Денис Р.
Глобал

Глава 1

«Глобал» – город внутри города, торговый левиафан с неумолимыми законами. Его стены отражают небо. Его свет режет глаза. Его ритм не оставляет следов.

Они не знали, что «Глобал» уже изучил их до последней мысли. Время потекло вспять, вымывая почву из-под ног.

Сияющие двери молчали, но приглашение читалось в каждой бликующей панели: «Войдите. Получите то, чего заслуживаете».

Глава 2

– Время! – голос преподавателя перекрыл тихий гул.

За окном ветер гнал по асфальту жёлтые листья.

– Задание на четверг – в планшетах. Завтра, в пятнадцать часов, наш кабинет, факультатив. Разобьёмся на тройки, работаем вместе. И да… – плюс десять баллов к рейтингу за сочинение.

По аудитории прокатился шелест: студенты с первых рядов торопливо дописывали последние строчки конспектов.

– Если останутся силы, разберём пару смежных тем. Быстро, обещаю.

– Хорошо, Михаил Сергеевич! – откликнулись хором с первых парт. Голоса звонкие, молодые.

Он уже привык к имени-отчеству. Даже от седых коллег. А поначалу смущался: Ну какой же я Сергеевич? Я просто Миша.

– А ты что там молчишь? – обратился он к ученику, тихо сидевшему за дальней партой.

Сквозь жалюзи просачивался осенний свет. Пятна солнца бежали по цветным подчёркиваниям, закорючкам, ошибкам – по бумаге, всей испещрённой заметками. Студент отвёл глаза: пусть свет и тень его спрячут.

– От кого прячешься на галерке? Завтра как раз возможность оценки подтянуть, – сказал Михаил, смягчая голос.

В косом луче его лицо казалось растерянным, но в глазах мелькнула искра. Михаил погрузился в раздумье. Он узнал этот взгляд.

Мысль оборвал звонок.

Михаил вздохнул с облегчением: Свободны!

Стулья заскрипели, сумки зашуршали, голоса слились в лёгкий гул. Воздух наполнился движением: студенты торопились к выходу или задерживались, что-то переспрашивая.

Парты пустели, шум угасал. В аудитории становилось просторно и тихо.

Михаил не спеша укладывал вещи в потёртый кожаный портфель: сначала громоздкий ноутбук, потом в оставшиеся щели – учебники. На журнал, как всегда, места не нашлось. Пришлось зажать его подмышкой.

Ко всем прочим ощущениям вернулась знакомая тяжесть, растворяющаяся лишь на мгновение с этой группой. С ними можно свернуть с программы, и они не отстанут, будут ловить каждое слово. Особенно удачный сегодняшний день – истории о великих. Не пафос из учебников, а человечные подробности – как они падали, сомневались, терпели неудачи. Он видел, как в глазах вспыхивает мысль: путь к вершине – это не триумфальное шествие. Это труд.

Прижимая к боку журнал, он шагнул к выходу – под пиджаком сквозь тонкую ткань рубашки кольнул острый уголок лотерейного билета.

На месте, – отметил Миша.

На пороге он обернулся. Взгляд скользнул по столу: всё на месте – ни чужих работ, ни его вещей. Привычный ритм сбивало лишь глухое беспокойство из внутреннего кармана.

Михаил с силой толкнул дверь, и та с глухим стуком захлопнулась. На темном дереве блеснула знакомая табличка: «Культура речи».

Он закинул связку ключей в карман, отбросил чёлку и вошёл в шумную галерею. Его окружили молодые лица, заряженные амбициями и верой в будущее. Они неслись мимо, словно чистые холсты. На мне же мир уже всё исписал, да ещё и не той краской.

Его походка – неуклюжая, переваливающаяся – выдавала не преподавателя. Вечного студента, который так и не сросся со своим ростом. Массивные дубы дверей с табличками «Литература», «Философия» взирали на него как строгие экзаменаторы. Он снова держал перед ними незримый экзамен.

Здрасьте, Михаил Сергеевич! – бросал встречный студент.

Тот отвечал улыбкой и тут же прикрывал губы, словно поймав себя на чём-то постыдном: кривые, неидеальные зубы.

Спасаясь от потока, он свернул в боковую галерею и прислонился к стене. Стих гул, осталось эхо шагов.

Опустил глаза – и тут же узнал.

Чирк на паркете у третьей колонны. Его след, оставленный на первом курсе переполненным рюкзаком. Тогда от стыда горели уши. Теперь от этой засечки свело скулы.

Пять лет.

Шкаф у стены всё так же кривится перекошенными полками. Третий том Достоевского в синем переплёте выдвинут, как памятник вечной спешке.

Через пару недель тридцать пять. По спине пробежал наэлектризованный холодок.

А я всё стою здесь.

Он провёл ладонью по лицу, стирая маску. Под ней – тот же студент, только ставший тише и научившийся прятаться за «Сергеевичем». Знания те же, стены те же. Изменился только страх – стал тоньше и въедливей.

Мысль, как щуп, полезла глубже, в самые старые пласты.

На первом курсе я был ершистым щенком. Готов был до хрипоты спорить о чём угодно – о смысле «Преступления и наказания», о политике. Казалось, истина рождается именно в этих спорах.

Царапины под ногами расплывались под давлением пустого взгляда.

А потом… Потом я стал замечать, что в коридоре ко мне всё чаще просто кивают, спеша по своим делам. Кому интересно слушать про нюансы старославянской фонетики, когда за углом – первая любовь, первая вечеринка, первая настоящая драка?

Пять лет.

Они жили.

Я готовился.

И не подготовился.

Чирк на паркете всё тот же. Шкаф кривится так же. Он стоит здесь, как тогда. Только не студент, а «Михаил Сергеевич».

Странная мысль пробилась сквозь воспоминания: а чему он, собственно, научился за эти пять лет? Точным правилам спряжения глаголов? Да.

А тому, как не чувствовать себя посторонним в коридорах собственной жизни, – нет.

Глава 3

– Михаил Сергеевич!

Михаил остановился. Навстречу ему поднимался студент.

– Здрасьте! Я сочинение написал. Помните? На прошлой неделе – любую тему, и зачёт…

Парень говорил быстро, запыхавшись. В его жестах было волнение, контрастировавшее с внешностью: лицо, будто высеченное из камня – массивный лоб, сломанный нос. Взгляд ястреба. Телосложение атлета.

Атлет. Третий курс. Бокс.

Да, вспомнил. Как и многие спортсмены, он редко бывал на парах. Сборы, тренировки, официальные освобождения. Университет им гордился, печатал в соцсетях, ставил кубки в Зале славы.

Богатые традиции. Вековая история.

Но в чём была заслуга вуза в победах боксера? Или в чьих-либо ещё?

– Да, вспомнил. Сдаёшь сейчас?

– Ага.

Боксер протянул папку.

– Тема была свободная, так что про сборы написал. Как живём. Чтобы знали, чем занят, когда на парах меня нет.

Михаил взял папку. Уже неплохо. Два листа – достижение.

– Посмотрю сегодня. Завтра будешь здесь? Приходи в одиннадцать на кафедре.

– Буду, – кивнул боксер, взгляд его уже скользил по коридору, к тренировке. – Старался. Надеюсь, нормально.

«Старался». Михаил посмотрел на его сбитые костяшки пальцев, на шею, распирающую воротник. Легче было представить его в ринге, в поте и крови, чем за компьютером, подбирающим слова для зачёта.

– Надеюсь, ты душу туда вложил, а не скачал, – не удержался Михаил.

В ответ боксер удивлённо поднял брови.

– Михаил Сергеевич, какая разница? Сдал – и ладно. У меня спорт. Главное – хвостов не иметь.

В голосе не было наглости. Была спокойная, физическая уверенность. Уверенность человека, который знает: для него всегда найдётся особый подход.

Михаилу представилось: этот парень через пятнадцать лет. Не в ринге. В кожаном кресле, за дубовым столом в кабинете с кубками. К нему постучится тот, кто грыз гранит, чтобы начать с низов. И бывший боксер, не понимая, решит его судьбу.

– Всё, побежал, – Тренер ждёт.

Михаил смотрел, как студент сбегает по лестнице. Внутри все потяжелело. Не тело подавало сигналы, а колыхалась та тяжесть, что рождается, когда бьёшься о стену, которую сам же обслуживаешь.

Заставив себя идти дальше, он зашагал все той же кривоватой походкой к кафедре. В длинном коридоре – «перевале» в местную кунсткамеру – на стенах в рамках висели портреты. Улыбки, отретушированные до неестественного сияния. «Лучшие из лучших», гласила табличка.

Михаил скользнул взглядом по новому портрету в рамке. Под табличкой «За вклад в науку» он узнал того самого профессора, чьи статьи за него два года писал аспирант. Вклад, – едко мелькнуло у него внутри.

Дверь в кабинет Михаил открыл с привычной опаской. Внутри, заставленном столами, его уже поджидали. Коллектив – сугубо женский, предпенсионный – встретил молчаливым, изучающим взглядом. Яркие костюмы, сложные причёски, лица, отягощённые заботами об окладах и правильном чае. Настоящая выставка восковых фигур.

Михаил, краем глаза следя за силуэтами, начал свой привычный слалом. Он виртуозно проскальзывал между столами, лавируя среди канцелярского лесоповала. Один неверный шаг – и можно было обрушить хрупкий мирок одной из этих дам, а потом неделю выслушивать вздохи о «неуважении к порядку». Порядок здесь был главным божеством. И Михаил был его осторожным инородцем.

Книжные шкафы, распираемые «великими умами», угрожающе прогибались. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь запылённые растения в горшках – вечно зелёных и никогда не цветущих. Главным украшением служил массивный пустой сейф, напоминавший саркофаг. Воздух стоял густой от запаха старой бумаги, земли и дешёвого парфюма.

Михаил, вжимаясь в кресло под взглядами невидимых надзирателей, начал обряд обеда. Со стола сползла стопка журналов. Из шкафчика явились смятый бутерброд и бутылка лимонада. Руки двигались с автоматической осторожностью.

Осторожности не хватило.

Ломтик ветчины сорвался с хлеба и шлёпнулся на паркет. Звук был неприлично громким. Весь его «этикет» рухнул.

Миша замер в полуприседе, рука зависла в сантиметре от ветчины. Поднять – значит привлечь все взгляды, зафиксировать позор.

Из-под соседнего стола метнулась серая тень.

Кафедральный кот, тощий, с вытертой шерстью, действовал с молниеносной наглостью. Один скребущий звук когтей – и кусок мяса исчез. Кот даже не убежал. Он сел в двух шагах, уставился на Михаила и принялся громко, демонстративно жевать.

В кармане завибрировал телефон.

13:05. МАМА.

Михаил съёжился. Месяц самостоятельной жизни, а её звонки настигали с точностью авиабомбы.

– Мишенька! Как ты?

Голос матери затянул удавкой горло. Он ерзнул в кресле.

– Всё нормально.

– Рубашку-то погладил? Я ж показывала.

Она напомнила о подаренной рубашке в клетку. Михаил машинально потянул мятую ткань на груди.

– Да.

– А брюки? По стрелочкам…

– И брюки. Спасибо.

В трубке – недоверчивая пауза.

– Молодец, сынок! Ты кушай там, обязательно.

Коллеги делали вид, что работают, но воздух в кабинете стал густым и непрозрачным, будто его выпили все до капли.

– Ладно, не буду отвлекать. Люблю!

– Пока.

Он швырнул телефон на стол, уткнулся лбом в ладони.

– Михаил Сергеевич!

Пронзительный голос заставил его вздрогнуть. Из-за монитора выглядывала соседка.

– Вам отменили занятия. Группа ушла на волейбол поддерживать нашу команду. Вы свободны.

Он посмотрел на растерзанный бутерброд и кота, облизывающего морду и изобразил что-то вроде улыбки в ответ – женщина скрылась за монитором.

Свободным. Да, хотелось бы.

От этой мысли стало тошно. Знакомое, приглушённое чувство, которое он носил в себе всегда, – как шум в ушах, который слышишь только в тишине. Он закрыл глаза. Господи, да когда же это кончится?

Но сегодня у тоски появился противовес.

Утром, проверив почту, он обнаружил застрявшее в «спаме» письмо.

«Уважаемый Синицын Михаил Сергеевич! Поздравляем! Ваш лотерейный билет серии «Навстречу удаче» вошёл в число выигрышных. Уровень выигрыша – «Приоритет». Для уточнения деталей назначена встреча с персональным менеджером. Место: «Глобал», сектор А, уровень 1, стойка 117.»

Миша несколько раз перечитал, а затем начал вбивать в строки браузера запросы.

В поисковой строке мелькнули слова: «Приоритет», «Навстречу удаче», «тайный победитель». Среди десятка ссылок глаз выхватил заголовок с главного новостного портала:

«В лотерее “Навстречу удаче“ личность победителя многомиллиардного суперприза остаётся неизвестной».

«По данным организаторов, обладатель билета категории «Приоритет» до сих пор не обратился за получением выигрыша».

В тексте, написанном сухим, официальным языком, сообщалось, что после завершения тиража № 447 один из главных призов, оцениваемый экспертами в девятизначную сумму, остался невостребованным. Представители лотерейного оператора выразили надежду, что счастливчик объявится в ближайшее время для оформления всех необходимых документов.

Он достал лотерейный билет, как редкий артефакт. Купил он его всего пару недель назад, тайком от матери, на премию с факультативов. Глаза побежали по строчкам: серия «Навстречу удаче», №9833…23…

Вера росла в геометрической прогрессии её волнами накрывало сомнение: а если не мой? А если обманут? Подождём – увидим.

Одной мысли о том клочке бумаги было достаточно. Воображение рисовало горизонты, которых не было ещё вчера.

Он вернул его под пиджак. Взгляд скользил по столу кабинета, не цепляясь за предметы. Звуки мира утонули в гуле собственных фантазий.

Вот он – зал, вспышки камер. Ведущий жмёт ему руку, улыбается до ушей. Вручают тот самый дурацкий картонный билет – для фото. А в голове стучит одна мысль: на том счёте уже лежит сумма, от которой немеет разум.

И какая теперь, чёрт возьми, разница? Мятая рубашка? Неотглаженные брюки?

Миллиардеру дозволено всё. Можно ходить неделю в одной майке, можно в тапках на босу ногу – и это назовут не неряшливостью, а дерзким стилем. Деньги – это индульгенция. Они стирают условности, превращая недостатки в чудачества, а слабости – в эксцентричность.

Михаил вышел из душной кафедры. Дальше в «Глобал», за выигрышем. Заберу и сравняю с землёй это склеп. А сам как феникс восстану из пепла.

Он стоял на небольшой площади перед институтом, когда пространство разорвал звук – протяжный, завывающий вой серены. Сигнал угрозы. Он инстинктивно оглянулся, но гул оборвался так же внезапно, как и начался. Люди вокруг продолжали двигаться, разговаривать, не проявляя ни малейшего беспокойства. Неужели почудилось?

Подняв глаза, он увидел в небе пиксельный таймер, огромный, как голограмма: 59:12… 59:11… 59:10… Не заметить его было невозможно. Но толпа шла мимо, никто не замедлил шаг. Как будто видел это только он.

Он протёр глаза ладонью, но цифры не дрогнули. Они лишь продолжали свой обратный отсчёт – размеренный, неумолимый, обращённый к нему одному.

Глава 4

Порыв ветра ворвался в зал, взметнув портьеры.

Ни Ксюша, ни адвокат не шелохнулись. Их взгляды были прикованы к судейскому столу, где в ритуальном облачении сидела та, чье слово должно было переломить её жизнь.

Судья – бледная женщина в чёрной мантии и белом парике – медленно раскрыла папку. Её движения были отточены годами процедуры под названием Правосудие.

Плоский, безжизненный голос начал бормотать. Статьи, подпункты, цифры.

– Ксюша, – адвокат посмотрел на неё. – Я сделал всё, что мог.

Он опустил голову. Этот жест красноречивее любых слов. Она знала. Он был лучшим из тех, кого предоставляла бесплатная защита. Теперь он признал поражение.

«Суд постановил: …Согласно ст. 3445, п. 13б, апелляция гражданки Сычёвой К. отклонена. Квартира (38 кв. м) конфискована в пользу «Кредит Мастера». … с целью полного погашения задолженности по основному долгу и капитализированным процентам по договорам займа № 445-ПР/18 и № 447-ПР/18, заключённым между компанией «Кредит Мастер» и Сычёвой Н.В. и Сычёвым С.А. (родителями гражданки Сычёвой К.). Решение суда подлежит исполнению по истечении трёх месяцев с момента его оглашения.»

Финал. Абсолютный и бесповоротный.

Сознание барахталось в густой мути. Мысли-обломки тонули. Единственным якорем стала боль в сведённых пальцах. Она впилась ногтями в ладонь, пытаясь через боль вернуться.

Что дальше?

Дальше – улица. Через девяносто дней. Цифра отозвалась в висках глухим стуком.

Тишина в зале стала физической, давящей. Её распирало от немого крика. Крика к этим безразличным лицам в мантиях, к юристам с логотипом «Кредит Мастера» на лацкане, ко всей этой отлаженной механике.

КАК ВЫ МОЖЕТЕ НАЗЫВАТЬ ЭТО ЗАКОНОМ?!

Она проделала всё. Писала объяснения, где каждая строчка кричала о несправедливости. Вставала в этом самом зале и, глотая ком в горле, рассказывала историю, которую знала наизусть: восьмилетняя девочка, чемодан, бабушкины руки, выдернувшие её из пьяного угара двух людей, которых тут почтительно называют «родителями». Её голос был фоном, белым шумом для процедуры.

– Почему я должна отвечать за их долги? – выдохнула она однажды в лицо представителю истца.

Тот, не моргнув, отложил ручку.

– Потому что таков закон, гражданка Сычёва. Он не оперирует «виной». Он оперирует фактами и подписями.

Адвокат взял её под руку и повёл к тяжёлым дверям.

– Ксюша, есть один выход. Отдать квартиру. Другого нет.

Она кивнула, не в силах выговорить слово. Она поняла это ещё до приговора.

– Но, если будет совсем невмоготу… – его голос понизился до конфиденциального шёпота, несмотря на пустоту коридора. – Ты сможешь взять кредит. Не ипотеку, нет… но под залог будущих доходов. Может, даже на скромное жильё хватит. Не новое, конечно.

Он вёл её по бесконечному коридору с глухими, лакированными дверями. За каждой – своя драма, свой приговор, своя безвыходность. Их шаги глухо отдавались в мертвой тишине, и от этого его слова звучали ещё циничнее.

– И что потом?

Адвокат посмотрел на неё. В его глазах она увидела ту же пустую выверенность, с какой врач на её последней флюорографии показывал на затемнение в лёгких. Просто факт. «Я предлагаю вариант, который существует в правовом поле», – отрезал он.

– А потом, Ксюша… – Потом ты сможешь передать обязательства. По новой программе рефинансирования. Если, конечно, в течение трёх лет появятся… созаёмщики. Например, дети.

Она отшатнулась.

– Нет уж. Ты предлагаешь мне сделать с другими то же, что сделали со мной? Втянуть в эту кабалу тех, кто даже не родился?

Лицо юриста не дрогнуло. В глазах мелькнуло не сожаление, а профессиональная усталость человека, который слишком часто видел эту реакцию.

– Решать тебе – и в его голосе впервые прозвучала сталь.

Ксюша покачала головой. Не сказав ни слова, протянула ему руку. В этом жесте была и досада на его цинизм, и тихая благодарность за то, что он рядом.

Они дошли до главного холла. За дверьми с прозрачным стеклом кипела городская жизнь.

– Спасибо, тебе. Без тебя они бы сняли с меня кожу.

Он чуть кивнул, развернулся и шагнул обратно в сумрак коридоров. Его пиджак слился с тенями.

Ксюша осталась одна на границе двух миров.

Телефон взорвался вибрацией. Сообщения: «Где вы? СРОЧНО в офис!» «Шеф ищет».

Она пролистала их, не видя слов, и открыла приложение банка. Сберегательный счёт. Цифры, за которые они бились с кредиторами. Хватило бы на первый взнос за скромную комнатушку за городом.

Взгляд застыл на цифрах. Не тронули ли последнее? Не тронули.

Сейчас буду, – отправила ответ и сунула телефон в карман.

День, начавшийся с приговора, не собирался останавливаться. Работа ждала.

Она открыла тяжелую дверь суда и вышла. Ноги не слушались, словно шла по глубокой грязи. Туда, где ждала рутина – душащая петля обязанностей.

С красным дипломом она верила, что мир распахнут. Он сделал вид. Предложение на конференции: перспективная контора, зарплата, рост. Она купилась на фасад и с энтузиазмом строила «компьютерные сети будущего».

Её взяли «без опыта», и это стало вечным долгом. Каждый успех считали платой за «доброту». Лозунг «Пчёлы не боятся труда!» повисал лицемерной нотой. Её держали на короткой привязи, не пуская дальше – ни к договорам, ни к премиям, ни к повышению в должности.

Глава 5

– Ксюша, привет! – глаза коллеги прилипли к монитору.

– Привет, – Ксюша вымученно улыбнулась в сторону соседки.

У себя?

– Угу, – коллега кивнула в сторону начальственного кабинета.

Ксюша пошла к двери с табличкой «Директор». За столом сидел пухлый мужчина. Новый стул. Третий за год? Он походил на повара, который обсасывает каждый обрезок, – и даже в этом роскошном кресле казался маленьким, упитанным поварёнком.

Сегодня он был хмур, но ситуация не оставляла Ксюше выбора.

– Александр Петрович, помните, мы разговаривали на прошлой неделе?

– Да! Помню! – нервно выпалил он, посмотрев исподлобья.

– И вот отказ! – он положил на стол подписанную бумажку.

Ксюша разжала кулак и протянула руку, чтобы взять её.

– Твоя зарплата отвечает рыночным условиям! А до должности ты ещё не доросла! Виталик у нас пятый год работает, получает столько же, сколько и ты. Это честно?

Виталик и вправду способный. Он мог бы сделать проект за двоих, но ждал указаний даже налить себе чаю.

На её губе дрогнула усмешка.

– Да!

Она сказала это прямо, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Взгляд её скользнул по стене – те же фотографии с охоты.

На одной фотографии он, сияя, держал огромную голову льва, чьё достоинство было повержено пулей. На другой – в окружении таких же полненьких мужичков в зимнем камуфляже – сидел, широко улыбаясь, рядом с телом убитого медведя.

– Нет.

Он отрезал, положив ладони на стол:

– Решение кадров официальное. Работай.

Он показал пальцем на дверь.

Ксюша поднялась.

Честность? Он смеет говорить о честности?

Зимой медведя из берлоги выманивать, чтобы пулю в спину? Или всех этих животных сначала загонять, а потом стрелять и стрелять, пока не попадёшь?

Это по-твоему честно? Хочешь убивать – бери в руки нож и дай им такой же шанс!

Сдержав в себе этот взрыв откровенности, она вышла, притворив за собой дверь без звука. Всё внутри дрожало от ярости, но лицо было каменным.

– Ну как? – поинтересовалась соседка.

– Пойдет. Равнение на Виталика, как обычно, – Ксюша закатила глаза.

Она включила монитор. Пока системы загружались, на экране всплыл значок штрафа – за те минуты, что она была у директора.

Ксюша резко смахнула его ребром ладони. Значок рассыпался пикселями и исчез.

Острая, почти физическая потребность действовать заставила её взять телефон. Пальцы сами вывели на экран вкладку браузера.

«Технология миров будущего ЛТД». Должность: «Проектировщик мира будущего».

Условия были на грани фантастики. Подпись под контрактом – и вместо первого взноса можно было купить целую квартиру.

Она задумалась, не отрывая взгляда от сияющего экрана.

Монитор замигал красной рамкой и начал издавать нарастающий гудок. Такое было правило: больше пяти минут бездействия в программе – и система начинала требовать возврата к работе.

– Ксюш, соберись! – зашипела соседка. – Оштрафуют!

Но Ксюша, погружённая в свои мысли, уже ничего не слышала. Мир будущего…

Она ещё раз пробежала глазами предложение, пришедшее месяц назад. Тогда пусть он будет лучше, чем этот. И с силой вдавив пальцем в экран, она нажала на кнопку «Готово».

Ксюша поднялась из-за своего рабочего стола, медленно окинула взглядом бескрайние ряды таких же убогих столов.

Мигающий и пищащий монитор был теперь проблемой кого-то другого.

Глава 6

Михаил замер на входе. Он следил за таймером. Пальцы нащупали под подбородком тугой шелковый узел. Рывок – и удавка галстука ослабла. Он стянул его, скомкал в кулак и швырнул в раскрытый портфель. Только теперь, с холодком на шее, он вдохнул полной грудью.

Солнце пробивалось сквозь облака, кладя на мокрый асфальт длинные, кривые тени. Улица стала чёрно-белой гравюрой. Михаил прищурился, поймав в луже ослепительный, ускользающий блик – будто золотую монету.

На секунду забыл про счета, лотерейный билет, завтрашний отчет.

Взгляд упал в лужу у бордюра. В маслянистой воде плавали кленовые лапки – жёлтые, обречённые, бесконечно вращающиеся на одном месте, а в отражении сменялись цифры таймера 53:21, 53:20…

Рёв такси и всплеск воды врезались в тишину. Голуби взметнулись серым облаком. Уносят мои недодуманные мысли, – мелькнуло у него.

Из машины, гогоча, вывалилась троица студентов. Они толкались, бросали друг в друга фразами короткими, как пинки. В них была та грубая близость, что бывает только с близкими друзьями.

Заметив Михаила Сергеевича, хором рявкнули с нарочитой почтительностью:

– Здрасьте!

И, не дожидаясь ответа, ринулись дальше. Михаил кивнул им в спины.

Он зашагал на остановку в «Глобал», перепрыгивая лужи. Лакированные туфли сияли глупой парадностью. Рука на автомате полезла во внутренний карман пиджака, нащупала жесткий уголок бумаги. Он не вытащил его, лишь прижал ладонью сквозь ткань.

Заветная бумажка, стоившая ему последние три сотни из кошелька, – аванс за мечту о жизни без долгов. О жизни, где «не хватает» не становится главным словом в лексиконе. Глупость? Да. Но иногда верить в глупость легче, чем смотреть в лицо цифрам в таблице «Ваша задолженность». Хотя бы пока идешь до остановки.

Мимо промчался парень в спортивном костюме – легко, на носках, будто земля ему не указ. Михаил сжал портфель.

Его тело никогда так не слушалось.

В десять лет была первая попытка приручить его – футбол. И первое поражение. Его редко брали даже в дворовую команду. Каждую игру – ритуал унижения. Два капитана, как жрецы, выбирали сильнейших. А он стоял, вжимая голову в плечи, и ждал, когда позовут последним.

Невыбранным.

Но детская надежда живуча. Он записался в секцию. Две недели тайных фантазий: он мчится с мячом, обводит одного, второго, трибуны ревут – и этот рёв только для него.

Футбольная карьера закончилась, даже не начавшись. Не из-за удара или подката. Из-за глупой случайности: на тренировке партнёр споткнулся и всем весом, с хрустом, обрушился ему на вытянутую руку.

Крикнуло не Миша – крикнуло его тело. Коротко и обречённо.

Так и закончился путь в спорте. Не поражением. Не проигрышем.

Гипсом до самого плеча.

Месяц в гипсе стал странным триумфом. Впервые он был не невидимкой, а центром внимания – пусть и болезненного. Ловил взгляды в коридоре. В зеркале загипсованная рука казалась не увечьем, а трофеем. Знаком, что он причастен к чему-то важному и опасному.

Одноклассники, раньше обходившие стороной, теперь толпились вокруг:

– Миш, больно было? А как сломал, в борьбе?

Он сдерживал самодовольную улыбку, делился подробностями. Нелепая случайность постепенно обрастала деталями и превращалась в эпичную битву.

Детское уважение, купленное сломанной костью, было недолгим. Но тогда, под их взглядами, он впервые чувствовал себя кем-то. И этим стоило гордиться.

Потом были танцы. Спортивные. Одна попытка, один выход на паркет – и всё.

Он и сейчас не мог решить, что было страшнее: насмешливые взгляды девочек или собственное отражение в зеркале – угловатое, не попавшее в ритм. Провал был тотальным. Память о нём стёрлась, оставив лишь жгучий стыд.

Оно всплыло сейчас, потому что нога обо что-то споткнулась. Он едва удержал равновесие.

Под ногами, тихо жужжа, проплывал робот-уборщик – тупой пластиковый жук «НОСТ-НАНО». Михаил, сделав пару нелепых шажков, перелетел через него.

И в миг этого абсурдного полёта мозг выдал картинку: он уворачивается от подката, мяч у его ног, рёв трибун… Мечта десятилетнего мальчишки, воплощённая в падении через городского уборщика.

Робот, не останавливаясь, проскрипел жестяным голосом:

«Осторожно, гражданин. Соблюдайте чистоту и порядок».

Робот покатился дальше. Михаил, отряхивая ладони, смотрел ему вслед.

Пластиковый корпус, наклейка «НОСТ-НАНО», аккуратные щётки. Всё дышало тупой, бездушной эффективностью.

Скоро не только улицы мыть будут. Научатся выносить вердикты: "Гражданин, ваша жизнь признана неэффективной. Просим проследовать на утилизацию".

Но тут же, как встроенный цензор, возникла поправка: а может, так и надо? Город стал чище. Без плевков, окурков, битого стекла. Порядок. Идеальный, стерильный.

И этот таймер, висящий над ним 38:31, 38:20… Может, так тоже надо?

Рука потянулась к внутреннему карману и нащупала там жёсткий прямоугольник билета. Странное, животное успокоение на миг затопило его. Все остальные мысли отступали, смытые одной-единственной: билет в кармане. В нём была вся надежда.

Он сильнее прижал ладонь к груди, чувствуя через ткань острые углы. Этот картонный талисман оказался сильнее всей той реальности, от которой он бежал.

Двери захлопнулись, отрезав от таймера в небе. Автобус тронулся, и Мишу отбросило на свободное сиденье. Полупустой салон был редкой удачей.

Напротив, устроилась девушка. Уткнулась в телефон, по экрану бежали весёлые ролики. Громко. Сквозь её наушники пробивался истеричный смех. Рядом мужик в помятой куртке тут же наклонился, чтобы заглянуть в её экран. Делал это открыто, с тупым любопытством.

Правило первое, — мысленно процедил Миша, чувствуя знакомый привкус горечи. – Не подглядывать в чужой телефон.

Год назад, в приступе язвительного идеализма после особенно унизительной поездки, он ночью набросал «Негласный кодекс пассажира городского автобуса». Десять пунктов. От «не подглядывайте» до «наступили на ногу – извинитесь, если обувь белая – дважды». Написал с сарказмом, но и с тайной надеждой: а вдруг? Выложил в местный городской паблик, где обычно ругали власти и искали пропавших кошек.

Оценили запись три человека, вместе с ним.

Это был его самый громкий публичный цифровой провал.

С тех пор каждую поездку он мысленно ставил пассажирам оценки по тем самым десяти пунктам. Сегодняшний рейс шёл на сплошные двойки с минусом.

На остановке в салон ввалилась толпа. Мишу прижали к стеклу. Воздух стал густым и сладким от дешёвого парфюма. Рядом встала женщина в розовом пальто – настоящая «парижанка». Она ехала две остановки, но устроилась так, будто плывёт на «Титанике» в первом классе, презирая плебс. В её руках блестел смартфон новой модели.

В кармане завибрировало. МАМА. Палец потянулся к сбросу вызова, он вдавил его со всей силы, изогнув экран телефона и отправил шаблон: «Еду. Перезвоню». Чувство вины укололо. Он был виноват всегда. Даже в этом.

Автобус резко затормозил. «Парижанка» не удержалась и на полном ходу врезалась в него своим «Титаником» – пальто, сумкой, дорогим телефоном. Она даже не посмотрела на него, а сразу же вернулась к экрану.

– Ничего, – пробормотал он в пространство, не дождавшись извинения. Его ответ потерялся в общем гуле. Классно, — язвительно подумал он, мысленно зачёркивая в воображаемом протоколе очередной пункт. – Правило второе: наступил на ногу – извинись… Но, видимо, я не в счёт. Протокол нарушений пополняется. А судья – он же и потерпевший. Цифровой мученик с тремя «лайками».

Его потёртые лаковые туфли казались идиотизмом. Надо было записаться в автошколу. Зачем права, если нет машины? Чтобы не ездить в этом зверинце! Он знал: машина стала роскошью. Диктор убеждал: «Теперь выгоднее брать в аренду!» В окна мелькали бюджетные электромобильчики, обклеенные рекламой – словно индийские тук-туки, жалкие и уродливые. Арендная капсула для неудачника. Чтобы доехать до работы и обратно – и никуда больше.

И тут его взгляд упал. Между сиденьями, на грязном полу, валялся кошелёк. Не модный портмоне, а старомодная, потрёпанная мужская портмонешка.

Сердце ёкнуло. Не от благородного порыва. От паники. Что делать?

Мысли пронеслись вихрем: поднять и крикнуть – стать центром внимания всей этой толпы; молча сунуть в карман – принять на себя груз чужой жизни, чужих проблем; сделать вид, что не заметил – самый безопасный путь, путь страуса.

Он выбрал третий. Отвернулся к окну. Но кошелёк не исчезал. Он лежал там, чёрный, жирный пунктир в его поле зрения. Совесть – это не голос ангела. Это упрямая, назойливая точка, на которую нельзя не смотреть.

Господи, — подумал он с раздражением. – Даже тут нельзя просто доехать.

Внезапно мужик в помятой куртке, тот самый, что подглядывал в чужой телефон, качнулся и наступил на кошелёк. Наступил и замер, почувствовав под ногой не просто мусор. Его глаза метнулись по сторонам – быстрый, хищный взгляд. Он задержался на лице Миши. Уловил его растерянный взгляд.

Мужик медленно, слишком небрежно, отодвинул ногу. И отвернулся. Кошелёк остался лежать. Но теперь над ним висело молчаливое соглашение двух трусов: «Я видел, что ты видел. И мы оба сделаем вид, что ничего не было».

Миша почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Он не украл. Он даже не прикоснулся. Он всего лишь не сделал. Но в этой всеобщей трусости его собственная показалась ему самой жалкой. Он был не просто трусом. Он был цифровым лицемером. Писал правила для всех, а сам не смог поднять чужой кошелёк. Его кодекс повис в воздухе затхлого салона тяжёлым, невыносимым упрёком.

Спасительный, хриплый скрежет из динамика: «Глобал. Сектор F».

Двери открылись. Миша вывалился наружу, как пробка, жадно глотая холодный, непахнущий парфюмом воздух. Он отшагнул от автобуса, чувствуя, как с него спадает липкий, невидимый слой общего безразличия и собственного стыда.

Площадь перед «Глобалом» была запружена людьми и тележками. Белый гранит плитки хранил миллионы следов. Люди шли по газону, игнорируя табличку «По газону не ходить!».

Человек – хищник, а хищник выбирает кратчайший путь к добыче, – подумал Миша, наблюдая, как мужчина в светлых брюках и тёмной толстовке быстрыми шагами режет угол по зелёной траве. Чем он отличается от рыси? Тем, что к его ботинкам прилипает грязь. Но разве это важно на охоте? Рысь не винит себя, если раздавит чью-то нору. И этот мужчина не должен корить себя, когда охрана оштрафует его за вытоптанный газон.

Он сам чуть не наступил на зелёное покрывало, спасаясь от толкотни. Как её заметишь среди сотен вывесок?

Огромная автобусная платформа тянулась до самого торгового центра. Сюда приезжали с пустыми руками, а уезжали с покупками и пустыми кредитками. Говорят, здесь можно было даже заблудиться. «Хотя надо быть полным простофилей, чтобы потеряться в сооружении, которое входит в топ-10 по навигации», – подумал он, пробираясь сквозь людской водоворот.

У главного входа толпа неслась как пчелиный рой.

– «Умные двери! Входные! Скидки до 50%!» – он из вежливости взял протянутую листовку у парня в костюме оранжевого шмеля.

«Умные двери», — едко мелькнуло у него. – А что, бывают глупые? Я – дверь или просто проём? Открываться или нет? Быть или не быть?

Он сунул листовку в карман брюк и потянул на себя тяжёлое стекло. Дверь послушно отъехала.

Он шагнул внутрь и замер на секунду, ослеплённый. Сверкающий хаос «Глобала» обрушился на него: гул голосов, дробный стук каблуков, навязивая музыка, яркий свет витрин. Воздух пах кофе, парфюмом и деньгами.

Его взгляд зацепился за указатель, поймал нужные слова: Сектор А. Уровень 1. Туда.

Он сделал шаг вглубь этого нового, искусственного мира, оставив позади грязный пол автобуса, чужой кошелёк и себя – цифрового законодателя, которого никто не услышал.

Таймер в небе отсчитывал 23:20, 23:19…

Глава 7

Ксюша, скрестив руки, напряжённо вглядывалась в небо.

Таймер отсчитывал время.

Внезапно настиг запах – едкий, кисловато-отвратительный коктейль из перегара и грязи. Она моргнула, и из толпы материализовался его источник: мужчина в грязной ветровке, шатающейся походкой нацеливавшийся прямо на неё.

Даже на фоне местных пропойц от него разило особым смрадом – будто он гнил заживо. Ксюша резко отвела взгляд, сделав вид, что смотрит на рекламу, но боковым зрением ловила каждое его движение.

Запах настиг раньше голоса – спирт, пот, прогорклый табак. От этого коктейля рефлекторно свело горло.

Пьяница, пошатываясь, щёлкнул пальцами. Окурок описал дугу к мусорному баку. Движение пыталось быть ловким, но было безнадёжно неточным. Окурок цокнул о рёбра бака, рассыпал сноп искр и упал на асфальт, догорая.

– Мимо, – хрипло процедил он, глядя на тлеющий бычок. – Не артиллерист.

И будто только сейчас заметив Ксюшу, развернулся к ней всем своим вонючим телом.

– Красавица, – хрип вырвался из него вместе с волной перегара, ударившей Ксюше в лицо. – Ты точно захочешь узнать это! … я потерял кошелёк… э-э-э… и теперь не могу добраться до дома. Выручи, пожалуйста, а?

Фраза лилась гладко, с натренированной жалобной интонацией, но глаза под опухшими веками были пусты. Он произносил это в тысячный раз.

Его глаза поднялись, ожидая привычной смеси страха и брезгливости.

Но взгляд, в который он упёрся, был калёным. Не яростным, а тихо ненавидящим. В нём горело нечто, от чего даже его заплёванное сознание дёрнулось, сигналя об опасности.

Он резко ссутулился, плечи поднялись к ушам, будто защищаясь от удара. Не сказав ни слова, развернулся и зашагал прочь, ускоряя шаг.

Ксюша смотрела ему в спину. Обычно они клянчили. Этот отступил сразу.

Она смотрела ему вслед. Внутри всё закипало. Этот запах. Этот голос. Эта разыгранная беспомощность. Всё било по одним и тем же, слишком знакомым нервам.

Гнев поднимался не волной, а чёрным, густым дымом – от желудка к горлу, сжимая глотку. Он пах так же, как кухня в её детстве: перегаром, протухшим мусором и безысходностью.

Ксюша резко перевела взгляд на толпу, яростно выискивая силуэт Ми. Где она? – прошипел в голове последний здравый голос, пытаясь зацепиться за простое раздражение из-за опоздания. Было поздно.

Щит был проломлен.

Запах ударил первым – кислая капуста, впитавшая табачную копоть и спирт. Воздух на кухне был густой, сизый от дыма. В переполненной пепельнице тлели бычки.

Она, маленькая, стоит в дверном проёме, вжимаясь в косяк. За столом, под лампой, сидят двое. Отец, его голова тяжёлым мешком на столешнице. И какой-то здоровяк с красным лицом и поднятой рюмкой.

И тут движение: мамина рука тянется через весь стол. Не к еде. Не к своей рюмке. К недопитой отцовой бутылке. Пальцы обхватывают горлышко с жадностью животного.

В сцене не было криков. Был только тягучий, утробный хрип их смеха, шипение самокрутки и шорох маминой руки, тянущейся за бутылкой.

И сразу – другой вечер, другой скандал. Его голос, громовый и сиплый: «Я не дворник, я стратег! Меня не оценили!» Спор. Звон разбитой рюмки.

А наутро – его лицо в синяках. И глаза, которые стали глубже и злее.

Эти глаза теперь ищут её. Удар ремнём за непомытую чашку. Толчок в спину за громкий шаг. Он бил методично, без крика. Она научилась не всхлипывать – это злило его ещё больше.

Мать в это время могла гладить бельё, глядя в стену. Или смотреть на него – и в её взгляде было странное, масляное тепло. Не к дочери. К нему.

Иногда, как набат, раздавался бабушкин голос из коридора: «Опять ты за своё! Ребёнка трогать – это твоя стратегия?»

И начинался трёхголосый ад: его рёв, мамин визгливый плач («Мама, не лезь, ты ничего не понимаешь!») и бабушкины сдавленные рыдания.

Кадры мелькали, как в разбитом зеркале.

Её, выгнанную босиком в холодный подъезд.

Соседка, тётя Люда, молча заводившая её к себе, ставившая тарелку с макаронами. Никаких расспросов. В их двухэтажном общежитии двери не закрывались – воровать было нечего.

Потом школа. Тихий голос первой учительницы после урока: «Ксюша, у тебя синяк на руке… дома всё хорошо?»

И она, семилетняя, вдруг выдавившая сквозь ком в горле: «Нет».

Одно слово – и мир раскололся. После этого приходили какие-то тёти, говорили с родителями строго. Побои стали реже, но взгляды – острее. Теперь её вина была оформлена официально. «Прислуга», – шипела мать, кидая в неё грязную одежду. «Предательница», – бубнил отец, отводя глаза.

И сквозь все эти кадры, как рефрен, пьяный шёпот за стеной: «Старая карга… мозги Ксюхе промыла… чтоб они сдохли…».

А потом бабушка приехала. Не в гости. Чтобы забрать.

Стояла на пороге прокуренной кухни, но казалась пришелицей из другого, чистого мира. Мать сидела, уставясь в стол, и курила. Отец бубнил: «Сама захотела. Нам без надобности». Они даже не спорили. Сдали её, как ненужный чемодан, с облегчением и злобой.

Бабушка молча взяла её за руку – твёрдо и тепло – и вывела из дома.

Дверь захлопнулась. Не на ночь. Навсегда.

Ксюша не обернулась.

Началась новая жизнь. Бабушка не говорила о прошлом. Гладила форму. Проверяла уроки. Варила борщ.

Но иногда перед сном Ксюша ловила на себе её взгляд – тяжёлый, полный немой боли. Только много позже, уже взрослой, она осознала: вся эта тихая забота была покаянием. Бабушка отстраивала для неё тот дом, который не смогла построить для своей дочери.

Про родителей она узнавала обрывками. Спустя годы дошла весть: мать тяжело больна. Печень, почки – расплата за дешёвый портвейн, что лился рекой на их кухне.

И отец – голос в трубке язвил и жалел себя – представляешь, даже работу попытался найти. Когда она уже в больнице лежала. В последний момент, как герой.

Ксюша слушала. Внутри застывала пустота. Ни боли, ни злорадства. Ледяное равнодушие.

Они были для неё уже не людьми. Так, биологический мусор, подтверждение того, во что может превратиться человек.

Его запоздалая суета была не подвигом. Последней ужимкой клоуна, который бил ребёнка ремнём за разбитую чашку.

Бабушка не лезла с расспросами. Однажды, когда Ксюша молча ревела в подушку, она села на край кровати и сказала, глядя в стену:

«Злость – в их сердцах, а не в тебе. Запомни это как молитву».

Это не исцелило сразу. Снились крики. Но дало точку опоры. Если вина не её, значит, силы можно тратить не на самокопание, а на что-то другое.

Этим «другим» стала учёба. Здесь всё было честно: вложил силы – получил результат. Пятёрка в дневнике, удивлённый взгляд учительницы, аплодисменты на линейке – эти моменты были осязаемы, как та самая твёрдая, тёплая бабушкина рука.

Она вывела формулу, простую и железную: раз мир несправедлив, то единственный шанс – стать настолько сильной, чтобы его несправедливость стала не приговором, а простой преградой, которую она в силах преодолеть. А сила берётся из знаний. Только они не предают.

Так маленькая, затравленная девочка стала Ксюшей – собранной, яростной отличницей, чей взгляд одним ледяным пламенем отшивал пьяных оборванцев.

Учёба была не расширением кругозора. Это была фортификация. Каждой выученной темой она возводила неприступную стену. План был чёток, как чертёж: золотая медаль, лучший политех, диплом инженера. Единственный шанс выковать другую судьбу.

Ксюша тряхнула головой, сбрасывая дым воспоминаний, и перевела взгляд на толпу.

Увидела сразу.

На ступеньках перехода, в своей фиолетовой шляпке, неуклюже пробиралась Ми.

Уголки губ потянулись вверх. Ксюша тут же прикусила губу, запирая улыбку.

Нет уж. Пусть понервничает.

Она нахмурила брови, изобразив самую обиженную мину.

Ми заметила её сразу и уверенно направилась к ней. Но, встретив каменное лицо, замедлила шаг. Глаза её прищурились, изучающе скользнув по губам Ксюши, будто выискивая след спрятанной улыбки.

Взгляды встретились. Ми увидела нахмуренный лоб и тут же поймала дрожь в уголках губ, которую Ксюша уже не сдерживала. У самой Ми заблестели глаза. Они продержались полсекунды – и рассмеялись одновременно, едва Ми открыла рот.

– Ксюшенька, прости!

Ксюша услышала это сквозь собственный смех. Объятия Ми стали крепче и неловчее.

– Ты меня раздавишь! Ладно, прощаю, – выдохнула она, пытаясь высвободиться. – Я тебя знаю, всего на двадцать минут опоздала. А помнишь, как ты меня на морозе ждала? Вот тебе и бумеранг.

– Ладно, сегодня у нас важные дела!

Извилистая дорожка вывела их на площадь, залитую солнцем и гулом. Подхваченные потоком, они ускорили шаг синхронно, как делали сто раз. Придерживая сумочки, прокладывали путь сквозь толпу к вестибюлю метро.

Звон каблуков по плитке отбивал чёткий, деловой ритм. На этом фоне мужские взгляды, скользившие вслед, казались чем-то медленным и несущественным, вроде назойливых мух. Подруги, увлечённые разговором, не замечали их.

Площадь встретила их волной запахов – свежей выпечки, жареного кофе, пряностей. Витрины кондитерских так и манили.

Ми, измотанная утренней спешкой, не выдержала первой:

– Ксюш, может, зайдём в кофейню? – кивнула в сторону уютного заведения и, не дожидаясь ответа, свернула к нему подхватив под руку Ксюшу.

– Открывай!

– Да ты на себя!

– Каждый раз одно и то же!

Ми, как всегда, путалась в дверях, словно ребёнок. Глядя на её неловкие движения, Ксюша с улыбкой подумала, что полное имя – Мирослава – не подходит этому милому, суетливому человеку. С какого-то момента она и сама забыла, когда начала называть её просто «Ми».

Дверь закрылась, заглушив уличный шум. Их накрыл густой аромат свежемолотого кофе и ванили.

Молодой человек хостес встретил посетителей с профессиональной, светящейся улыбкой.

– Столик у окна свободен, – легким жестом указал он направление и провёл их между столиками.

Они сели. Ксюша откинула сумочку на стул и осмотрела зал.

Небольшая кофейня была оформлена со вкусом: стены из светлого дерева, запах древесины и зелени. В углах стояли карликовые деревья в кадках. Натуральные материалы, связь с природой.

Но приём работал. Шум площади остался за стеклом, здесь было тихо и тепло.

До их столика доносилась лёгкая, ненавязчивая музыка – легкий фон, призванный растворить в себе городскую тревогу. Подруги откинулись в креслах, позволив себе короткую передышку. Было просто хорошо.

– Девушки, вы готовы сделать заказ?

Перед ними стоял официант. По вышколенным, но деревянным движениям и нервозности в голосе было ясно – стажёр. На бейдже так и красовалось: «Стажёр».

Ксюше на миг захотелось его ободрить – улыбнуться, кивнуть. Но мысль наткнулась на следующую: а что ободрять? Тот факт, что он устроился на работу, где его судьба висит на волоске от мнения менеджера? Это невезение. Это стартовая позиция. Та самая, с которой ей пришлось начинать, и не в уютной кофейне, а в прокуренной квартире.

Одно было ясно: он шёл сюда по своей воле.

Ксюша смотрела на него, и её охватывало странное чувство – не жалости, а узнавания. Так и она когда-то шагнула в пустоту, веря, что образование вытянет.

Её собственный «заказ» у судьбы висел на том же волоске. Ответ от «Мира будущего». То ли новая жизнь, то ли крах её формулы: знания = успех.

Тишину кофейни разорвал навязчивый мотив из сериала Ми. Та вздрогнула, потянулась к телефону, увидела имя на экране, скривилась – и всё же поднесла трубку к уху.

– Алло? – сказала она без энтузиазма.

Прослушала полминуты. Лицо вытянулось.

– Да. Поняла. Сейчас.

Положила телефон на стол.

– Всё пропало. Это брат.

Нужно срочно забирать Лизу из сада – температура. Он на совещании.

Ксюша почувствовала лёгкий укол разочарования, но тут же подавила его.

– Ничего страшного, – пожала она плечами, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула обида.

– Ты уверена? Мне так неудобно! – на лице Ми читалась искренняя досада.

– Абсолютно, – Ксюша уверенно улыбнулась, чтобы развеять её сомнения. – Здоровье ребёнка важнее. Давай, беги.

Они извинились перед официантом и вышли на улицу.

– Ми, что это за таймер в небе? – Ксюша показала пальцем на голограмму.

Ми подняла голову – Какой таймер? Хватит поддуривать! – улыбнулась Ми.

– Но… стой, вон там! – у Ми не было времени шутить, она, сыпля извинениями, умчалась.

Ксюша посмотрела ей вслед с чувством опустошённости и подняла голову, голограмма была на месте и, кроме того, исправно отсчитывала время 36:13, 36:12… Пиксельные цифры бежали, будто подгоняемые её собственным сердцебиением.

В кармане потёртых джинс вибрировал телефон. Сообщение было от «Мир будущего ЛТД». Всего одна строка: «Ксения. Сегодня. 15:00. «Глобал», сектор B7, служебный вход №4. Код: 74B». Ни приветствия, ни объяснений. Только время, место и безоговорочное требование явиться. Они не просили – они приказывали.

Внезапный уход Ми, отмена их планов… Теперь это выглядело не досадной случайностью, а ясным, почти грубым указанием. Судьба не просто звала – она расчищала перед ней путь, выталкивая со старой тропинки.

Ксюша выпрямила спину. Ветер на площади теперь казался попутным. Она не просто пошла. Она шагнула в очищенное для неё пространство, туда, где её ждал код «74B» и дверь под названием «Мир будущего».

С этими мыслями она села в такси.

– Можете побыстрее?

Такси дёрнулось вперёд. Ксюша схватилась за телефон, как за якорь. На экране – официальный сайт «Глобал».

«Урбанистический феномен, переопределяющий концепцию торговли… Созданная экосистема… Стабильный поток…»

Она вчитывалась. Каждое слово она теперь переводила на свой, отчаянный внутренний язык. Феномен – значит, сила. Экосистема – значит, живой организм. Стабильный поток – значит, надёжность, которую у неё отняли. Это был язык тех, кто строит миры. И она должна была его выучить. Сейчас.

«Проектировщик мира будущего». Должность звучала как вызов, брошенный лично ей. Именно так она и думала когда-то, за тем самым проектом с Ми. Они тоже собирались проектировать будущее. «В мире слишком много людей, которые так и не нашли свой путь», – говорила Ми. Какими же они были чистыми. Но в той наивности была сила – та самая, что заставляла Ксюшу сейчас сжимать зубы и идти вперёд. Мы могли. Я могу.

За окном взвыла сирена. Водитель прижался к обочине, пропуская белый реанимобиль. Следом за ним, цепко и стремительно, пристроился яркий внедорожник – используя чужую беду как свой зелёный коридор. Ксюша смотрела на это, и старое, знакомое бессилие кольнуло под рёбра. Но она отогнала его. Нет. Не сейчас. Она больше не та, кто просто смотрит с горечью. Сегодня она может стать частью системы, которая расчищает путь.

Шаг к мечте. Да, конечно.

Её мечта была в тридцати восьми квадратных метрах, которые теперь принадлежали «Кредит Мастеру». А тем, кто вырос в детдоме, эти квадраты просто дарили. За что? За статус? За красивые сиротские глазки в отчёте?

А у неё глаз не было. У неё были синяки под глазами от бессонных ночей и старые синяки на памяти, которые не рассасывались. Её гнёздышко не «распалось» – его методично разбили вдребезги бутылкой и ремнём. И за это она теперь должна была платить? Сначала – налогами, которые шли на чистые, казённые детдома. Теперь – пожизненной кабалой банку, чтобы купить себе новую клетку.

Несправедливость была не в том, что кому-то помогают. А в том, что система видела только тех, чья боль была удобно упакована в графу «сирота». А её боль, вонючая, пьяная, постыдная, не имела статуса. Её не замечали. Ей говорили: «Раз родители живы – разбирайся сама». Вот она и разбиралась. Всю жизнь.

Она резко выдохнула, оторвав взгляд от баннера. Нет. Это старая боль. Сегодня – новый шанс.

Эта горечь, эта несправедливость – вот её топливо. Государство не помогло? Значит, она свободна. Она должна сама – и она сможет. «Глобал», эта должность – не просто работа. Это её личный инструмент, чтобы выровнять счёт. Единственный, который у неё когда-либо будет.

Ксюша закрыла сайт. Она мысленно пробежалась по резюме, и цифры слились в одно чувство – острое, ясное. Она была готова. Достаточно.

Такси резко затормозило, встраиваясь в поток у главного входа. Ксюша подняла глаза.

Перед ней высился «Глобал». Стекло, сталь, свет. Гигантский, безразличный, совершенный механизм. Машина, создающая свой собственный порядок.

И сегодня она пришла не как проситель. Она пришла как инженер, претендующий на пульт управления.

Она расплатилась, вышла из машины. Осенний ветер ударил в лицо, но она не съёжилась. Она расправила плечи и шагнула навстречу сияющим дверям, туда, где её ждал код, дверь и шанс всё исправить.

Таймер в небе отсчитывал время 21:21, 21:20…

Глава 8

Штанга с маха грохнулась о пол и отскочила с дребезжанием. Лицо, искажённое усилием, обмякло. Пот струился по нему, сбиваясь в капли на скулах.

– Никс, хватит, – сказал тренер, коснувшись его плеча.

Всё в нём кричало сделать ещё один подход – выжечь злость. Но в колене, в том самом месте, дёрнула боль. Знакомая. Предательская. Тело предало раньше духа. Никс стиснул зубы так, что во рту появился вкус железа.

Он сдернул с перекладины полотенце, посеревшее от пота. Замер. В зеркале его лицо было залито каплями. Он вытер его начисто.

В отражении сквозь прилипшую ткань проступали контуры оскала. Сейчас это был просто рисунок. Когда-то он должен был означать злость.

Никс сбросил полотенце, вскрыл сумку. Одной рукой – шейкер, другой нащупывал телефон. Глотнул. Протеиновый мелок заскрипел на зубах. Телефон скользнул по ладони.

Пальцы, загрубевшие от железа, плохо слушались. С трудом разблокировал. С трудом отключил авиарежим.

Мгновение тишины – и экран взорвался вспышками: соцсети, банк, чаты. И тут же, разрывая шум, – вибрация входящего. «ДЕД».

Лицо исказилось.

Никс ткнул в красную трубку – сбросил. Впервые. Сердце заколотилось не от нагрузки, а от ярости. Именно она провела черту: звонок – и вечерний семейный ужин.

Эти ужины. Он никогда не думал, как они начались. Просто однажды стали реальностью, как закон тяготения. Цель – явка. Полная. Без оправданий. Для деда – смотр войск. Пропустить значило объявить мятеж.

Мысль об ужине всегда вызывала тупое раздражение. Сначала это были просто собрания. Потом, с ростом бизнеса, окрепли в ритуал лояльности. Каменели, как налёт, пока стало невозможно отскоблить.

За длинным столом дед вёл их, как бухгалтерский баланс: одних – к разгрому, других – к скупой похвале с новыми условиями. Система была проста: результат – похвала и новая задача. Промах – унизительный разнос. Ослушаться – выйти из игры.

Так он и ломал. Медленно, как пресс. Никс видел, как под ним сгибался отец. Сначала прятал взгляд. Потом терял голос. А в конце… В конце были врачи, таблетки, пустой взгляд в окно. Другая история. Та, что привела в больничную палату.

Никс с силой выдохнул. Звонок сброшен. Решение принято.

Он с точностью до минуты представлял, что происходит сейчас в загородном доме. Ровно в семь утра дед диктовал меню повару, выверяя каждое блюдо, как статью договора. К девяти начинали метаться садовники и уборщицы, отдраивая каждую поверхность до стерильного блеска. А к полудню в центре столовой, под гипнотически белой скатертью, выстраивались в безупречный ряд двадцать три пустых стула.

И одно из этих мест было его. Сегодня оно так и останется пустым, немым укором и вызовом.

Но было время, когда он сам стремился занять его поскорее. Больше всего запомнился тот ужин – на его восемнадцатилетние.

– А это мы! Привет, дедушка! – сказала самая младшая внучка.

Она улыбалась во весь рот. На молочных зубках темнел кариес.

Дед приподнял её. Яркое платьице с цветочками закружилось, и внучка пискливо засмеялась от его громких причмокиваний в щёку.

– Идем, птенчик ты мой, пойдём руки мыть! – почти пропел дед.

– Привет, дед! О, а это у нас Никс! – начал он тискать за щёки крупного не по годам внука. – Чем вы его кормите?

Дед засмеялся, протянул руку отцу и тут же приобнял маму.

За столом, после обсуждения дел, дед был немногословен. Говорил без прикрас, бил прямо в точку – и когда хвалил, и когда разрушал аргументы. Эту – карающую – его сторону хорошо знали конкуренты и боялись даже «акулы бизнеса». Но сегодня вся его мощь была на стороне Никса.

– Никс, тебе пора выйти из-под крыла.

Дед сделал паузу, глядя в глаза каждому.

– Без слов. Ключи. От квартиры. И машины.

Он поднялся с хозяйского кресла – в этой столовой оно было троном – и воздел связку. Металл блеснул в свете люстры.

– Будь молодцом. Отца не подведи.

Дед, раздавая порции внимания и подарков, всегда держал в голове четкую иерархию. Никс – первенец среди внуков, их было восемь. Прямой наследник его сына (если не считать ту маленькую девчонку с кариесом). И еще шестеро – от двух других сыновей, по три от каждого.

Этот подарок был шифром, понятным лишь взрослым за столом. Ключи вручались Никсу, но адресовались они его отцу. Двадцать лет тот молча, сутки напролет, исполнял любую волю старика, никогда не споря и не переча. Он стал для семьи идеальным солдатом, живым воплощением дисциплины. И щедрость к его сыну была наградой ему – и уроком всем остальным.

Лицо Никса вспыхнуло, словно его включили изнутри. Восемнадцать лет, и сразу – своя жизнь, свой ключ в кармане! Все сложные расчеты деда для него в тот миг не существовали.

– А где машина стоит? Можно сейчас посмотреть квартиру? Какой там ремонт? – слова вырывались пулеметной очередью, перебивая друг друга. – И… и марка какая? Этаж?

Он сиял. Абсолютно, по-детски, не обращая внимания на тяжелый взгляд отца.

– Квартира. Двадцатый этаж. «Рояль Плаза». – Дед отчеканивал, вбивая слова. – Ремонт выполнен. Не спрашивай о ерунде.

Он рассмеялся сухо и вложил ключи внуку в ладонь, тяжело хлопнув по плечу. Жест утверждал печать, а не поздравлял.

– Машина ждёт на заднем дворе. Иди.

Это был красный кроссовер. Монстр на четыреста лошадиных сил. Никс прижал ключи к груди. Холодный металл. Смотрел на машину. Его старый мир кончился. Он стоял у подножия горы. Блестящей. Пугающей.

По лицам скользнули тени: зависть, сожаление, дежурная радость. Никса не отпустили. Его перевели. В статус зависимого актива.

Никс продолжал парить в облаках, и философские вопросы редко нарушали его лёгкий ум. Зачем забивать голову тем, что не приносит удовольствия? Ему, как он был уверен, в жизни сказочно повезло.

Его распорядок дня был пронизан легкомыслием. Подъём ближе к обеду. Тренажёрный зал до седьмого пота. Вечером – романтика с очередной охотницей за красивой жизнью или клубная гулянка с друзьями, которая с высокой вероятностью заканчивалась в постели с девушкой, впечатлённой его внешними данными.

Но у жизни свои планы. Когда Никсу перевалило за тридцать, спустя полгода после того самого «кровавого ужина» (где дед в последний раз растерзал отца на глазах у семьи), случилась трагедия.

У отца случился обширный инсульт. Его спешно доставили в больницу, а через сутки он впал в кому, превратившись в бледное тело, опутанное трубками и проводами.

Дед отреагировал так, будто сын умер мгновенно. Он не горевал – он подсчитывал убытки. Его беспокоила судьба ключевых сделок и поиск замены ценному менеджеру, а не жизнь собственного ребёнка. Отец был вычеркнут из списков, как бракованная деталь.

Мир Никса, державшийся на дедовых деньгах и отцовском молчаливом тыле, рухнул за одни сутки.

А через год, по всем юридическим нормам, Никс должен был унаследовать отцовскую долю – значительный кусок семейной империи. Давление деда, которое раньше было абстрактной угрозой, стало физическим. Теперь тиран, потеряв одного солдата, требовал беспрекословного подчинения от нового. И заставлял его прогнуться.

Аппараты дышали за отца. Мониторы рисовали зелёные кривые жизни, которой уже не было. Врачи молчали – их взгляд был диагнозом.

Рядом дед твердил мантру о лучшем оборудовании, заклиная реальность. Но реальность была проста: его сын уходил. А доля, место, миссия – всё это переходило к Никсу. По безжалостной логике их мира.

Это было страшнее смерти. Смерть – конец. Наследство – начало чудовищной игры.

Он стоял, зажатый между телом отца и тенью деда. Ни шага вперёд. Ни шага назад.

И довольно скоро, невидимая сила подтолкнула Никса на решительные действия. Был ли это дух зачавшего отца или рука провидения, судьба в конце концов? Не важно. В пустом отцовском кабинет, среди кипы документов Никс нашёл старую кожаную обложку. Дневник отца. Листы испещрены короткими, угловатыми фразами. Сердце Никса бешено заколотилось, когда он увидел своё имя.

Никс. Не будь как я. Живи сам. Беги от деда. Я продался ему ради благ для вас и стал инструментом. Больше ничем. Он не способен любить. Он использует, а когда ресурс исчерпан – утилизирует. Я так и не узнал, что такое счастье.

Воздух перестал поступать в лёгкие. Слеза, упавшая на хрупкую бумагу, растеклась чернильным пятном, навсегда соединив его боль с отцовской.

Воздух перестал поступать в лёгкие. Угловатые буквы на хрупкой бумаге вдруг сложились не в записи, а в беззвучный крик. Все эти годы молчаливый человек в кабинете пытался кричать. И вот его крик, наконец, долетел.

Никс пропустил два собрания. Под апатией клокотала ярость – знакомая, с детства.

Очередной звонок застал его, когда он стягивал через голову потную футболку.

– Слушаю, – голос был глухим от ткани.

– Завтра в десять. Совет директоров. Присутствие обязательно.

Дед не представился. Вопросов не предполагалось.

Никс зажмурился. По спине пробежала горячая волна.

– Не смогу. Соревнования.

– Какие соревнования?! – рыкнул дед. – Ты не понимаешь, о чём речь?!

– Нет, – вырвалось у Никса громче, чем нужно. – Я не приду.

В трубке – густая тишина. В ушах зазвенело.

– Щенок, – прошипел дед с ледяной чёткостью. – Обсудим. Лично.

Гудки оборвали связь.

Слепая ярость вырвалась наружу прежде, чем он успел подумать. Телефон со всей силы врезался в стену, разлетаясь с сухим треском на десятки осколков. Адреналин требовал продолжения. Кулаки, взметнулись, чтобы обрушиться на шкафчик. В последний момент он остановил себя, и вместо этого с силой шлёпнул по собственным щекам – раз, другой. Боль, острая и ясная, вернула его в реальность.

Под ледяными струями душа тело била мелкая дрожь, но сознание медленно приходило в норму. В пустой, звонкой от тишины раздевалке он одевался механически. Взгляд упал на груду пластика и стекла у стены. И вот тогда накрыло. Не ярость. Горечь и стыд. Он снова не справился. Снова позволил гневу взять верх. Этот блеск осколков был доказательством: он всё ещё тот мальчишка.

Он быстро натянул свежую футболку, джинсы, запихнул ноги в ботинки. Накинул куртку, перебросил через плечо спортивную сумку и вышел из «ФитнесЛайф и Ко» быстрым, решительным шагом.

На подземной парковке его ждала единственная вспышка цвета – ярко-красный кроссовер. Брелок в руке, нажатие кнопки – и низкий, густой рёв 364-сильного двигателя разорвал тишину бетонного подвала. Этот звук больше не был для Никса символом роскоши. Теперь это был рык протеста.

Он рванул с места так, что шины взвыли, оставляя на асфальте чёрные следы. Вопреки прямому приказу деда, он мчался не на собрание, а в медицинский корпус «Глобал». К отцу, прикованному к аппаратам в палате интенсивной терапии. Никс чувствовал – эта встреча может быть последней.

Глава 9

Городской час-пик сжал улицы в тиски. Никс вжал педаль газа, и красный кроссовер рванул в узкий просвет между фурой и такси. Резина взвыла. Музыка из динамиков ревела, но не заглушала, а лишь подпиливала нервы – тупой бас бился в висках в такт мыслям, которые лезли в голову, цепляясь когтями.

Щенок. Обсудим. Лично.

Слова деда звенели в ушах поверх хита. Никс перестроился, подрезав чей-то седан. В зеркале мелькнуло оскаленное лицо водителя.

– Иди ты! – крикнул Никс в пустой салон и тут же почувствовал приступ стыда.

Он снова не сдержался. Как мальчишка.

На пассажирском коврике каталась золотистая помада. Он толкнул её ногой под сиденье. Вчерашняя. Анна? Алёна? Неважно. Та, с яхты. Та, что так искусно делала вид, будто её интересует не только его счёт в банке. Насытившись её телом, он попытался заговорить. О чём-то настоящем. Она смотрела на него стеклянными глазами, улыбаясь выученной улыбкой, и потянулась за своим телефоном. Конец. Ещё одна красивая, пустая обёртка.

Он завидовал отцу. В двадцать лет тот уже знал, кто рядом. Мама. Её тихое, непоколебимое «мы». Они были одной стеной. Теперь её не было, а стена рухнула, оставив его одного под взглядом деда.

Она была бы на моей стороне, – тупо подсказывало что-то внутри. – Она бы точно была на моей.

Но её не было. Только отец в коме и его крик на бумаге: Не будь как я. Беги.

Пробка впереди замерла окончательно. Никс ударил ладонью по рулю. Час до «Глобала». До отца. Час, который он терял здесь, в этом металлическом плену, пока дед, наверное, уже что-то затевал.

Внезапно сквозь грохот басов пробилась сирена – тонкая, пронзительная. В зеркале заднего вида запрыгал синий свет. «Реанимобиль». Инстинкт сработал раньше мысли. Он рванул вправо, втиснувшись в щель, дав ей дорогу. А когда карета с воем проплыла мимо, он ловко, почти автоматически, пристроился ей в хвост. Машины перед ним расступались, как по мановению волшебной палочки. Путь был расчищен.

Старый приём. Нечестный. Наглый. Именно такой, за который его когда-то отчитывал Герц.

– Пользоваться чужой бедой – значит примерить её на себя, Никс. Энергия требует баланса.

Старый профессор, его единственный настоящий учитель, всегда говорил загадками. Но ту, про баланс, Никс понял по-своему. Удача – лимитирована. Чтобы крупная авантюра удалась, нужно сознательно заплатить мелочью. Сейчас этой мелочью была его «крутость». Он потянулся и щёлкнул аварийку. Оранжевый свет замигал, делая его похожим на идиота, который сломался.

Простите, – бормотал он, глядя на возмущённые лица в соседних машинах. – Извините. Очень нужно.

Баланс. Сброс избыточного потенциала. Так он отводил от себя крупные неприятности.

Мысли, отогнанные манёврами, полезли снова. План. Хрупкий, рискованный план, который зародился вчера над отцовским дневником.

Всего год. Год до автоматического вступления в долю. Год, который нужно выстоять против деда. Не дожидаться милости, а вырвать своё самому. Забрать отцовские компании, всю его команду – и уйти. Создать своё. Не империю. Просто дело. Чтобы отец, если очнётся… Чтобы он…

Он связался с патроном отца. Тот выслушал в гробовой тишине.

– Рискованно, Никс. Очень. Дед узнает – сожрёт с потрохами.

– А если не узнает? – спросил Никс.

Пауза в трубке тянулась вечно.

– Я поговорю с людьми. Только с проверенными. Бухгалтерия, юристы… Костяк. Если согласятся – это будет твоя команда. Если нет…

Если нет, мы все в трубе, – договорил про себя Никс.

А потом был звонок Герцу. Старик, живущий в библиотеке на окраине, ситуацию понял мгновенно.

– Юрист Мак, – проскрипел он. – Крот. Роет норы ко всем. Он уже наверняка учуял движение. Будь осторожен с документами, которые проходят через него.

Мак. Этот аккуратный, пахнущий дорогим лосьоном ублюдок. Он всегда смотрел на Никса свысока, как на избалованную игрушку.

Если Мак уже побежал к деду… – мысль была похожа на глоток бензина. Горько и опасно.

Скорая, добравшись до перекрёстка, резко свернула влево, сирена затихла. Его щит исчез. Но пробка уже разбилась, поток пошёл быстрее.

Никс выключил аварийку. Музыку убавил до тихого фона. Внезапная тишина в салоне оглушила. Остались только гул мотора.

Он свернул в знакомый поворот, и перед ним открылся гигантский, похожий на пещеру, въезд в подземную парковку «Глобала». Холодный воздух, пахнущий бетоном и выхлопами, обволок машину. Он медленно катился вниз по спирали, давя на тормоз.

Сердце забилось чаще. Не от адреналина дороги. От другого.

Сейчас он поднимется наверх. В медицинский корпус. В палату номер семь. К отцу, который уже несколько месяцев не открывал глаз.

Никс заглушил двигатель. Тишина подземелья навалилась со всех сторон, давящая, абсолютная. Он сидел, вцепившись в руль, и слушал, как стихает лёгкий звон в ушах.

Он приехал не за советом. Не за поддержкой.

Он приехал дать клятву. Тому, кто больше не мог его слышать.

Я не стану им. Ни тобой, ни им. Я заберу твоё и сделаю по-своему. Просто посмотри. Если можешь. Просто посмотри.

Он вышел из машины. Звук захлопывающейся двери отдался в пустоте парковки коротким, как выстрел, хлопком. Шаг. Ещё шаг. Он шёл к лифтам, и с каждым шагом мальчишеская ярость сжималась, холодела, превращаясь в нечто твёрдое и острое. В решимость.

Игра началась. И первым ходом будет это молчаливое посещение. Пока дед ждёт его на совещании, он будет здесь. У постели отца. Это был не побег. Это была перегруппировка сил.

Глава 10

До собеседования – десять минут. Ксюша, глянув на часы, рванула с места и плечом ударила зазевавшуюся женщину. Та взвизгнула, едва устояв.

– Извините! – выкрикнула Ксюша через плечо, не замедляя бега к станции капсул.

Чтобы успеть, нужна была капсула – самый быстрый транспорт «Глобала».

Ксюша влетела на станцию, едва переводя дух. Замерла у края платформы. Нога отбивала дробь по бетону, пока взгляд скользил по веренице «доставщиков» – красных, жёлтых, зелёных, сплошь залепленных рекламой. Через минуту к её сектору подкатила капсула в постерной плёнке с лицом актера и названием «Одна история». Двери разъехались.

Ксюша прыгнула внутрь. Двери захлопнулись, отсекая гул. На экране уже мигал запрос: «Пункт назначения?» Она ткнула в точку – «Сектор B7».

Ксюша пристегнулась, и капсула тут же плавно рванула с места.

Посмотрела на часы. Успеваю, – выдохнула она. Эта бешеная спешка оказалась странным благом – не было ни секунды, чтобы думать о предстоящем испытании.

Капсула сдавила её ремнём и замерла. Ксюша расстегнула замок и выпорхнула на платформу. Взгляд метнулся по указателям, выхватил нужное: «Технология миров будущего ЛТД». Стрелка.

Она ускорила шаг. Времени не оставалось. Первым барьером на пути взметнулся стерильный блеск ресепшена.

Ксюша шагнула к стойке. За широкими мониторами сидели несколько девушек в идеально одинаковой форме; все, кроме одной, были поглощены разговорами в гарнитурах. Ксюша направилась к свободной.

– Здравствуйте. У меня назначена встреча.

Девушка подняла на неё ровный, вышколенный взгляд. Улыбка появилась на её лице мгновенно и безупречно, как по команде. На лацкане пиджака – бейдж: «Администратор №2382».

– Здравствуйте. Чем могу быть полезной?

– Мне назначена встреча, – Ксюша сделала паузу, – на должность проектировщика мира будущего.

Уголки губ администратора дёрнулись в едва уловимую, отработанную улыбку. Да, она явно слышала это название не раз.

– Код? – спросила она ровным голосом, пальцы уже замерли над клавиатурой.

– Семьдесят четыре Б, – выпалила Ксюша.

Администратор даже не взглянула на экран. Её глаза на секунду остановились на Ксюше, будто сверяя с невидимым списком.

– Лифты в конце зала. Четырнадцатый этаж. Выйдете – будет одна дверь.

И она тут же перевела взгляд на монитор, ясно давая понять, что разговор окончен. Ни «удачи», ни «проходите». Чистая процедура.

Никаких эмоций. Как будто разговариваешь с интерфейсом, – мелькнуло у Ксюши, пока она шла к лифтам. От этой безупречной, ледяной эффективности стало немного не по себе.

В широком, почти пустынном холле открылись двери лифта. Ксюша вошла, следом за ней – ещё несколько человек. Панель с кнопками поражала: ряды цифр уходили далеко за двадцатый этаж. Всё это пространство – только для одной компании?

– Вам на какой? – повернулся к ней мужчина в безупречном костюме и туфлях, отполированных до зеркального блеска.

– Четырнадцатый, – отрезала Ксюша, уловив шлейф дорогого парфюма.

Мужчина медленно поднял брови. В его взгляде промелькнуло не столько удивление, сколько мгновенный пересчёт её значимости. Молчаливый свист: Так-так…

Ксюша отвела глаза, будто случайно уставясь на стык дверей. Те со щелчком сомкнулись, отрезая их от холла.

– Не волнуйтесь, – тихо сказал он, наклонившись так, чтобы слова остались между ними. – Главное правило – правда. Весь процесс на этом держится. Доверьтесь.

Он кивнул – улыбка товарища по окопу. Ксюша кивнула в ответ, сжато, и в этом движении была вся её благодарность.

В лифте, кроме них, было ещё трое. Никто не повернул головы. Взгляды прилипли к цифрам над дверью или к экранам, будто каждый был один в этой тихой, движущейся коробке.

Ксюша скользнула взглядом по спутникам. А что, если кто-то из них – тоже на собеседование? Парень в потёртых брюках с пакетом – на него рубля не поставишь. Зато другой – в кричащих «золотых» очках. Пародия на успех. Но в резюме у него может быть всё, что угодно. Наглость легко сойдёт за уверенность.

Потом взгляд зацепился за девушку. Скромное платье, безукоризненный крой. Крошечные изумрудные серёжки. Тихая. Своя. Идеальный кандидат, который не вызывает отторжения.

Воздух в лифте стал колючим. Ладони опять вспотели. Лифт мягко остановился. Мужчина, давший совет, вышел, кивнув на прощание.

Все мы здесь – на отборе. Каждый за себя. Система отсеет тех, кто не подходит. Нужно быть пустой. Чистой. Идеальной. Только факты. Только правда.

И тут, как молитва, вспыхнула другая мысль, выжигая панику:

Что, если их успех – именно в этом? Что, если они оценивают не связи и не прошлое, а только то, что ты можешь? Только качества?

Эта надежда, хрупкая и горячая, согрела её изнутри. Она вцепилась в неё, как в перила над пропастью.

На табло вспыхнула цифра 14. Ксюша осталась в лифте одна. Двери разъехались бесшумно.

Перед ней открылась небольшая, стерильно белая комнатка. Прямо напротив, в единственной свободной стене, зияла дверь с лаконичной табличкой: «Сектор B7. Служебный вход №4». Всё совпадало с сообщением до последней буквы.

Она пришла вовремя.

Датчик на двери тихо пискнул, и створка отъехала в сторону, словно невидимый швейцар беззвучно приглашая войти. Ксюша переступила порог.

Комната – небольшая, ярко освещённая. Отделана тёмным дубом. Панели придавали пространству давящую, официальную солидность. Прямо напротив – низкий диван. Перед ним – широкое, абсолютно чёрное стекло-зеркало, в котором отражалась она и вся комната. Кроме едва заметных датчиков в углах, в центре стоял невысокий стол. На нём – планшет с тёмным экраном. На экране пульсировала белая точка.

– Присаживайтесь, – прозвучало из динамика. Голос без возраста и пола, отчеканенный дикцией, в которой уживались строгость и симуляция доброжелательности.

Ксюша опустилась на диван. Ткань была холодной и упругой, словно её никто и никогда не занимал.

– Введите код, если готовы.

Она потянулась к планшету. Экран ожил под пальцем, пульсирующая точка сменилась клавиатурой. «74B». Код принят мгновенно. Экран погас.

– Теперь вам необходимо подписать ряд документов, – продолжил голос. – Согласия, разрешения, декларации. Стандартная процедура. Вы можете ознакомиться.

С лёгким щелчком в столешнице раскрылся ящик. Внутри – аккуратная стопка. Бумага плотная, дорогая, но текст – мелкий, убористый, серый. Ксюша взяла первый лист.

Буквы плясали, сливаясь в серые реки. «Согласие… обработка… передача третьим сторонам… бессрочное хранение…» Юридические формулировки обволакивали сознание, не задерживаясь. Все документы были похожи – перечисления прав, которые она отдавала.

Сотни людей уже подписывали. Стандартный пакет. Ты же не на юриста претендуешь, – мысль принесла странное утешение.

Голос выждал рассчитанную паузу.

– Если вы готовы, оставьте отпечаток на сенсорной зоне планшета. Этого достаточно. Затем перейдём к анкетированию.

– Хорошо, – ответила Ксюша стеклу.

Спасительное анкетирование. Простая процедура. Хоть какая-то точка опоры. Даст время прийти в себя.

Она приложила палец к экрану. Световая полоса пробежала по краю. Сканирование заняло меньше секунды.

Когда Ксюша вышла из сектора B7, служебного входа №4, её первая мысль была странно плоской: Ну вот и всё.

Она замерла в пустом коридоре, пытаясь собрать в кучу расползшиеся чувства. Облегчение? Да, но какое-то пустое. Усталость – глухая, будто вывернутая наизнанку. И сквозь всё это – навязчивая, щекочущая нервы неуверенность.

Как я держалась?

Она попыталась прокрутить в голове только что прожитые часы, но они рассыпались на осколки: голос из динамика, давящая чернота зеркального стекла, холодные вспышки датчиков… Никаких вопросов о навыках, никаких кейсов, никакой человеческой реакции. Это не было похоже ни на одно собеседование, к которому она готовилась. Это было похоже на… сканирование. Длинное, монотонное, высасывающее всё содержимое.

Как они могли определить это так быстро? Неужели они действительно на шаг впереди? – она сжала пальцы, пытаясь скрыть влагу на ладонях.

Слишком много нервов, – отсекла она внутренний голос. Сначала – успокоиться. Потом – анализ.

Делать всё равно было нечего. Оставалось ждать капсулу. Она подъехала почти мгновенно, и на её прозрачной двери, как и в прошлый раз, плыла всё та же навязчивая реклама кинопремьеры – «Одна история».

Чтобы хоть как-то отвлечься, она взяла планшет. Найти тизер было нетрудно – он маячил на каждом мониторе, подменявшем окна капсулы.

«КИНОЭКСПЕРИМЕНТ "ОДНА ИСТОРИЯ"

Что, если пережить всю жизнь заново? Всего за несколько часов?

Технология "Хронос-Индастриз". Один сеанс – целая жизнь. И один ключевой поворот, который меняет всё.»

Ниже мелким шрифтом пояснялось: интерактивный опыт, специальные очки, зритель принимает решения в переломные моменты… Ваш выбор, ваша ветвь сюжета, ваш финал.

Заплатишь за билет, а твой герой из-за твоей же глупости сдохнет через пятнадцать минут, – она криво улыбнулась.

Резкий, но мягкий толчок – и капсула замерла. На экране планшета, где только что закончился тизер, уже крутилась заставка с самого начала. Ксюша медленно перевела взгляд на двери.

Пронзительный писк датчика разрезал тишину. На всех мониторах вспыхнуло красное предупреждение: «ОСТАВАЙТЕСЬ НА МЕСТЕ. НЕ РАССТЕГИВАТЬ РЕМНИ».

Ксюша проигнорировала его, отстегнув ремень. Кончиками пальцев она смахнула экран планшета, переключившись с тизера на карту маршрута. Путь был пройден.

– Почему капсула не открывается? – … Может, сбой?

Ксюша начала просматривать планшет. – … Маршрут верный, сообщений нет… «Экстренная связь!»

Пальцы дрожали от напряжения. Внезапный звуковой сигнал заставил её вздрогнуть, и рука дернулась – палец чиркнул по экрану, случайно попав на иконку «Экстренная связь!».

Экран мгновенно стал красным, раздались гудки, затем голос автоответчика:

– Уважаемые посетители, ваш сигнал принят. Сохраняйте спокойствие.

– Ой, я не хотела спасателей вызывать! Что они подумают? – Ксюша покраснела от смущения и досады.

Реклама фильма, зацикленная на повторе, стала невыносимой. «ТЫ ОПРЕДЕЛЯЕШЬ СУДЬБУ» – ярко-жёлтые буквы на фоне главного героя за столом, ломящимся от яств. Ему подавали таблетку и записку: «Проживи жизнь как в первый раз».

Сцена сменилась – старик снова ребёнок, стоит на улице среди серых домов. «ТЫ ОПРЕДЕЛЯЕШЬ СУДЬБУ».

– Да остановите вы этот грёбаный ролик! – Ксюша сжала кулаки.

В этот момент по туннелю поплыл белый дым, просачиваясь в щели капсулы. Инстинктивно принюхавшись, Ксюша не уловила знакомого запаха гари. Без запаха… Это не делало дым безопасным.

Легкая туманка заволокла кабину. Паника, холодная и тошнотворная, вытеснила все другие мысли. Она принялась рвать застёжки ремней безопасности, натянула край футболки на нос и рот.

От страха дыхание участилось, лёгкие стали жадно хватать пропитанный дымом воздух. Сердце колотилось, как будто пыталось вырваться из грудной клетки.

В ушах зазвенело, сознание поплыло, уплывая в вату…

– Эй! Помогите! – её собственный голос прозвучал чужим и далёким.

На экране замигал таймер: 00:03, 00:02…

Глава 11

Миша лихорадочно обыскивал карманы.

Неужели в автобусе вытащили?

От одной этой мысли живот скрутило спазмом. Его толкнул небрежный прохожий – Миша отшатнулся, но руку из внутреннего кармана так и не вынул, только оттянул его, будто пытаясь нащупать пропажу через ткань. Хлипкий материал натянулся до хруста.

Не в нём… Может, в сумке?

Он отступил к стене, швырнул портфель на пол возле колонны и принялся вытряхивать содержимое. Бумаги, учебники, ручки. Билета не было.

Господи…

По спине побежали струйки пота. Колени подкосились, а руки затряслись с новой силой.

Неужели вытащили?!

С досадой он вернулся ко входу и пошел назад, к автобусной остановке. Глаза выискивали в асфальтовых щелях, под ногами прохожих, в лужах – жалкий, заветный клочок. Он пытался представить, куда его мог унести ветер – эти резкие, капризные порывы, разгуливающие между высоток. Не в прошлое же. Может, в одно из тех самых «будущих», которые так и остались пустыми словами в его конспектах?

Он зашёл обратно в «Глобал» и на входе наткнулся на подозрительный взгляд. Парень в тёмной куртке стоял в стороне, руки за спиной, и пристально смотрел прямо на него. Миша внутренне сжался – высматривает, караулит… Но в следующее мгновение к парню подбежала девушка, и тот, сияя, вытащил из-за спины спрятанный букет.

Миша опустил голову и зашагал по кругу возле той самой колонны. Он выворачивал карманы, снова заглядывал в сумку, хотя только что проверял её. А что, если билет выпал именно здесь? Случайно, вместе с пачкой бумаг или ключами. Он мог сам, по собственной дурацкой неосторожности, вышвырнуть своё будущее на грязный пол «Глобала».

В конце концов, утомлённый и опустошённый, он сдался. Да, украли. В той самой автобусной давке – идеальное место. Всё кончено.

Но тут же, как утопающий за соломинку, ухватился за другую мысль: письмо. Оно же было на его почте. В нём должны быть данные, серия, номер – неопровержимое доказательство, что выигрышный билет принадлежал именно ему. Этого у него не отнять.

Мысль впилась, как заноза: а вдруг компания начнёт придираться? Потребует бумажный билет, оригинал. Миша машинально поправил чёлку, смахивая липкий пот со лба. По спине всё так же струилась влага, руки мелко дрожали.

Кто отдаст такие деньги просто по письму? – прошипел он себе под нос. – Обязательно зацепятся. Обязательно.

Он отлепил пиджак от мокрой рубашки, впуская под него воздух – хоть немного остыть. Мысль созрела и кристаллизовалась:

Нужно объявить о краже. Только так. Тогда будут основания. Официальные, бумажные, неубиваемые.

Нарочито бросив поиски по навигации, он рванул в первый же отдел.

Сотрудника! Мне нужен сотрудник!

– Извините, где здесь отдел правопорядка? – голос Миши был сбивчивым, прерывистым.

Сотрудник в фирменной футболке озадаченно занёс руку на затылок.

– Правопорядка?.. Не, такого не знаю. Но вот «Клиентская помощь» рядом.

Миша, едва сдерживая нетерпение, выслушал сбивчивые указания, стараясь запечатлеть каждый поворот. И, не дослушав до конца, уже кивнул и рванул прочь из отдела.

Яркий свет отражался от зеркальных поверхностей, ослепляя. Он шёл, прищурившись, и постоянно задевал плечами других покупателей, слоняющихся в том же световом хаосе.

Может, мой билет и правда был особенным? — подбрасывала мозг отчаянная надежда. Ловить себя на таких мыслях было опасно – можно было угодить в ловушку поиска высшего смысла и свихнуться. Люди верят в судьбу, – усмехнулся он про себя. – Но моя вера всегда была болезненней, фанатичней. Я верил так, будто от этого зависит всё. Может, поэтому и расплачивался сполна.

Неужели я здесь, в этом мире, только для того, чтобы проверять студенческие конспекты? — этот вечный вопрос вновь поднялся из глубины, давя на виски тяжестью всей его жизни.

Он прошёл уже полсектора, вглядываясь в мельтешение рекламы и вывесок, пытаясь угадать ту самую точку, на которую махнул продавец. Отбросив метафизику, он сосредоточился на земном – пытался воспроизвести жесты парня в красной рубашке с бейджем «Консультант».

Вам нужно… налево, отдел «Сантехника»… за отделом… потом направо.

Миша повторил жест: рука тянется налево, затем взмывает вверх и сгибается, будто закидывая мяч в корзину, в то время как вторая безвольно повисла у бедра.

Значит, через отдел «Смесители»?

– Да.

Он миновал его.

Потом направо.

Отраженный в зеркале луч прожектора ударил в глаза, заставив его прищуриться. Протирая веки, он наконец смог разглядеть надпись на двери: название отдела.

«Сектор помощи клиентам».

Вот оно, — взволнованно отозвалось внутри, но следом накатил прежний страх.

Он не зашел, а ворвался, проскочил к окошку, оттеснив очередь.

– Мне нужен отдел правопорядка. Я потерял… – он резко прикусил язык, чуть не выдав главное. – Точнее, у меня украли лотерейный билет.

Сотрудник за стеклом улыбнулся и поправил очки.

– Добро пожаловать в «Глобал». Чем можем помочь?

– Уважаемый… – Сотрудник внимательно вгляделся в лицо горе-миллиардера. – Уважаемый…

– Михаил Сергеевич, – отрезал Миша.

– Уважаемый Михаил Сергеевич! Опишите проблему, и мы приложим все усилия для её решения! – выпалил сотрудник заученный текст.

Эта слащавая улыбка действовала Мише на нервы.

– Мне нужен отдел ПРАВОПОРЯДКА! – он не сдержался, отчеканив слова, как туповатому ученику. – ПРАВОПОРЯДКА!

Сотрудник за стеклом продолжал улыбаться. Получив четкий приказ, он застучал по клавишам.

– Михаил Сергеевич! «Глобал» – это первый мировой мегаполис товаров и услуг. Миллионы людей ежедневно совершают у нас покупки онлайн и офлайн. Мы лидеры в передовых технологиях продаж. Каждый клиент для нас – дорогой гость, и мы сделаем всё возможное…

Михаил, не выдержав этого заученного потока, резко поднял руку.

– Вы хотите сказать, что у вас тут нет отдела правопорядка?

Сотрудник замолчал на полуслове, замер и, будто перезагрузившись, продолжил тем же механическим тоном:

– У нас есть собственная служба, чья эффективность признана рядом экспертов, а также…

Михаил снова прервал его, отставив сумку и навалившись всем весом на стойку:

– Как мне в неё обратиться?

Сотрудник, словно обработав запрос, выдал:

– Чтобы обратиться… прямо от стойки, дверь номер один… третий этаж… кабинет 1392.

Добившись наконец конкретики от бездушного существа, больше похожего на интерфейс, чем на человека, Миша поспешил войти в указанный кабинет. Найти его не составило труда.

Зря я сюда приперся. Надо было сразу в лотерейный офис идти, — мелькнуло у него, и он с тоской поймал себя на мысли, что готов отдать всё, чтобы начать этот день заново. Чтобы остаться в своей кафедре. Или увязаться с группой на волейбол, поклявшись кричать за них – или против – громче всех на свете.

Главное – чтобы взяли с собой куда угодно. Лишь бы подальше отсюда. Но – с билетом в кармане.

Он сел. На стене монитор показывал таймер: 00:09, 00:08…

Мысли поплыли, краски сползли в одно сплошное пятно – слепящее, а затем густо-чёрное.

00:00

Глава 12

Тяжесть в голове заставила его очнуться. Мягкое кресло расслабило тело, и Миша с трудом пытался растормошить затекшие ноги, словно проспал сутки. Неужели я уснул? – взгляд упал на таймер: 00:00. В комнате по-прежнему никого не было.

Наконец-то приподнявшись, он, сгорбившись, будто пригибаясь от невидимого потолка, чтобы не задеть его головой, направился к выходу. Взгляд прилип к полу, к серой плитке с потёртыми краями – следам чужих маршрутов. Сектор помощи был пуст. Ни очереди, ни лиц за стеклом. Перерыв? – предположил про себя Миша.

Он очнулся среди пустых прилавков со специями, сам не помня, как сюда попал. Воздух гудел от пряных запахов: едкая корица и жгучий перехватили горло, вернув в реальность. Вязкая атмосфера была насыщена пылью трав.

Он резко поднял голову. Ряды вывесок горели ядовитым светом, двери магазинов зияли пустотой. Никого. Ни покупателя, ни продавца, ни грузчика. Тишина. Лишь гул оборудования.

– Закрытый сектор? Или сюда нельзя? – вырвалось у него. Он осмотрелся – ни табличек, ни лент, ни ограждений. Лишь голый коридор.

Сжав кулаки, Михаил почувствовал, как ногти врезаются в ладони. Он зашагал быстрее, пытаясь вырваться, но коридоры лишь растягивались. Он ловил взглядом каждую тень в витрине, каждый отголосок шагов за углом. Хотя бы кого-нибудь, кто разрушил бы эту давящую пустоту. Но коридоры молчали. Лишь его отражение в зеркальных витринах – бледное, с искажённой гримасой – шагало рядом, повторяя каждый жест.

Михаил уже почти достиг конца сектора, готовый шагнуть в новый. Он невольно усмехнулся, решив, что худшее позади, и даже позволил себе расслабиться – спазм в плечах, копившийся полчаса, наконец отпустил.

Перед ним плавно раздвинулась широкая дверь с яркими графическими планетами и роботами – фирменный стиль «Глобал», словно сошедший с рекламного постера. На прощание он обернулся, пробежав взглядом по пустым коридорам. Никого. Но дверь открылась в… точно такой же пустой сектор, только с другими вывесками. Те же слепящие лампы, тот же глянцевый пол, в котором отражалось его растерянное лицо, те же ряды застывших, безжизненных магазинов.

Михаил неуверенно шагнул вперёд, лихорадочно перебирая в уме варианты. Возвращаться назад было уже поздно – надо было пройти хотя бы часть этого нового сектора, чтобы добраться до следующего выхода. Беспокойство нарастало.

Включённые экраны приветливо манили зайти, показывая бесконечные ролики со счастливыми лицами. Он почти не замечал картинки, шагая быстрее и озираясь – снова и снова, как до этого. Цель была прежней: увидеть хоть кого-нибудь.

Михаил начал ловить звуки из открытых магазинов. Где-то играла беззаботная музыка, где-то диктор нахваливал новинку, но это была лишь запись. Ни живого голоса, ни смеха – ничего.

– Куда все подевались? Это какая-то игра? – Михаил произнес это почти шёпотом, но голос прозвучал как выкрик. Он сам вздрогнул от неожиданности.

Под рубашкой выступила испарина – сперва на спине, потом на шее. Стало душно, воздух словно застоялся. Михаил остановился, расстегнул ворот, пытаясь вдохнуть глубже. – Хотя бы глоток воды…

Жажда усиливалась, её уже было не отложить. Внутренний голос твердил: зайти в любой отдел, найти холодильник, купить ледяной воды и наконец отдышаться.

– Но у кого купить, если никого нет? – возразил он себе.

– Хотя… может, внутри, в подсобке, кто-то есть? – это и было его настоящей надеждой.

– Да и кассы самообслуживания везде, – успокоил он себя, смахивая пот со лба.

Не раздумывая, он свернул в ближайший отдел – тот, что справа. Магнитная рамка на входе пискнула, но он уже шагнул внутрь и остановился. Идти в пустой магазин? Однако сухость во рту была сильнее любого сомнения.

Он робко шагнул вперёд, двигаясь к дальнему углу, где, как ему казалось, должен был стоять холодильник с напитками. Его окружили стеллажи с телефонами, ноутбуками, приставками. Многие устройства были включены – экраны светились безупречными заставками. Новая модель консоли, стоившая как три его зарплаты, красовалась на самом видном месте. Он втайне мечтал о такой, даже пытался копить, но деньги растаяли при переезде.

Михаил скользнул взглядом по глянцевому корпусу желанной техники и отметил, что цена чуть снизилась – но всё равно оставалась недосягаемой.

В конце зала действительно стоял холодильник – тихий, с голубоватой подсветкой, за стеклом ровными рядами лежали бутылки. Миша, сжавшись от внутреннего спора, ещё раз взвесил, насколько это безрассудно. Но я же заплачу…

Он подошёл к холодильнику, взялся за ручку стеклянной дверцы и потянул. Холодный воздух ударил в лицо. На средней полке стояла его любимая газировка – та самая, с оранжевой этикеткой. Он снял бутылку с полки, почувствовав, как холод проникает в пальцы. Открыть сейчас? Нет, только после того, как пробью на кассе.

Идя обратно, он то и дело бросал взгляды по сторонам, пытаясь заметить признаки присутствия. Но пространство оставалось пустым. На выходе его взгляд снова зацепился за ту самую приставку – он мысленно с ней попрощался.

Подойдя к кассе, он поставил бутылку на сканер. Датчик тут же пискнул, и на экране загорелась сумма. В голове пронеслось: А что, если не платить? Однако это была лишь внутренняя шутка, попытка найти хоть что-то хорошее в этой странной ситуации. Он не поднял глаза на камеры, не подумал о сигнале рамки, которая как раз и должна была его остановить. Он приложил карту к терминалу. Платёж одобрен.

Неловко, почти крадучись, он покинул магазин. Он открутил крышку, прижал бутылку к губам и залпом выпил половину. Шипящая жидкость обожгла горло, но принесла долгожданное облегчение. Напиток не просто утолил жажду – он вправил мозги.

– Эх, балда! А телефон?

Лишь теперь Михаил вспомнил про телефон. Ведь можно позвонить в администрацию и наконец всё прояснить. Он достал свой старый, вечно глючащий смартфон и попытался открыть браузер. Страница не загрузилась. Тогда он заметил маленький значок в углу с красным крестиком – сети не было.

Прошло несколько томительных минут, прежде чем Михаил окончательно понял: помощи от телефона ждать не стоит. Он глубоко вдохнул, выдохнул и заставил себя сосредоточиться. Нужно двигаться, – пронеслось в голове.

Единственным логичным решением казалось добраться до самого оживлённого места «Глобал» – станции передвижных капсул. Обычно здесь кипела жизнь: толпы, смех, гул голосов, мелькающие кабинки, уносящие людей в другие сектора. Сегодня же этот день запомнится ему надолго – хотя бы потому, что он ещё никогда не шёл так долго. Каждый шаг отдавался жгучей болью в мышцах, будто ноги наливались свинцом. Обувь, ещё утром казавшаяся удобной, теперь натирала, и с каждым движением дискомфорт усиливался.

Иногда на пути попадались электросамокаты – брошенные, будто хозяева испарились. Обычно они сновали по выделенным полосам для тех, кто не хотел идти пешком. Михаил бросал на них взгляд, но взять чужое он не решился. А вдруг это воровство? А вдруг сейчас выскочит охрана? Но охраны не было. Никого.

Преодолевая усталость, он наконец подошёл к первой станции – «Голд Глобал», или просто «ГГ». И даже когда перед ним открылся пустынный зал, он ещё надеялся.

– Серьёзно? – выдохнул он с яростью.

Эхо раскатилось по залу, но никто не откликнулся. Станция встретила его приглушённым жужжанием вентиляторов и мёртвой пустотой. В этом была своя, жутковатая красота: кабинки, обычно проносившиеся мимо с лёгким свистом, теперь застыли, как аттракционы в закрытом парке. Блестящие двери, полированные поручни, яркие рекламные экраны – всё осталось на своих местах, будто замерло в ожидании толпы, которая так и не пришла.

Проходя по узкому тоннелю, освещённому мерцающим зелёным светом аварийных ламп, Михаил чувствовал, как холодный пот стекает по его спине. Воздух был спёртым, пропитанным запахом окислившегося металла. Свет дрожал, создавая на стенах пульсирующие тени, которые то удлинялись, то сжимались, будто дышали в такт его шагам. Он шёл, прижимаясь плечом к шершавой бетонной стене, как будто она могла защитить его от невидимой угрозы, таящейся в темноте.

Каждые несколько шагов он оборачивался, вглядываясь в зыбкую черноту позади, ожидая увидеть движение, услышать гул приближающейся капсулы. Но в ответ – только собственное дыхание, учащённое и неровное, и монотонный хруст песка под ботинками, словно кто-то невидимый осторожно шагал следом.

Над головой, через каждые сто двадцать – сто пятьдесят шагов, висели потрёпанные указатели. Их пластиковые панели были покрыты сетью мелких трещин, а цифры, выцветшие от времени, едва читались. 2500 м., 2400 м., 2300 м… Они отсчитывали метры с безжалостной точностью, словно насмехаясь над его медленным продвижением.

На противоположной стороне тоннеля, за решёткой, тянулись толстые пучки проводов, перехваченные пластиковыми хомутами. Между ними змеились медные трубки, кое-где подтекавшие маслянистой жидкостью, оставлявшей на бетоне тёмные, блестящие пятна. Всё это напоминало артерии какого-то гигантского механизма.

А впереди… Тоннель уходил вдаль, сужаясь до тонкой нити, и в самом конце – едва различимая точка света. Казалось, он никогда до неё не дойдёт.

1800 м.

И вдруг – шум. Михаил резко замер, затаив дыхание. Что-то донеслось издалека – глухой скрежет. Он прислушался, напрягая слух. Звук повторился – слабый, но отчётливый. Кто-то или что-то было там, впереди.

Адреналин хлынул в кровь, заставив сердце колотиться чаще. Ноги сами понесли его вперёд, забыв про усталость, про ноющую боль от обуви. Бежать он не решался – слишком велик был риск споткнуться в полутьме, но шаги его стали шире, быстрее.

1700 м. Тишина.

Но теперь он начал различать слабые очертания. В двухстах метрах, в тусклом зелёном свете, стояла капсула. Она замерла посреди тоннеля, слегка накренившись, будто её бросили на ходу. Такого он ещё не видел. Капсулы почти никогда не ломались, а если и выходили из строя, то их мгновенно эвакуировали. Но сейчас… Ни ремонтников, ни следов их работы. Только она – одинокая, брошенная.

Сумка в его руке к этому моменту отяжелела, как мешок с песком. Он переложил её в другую руку, почувствовав, как немеют пальцы, потом, сдавленно выдохнув, опустил на пол, прислонив к пожарному гидранту. Теперь – к капсуле.

От неё отделяла невысокая металлическая изгородь, покрытая слоем пыли. Михаил перелез через неё, цепляясь за прутья, и, спрыгнув вниз, чуть не поскользнулся на масляном пятне. Подошёл к стеклянному окну, протёр запотевшее стекло ладонью. И заглянул внутрь. Там лежала девушка.

Сначала он подумал, что она спит – голова её была склонена набок, губы чуть приоткрыты. Но потом он заметил листы бумаги, разбросанные по полу, будто вырванные впопыхах. И связку ключей, брошенную на сиденье, один из которых был сломан, словно его пытались силой провернуть в замке.

Дело явно было неладно. Но в тот же миг его охватило странное облегчение – он больше не один.

Решив действовать, Михаил начал обходить капсулу, ища способ открыть дверь. Сбоку, у самого основания, обнаружил красную аварийную ручку. Рядом – инструкцию: схематичные рисунки. 1. Повернуть против часовой стрелки. 2. Открыть дверь. Он повернул. Раздался сухой щелчок, но ничего не произошло. Тогда он упёрся плечом в створку и навалился всем весом. Дверь заскрипела, но поддалась – щель медленно расширялась. Он давил, пока проём не стал достаточно широким, чтобы протиснуться.

– Девушка! – просунул голову внутрь. – Девушка!

Никакой реакции. Он постучал по стенке, нарочно громче. Ничего.

– Что же с ней делать? – прошептал он, уже пролезая внутрь.

Внутри пахло пластиком и чем-то сладковатым – как от перегретой электроники. Михаил присел на корточки рядом с ней, осторожно откинул прядь волос с её лица. Искал признаки дыхания. Оно было – лёгкое, едва заметное движение груди. Он слегка потряс её за плечо. Ничего. Тогда – сильнее. Тело девушки качнулось, веки дрогнули. Глаза открылись. В них стояла дымка – будто она смотрела сквозь него, не понимая, где находится.

– Где я? – прошептала она.

Михаил машинально отметил её умиротворенный, нежный голос – мягкий, как шёпот ветра. Он уже знал, что ответит, но намеренно затянул паузу, давая себе несколько лишних секунд, чтобы разглядеть её лицо. Правильные, почти скульптурные линии – будто выточенные резцом мастера. Прямой, чуть горделивый нос, пухлые губы, будто слегка припухшие от недавнего поцелуя, и резко очерченный подбородок, придававший лицу одновременно мягкость и решительность. А глаза… Широкие, с густыми ресницами, они казались слишком яркими на фоне бледной кожи – будто два тлеющих уголька в полутьме капсулы. Она была той редкой красавицей, которую природа создаёт нечасто – будто собрав все лучшие черты в одном лице, а потом ещё и добавив туда каплю чего-то неуловимого, что заставляло взгляд задерживаться на ней дольше, чем следовало.

– В капсуле… в торговом центре. Вы в «Глобал», – ответил Михаил, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё сжималось от странного волнения. Ему казалось, что голос звучит уверенно – но вдруг это только в его голове?

– Наконец-то вы пришли… – её ответ прозвучал всё так же тихо, но теперь в нём проскользнула лёгкая дрожь, будто она боролась с остатками дурмана. Потом она чуть подняла подбородок, и голос стал строже: – Я вас вызывала. Где вы были всё это время?

Видно было, что сознание возвращается к ней – взгляд становился осмысленнее, движения плавными, но точными. Она неторопливо приподнялась, поправила сбившуюся прядь волос и начала собирать свои вещи: аккуратно сложила разбросанные листы с цифрами, подняла связку ключей.

– Я просто… я не из службы, – растерянно ответил он, чувствуя, как его слова звучат неестественно на фоне гулкой тишины вокруг. – Я шёл и случайно увидел капсулу. Весь торговый центр… он пустой. Не знаю, сколько времени прошло. Я пытался сначала найти хоть кого-нибудь, но потом решил идти к выходу. Это был самый короткий путь… так я и нашёл вас.

– Как это… пустой? – в её голосе прозвучало не столько недоверие, сколько тихое недоумение. Она перестала собирать вещи, замерла на мгновение, будто переваривая эту информацию. Потом медленно покачала головой и продолжила раскладывать бумаги по папке. Михаил видел, как её пальцы скользнули по краю документа, поправили сгиб, будто она параллельно обдумывала его слова.

– Нужно выбираться отсюда.

Голос Ксюши прозвучал чётко, без дрожи. Она шагнула из кабинки, протискиваясь в узкую щель, и окинула туннель холодным взглядом. Её движения были точными, будто она уже сто раз оказывалась в подобных ситуациях.

Михаил мысленно прикинул пройденный путь. Возвращаться? Вперёд? Он открыл рот, чтобы возразить, но Ксюша опередила его.

– Туннель – самое опасное место сейчас. Откуда нам знать, может, торговый центр уже полыхает? А системы безопасности мертвы. Тогда мы здесь просто задохнёмся.

Её слова прозвучали настолько убедительно, что Михаил лишь кивнул. Он отметил про себя, как легко она перешла на «ты», будто они давно знакомы. Миша решил ответить тем же – формальности в такой ситуации казались глупостью.

– И что ты предлагаешь? – поправил он пиджак, стараясь скрыть скованность.

Ксюша уже успела оценить своего спутника. Одет будто школьник перед выпускным. Угловатое лицо с мягким подбородком, словно вылепленным из бледного воска. Широкая челка светлых волос, зачёсанная набок, падала на лоб. Глаза – серые, с тёмными полумесяцами под ними. Тонкая шея на слабых плечах. Но голос… Голос был поставленным, почти бархатным – странный контраст с его невзрачной внешностью. Видно, что он привык говорить перед аудиторией. Но здесь, в этом туннеле, он казался потерянным, будто комнатное растение, выдернутое из горшка и брошенное под палящее солнце.

– Видишь эти потёки масла на стенах? – Ксюша ткнула пальцем в чёрные разводы. – Это говорит об одном: либо главный инженер – лентяй, либо он слепой. Но это неважно. Важно то, что здесь давно не было проверок. В нормальных местах такого бардака допустить нельзя.

Михаил кивнул, хотя не совсем понимал, к чему она ведёт.

– Это только то, что видно. А сколько всего скрыто? – она резко повернулась к нему. – Например, система дымоудаления. Как думаешь, выберемся, если пойдём дальше?

Михаил молчал.

– Ближайший выход – вон там. – Она указала на потрёпанный знак «Аварийный выход 500 м.», едва видный под свисающей трубой. – Следующий – через километр. Это старая ветка, построенная по старым нормам. Новые туннели делают с выходами каждые 300 метров. Помнишь трагедию в «Галактике»?

Михаил помнил. Десять лет назад в похожем туннеле столкнулись две капсулы. Система вентиляции отказала. Люди задыхались в темноте, не в силах выбраться. Тогда погибли больше двадцати человек.

– Так вот, – продолжила Ксюша, – после этого и ввели новые правила.

Она резко подошла к ограде, схватилась за поручень и легко перемахнула на другую сторону. Михаил последовал за ней, но менее грациозно – его пиджак зацепился за болт, он начал терять равновесие, но успел перебросить ногу.

– Как тебя зовут? – неожиданно спросил он, пока отряхивал брюки.

– Ксюша, – ответила она, не оборачиваясь.

– Михаил.

Она кивнула, будто имя уже было ей известно.

Ксюша уверенно шагала вперед, не оборачиваясь. Михаил ускорил шаг, следуя за ней, и почувствовал, как в груди теплится необычное чувство – осторожное, но твёрдое доверие.

Глава 13

Туннель тянулся перед ними, освещённый приглушённым светом аварийных ламп. Они шли молча. Лишь изредка Ксюша поднимала руку, предупреждая о препятствиях:

– Здесь лужа. Обходи левее.

Михаил кивал, стараясь не хлюпать по маслянистой жиже, растёкшейся в углублениях бетонного пола. Его ботинки были покрыты тёмными разводами, но сейчас это казалось наименьшей из проблем.

Впереди в стене показалась массивная металлическая дверь. Михаил толкнул её плечом, ожидая сопротивления, но створка плавно подалась, открыв проход.

– Идём, – первой в светлое помещение с лестницей шагнула Ксюша. Ступени были широкими и удобными, они вели наверх. По мере подъёма грубые бетонные стены постепенно сменялись гладкими панелями с логотипом «Глобал». Воздух становился чище, теряя подвальную сырость.

Когда Михаил распахнул последнюю дверь, его обдало волной свежести. Никаких признаков пожара – торговый зал сиял стерильной чистотой, будто его только что подготовили к открытию. Он обернулся к Ксюше. Та стояла, заложив руки за спину, и медленно осматривала пространство. На её лице не было ни тени смущения.

Его взгляд упал на её ботинки, покрытые мелкими каплями и разводами.

– Ноги не промочили? – спросил он, указывая на влажные следы на глянцевом полу.

– Пустяки. – Ксюша встряхнула ногой, и маслянистая капля упала на идеально отполированную поверхность. – Сейчас исправим.

Его взгляд машинально потянулся за её глазами к ближайшему бутику с обувью, отмеченному элегантной неоновой вывеской. Не говоря ни слова, Ксюша направилась туда уверенным шагом, будто точно знала, куда идёт.

Михаил последовал за ней, с удивлением ощущая, как тревога сменяется любопытством. Внутри магазина пахло дорогой кожей и свежим текстилем. Мягкие кожаные пуфы манили присесть после долгого перехода. Михаил с облегчением опустился на один из них и стал наблюдать, как Ксюша деловито перебирает полки. Она выбрала пару чёрных ботинок с усиленным носком и, не глядя в его сторону, принялась их примерять.

Михаил молча смотрел, как она шнурует новую обувь, затем взгляд его упал на собственные запачканные ботинки. Он вздохнул, но ничего не сказал.

– А как же оплата? – вдруг спросил он, глядя на ее действия.

Ксюша, затягивая шнурок, лишь усмехнулась в ответ:

– В мире, где даже камеры наблюдения не работают, какие могут быть правила? – Ее голос звучал спокойно, почти отстраненно.

Она встала, сделала несколько шагов по магазину, проверяя удобство ботинок, совершенно не обращая внимания на его промокшую обувь. Михаил наблюдал за ней, затем медленно поднялся с пуфа и направился к мужскому отделу.

Михаил почувствовал, как внутри поднимается тревожное волнение. Он не принадлежал к числу тех крикливых правдолюбцев, что готовы поднимать шум из-за каждой несправедливости. Когда в институте задерживали стипендию, он молча переходил на более дешёвые обеды, но никогда не участвовал в коллективных жалобах. Не из трусости – просто ненавидел эту показную истерику, этот театральный гнев, который чаще всего оказывался пустым звуком.

Ксюша неторопливо зашнуровывала новые кроссовки, её пальцы плавно скользили по ярким шнуркам. Михаил наблюдал, как свет софитов играет в её коротких волосах, очерчивая чёткий контур скулы. Как странно – такое выразительное, очаровательное лицо… Она притопывала, проверяя удобство обуви, и каждый раз уголки её губ чуть подрагивали – то ли от удовольствия, то ли от иронии.

Выбор её пал на чёрно-серые кроссовки с необычной подошвой – будто созданные специально для бега по незнакомой территории. Бирочка с ценой болталась, как ненужное украшение. Его собственные ботинки промокли гораздо меньше, потому что она шла впереди и приняла на себя основной удар, его они сейчас не беспокоили.

Глаза сами собой потянулись к потолку. Камеры. Их красные огоньки мерцали в такт какому-то неведомому ритму. Одна, прямо над кассой, медленно поворачивалась, будто рассматривала их с холодным любопытством.

– Ты уверена, что камеры не работают?

– Нет, – ответила Ксюша, даже не удостоив его взглядом. Она подняла ногу, разглядывая кроссовок под разными углами. Казалось, её больше волновало, как сидит эта обувь, чем возможные последствия.

Это короткое «нет» повисло между ними, как неожиданный барьер. Михаил почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Она не знала. Она просто… действовала. Или ей действительно было всё равно?

Ксюша старалась быть спокойной насколько это возможно, в её поведении была чёткая, почти математическая логика: если «Глобал» оставил её в этой капсуле, значит, она вправе забрать компенсацию. А если её поймают – тем лучше! Появится наконец тот, кто объяснит, куда подевались все люди.

Но для Михаила это была катастрофа. Он с болезненной чёткостью представил новостную ленту на городском портале: «Преподаватель замечен в краже». Коллеги, студенты, которые тут же разнесут эту историю…

Но хуже всего было другое. Тот образ, который сложился у него в голове – хрупкая, нуждающаяся в помощи девушка из капсулы – менялся на глазах, как картина, на которую смотришь под другим углом. Вместо беспомощной незнакомки перед ним стояла… кто? Прагматик? Рисковый человек? Или просто тот, кто не боится брать то, что считает нужным? Ему предстояло разобраться в этом.

– Подожди! – он сделал два резких шага и схватил её за локоть. – Видишь эти огоньки? Камеры работают. Давай я заплачу. Вон там, на кассе самообслуживания.

Он указал на ближайший терминал, где экран всё ещё призывно светился синим.

– Если запись сохранится… меня же будут искать вместе с тобой.

Последние слова сорвались с его губ с неожиданной нежностью, словно он не пытался её отговорить, а… защищал. Так говорили герои тех книг, что он читал в юности.

Ксюша медленно обернулась. В её глазах мелькнуло что-то неуловимое – то ли насмешка, то ли любопытство.

– Вместе? – уголки её губ дрогнули. – Как интересно.

Дёрнув резко руку, она шагнула вперёд. Рамка молчала. Михаил застыл, чувствуя, как сердце колотится где-то в районе горла, а в ушах стоит навязчивый звон. За кого он боится больше – за неё или за себя? И почему это вообще важно, если они, кажется, последние люди в этом огромном, пустом торговом центре?

Ни малейшего признака того, что их заметили – лишь лёгкий шорох её шагов нарушал звенящую тишину. Ксюша замерла. Казалось, на её губах всё так же играла та же ухмылка, тот же немой издевательский смешок. Она уже собралась что-то сказать, но вдруг из динамиков раздался резкий, сухой треск – и в тот же миг её лицо стало каменным. Неужели план сработал?

Они синхронно подняли головы, вглядываясь в высокие стены «Глобал». Взгляд скользил по декоративным пластиковым панелям корпуса, задерживался на тёмных провалах вентиляционных решёток, выискивая источник звука.

– Всем! Всем, кто здесь есть!

Фоновый шум сгустился, превратился в голос – хриплый, прерывистый. Ксюша и Миша одновременно устремили взгляд на рупор, болтающийся над пёстрой вывеской соседнего отдела. Они понимали: даже если крикнуть в ответ, слова потеряются в пустоте – их никто не услышит.

– Прибывайте в корпус администрации «Глобал»! Повторяю, все, кто здесь есть – немедленно явитесь в корпус администрации!

Они переглянулись. В этом сообщении могла крыться разгадка.

Глава 14

Время текло медленно, как густая смола, растягиваясь в бесконечность. Никс давно потерял счёт часам, проведённым в этом гигантском, безжизненном лабиринте. Мегаполис товаров: ряды стеллажей уходили вдаль, словно бетонные каньоны.

Медицинский корпус, где он навещал отца, всегда находился в западном крыле «Глобала». Но сейчас всё было иначе – будто сам «Глобал», подобно живому организму, всё перестроил и переместил. Навигация торгового монстра предательски сбоила.

Его мускулистое тело, привыкшее к нагрузкам, устало от бесконечных поисков. Громоподобный голос, от которого когда-то вздрагивали даже самые стойкие, теперь лишь глухо отражался от стен, не встречая ответа.

Он ломал закрытые двери, выбивал их плечом, крушил замки тяжёлыми предметами, найденными в грудах ненужного хлама. Но каждый новый коридор, каждый поворот преграждали лишь новые баррикады.

Его ярость, словно раскалённая лава, переполняла его, затуманивая разум. В конце концов, он понял: так он не найдёт отца. Остался лишь один путь – назад.

Но и тут судьба сыграла с ним злую шутку. Парковка, последний шанс на спасение, оказалась заблокирована массивной дверью с электронным замком. Он бил по ней кулаками, пинал, пытался бить с разбега – всё было бесполезно. Казалось, только взрывчатка могла бы пробить эту преграду.

В приступе бешенства он вырвал провода из стен, крушил дисплей тяжёлым металлическим ломом, который словно сам материализовался в его руках в нужный момент. Осколки стекла летели во все стороны, искры сыпались с потрескивающими шипящими звуками, но дверь не поддавалась. Лишь хриплый голос и разбитые пальцы остались ему в награду за усилия.

Контролировать эмоции ему всегда было сложнее, чем поднимать двухсоткилограммовую штангу. Они рвались наружу, как пар из перегруженного котла, и стоило чему-то пойти не так – взрыв был неминуем. В детстве он ломал игрушки, в подростковом возрасте – как сейчас двери…

Ещё в школе его тело взрослело быстрее разума. К пятнадцати годам он выглядел как сформировавшийся мужчина – широкоплечий, с рельефными мышцами, но внутри оставался тем же капризным ребёнком, привыкшим получать всё по первому требованию.

Однажды зимой, когда друзья уже рассекали на новеньких снегоходах по заснеженным полям за городом, он устроил родителям сцену прямо у них на глазах.

– Пап, ну когда уже купите?! – его голос, обычно низкий и уверенный, зазвучал как нытьё избалованного ребёнка.

Они сидели в просторной гостиной с панорамными окнами – Никс и его «друзья», два тощих мажора в дорогих свитерах, с вечными усмешками в уголках губ. На огромном плазменном экране мелькали гоночные трассы, но мысли его были далеко.

– Опять начинаешь… – отец устало провёл рукой по лицу. – У тебя же уже есть мопед, квадроцикл, электросамокат… Всё пылится в гараже!

– Но мне нужен снегоход! – Никс ударил кулаком по мягкому кожаному дивану.

Его «друзья» переглянулись. Один из них, сын владельца местной сети аптек, еле сдерживал смешок.

– Сначала уроки доделай, комнату прибери… – спокойным голосом отозвался отец.

Но Никс уже не слышал. Гнев накрыл его с головой. Он вскочил, швырнул джойстик в стену так, что от него отлетели кнопки.

– Вы всегда так!

Его лицо пылало, в глазах стояли слёзы. Друзья замерли – один из них даже прикрыл рот рукой, но плечи его предательски тряслись.

– Ого, ты че, ревешь? – не выдержал второй и хрюкнул от смеха.

В тот момент Никс возненавидел их.

На следующий день вся школа знала, как «качок-переросток» закатил истерику из-за снегохода.

– Слыхали? Никс ревел, как девчонка!

– Да ладно?

– Ага, мамкин малыш!

Шёпотки, смешки за спиной, переглядывания – он ловил их на каждой перемене. Даже те, кто раньше побаивался его размеров и вспыльчивости, теперь позволяли себе усмехаться. И самое мерзкое – эти двое разнесли историю всем подряд.

– Мы же по-приколу рассказали! – оправдывались они потом, когда он наорал на них в раздевалке.

– Друзья, блин… – Никс скрипел зубами.

Отец осознал – проблема не в снегоходах и не в игрушках. Проблема была в его неконтролируемой ярости. Мама нашла профессора Герца – психолога с репутацией «последней надежды» для трудных подростков из богатых семей.

– Он не будет знать, что ходит к психологу, – объяснила она отцу. – Герц работает под прикрытием – как репетитор по философии.

Профессор оказался невысоким мужчиной с седыми висками и пронзительным взглядом. Он не читал нотаций. Не осуждал. Он задавал вопросы.

– Ты когда-нибудь задумывался, почему злишься?

– Потому что все идиоты!

– А если они и правда идиоты – зачем тратить на них силы?

Никс замолчал.

Герц научил его перенаправлять ярость. Не подавлять – а использовать. Спортзал стал его храмом. Штанга – исповедью. Когда он впервые взял вес, от которого тренер только покачал головой, когда его имя объявили на подиуме областных соревнований, когда судья поднял его руку – тогда он наконец почувствовал, что его ярость нашла достойное применение. Не сломанные двери, а личные рекорды. Не крики в лицо родителям, а восхищённые взгляды соперников.

И вот теперь, спустя годы, гнев вернулся.

Никс почувствовал, как гнев сгущается в висках, но тут же взял себя в руки. Ярость – плохой советчик, – вспомнил он слова старого Герца. – Но если направить её в нужное русло, она станет топливом.

Допустим, некоторые двери действительно заблокированы. Возможно, это технический сбой. Или чья-то халатность – какой-нибудь менеджер забыл продлить доступ, система дала сбой. Обычный человеческий фактор.

Но если это игра… если она ведётся именно против него… – мысль казалась безумной, но он позволил ей задержаться на мгновение.