспокойство. – Всё ещё ждёшь подвоха? Какого-нибудь моего очередного трюка?

– Вовсе нет, – он расслабленно повел плечами и откинулся на спинку кресла, принимая непринуждённую позу. – Просто я впервые наблюдаю за тобой вне поля боя. Согласись, судьба не часто баловала меня такими возможностями.

Он выдержал паузу, позволяя тишине в салоне стать почти осязаемой, а затем негромко добавил:

– А тебе разве не любопытно… понаблюдать за мной?

Идо закинул руки за голову – жест подчёркнуто открытый, почти демонстративный. Он словно заявлял: «Смотри, я не прячу козырей в рукавах, я сейчас перед тобой как на ладони».

– Ни капли, – отрезала я, продолжая упрямо смотреть на дорогу. – С чего бы? Твои сильные и слабые стороны мне известны уже вечность.

– Как и мне твои, – произнёс он неожиданно мягко, и в этом мягком тоне мне послышалось нечто опаснее любой угрозы. – Но я говорю не о тактике боя. Я об обычной жизни. О том, чтобы узнать меня… с другой стороны.

Я медленно повернула к нему голову. Бровь сама собой изогнулась в немом недоумении.

– И зачем мне, по-твоему, узнавать тебя «с другой стороны»?

Он картинно закатил глаза, но в уголках его губ промелькнула мимолетная, странно тёплая усмешка.

– Ты, как всегда, бука, – бросил он легко, почти ласково. – Слишком серьёзная, слишком закрытая, абсолютно равнодушная ко всему, что не касается дела. Но ты сама сказала – цель у нас общая.

Он перевёл взгляд на лобовое стекло, туда, где серая лента шоссе поглощала свет фар, и продолжил:

– И если заглянуть чуть дальше… скорее всего, нам придётся какое-то время работать плечом к плечу и в нашем мире. Разве плохо узнать напарника получше, пока есть время?

Я на мгновение забыла, как дышать. Сердце пропустило удар, а затем забилось в каком-то рваном, чужом ритме.

Он сам произнес это вслух. Озвучил то, что я старательно заталкивала в самые тёмные уголки сознания, боясь даже дать этому имя.

«В нашем мире. Вместе».

Это было… необычно. И почему-то выбивало из колеи сильнее, чем любой бой.

– Ты ведёшь себя странно, Идо.

Мой голос прозвучал суше, чем мне хотелось бы, разрезая уютный рокот двигателя.

– Для тебя дружелюбие – это уже аномалия? – он парировал мгновенно, но без привычного яда.

– От тебя – да, – я повернулась к нему, вглядываясь в его стальные глаза. Я искала в них подвох, знакомую насмешку, хоть что-то отрепетированное… но на мгновение мне почудилось иное. В самой глубине его зрачков мелькнула грусть – тихая, едва уловимая, словно оседающий пепел. – Я рада, что ты не прикончил меня при первой же возможности. Что дал мне этот шанс. Но такие перемены в тебе… это слишком внезапно.

– Прости, – он равнодушно пожал плечами. – Придётся привыкнуть.

В его «прости» не было ни тени раскаяния. Только ледяная уверенность человека, который уже всё для себя решил и просто поставил меня перед фактом.

– Ты точно всё вспомнил? – спросила я как бы невзначай, едва заметно улыбнувшись, хотя внутри этот вопрос царапался, точно кошка в закрытой коробке – осторожно, но настойчиво.

Идо ответил не сразу. Его взгляд уплыл куда-то вдаль, за пределы лобового стекла, а голос стал глуше, будто слова приходилось вытаскивать из себя по крупицам, преодолевая сопротивление.

– Да. Я помню всё, Анита, – произнес он, и моё имя в его устах прозвучало непривычно весомо. – Помню, что ты сделала. Помню, кем нас считали остальные.

Он взял паузу – слишком затяжную, тяжёлую, полную невысказанного.

– Но… может быть, хотя бы здесь, ты перестанешь тыкать меня в это лицом?

В его тоне не было ни капли злобы. Ни упрека, ни обвинительного пафоса. Он говорил пугающе прямо, и эта честность ранила сильнее любого клинка. Это была правда, о которой не просили, но которую невозможно было проигнорировать.

Я замолчала. Фразы, уже готовые сорваться с губ, рассыпались в прах, так и не обретя формы.

«Почему он вдруг стал таким… мягким?»

Зачем он делает шаг навстречу именно сейчас, когда безопаснее было бы выстроить вокруг себя глухую стену и не сокращать дистанцию? И самое пугающее – должна ли я ответить ему тем же? Позволить ли себе хотя бы на дюйм опустить щит?

Я никогда не считала его плохим человеком. Даже в те времена, когда самозабвенно играла роль его заклятого врага. Эта вражда всегда была лишь маской – грубо сшитой, с неровными швами, состряпанной из первобытного страха его соплеменников перед моей силой и моей собственной отчаянной жажды выжить. Он видел во мне угрозу просто потому, что так ему велели. А я… я лишь послушно соответствовала ожиданиям. В его мире для таких, как я, не было полутонов: ты либо монстр, либо мертвый монстр. Третьего не дано.

На мгновение к горлу подступил вопрос, горький и острый:

«Ты всё ещё считаешь меня врагом, Идо?»

Но я так и не дала ему сорваться с губ. Слова застряли комом, не пробившись сквозь внезапно возникшую немоту. Потому что, даже если в глубине души он давно сменил гнев на милость, Идо не из тех, кто пойдет напролом против системы. Кем бы я ни осталась в его памяти – призрачным светлым пятном или пугающей тенью, – ему всё равно придется возвращаться в мир, где наши роли уже давно расписаны, а приговор – вынесен. Ему придётся жить среди тех, кто уже всё за нас решил.

***

Мы заехали в очередной безымянный городок, когда вечерние тени уже начали сливаться в сплошные сумерки. План был прост: пополнить запасы, заправить бак и перевести дух.

Пока я бродила между стеллажами местного магазина, Идо остался караулить машину. Когда я вышла на парковку, моему взору предстала сцена до тошноты предсказуемая.

Дребезжащий свет уличного фонаря путался в волосах незнакомки, окрашивая их в тёплый, медовый оттенок. Мне не нужно было подходить ближе, чтобы распознать этот сценарий: восторженное щебетание, кокетливый наклон головы, лучезарная улыбка – флирт в чистом, концентрированном виде. А он… он стоял, опершись о капот, и улыбался ей в ответ. Своей фирменной, чертовски обаятельной улыбкой, от которой у наивных дурочек подкашивались ноги.

Мне, разумеется, было абсолютно всё равно. Плевать.

Но нам вообще-то нужно было ехать дальше, а не устраивать импровизированные свидания посреди пыльной заправки.

Я подошла достаточно близко, чтобы разобрать обрывки их беседы. Девушка, сияя нежностью, сокрушалась, что безнадёжно заплутала в хитросплетениях родных улиц, и умоляла Идо проводить её. Она играла роль «потерявшейся принцессы» настолько искренне, что мне захотелось ехидно поаплодировать. Я была уверена: задержись я в магазине ещё на минуту, и Идо уже шагал бы за ней следом. Хотя даже ребенку было ясно – она прекрасно знала дорогу. Просто заприметила симпатичное лицо и решила попытать удачу.

И этот «симпатичный парень», судя по его расслабленному виду, был совсем не прочь поддаться на провокацию.

Ну уж нет. Извините. Я против. У нас на счету каждая секунда, и тратить их на чужое кокетство я не намерена.

– Он не местный, – ровным, ледяным тоном произнесла я, материализуясь из-за спины парня. – Боюсь, навигатором он вам не послужит. Поищите помощи у кого-нибудь другого.

Идо едва заметно вздрогнул от неожиданности – видимо, слишком глубоко погрузился в роль галантного кавалера. Девушка же ожгла меня взглядом, каким обычно смотрят породистые кошки, у которых прямо из-под носа умыкнули миску с молоком: в её глазах читалось искреннее возмущение, будто сам факт моего существования был личным оскорблением её персоне.

– Я не с тобой разговаривала, – процедила она, и её паточная улыбка мгновенно испарилась.

– А мне плевать, с кем ты разговаривала, – отрезала я, с подчеркнутым грохотом забрасывая пакеты в багажник. – Мы торопимся. Удачи в поисках дороги.

Я демонстративно заняла водительское место и захлопнула дверь, глядя прямо перед собой. Конечно же, Идо не смог уйти просто так. Он нашёл время ещё раз ослепительно улыбнуться блондинке и извиниться – с таким видом, словно между ними только что разрушилась великая история любви.

Когда он наконец соизволил сесть в салон, я нажала на газ гораздо сильнее, чем того требовала ситуация. Мотор взревел, и машина сорвалась с места, оставляя медовую незнакомку в облаке дорожной пыли.

«Вот же пройдоха», – злость внутри меня вскипала медленно, но верно. Даже в Богом забытом городке он умудряется обрастать свитой из поклонниц. И ладно бы подкат был стоящим, но это… До смешного нелепо. Неужели в её арсенале не нашлось ничего более изящного, чем роль заблудившейся овечки?

– Мне кажется, ты была… излишне резка, – Идо первым нарушил вязкую тишину, когда огни заправки растворились в зеркалах заднего вида, а дорога снова вытянулась перед нами бесконечной тёмной лентой.

– Возможно, – отозвалась я спустя долгую паузу.

Хотя, если быть честной с самой собой, я так не считала. Ни капли. В моих словах не было ничего из ряда вон выходящего. Или, по его версии, я должна была смиренно замереть в сторонке и вежливо дожидаться, пока он закончит свои… «дела»?

– Наверное, мне и правда стоило оставить вас наедине, на пару минут, – добавила я, не отрывая взгляда от полотна шоссе. Голос звучал ровно, почти безразлично, но пальцы на руле выдавали меня с головой. – Чтобы вы успели… пообщаться поплотнее.

– Девушка просто попросила о помощи, – он легко пожал плечами, словно этот жест мог мгновенно закрыть тему и оправдать его чрезмерную любезность.

– Разумеется, – ехидная усмешка сама собой скользнула по моим губам. – И какую же дорогу ты собирался ей показать, штурман? – я иронично вскинула бровь, бросив на него мимолетный колючий взгляд.

Он медленно повернулся ко мне. В полумраке салона я кожей почувствовала его ответную улыбку – ту самую, слишком самодовольную и обезоруживающе красивую. Внизу живота неприятно екнуло, сжавшись в тугой узел.

– Мне кажется… или в твоём голосе звучит ревность? – протянул он.

Идо выдержал эффектную паузу, явно смакуя момент и наслаждаясь моей реакцией.

– И почему всего «пару минут»? Обычно такие вещи длятся куда доль…

– Предпочту не знать подробностей, – перебила я прежде, чем он успел договорить.

Смысл его намёка был ясен и без лишних пояснений.

– Прости, если задела твоё непомерное мужское эго этим «высказыванием», – я закатила глаза, скрывая за сарказмом легкое замешательство. – Но мне абсолютно, понимаешь, абсолютно неинтересно, сколько, как и при каких обстоятельствах ты «можешь». Поверь. Я бы и слова не вставила, будь у нас в запасе вечность. Но времени нет.

Я шумно выдохнула, чувствуя, как ладони потеют на кожаной оплётке руля.

– Мы всё ещё в пути, – продолжила я уже тише, но гораздо жестче. – Я рассчитывала, что сегодня мы наконец настигнем демонов. И их след волнует меня куда больше, чем твои светские беседы с каждой встречной блондинкой.

Я на секунду снова повернулась к нему, поймав его взгляд.

– И к слову о ревности. Как у тебя вообще язык повернулся сморозить такое? Она ведь тебя даже не ударила. А значит, моё место всё ещё при мне.

Он коротко фыркнул, и в этом звуке смешались ирония и что-то похожее на досаду.

– В таком случае ей стоило меня ударить, – усмехнулся брюнет, удобнее устраиваясь в кресле. – Глядишь, я бы наконец увидел на твоём лице какую-нибудь новую, живую эмоцию.

– Тебе так не даёт покоя моё лицо? – я бросила на него колючий, прищуренный взгляд. – Разве я недостаточно эмоциональна на поле боя?

Моя ухмылка ещё держалась, но я кожей чувствовала, как она идет трещинами, точно тонкий мартовский лед. Надолго её не хватит.

Идо едва заметно дернул уголком губ, собираясь парировать, но вдруг замер. Я почти физически ощутила, как в его памяти всплыл тот день – момент, когда я на полном серьезе, глядя ему в глаза, прокричала, что хочу сдохнуть. Его взгляд на мгновение потемнел, подёрнувшись тяжёлой, непроницаемой пеленой.

– Бывают… моменты, – наконец протянул он.

Его голос изменился. Стал тихим, осторожным, почти лишённым привычной бравады.

– Те твои слова… это было правдой? – спросил он так тихо, словно сам боялся этого вопроса или, что вернее, страшился услышать честный ответ.

– Разве это сейчас имеет значение? – моя вымученная улыбка медленно сползла, оставив после себя лишь натянутую, болезненную линию губ.

– Да, – его взгляд стал цепким, твёрдым как гранит. – Имеет.

– Ты до ужаса надоедливый, знаешь об этом? – мой голос сорвался на октаву ниже, становясь глухим и хриплым. – Да. Это было правдой. Я прекрасно понимала, что лечу прямиком в твою чёртову сферу, чтобы окончательно свести счеты с жизнью. И мне было плевать. Потому что мне осточертел этот мир. Его фальшивые люди. Его гнилые правила. И… – я бросила на него быстрый, язвительный взгляд, – твоя рожа особенно.

Он разомкнул губы, явно собираясь возразить или что-то уточнить, но я вскинула ладонь, обрывая его на полуслове.

– Если ты пытаешься выяснить, не собираюсь ли я повторить этот фокус прямо сейчас, то расслабься – нет. У меня внезапно появились планы. И, к моему глубочайшему сожалению, остались кое-какие незакрытые счета в нашем мире. Так что мне лучше вернуться туда живой, – я криво усмехнулась, чувствуя на языке вкус желчи. – Хотя «лучше» – понятие весьма условное. Там меня, знаешь ли, никто с цветами и распростёртыми объятиями не ждёт.

– Они не посмеют сказать тебе ни слова, если я встану на твою защиту.

Он произнес это обыденно, без пафоса. Но в этой спокойной уверенности было нечто настолько монументальное, что меня пробрала дрожь.

Я едва удержалась, чтобы не дернуть руль и не вылететь на встречную полосу.

Защиту?

Он что, серьезно? Неужели он приложился головой о стойку машины, пока я ходила в магазин, и у него начался бред?

– Если ты вдруг вздумаешь разыграть роль моего защитника, Идо, – я издала короткий, сухой смешок, – тебя в ту же секунду клеймят чудовищем за компанию со мной.

Я медленно покачала головой, не сводя глаз с тёмного полотна дороги.

– И с каких это пор ты заговорил в таком тоне? Мне не нужен живой щит в твоём лице. Никогда не был нужен. Нам придётся работать плечом к плечу, это факт, но давай обойдемся без лишнего пафоса и огласки. Я, может, и «злодейка» в глазах толпы, но совсем не горю желанием, чтобы твоё безупречное имя начали полоскать в грязи из-за меня.

Он улыбнулся. Светло. Слишком мягко и проникновенно для нашего разговора, который больше напоминал вскрытие старых шрамов. От этой улыбки у меня внутри всё болезненно перекосило, словно по нервам пропустили слабый разряд тока.

– Значит, ты всё-таки способна на сострадание, – произнес он вкрадчиво. – Они поймут, Анита. Если всё объяснить правильно… они увидят тебя настоящую. Ту, что скрыта за этой колючей броней.

– Это всё сказки для наивных дураков! – резко оборвала я, чувствуя, как к горлу подкатывает ярость, смешанная с отчаянием. – Ты правда настолько ослеп? Или в твоей голове скопилось столько благородного света, что он выжег тебе остатки здравого смысла? Ты всерьез полагаешь, что стоит Великому Герою заявить: «Анита не монстр», и люди тут же хором ответят: «Ой, ну раз Идо так сказал, значит, мы ошибались»? Чушь! Да они скорее решат, что я окончательно лишила тебя рассудка или наложила тёмное проклятие.

– Всё будет иначе, – твердо отчеканил он. В его голосе зазвучала такая уверенность, будто он уже листал страницы книги нашего будущего.

– Ты не можешь этого…

– Как и ты, – спокойно перебил он, перехватывая мою нить рассуждений. – Возможно, я действительно наивен. Но я верю, что они увидят в тебе то же самое, что сейчас вижу я.

С моих губ сорвался короткий, почти истеричный смешок. Звук получился надломленным и горьким.

– Серьёзно? – я выдохнула, чувствуя, как в груди становится тесно. – И что же ты там разглядел? Разбитое, никчемное существо, которое лишь сильнее меркнет в лучах твоей славы?

Идо медленно покачал головой, не отрывая от меня своего невыносимо ясного взгляда.

– Я вижу сильную, смелую и бесконечно добрую девушку.

Его голос был мягким, обволакивающим, как теплое одеяло, и оттого – невыносимым. Это было хуже его карающих молний. Болезненнее, чем вся его былая ярость. Почему он это говорит? Что за безумие он несет с таким спокойным лицом?!

– Заткнись! Прекрати это немедленно! – я с силой ударила по тормозам.

Машину резко вильнуло, шины взвизгнули, вгрызаясь в асфальт, а инерция швырнула нас вперёд – ремень безопасности больно впился в плечо. В салоне повисла тяжёлая, звенящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым рокотом остывающего двигателя.

Я развернулась к нему, чувствуя, как внутри всё клокочет от ярости, почти рыча:

– Ты вообще слышишь, что несешь? Что с тобой стряслось?! Какая тварь так отшибла тебе мозги, что ты позволяешь себе… такое говорить?!

Я сверлила его взглядом, задыхаясь от возмущения:

– Я. Твой. Враг. Слышишь? Не подруга, не родственная душа и уж точно не союзник по интересам! Как ты смеешь произносить эти слова после того, как шесть лет видел во мне только мишень на поле боя?!

– Я просто говорю то, что думаю, – отозвался он, и это ледяное, непоколебимое спокойствие обезоружило меня сильнее любых обвинений.

– Ты думаешь неправильно! – выкрикнула я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– Неправильно для кого? – его голос оставался ровным, без единой трещинки. – Для тебя? Для общества? Для героя?

Он смотрел прямо на меня, не отводя взгляда, и в его серых глазах не было ни тени сомнения.

– Мы не дома, Анита. Впервые за вечность я могу позволить себе роскошь быть просто парнем, а не символом. Здесь мне никто не орет в уши: «Убей монстра!». Никто не требует великих свершений, не взвешивает каждый мой жест и не диктует, каким идеалом я обязан быть. Здесь я – это я. И я намерен им оставаться.

Он чуть подался вперед, сокращая дистанцию. Я не отстранилась – тело будто приросло к сиденью, скованное странным оцепенением.

– Хочешь – считай меня сумасшедшим. Хочешь – игнорируй, – добавил он тише, и в его тоне прорезалась пугающая нежность. – Но всё уже бесповоротно изменилось. И из нас получится чертовски хорошая команда.

– Напыщенный… самовлюбленный идиот, – прошипела я.

Слова казались жалкими и безвкусными; я просто не находила в себе сил придумать что-то действительно острое, что могло бы пробить его броню. Мне до дрожи в пальцах хотелось вмазать кулаком по этой его красивой, слишком правильной физиономии. Просто чтобы стереть это выражение уверенности.

Потому что его признания были хуже физической боли. Они липли к коже, как густой мед, и одновременно жгли, точно яд. Сладкая, смертельно опасная смесь, от которой хотелось зажмуриться и… сделать шаг навстречу.

Можно ли ему верить? И если я поддамся… кем я стану? Очередной уязвимой, жалкой дурочкой, которая купилась на его обезоруживающую улыбку и высокопарные речи?

А если не поверю… не растопчу ли я собственными ногами то единственное, о чём втайне мечтала долгими бессонными ночами? Не роль тени у его ног. Не клеймо грязи, в которую так привычно втаптывают «злодеев». А место рядом с ним. На равных.

Я не знала, как поступить.

Ни один из путей не сулил безопасности – впереди маячила лишь неизвестность, полная острых углов. И всё же что-то глубоко внутри меня уже дало трещину. Та тихая, хрупкая часть души, которую я годами старательно прятала под слоями ядовитого сарказма и непроницаемой колючей брони, вдруг предательски потянулась к нему. Словно к открытому огню: опасному, живому, первозданному. К пламени, которое способно выжечь дотла… или согреть так, что бежать больше не захочется никогда.

Мне до боли, до дрожи в пальцах хотелось, чтобы он не отвернулся. Чтобы встал вровень. Чтобы укрыл меня от оскаленного мира своим невыносимым светом, словно широкими крыльями.

Но в глубине сознания билась одна трезвая, беспощадная мысль: если однажды ему придется выбирать между мной и человечеством – он выберет их. Это его природа. Его проклятие. Герой, который отказывается истреблять зло, в глазах толпы сам неизбежно становится этим злом.

Люди отрекутся от него в ту же секунду, как узнают о нашем союзе. И тогда мы посмотрим, как долго продержится его хвалёная уверенность. Посмотрим, как стремительно мир напомнит ему, кто он такой и какую роль обязан исполнять.

Когда этот день настанет – а он настанет, я в этом не сомневаюсь, – я буду во всеоружии. Я выдержу этот удар, как выдерживала тысячи до него.

Вопрос лишь в одном… Пока этот час не пробил, пока мы здесь, на этой тёмной дороге между мирами…

Могу ли я позволить себе хотя бы на мгновение… просто поверить?

Глава 12

Утро следующего дня встретило нас дождём – настойчивым, тяжёлым, словно небо решило выговориться за всех сразу. Крупные капли с размаху бились о лобовое стекло, стекая мутными ломаными дорожками и искажая реальность снаружи. Мир за окном превратился в бесконечное серое полотно, лишённое чётких контуров и ориентиров.

Идо был за рулем. Он вёл машину с той раздражающей уверенностью и спокойствием, будто скользкий асфальт и залитая водой трасса были для него лишь привычным, едва заметным фоном. На приборной панели тускло мерцали цифры – десять утра. Новый день. Было странно и почти дико осознавать, что он начался вот так обыденно, будто вчерашний эмоциональный взрыв нам обоим просто приснился.

Я украдкой взглянула на его профиль – всего на миг, не позволяя себе задержаться дольше. Вчерашние слова всё ещё жили во мне: они цеплялись за мысли, не отпускали, перекатывались в сознании тяжёлыми камнями, которые невозможно было ни выбросить, ни проглотить. Я не понимала, что пугает сильнее: то, что я до сих пор не смогла их переварить… или то, как пугающе быстро я с ними смирилась. Почти приняла.

– Доброе утро, – произнес он, на секунду повернув голову в мою сторону.

– Доброе, – отозвалась я едва слышно, почти шепотом, словно громкое слово могло вдребезги разбить хрупкое равновесие этого утра.

Парень свернул к ближайшей заправке и мягко притормозил у края площадки. Я вышла под очищающий холод дождя, чувствуя, как капли мгновенно пропитывают одежду. Умывшись ледяной водой из-под крана в тесном санузле, я отчаянно пыталась привести себя в чувство: смыть остатки тревожного сна и тени мыслей, которые не желали исчезать по моему приказу. Из зеркала на меня смотрела всё та же Анита – собранная, колючая, с плотно сжатыми губами… но в глубине зрачков появилось нечто новое. И это «новое» мне категорически не нравилось.

Когда я вернулась в салон, Идо уже ждал, протягивая мне стакан обжигающего кофе и наспех купленную выпечку в шуршащей бумаге. Я молча кивнула, принимая этот беззвучный жест заботы, и мы снова выкатились на трассу.

Следы демонов тянулись дальше. Слабые, едва уловимые, они наконец обрели чёткость, став похожим на тонкую нить, которая упрямо вела нас сквозь туман. Это приносило странное облегчение. Если темп не изменится, уже завтра мы окажемся у цели.

Я снова повернулась к Идо, изучая его спокойное лицо. Мы были в пути третьи сутки, а он так ни разу и не спросил, когда именно мы прибудем. Не уточнял маршрут, не требовал графиков и точных сроков. Его будто совершенно не волновало, что мы несёмся в неизвестность, а я до сих пор не произнесла заветного: «Мы на месте».

Мысль об его излишнем спокойствии зудела в сознании слишком настойчиво, чтобы и дальше её игнорировать. Это молчание казалось мне неестественным, почти пугающим.

– Тебя совсем не напрягает, что наш путь так затянулся? – наконец не выдержала я, нарушая мерный шелест шин по мокрому асфальту.

Идо едва заметно мотнул головой, не отрывая взгляда от дороги.

– А должно? – отозвался он.

– Ну… вообще-то, да, – я неопределенно повела плечом, чувствуя, как уверенность утекает сквозь пальцы.

– Ну, раз ты настаиваешь, тогда ладно, – он на мгновение повернулся ко мне, и в его глазах промелькнули озорные искорки. – Какого чёрта мы так долго тащимся, Анита? Где запропастился этот несчастный демон?

Я замерла, поражённая его легким тоном, и лишь беспомощно развела руками с какой-то глупой, почти детской растерянностью. Идо тихо, заливисто рассмеялся – звук был таким чистым, что на мгновение показалось, будто и дождь за окном стал тише.

– Я же не идиот, – продолжил он, возвращаясь к управлению. – Прекрасно понимаю, что они ещё слишком далеко. И что с такого расстояния твое чутье выдает лишь примерное направление. Именно поэтому я не лез к тебе с допросами.

Я замялась, покусывая губу, а затем всё же решилась озвучить свой главный страх:

– А ты… не боишься, что я намеренно увожу нас по ложному следу? В сторону от них? Они ведь всё-таки мои сородичи. Кровь не водица, Идо.

Он изогнул бровь в притворном удивлении, а затем уголки его губ медленно, тягуче поползли вверх, формируя ту самую невыносимую усмешку.

– Так, значит, всё дело в этом? Ты просто отчаянно искала повод подольше насладиться моей компанией? – протянул он с лукавой теплотой. – Я так и знал. Сердце не обманешь.

Я картинно закатила глаза и поспешно отвернулась к окну, чувствуя, как к щекам приливает жар.

– Да ладно тебе, не строй из себя ледяную скалу, – не унимался он, явно почуяв мою слабость. – Чего засмущалась? Я всё понимаю: парень я видный, харизматичный, эталонный герой – даже неприступная Анита не устояла перед таким набором. Смелости не хватило признаться, что хочешь составить мне протекцию в этом путешествии, вот и состряпала легенду о демонах. Угадал?

Я резко развернулась к нему, внутри бушевал целый вихрь противоречий. Мне хотелось одновременно проигнорировать этот бред, заехать ему локтем под дых или… или всё-таки попытаться быть чуточку мягче. Сбросить эти колючие шипы хотя бы здесь, в тесном пространстве машины, пока судьба подарила нам эту странную передышку.

– Ну вот, – отозвалась я с нарочитым, почти театральным восторгом, всплеснув руками. – Ты меня раскусил. Тайный план раскрыт: мне и впрямь до безумия хотелось насладиться твоим обществом в неформальной обстановке. А то всё поле боя да поле боя, никакой личной жизни. А тут – сплошная романтика: нестись в железной коробке в никуда, преследовать демонов и попутно вести светские беседы, узнавая друг друга с «другой стороны». Неужели по мне не видно, как я безмерно счастлива?

– Врать ты совершенно не умеешь, – его улыбка стала ещё шире, обнажая мягкие морщинки в уголках глаз.

– Считаешь? – я склонила голову набок, прищурившись.

Он уверенно кивнул, не отрывая взгляда от дороги.

– Не переживай. Это навык приходящий, с возрастом научишься.

– Сказал так, будто тебе минимум пара сотен лет, старик, – фыркнула я, стараясь скрыть невольную симпатию к его тону. – И вообще, я предпочитаю горькую правду. В большинстве случаев.

– Ага, – усмехнулся он, и в его голосе прорезалась знакомая ирония. – Особенно когда вдохновенно расписываешь, как сильно я тебя раздражаю и до какой степени ты меня ненавидишь.

В его мимолетной усмешке мелькнуло нечто странное. Тень застарелой грусти? Мне почудилось… или в глубине его зрачков на миг отразилась та же пустота, что порой преследовала и меня?

– Ну… что есть, того не отнять, – я неопределенно повела плечами, глядя на танцующие капли дождя на стекле. – Но должна признать: когда ты молчишь и не разбрасываешься карающим светом и молниями направо и налево, тебя вполне можно терпеть. В малых дозах.

– Буду иметь в виду, – негромко ответил он и внезапно посмотрел прямо на меня.

Я поймала его взгляд – глубокий, серый, как предгрозовое небо, и совершенно спокойный. На мгновение я застыла, не в силах разорвать этот зрительный контакт.

Как же это было непривычно. Болезненно ново.

Он сидел слишком близко. Улыбался мне не как врагу, а как старому другу. Говорил легко, почти по-домашнему, лишая меня привычной защиты. От этого всё происходящее казалось зыбким маревом, слишком тёплым сном, из которого было одновременно страшно и невыносимо жаль просыпаться.

Я первой отвела взгляд, уставившись на уходящую вдаль трассу. Между нами снова разлилась тишина. Но теперь она не была тяжелой или давящей – скорее осторожной, выжидающей. В такой тишине каждое случайное слово кажется слишком громким, а любое неосторожное движение грозит разрушить что-то хрупкое и безымянное, что только-только начало зарождаться в полумраке салона.

Машина ровно гудела, убаюкивая нас своим монотонным, почти живым дыханием. Дворники размеренно, в такт сердцебиению, смахивали капли с лобового стекла, а серый пейзаж за окном тянулся бесконечной полосой – без начала, без конца, без единого яркого пятна. Мир вокруг окончательно выцвел, оставив в этой реальности только нас двоих и уходящую в туман дорогу.

Тишина продержалась недолго.

– А «Анита»… – начал Идо негромко, не отрывая взгляда от трассы. – Это полное имя? Или просто сокращение, которое тебе нравится?

Я на секунду замерла, вслушиваясь в звуки собственного имени, ставшего мне второй кожей. А затем честно пожала плечами.

– Не знаю, – ответила я, и голос мой прозвучал странно чужо. – Это не моё настоящее имя, так что я и сама не уверена.

– Вот как… – эхом отозвался он, и в его тоне проскользнуло искреннее удивление. – Я не знал.

– Кроме Ночников, об этом не знал никто, – я слабо улыбнулась, и сама поразилась тому, насколько горькой и одновременно тёплой получилась эта улыбка. – Саманта… – имя сорвалось с губ почти бесплотным шёпотом, едва не затерявшись в шуме дождя. – Моё настоящее имя.

Грусть коснулась меня, словно ледяные пальцы призрака – мимолетно, но до костей пронзительно. Я из последних сил удержала улыбку, не позволяя губам дрогнуть. Перед глазами мгновенно вспыхнул тот день – день, когда я потеряла всё.

Маму. Отца. Братьев.

Я снова увидела себя маленькой: как бежала, захлёбываясь горячими слезами, спотыкаясь о корни и не чувствуя собственных ног. Помню липкий ужас и мага, который гнался за мной, точно хищник за раненой добычей. Именно тогда я возненавидела своё имя. Оно стало синонимом слабости. Клеймом потери. Последней тонкой ниточкой, связывающей меня с теми, кого я, маленькая и беспомощная, не сумела защитить.

Имя, подаренное семьей… семьей, которую у меня вырвали с корнем.

Но что мог сделать шестилетний ребенок против опытного мага? Ничего.

Оставалось только бежать, забиваться в щели и надеяться на чудо. И чудо, как ни странно, явилось – в первый и, пожалуй, в последний раз в моей жизни. Спасение пришло в лице главаря «Ночников» – тех самых благородных воров, что грабили зажравшихся богачей и отдавали последнее беднякам. Тех, кто хранил покой городских улиц, когда официальным властям было плевать на закон. Тогда, в их лагере, я так и не смогла выговорить свое имя. Оно застряло в горле колючей, невыносимой занозой. И тогда мне дали другое.

Потеряв одну семью, я обрела иную. Ночники отогрели меня, укрыли от бури и приняли как родную – даже зная, какая тьма скрыта в моей крови и кем я являюсь на самом деле.

– Саманта… – негромко повторил Идо, будто пробуя забытое имя на вкус, проверяя его вес и звучание.

Из его уст оно выплыло удивительно мелодично, почти ласково, хотя внутри у меня всё ещё ныло, отзываясь тупой болью на это прикосновение к прошлому.

– Ты тоскуешь по ним? – осторожно, почти невесомо спросил он.

Конечно, я тосковала. Каждой клеточкой своего существа. Ночники стали для меня всем: они научили меня выживать, держали за руку, когда ночные кошмары становились невыносимыми, и верили в меня даже тогда, когда я сама считала себя проклятой. Я потеряла и их тоже – судьба разбросала нас, – но, по крайней мере, они остались живы. Я сумела их защитить, уберечь от своей тени. И это знание было моим единственным искуплением.

– Скучаю, – выдохнула я, глядя на то, как капли дождя за окном сливаются в сплошную пелену. – Это имя… они дали мне его.

– Они выбрали для тебя великолепное имя, – Идо улыбнулся, и в полумраке салона его взгляд показался мне необычайно тёплым. – Оно означает «благодать».

– Забавно, – я невесело хмыкнула, чувствуя укол горькой иронии. – Не самое подходящее определение для монстра, не находитшь?

– Но ведь для них ты никогда не была чудовищем, – мягко, но решительно возразил он, перехватывая мой взгляд. – И я… я тоже считаю, что оно тебе подходит.

Почему он продолжает это делать? Зачем бьет наотмашь этой своей спокойной добротой? Его слова звучали так непривычно, так искренне, что у меня перехватывало дыхание. Или я просто слишком отчаянно, до боли в груди, хотела в это поверить?

– Значит, ты с самого начала знал, что «Анита» – это полное имя? – я выдавила усмешку, спешно уводя разговор в безопасное русло иронии.

Идо самодовольно кивнул, довольный своей проницательностью.

– А «Нита» – идеальное сокращение, – добавил он, и в его голосе промелькнула озорная нотка. – Если ты не против… могу я иногда называть тебя так?

– Что, язык заплетается произнести лишнюю букву? – моя улыбка стала шире, на этот раз настоящая, лишенная привычного яда.

– Вовсе нет, – усмехнулся он в ответ. – Но если тебе неприятно, я не стану настаивать.

– Я не против, – я повернулась к нему. – В конце концов, я же зову тебя «Бутером». Справедливо будет, если и ты оттяпаешь кусок от моего имени.

Парень лишь мягко, почти невесомо улыбнулся, и я поспешно отвернулась к окну. Пыталась сосредоточиться на серой ленте шоссе, на мокрых бликах дождя и размытых силуэтах деревьев, мелькавших за стеклом, точно призраки. Но взгляд, вопреки доводам рассудка, упрямо возвращался к нему. Я рассматривала его профиль: непокорные, чуть взъерошенные пряди волос, прямую линию носа, непривычно длинные ресницы и сильные пальцы, уверенно лежащие на руле. В этом созерцании таилось нечто опасное и одновременно притягательное – что-то, от чего сердце пускалось вскачь, игнорируя истошные вопли разума: «Не смей! Остынь!»

– Значит, теперь ты всё же решила поменяться ролями и понаблюдать за мной? – произнёс он, и в его голосе прорезалась смешинка. Он мельком взглянул на меня, обнажив в улыбке ровные белые зубы. – Ну и как? Интересно?

Я невольно встретилась с его бездонными серыми глазами, и дыхание на миг перехватило, застряв в легких комом.

– Я просто… контролирую, чтобы ты не угробил нас и нормально вёл машину, – выдавила я, отчаянно стараясь звучать невозмутимо. Но слова предательски спотыкались, торопясь вырваться на свободу.

– О, не сомневайся. Я первоклассный водитель, – он свободной рукой шутливо указал на себя, демонстрируя непоколебимую веру в собственные таланты.

– В нашем мире нет машин… – тихо напомнила я, скептически выгнув бровь.

– Это не имеет значения, – он снова поймал мой взгляд, и в глубине его зрачков на мгновение вспыхнула мягкая искра. От этого тепла напряжение в моей груди тревожно дрогнуло и начало плавиться.

В этот самый момент передние колеса с глухим ударом влетели в глубокую выбоину. На влажной трассе машину ощутимо повело юзом. Я не успела среагировать – инерция резко швырнула меня в сторону, и сердце испуганной птицей подпрыгнуло к самому горлу. Идо оказался быстрее. Прежде чем я успела обо что-то удариться, его ладонь стальным обручем сомкнулась на моем локте – осторожно, но властно, удерживая меня на месте. Он молниеносно выровнял ход автомобиля, но руку так и не убрал. В салоне повисла звенящая, густая тишина, пропитанная странным трепетом. Секунды растянулись, как капли смолы. Я пыталась выровнять дыхание, сдержать накатившую волну эмоций, но через мгновение не выдержала – и из груди вырвался короткий, нервный смешок.

– «Первоклассный водитель»? Да уж, это определение точно про тебя! – выпалила я, пытаясь этим сарказмом сбросить удушающее оцепенение.

– Яму в луже не разглядел, – невозмутимо отозвался он, хотя в уголках его губ всё ещё плясала улыбка. – Ты как? Не ушиблась?

Я слишком остро ощутила жар его пальцев сквозь ткань рукава и инстинктивно высвободила руку, чувствуя, как по коже пробежали искры.

– Нет, нет, всё в порядке, – я выдавила ответную улыбку, судорожно ища повод сменить тему. – Слушай, нам бы на заправку… бак почти пустой, далеко не уедем.

Он молча кивнул, и мы двинулись дальше сквозь пелену дождя. Теперь я видела, с каким преувеличенным вниманием он всматривается в дорогу, стараясь объехать каждую, даже самую мелкую трещину в асфальте.