Alexander Grigoryev
Любовь войны, по мотивам цикла "Империя без имени"

Глава I. Тени на Арбитре

Часть 1. Станция «Арбитр»

Станция «Арбитр» висела в ледяной черноте нейтральной зоны, слепящим алмазом искрясь в свете далекой звезды. Внутри её огромного вращающегося цилиндра царила искусственная, но безупречная весна. В конференц-залах пахло озоном, свежей краской и тревожным ожиданием первого контакта. Воздух гудел от низкого гума сотен голосов, смешивавшихся на десятке языков. Здесь, на ежегодной ассамблее, впервые за поколение встречались студенты двух галактик, разделенных тремя тысячелетиями молчания.

Артём Лисовский чувствовал себя чужим. Его скромный костюм, купленный на последние кредиты отца, терялся среди бархатных мантий наследников Фонов и лаконичных, но безупречно сшитых форм делегатов от Домов. Он стоял у стены, стараясь быть невидимым, и наблюдал. Наблюдал, как сыновья имперских аристократов обменивались презрительными взглядами с прагматичными инженерами с Тёмной стороны. Наблюдал, как за каждым улыбчивым рукопожатием следили десятки глаз – не из любопытства, а из холодного, профессионального интереса.

И тогда он увидел её.

Она сидела одна, отгородившись от шумной толпы тонкой обложкой бумажного блокнота. Делегатка от Империи Десяти, судя по серому форменному жакету с шевроном Дома Шестого. Но в её осанке не было ни казённой выправки, ни агрессивной уверенности. Была лишь усталая сосредоточенность. Она что-то быстро писала, изредка отводя взгляд в сторону высокого витража, изображавшего карту забытых маячных маршрутов. Свет от него падал на её лицо, освещая чёткий контур скулы и тень от длинных ресниц.

Артём не собирался подходить. Но её ручка – простая, пластиковая – вдруг сорвалась со стола и покатилась прямо к его ногам. Механизм был до смешного банален, почти нарочитый. Он наклонился, поднял её. Их пальцы ненадолго встретились, когда он возвращал находку.

«Кажется, ваша», – сказал он, и его собственный голос показался ему неестественно глухим.

Она взглянула на него. Не поверхностно, а внимательно, будто искала в его чертах что-то знакомое. В её глазах, цвета тёмного янтаря, не было ни враждебности, ни подобострастия.

«Спасибо», – ответила она просто. Её улыбка была едва заметной, скорее тенью усталости вокруг губ. Она снова отвернулась к блокноту, и Артём, отступая, успел мельком увидеть на верхнем листе не схемы или формулы, а быстрый, нервный набросок – контур одинокого маяка на фоне спирали галактики и несколько строк, написанных стремительным почерком.

В этот момент из динамиков объявили о начале следующей сессии. Толпа зашевелилась, потекла к дверям. Артём, отступая к выходу, потерял её из виду. Но в его памяти, вопреки всем инструкциям и предостережениям, уже навсегда отпечатался образ одинокой фигуры у витража, чья тишина оказалась громче всего окружающего шума. Он не знал её имени. Но впервые за долгие годы на этой станции, построенной для диалога, он встретил взгляд, в котором не читалось расчета. Только такая же, как у него, отстранённая грусть.

Часть 2. Кабинет маркиза

Кабинет маркиза Элиана фон Лорена располагался на вершине Шпиля Вечности – небоскрёба из черного стекла и полированной стали, вонзившегося в вечно пасмурное небо столицы Второй Империи, Нова-Константинополя. За панорамным окном, занимавшим всю стену, клубились свинцовые туманы, скрывающие город, а ниже – лишь редкие булавочные уколы огней, принадлежащих тем, кто жил под облаками. Здесь, на высоте, воздух фильтровали до стерильной чистоты, а тишину нарушал лишь едва уловимый гул антигравитационных лифтов в шахтах здания.

Сам маркиз сидел, вернее, возлежал в кресле-троне, обитой кожей вымершей рептилии с планеты Зерен-4. Он не читал доклад. Он смотрел на голографическую проекцию, висевшую в центре комнаты. Объемные строки текста и лица медленно вращались в воздухе, освещая его холодное, аристократическое лицо резким синим светом. Лицо было молодым – курс биокоррекции в клиниках Дома Второго делал своё дело безупречно, – но в глазах стояла усталость, накопленная за десятилетия управления состоянием, влиянием и страхом.

Проекция показывала выдержки из финальных отчётов службы надзора «Арбитра». В центре – два студенческих профиля. Артём Лисовский. Лира Кейн. Рядом – логи их перемещений, тепловые карты случайных пересечений в коридорах, увеличенный кадр с возвращением ручки. Цифры вероятности «непреднамеренного контакта» стремились к нулю.

«Идеологическая простуда, ваше сиятельство, – тихо, но чётко произнёс голос из темноты. – На первой стадии. Симптомы: нерегламентированное, неконтролируемое общение. Отсутствие должной дистанции. Обмен материальными артефактами».

Маркиз не обернулся. Он знал, что говорит Главный Наблюдатель, тень в углу, чье присутствие ощущалось лишь по лёгкому запаху озона и металла.

«Лисовский, – медленно проговорил фон Лорен, проводя пальцем по голограмме, увеличивая изображение лица Артёма. – Сын Игната Лисовского. Того самого, кто должен нам… значительную сумму. Мальчик подавал надежды. Тихий. Послушный. Идеальная глина». В его голосе прозвучало не раздражение, а скорее разочарование, как у мастера, обнаружившего трещину в почти готовом изделии.

Он перевёл взгляд на изображение Лиры. «Кейн. Дочь дезертира. Выросла в пограничной грязи. Умна, амбициозна, голодна. Идеальный рекрут для их Прагматиков. Что их свело? Случайность? Скука? Или… программа?»

Наблюдатель молчал, предоставляя маркизу делать выводы самому.

Фон Лорен откинулся на спинку кресла. Внешнее спокойствие было маской. Внутри всё сжималось холодными тисками. Эта «простуда» была не болезнью, а симптомом. Симптомом гниения. Той самой рыхлой, опасной мягкости, которая начиналась с малого: с незапланированной улыбки, с поднятой ручки, с взгляда, полного не вражды, а простого человеческого любопытства. Это было страшнее открытого мятежа. Мятеж можно сжечь. Как бороться с тихой эрозией основ?

«Протокол «Карантин», – сказал он наконец, и его голос, тихий и ровный, разрезал тишину, как лезвие. – Никаких резких движений. Никаких арестов. За каждым – персональное внимание. Лисовского… нужно создать ему ситуацию лояльности. Напомнить о долгах семьи. Предложить путь к их искуплению. Тихий, достойный путь на службе Империи». Он сделал паузу, глядя на лицо Лиры. «А её… её кураторам в Доме Шестом следует передать наши заверения в её безопасности. И ненавязчиво напомнить, что у всех есть слабые места. У неё, я полагаю, это мать. Информацию о её состоянии подготовьте».

Он выключил голограмму одним резким жестом. Комната погрузилась в полумрак, освещённая лишь тусклым светом города под облаками.

«Эта «простуда», – произнёс маркиз уже в почти полной темноте, обращаясь скорее к самому себе, – должна либо быть изолирована, либо… направлена в нужное русло. Иногда слабость можно превратить в оружие. Обоюдоострое. Опасное. Но оружие». Он повернул кресло к окну, к бескрайнему туману. «Следите. И ждите моих указаний. Война, господа, начинается не с выстрелов. Она начинается с тихого шепота между чужими в переполненном зале».

Часть 3. Заседание Палаты Ресурсов

Зал Палаты Ресурсов Дома Первого был лишён окон. Его стены, отполированные до зеркального блеска чёрным базальтом, отражали холодный свет люминесцентных панелей, создавая ощущение бесконечного, уходящего вглубь лабиринта. Воздух был сухим, обеднённым, будто выкачанным вакуумными насосами, а тишину нарушал лишь едва слышный гул систем жизнеобеспечения и мерный, безэмоциональный голос докладчика.

Уполномоченный Кейд, куратор программы внешнего взаимодействия, стоял перед трибуной из матового металла. Его лицо, как и лица десяти других членов Палаты, сидевших за полукруглым столом, было бесстрастным. Эмоции считались неэффективным расходом биологической энергии.

«Точка пять семь: бюджет на программу культурного и академического влияния на нейтральных плацдармах, – произнёс Кейд, не повышая тона. Голограмма перед ним отобразила столбцы цифр. – Основная статья расходов – конференция «Арбитр». Анализ эффективности предыдущего цикла показывает рост сетевых контактов первой степени на четыре целых три десятых процента. Однако качественный анализ выявляет статистическую аномалию».

Один из членов Палаты, Уполномоченная Вейра, подняла руку. Её движение было экономным и точным.«Аномалия. Детализируйте».«Студентка Лира Кейн, Академия Дома Шестого, – продолжил Кейд. На голограмме появилось досье: фотография, биометрические данные, успеваемость, психометрический профиль. – В ходе сессии HTS-47 зафиксирован непротокольный физический контакт с субъектом со стороны Второй Империи. Субъект: Артём Лисовский. Контакт классифицирован как случайный, однако последующая активность Кейн показывает отклонение от стандартного паттерна поведения делегата. Частота возвращений в сектор общественного питания в те же временные интервалы, что и у Лисовского, возрастает на восемнадцать процентов. Письменные заметки, изъятые для плановой проверки, содержат нерелевантные теме конференции пометки, предположительно, личного характера».

В зале воцарилась тишина, тяжелая и оценочная.

«Личная инициатива – неэффективна и создает точки уязвимости, – констатировал старший член Палаты, Уполномоченный Рен. Его голос был похож на скрип ржавого механизма. – Кейн является дочерью дезертира. Её лояльность требует постоянной верификации. Её мать содержится в корректирующем учреждении «Цикл». Это рычаг. Но необходима и непосредственная оценка ситуации».

Кейд кивнул.«Предлагается усилить бюджетную статью «контроль и калибровка». Включить в неё расходы на оперативную разработку контакта Кейн. Задействовать агента влияния на месте для создания управляемой среды взаимодействия. Если аномалия окажется продуктивной – её можно направить. Если деструктивной – ликвидировать с минимальными издержками. Цель: превратить случайный контакт в канал получения информации о внутриимперских группировках, в частности, о долговых обязательствах клана Лисовских».

Голограмма сменилась. Теперь на ней красовались новые цифры: стоимость внедрения агента, оплата информаторов, техническое обеспечение слежки. Бюджет на «культурное влияние» вырос на двенадцать целых четыре десятых процента.

«Кейн должна получить задание, – сказала Вейра, её глаза бегло пробежали по обновленным цифрам. – Стандартная процедура вербовки под легендой сбора исследовательских данных. Её естественный интерес к субъекту Лисовскому следует использовать как мотивацию. Одновременно её куратору в Доме Шестом следует передать рекомендацию ужесточить контроль за её коммуникациями и напомнить о её семейных обстоятельствах. Дисциплина через осознание последствий».

«Утверждается, – раздался голос Рена. Никакого голосования не последовало. Консенсус был достигнут молчаливо, в процессе обмена данными. – Бюджет принят. Программа «Культурное влияние» переходит в активную фазу с элементами контролируемого конфликта. Наблюдение за аномалией «Кейн-Лисовский» получить приоритет «Гамма». Информировать Дом Шестой, что их актив взят в совместную разработку. Любое отклонение от предписанных паттернов – доложить немедленно».

Кейд склонил голову. Заседание было закончено. Цифры утверждены. Живые люди в этих расчётах были лишь переменными величинами, чья ценность определялась их полезностью или уровнем создаваемого ими риска. Империя Десяти не вела войн из чувств. Она проводила операции, оптимизируя ресурсы. А тихая студенческая симпатия на далёкой станции только что стала новой строкой в бюджете, объектом финансирования и пристального, бездушного изучения.

Часть 4. Весточка из дома

Конверт из плотной, пожелтевшей от времени бумаги ждал его на столе в каюте. Он лежал поверх аккуратной стопки технических манусков, как нелепый, чужеродный артефакт. На нём не было адреса, лишь фамильный вензель «Л» – выдавленный печатью, которую Артём помнил с детства. Отец всегда использовал её для официальной, особенно плохой корреспонденции. Электронное сообщение было бы быстрее, но маркиз фон Лорен, как поговаривали, ценил в долговых обязательствах осязаемую, почти средневековую весомость.

Артём долго смотрел на конверт, словно пытаясь рентгеновским взглядом прочесть сквозь бумагу меру надвигающейся беды. За иллюминатором медленно проплывала звёздная пыль туманности «Плачущий Ангел», но её холодная красота не приносила успокоения. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Он разорвал конверт. Листок исписан отцовским почерком – резким, угловатым, с годами ставшим ещё более неровным.

«Артём.

Пишу тебе без предисловий, ибо время на них нет. Сумма долга нашему покровителю удвоена. Обстоятельства изменились. Старые обязательства, о которых ты не знал, вышли на поверхность. Проценты начислены ретроактивно за пять лет. Канцелярия маркиза предоставила полный расчёт. Оспаривать его не представляется возможным.

Твоя учёба была нашей единственной надеждой. Надеждой не на богатство, а на положение, которое могло бы дать нам защиту. Теперь эта надежда обернулась против нас. Сам факт твоего обучения в Университете, твоего присутствия на «Арбитре» – всё это теперь включено в расчёт рисков. Маркиз считает, что инвестировал в наше будущее, а мы не смогли обеспечить ожидаемой отдачи. Его доверие, как оказалось, имеет точную стоимость.

Я более не могу выполнять свои обязанности в архивах. Мне предложили… иную службу. Подробности неважны. Важно то, что выход есть, Артём. Для тебя.

К тебе на станцию выедет представитель маркиза. Человек по имени Виктор. Он объяснит тебе суть предложения. Речь идёт о простом, техническом задании. О проверке лояльности. О твоём долге перед семьёй, которую ты, уехав, возможно, начал забывать.

Не пытайся связаться со мной через обычные каналы. Это письмо дойдёт до тебя старыми путями. Рассматривай его как последний свободный поступок твоего отца.

Выбор, сын мой, иллюзия. Но иногда нам дают шанс выбрать форму своей несвободы. Выбери ту, что оставит нам честь. Или то, что от неё останется.

Береги себя.Игнат.»

Артём опустил листок. Бумага хрустнула в его абсолютно сухих, холодных пальцах. В ушах стоял звон. «Удвоен». «Ретроактивно». «Инвестировал». Слова отца, всегда такого сдержанного, такого гордого в своей бедности, были пропитаны унизительной, вымученной покорностью. Он не просил о помощи. Он констатировал факт: сын стал частью уравнения, переменной в финансовом отчёте.

Артём подошёл к иллюминатору, прижал лоб к холодному стеклу. Где-то там, в этом коридоре между империями, висела станция «Арбитр», а на ней – девушка с глазами цвета старого мёда и усталой улыбкой. Миг тишины, вспыхнувший между ними, теперь казался не просто случайностью, а роскошью, на которую у него не было прав. Преступлением.

«Простое, техническое задание». Он понимал, что это значит. Его учёба, его доступ, его присутствие здесь – всё это не было его заслугой. Это был аванс. И сейчас пришло время платить по счетам.

Человек по имени Виктор уже был в пути. Артём взглянул на свой блокнот, где рядом с расчётами напряжённости поля маяка он после конференции неосознанно нарисовал спираль. Просто спираль. Теперь она выглядела как лабиринт с одним входом. Выбора не было. Было лишь долгое, медленное погружение в трясину долга, где самым ценным козырем становилось его молчание и его готовность предать ту самую хрупкую надежду, которую он едва успел узнать.

Часть 5. Уведомление

Сообщение пришло не через личный канал. Оно всплыло в общем рабочем интерфейсе её учебного терминала, помеченное сухим служебным ярлыком «Уведомление о статусе зависимого лица». Лира как раз дописывала заключение к отчёту о дипломатических жестах эпохи Великой Отсечки, и сухие строчки на экране какое-то время не регистрировались сознанием. Просто ещё один бюрократический фантом.

Потом смысл слов ударил её в солнечное сплетение, лишив воздуха.

Кейн Элис, подопечная. Переведена в лечебный блок №9 для прохождения интенсивного корректирующего цикла. Посещения: приостановлены. Переписка: подлежит предварительной цензуре. Основание: признаки рецидива идеологической нестабильности.

В ушах зазвенело. Лечебный блок №9. Это не клиника. Это даже не тюрьма. Это место, о котором в академии говорили шёпотом, место «глубокой калибровки». Там не лечили – там перезагружали. Стирали проблемные паттерны мышления, выжигали сомнения, оставляя лишь чистый, функциональный каркас лояльности. Из девятого блока возвращались другими. Если возвращались.

Руки Леры похолодели, пальцы онемели, не в силах даже сжать кулаки. Она вглядывалась в экран, будто надеясь, что буквы вот-вот перестроятся, образуя другую, менее чудовищную фразу. Но они оставались неумолимо чёткими на бледном фоне интерфейса. «Признаки рецидива». Какие признаки? Мать, сломленная годами в трудовом лагере за «неверный выбор» её мужа, боялась собственной тени. Она не говорила о политике, не мечтала, не надеялась. Она просто тихо существовала, благодарная за миску питательной пасты и крышу над головой. Её единственным «рецидивом» могла быть недостаточно искренняя улыбка на ежемесячной проверке или случайный взгляд в окно, полный немой тоски.

Лира откинулась на стуле, закрыв глаза. За веками вспыхнуло воспоминание: последнее посещение. Мать сидела за стерильным столом, её руки лежали перед ней ладонями вниз, как на допросе. Она вдруг, прервав рассказ Леры об учёбе, тихо спросила: «А на той станции… там звёзды… они такие же, как здесь?» В её голосе была та самая жажда, то самое неуместное любопытство, которое система выжигала на корню. Лира, испуганная, ответила резко: «Неважно. Важно, что я здесь, и у меня всё хорошо». Мать кивнула и замолчала, снова уйдя в себя. Этот взгляд, полный невысказанного вопроса, теперь казался Лере смертным приговором, который она сама и подписала.

Это было наказание. Чёткое, ясное, безличное. Наказание за что?

Ответ пришёл мгновенно, леденя душу. «Арбитр». Её непротокольные маршруты. Её затянувшееся молчание в столовой, когда она наблюдала за тем парнем с Той Стороны – Артёмом. Её внезапный интерес к «непродуктивным» историческим гипотезам о мотивах Георгия. За всем этим следили. Всё учли. И выбрали самый действенный рычаг: не её саму, а её единственную уязвимую точку, затерянную в глубине колонии на границе.

Она почувствовала приступ тошноты. Это не было эмоцией. Это был физиологический сбой, реакция системы на ввод недопустимых данных. Ей нужно было успокоиться. Нужно было думать.

На экране терминала рядом с уведомлением мигал значок нового входящего задания. От её личного куратора из Дома Шестого. Тема: «Уточнение исследовательских параметров по проекту «Архивы Отсечки». В тексте, в деловом, почти дружеском тоне, куратор предлагал «углубить анализ», сосредоточившись на конкретных личностях эпохи, их связях и возможных мотивах. В качестве «интересного кейса» упоминался клан Лисовских со стороны Второй Империи, их архивные фонды и «интересные долговые обязательства». Задание сопровождалось гарантией увеличения академического пайка и – отдельным пунктом – «возможностью пересмотра условий содержания зависимых лиц по итогам успешного выполнения».

Сообщение было мастерски составлено. В нём не было угроз. Была лишь причинно-следственная связь. Твоя мать в девятом блоке. У нас есть задание. От твоего успеха зависит её состояние. Всё просто. Всё рационально.

Лира медленно выдохнула. Дрожь в руках не прекращалась. Она посмотрела на свой бумажный блокнот, лежащий рядом с терминалом. На той странице, где она вчера вечером, вопреки всем правилам, записала всего одну строчку после случайной встречи в ботаническом саду: «Он молчал, как человек, который тоже боится звука собственных шагов».

Теперь её шаги должны были вести по строго очерченному пути. Любое отклонение, любой шёпот, любое проявление слабости могли стать последней каплей для матери в лечебном блоке №9. Тихая симпатия, мелькнувшая в небе «Арбитра», только что обрела цену. Цену, которую Лира была обязана заплатить, даже не зная её окончательного размера.

Часть 6. Первая записка

В ботаническом секторе «Арбитра» стоял густой, влажный запах земли и цветущих орхидей с Проциона-В. Воздух был тяжёлым, насыщенным кислородом, и некоторые посетители жаловались на лёгкое головокружение, но для Леры это был единственный уголок станции, где камеры слежения терялись среди лиан и причудливых стволов, а жужжание систем вентиляции заглушалось шелестом автоматических систем полива.

Она пришла сюда не по маршруту, а по наитию, петляя между террас с папоротниками, словно пытаясь сбить с толку невидимого наблюдателя. Сердце глухо стучало о рёбра. В кармане её простого серого жакета лежал сложенный вчетверо листок из того же блокнота. Слова на нём были выведены быстрым, нервным почерком, почти шифром.

Артём появился у входа в секцию суккулентов десятью минутами позже. Он шёл не спеша, руки в карманах, взгляд будто бы рассеянно скользил по табличкам с латинскими названиями. Но Лира заметила, как его плечи напряглись, когда он её увидел. Он тоже выбрал этот путь неслучайно.

Они встретились взглядами у искусственного ручья, где тонкие струйки воды стекали по чёрным базальтовым камням. Ни слова. Лира сделала вид, что поправляет прядь волос, и в этом движении крошечный бумажный квадратик выскользнул из её пальцев, упав на влажный мох у её ног. Она не остановилась, не оглянулась, двинулась дальше по тропинке, растворяясь в зелени.

Артём замедлил шаг. Он наклонился, будто чтобы завязать шнурок на безупречно чистом ботинке. Ловким, почти невидимым движением пальцы подхватили влажный листок. Он разгладил его в кармане, чувствуя, как бумага отсырела и может расползтись.

Прочитал он уже в уборной, забравшись в последнюю кабинку. Бумага была хрупкой, чернила слегка расплылись, но слова от этого казались ещё более отчаянными.

«Ты тоже чувствуешь, что нас слушают? Не отвечай здесь. Завтра, 14:00, сектор D-12, архив низкого приоритета. Возьми манускрипт по гидропонике III эпохи. Я буду с работой об архитектуре маяков «типа Ковчег». Сожги это.»

Вопрос висел в воздухе, острый и голый. «Ты тоже чувствуешь…» Он не был о теории заговора. Он был о базовом, животном ощущении – ощущении прицела на спине, шепота в наушнике, невидимого присутствия третьего в каждом молчании между ними. Она не спрашивала, верит ли он в слежку. Она спрашивала, чувствует ли он её кожей, как чувствовала она.

И своим «не отвечай здесь» она признавала его компетентность. Признавала, что он понимает правила этой игры, в которую их втянули, не спрашивая. «Сожги это.» Это был не просто призыв к осторожности. Это был ритуал. Ритуал создания общего, тайного знания, которое должно было исчезнуть, оставив лишь факт своего существования в их памяти.

Артём выполнил просьбу. Он достал дешёвую картонную зажигалку, поднёс огонёк к уголку бумаги. Пламя жадно съело вопрос, превратив его в чёрный пепел, который он спустил в унитаз. Запах гари смешался с запахом дезинфектанта.

Теперь это знание существовало только в нём. И, как он надеялся, в ней. Они ещё не обменялись ни единым словом вслух, но уже стали соучастниками. Соучастниками в осознании той стены, которая их разделяла и одновременно прижимала друг к другу. Завтра в 14:00 в архиве низкого приоритета, среди пыльных манускриптов о забытых технологиях, им предстояло проверить, можно ли построить мост через пропасть, которую другие намеренно расширяли. И первый шаг на этом мосту был сделан – признанием общего страха.

Часть 7. Предложение

Виктор оказался не похож на угрюмого энфора или изысканного аристократа. Он был человеком в скромном костюме цвета стальной пыли, с приятным, ничем не примечательным лицом, которое забывалось через мгновение после встречи. Он подошёл к Артёму в самой людной точке станции – в центральном атриуме «Арбитра», где под прозрачным куполом кипела искусственная жизнь: смеялись студенты, торговались делегаты, звенели фонтаны.

«Артём Лисовский? – спросил Виктор с лёгкой, деловой улыбкой. Его голос был тихим, но идеально слышимым сквозь шум. – Прошу прощения за беспокойство. Меня зовут Виктор. Мне поручено передать вам кое-какие документы от вашего отца. И обсудить текущие… финансовые перспективы».

Он произнёс это так, будто предлагал выгодную стажировку. Артём кивнул, чувствуя, как под маской спокойствия по лицу разливается ледяная волна. Он последовал за Виктором в маленькое, звукоизолированное кафе на верхнем ярусе атриума. Место было выбрано идеально: уединённая кабинка с видом на всю суету внизу, но без шанса быть нечаянно услышанным.

Виктор заказал два кофе. Не спеша размешал сахар, прежде чем заговорить.

«Ваш отец – человек чести. Он взял на себя обязательства в трудное время. Сейчас эти обязательства, к сожалению, вышли за рамки его возможностей. Маркиз фон Лорен, будучи человеком дальновидным, предлагает реструктуризацию долга». Виктор отпил из чашки. «Вам, Артём, предоставляется уникальная возможность не только помочь семье, но и зарекомендовать себя. Маркиз следит за успехами талантливой молодёжи. Ваше присутствие здесь – доказательство вашего потенциала».

Он достал из портфеля не бумаги, а тонкий планшет. Включил его и повернул к Артёму. На экране была не сумма долга, а схема. Схема связей на станции «Арбитр». В центре – его имя. От него стрелки расходились к преподавателям, сокурсникам, знакомым из других делегаций. Одна линия, чуть более жирная, вела к кружку с надписью «Кейн, Л. (Империя Десяти)». Рядом цифра: 3 зафиксированных пересечения. И пометка: «Контакт низкой интенсивности, характер – неопределённый».

«Мы живём в эпоху восстановления связей, – продолжил Виктор, глядя на реакцию Артёма. Его глаза были пустыми, как стекло. – Но доверие должно быть обоснованным. Особенно в отношении наших новых… партнёров с Тёмной стороны. Их методы известны: вербовка, шантаж, идеологическое давление. Молодые, впечатлительные умы – их главная цель».

Он ткнул пальцем в кружок с именем Лиры.«Эта особа. Она проявляет к вам нестандартный интерес. Её фон: дочь дезертира, сама находится под усиленным наблюдением своего Дома. Её мотивы неясны. Маркиза беспокоит возможность того, что через такие контакты осуществляется тонкое идеологическое проникновение. Разложение основ».

Артём молчал. Кофе перед ним остывал.

«Вам предлагается простое задание, – голос Виктора стал ещё тише, почти ласковым. – Поддержите этот контакт. Проявите ответную… любезность. Узнайте, чем она занимается. Какие архивы её интересуют, какие темы исследований. Всё, что касается её работы по истории Отсечки, представляет для нас академический интерес. Вы будете передавать нам эту информацию. Неофициально. Конфиденциально».

Виктор отложил планшет.«Взамен, – он сделал паузу, давая словам нужный вес, – долг вашего отца будет немедленно сокращен на тридцать процентов. В случае же получения нами информации, представляющей стратегическую ценность… долг может быть аннулирован полностью. Ваш отец вернётся к своей работе в архивах. Вы же получите протекцию маркиза. Ваше будущее будет обеспечено. Это не шпионаж, Артём. Это – проверка лояльности. Доказательство того, что ваши симпатии и ваш долг находятся по правильную сторону границы».

Он откинулся на спинку кресла, наблюдая. Внизу, под ними, смеялась группа студентов со Светлой стороны. Их смех звучал приглушённо, словно из другого мира.

«У вас есть время до завтрашнего утра подумать. Но, как человек практичный, вы понимаете: выбора, по сути, нет. Это – единственный рациональный выход для вас и вашей семьи. Это служба Империи. Просто в непривычной форме».

Виктор оставил планшет на столе, словно забыв его. Он встал, кивнул.«До завтра, Артём. И, пожалуйста, постарайтесь не делать ничего… опрометчивого. Благополучие вашего отца сейчас очень хрупко. Оно зависит от вашей рассудительности».

Он ушёл, растворившись в толпе, оставив Артёма наедине с планшетом, на экране которого его имя было связано стрелкой с именем Лиры. Предложение было чётким. Либо ты используешь её, чтобы спасти отца. Либо твоя пассивность окончательно раздавит твою семью. И самое страшное было в тоне Виктора: в нём не было злобы. Только холодная, безличная логика сделки.

Часть 8. Видеозапись

Кабинет её куратора в служебном секторе Дома Шестого был аскетичен: серый металл, стерильный свет, стол и два стула. На столе стоял терминал, а рядом – одинокая картонная папка с её именем. Куратор, женщина по имени Ильда, выглядела устало и по-деловому отстранённо. Она не стала тратить время на предисловия.

«Кейн, ваш прогресс в исследовании архива Отсечки признан удовлетворительным, – начала она, не глядя на Лиру, а скользя пальцем по поверхности стола, активируя проектор. – Однако для углубления работы требуется большая фокусировка. И понимание ответственности».

Голограмма вспыхнула в центре комнаты. Это была запись с низким разрешением, сделанная, судя по ракурсу, скрытой камерой наблюдения. На ней была комната, напоминающая лабораторию или процедурный кабинет: белые стены, синее освещение, медицинская кушетка из полированного металла. На кушетке сидела женщина – Элис, мать Леры. Она была в простом хлопковом халате, её волосы, обычно аккуратно убранные, были растрёпаны. Она не плакала. Она просто сидела, сгорбившись, глядя в пол перед собой. Её руки лежали на коленях, пальцы беспокойно переплетались и расплетались.

В кадр вошла фигура в белом халате без опознавательных знаков. Медработник. В руках у него был не шприц, а тонкий планшет. Он что-то произнёс, но звук был отключён. Мать Леры вздрогнула, как от удара током, и медленно, с видимым усилием подняла голову. Её глаза были пустыми, стеклянными. Она кивнула. Потом её взгляд на мгновение метнулся в сторону, прямо в объектив скрытой камеры, и в нём мелькнуло что-то бездонное – не страх, а полное, обессиленное понимание своего положения. Затем она снова опустила взгляд.

Запись оборвалась. Голограмма погасла. В комнате воцарилась тишина, которую нарушал лишь едва слышный гул систем жизнеобеспечения станции.

«Ваша мать проходит корректирующий цикл, – голос Ильды был ровным, без эмоций. – Его цель – стабилизировать её эмоциональный фон, устранить деструктивные паттерны мышления, которые мешают её социальной реинтеграции. Интенсивные методы требуют её полной изоляции. Для её же блага».

Лира сидела неподвижно. Она чувствовала, как каждый мускул в её теле застыл, превратившись в камень. Она не могла отвести взгляд от того места, где только что висело изображение матери. В ушах стоял гул.

«Успех её корректировки, – продолжила Ильда, наконец взглянув на неё, – напрямую зависит от вашего поведения, Кейн. Система оценивает лояльность семьи в целом. Ваша целеустремлённость, ваша дисциплина, ваш вклад в общее дело – всё это формирует благоприятный контекст для её реабилитации».

Она открыла папку, достала оттуда один лист.«Ваше новое задание. Вы углубитесь в изучение архивных связей периода, непосредственно предшествовавшего Отсечке. В частности, вас должны заинтересовать фигуры, связанные с технической аристократией Второй Империи, которые могли иметь неортодоксальные взгляды на функцию маяков. Например, клан Лисовских. Их частные архивы, если таковые сохранились, могут содержать ценную информацию».

Ильда протянула лист. Лира машинально взяла его. Бумага была холодной.

«Студент Артём Лисовский, как мы знаем, проявляет к вам определённый интерес. Это можно использовать. Установите с ним доверительный контакт. Выясните, что он знает о семейных архивах, о возможных скрытых долгах или обязательствах его клана. Всё это – данные для вашего исторического исследования. Чем глубже и продуктивнее будет ваша работа, тем быстрее мы сможем пересмотреть условия содержания вашей матери. Возможно, даже сократить курс корректировки».

Куратор замолчала, давая словам просочиться в сознание. Угрозы не было. Была лишь ясная, неумолимая причинно-следственная связь. Мать в белой комнате, с пустым взглядом. И путь к её освобождению лежал через предательство единственного человека, чей взгляд не пытался её оценить или использовать. Пока не пытался.

«Вопросы?» – спросила Ильда.

У Леры не было вопросов. У неё было только понимание. Понимание того, что её чувства, её мимолётная надежда на чистый контакт, были не просто наивны. Они были оружием, которое сейчас направили в её руки и приставили к её же горлу. Молчание между ней и Артёмом теперь было не тихой гаванью, а минным полем. И её следующий шаг должен был быть рассчитан с холодной точностью, иначе хрупкое стекло, за которым существовала её мать, могло треснуть окончательно. Она сжала лист с заданием так сильно, что костяшки пальцев побелели.

Часть 9. Светское мероприятие

В зале ротонды торговой гильдии «Серебряный мост» воздух был густым от запахов: дорогих парфюмов, воска полированных панелей из красного дерева, жареного мяса экзотических животных и подлинного, вывезенного контрабандой кофе с Земли. Звучала негромкая, сложная музыка, написанная, как утверждала программка, композитором с Тёмной стороны, что добавляло происходящему налёт рискованной толерантности. Свет от хрустальных люстр дробился на аксельбантах, орденах и драгоценностях собравшейся элиты.

Артём стоял у края мраморной колоннады, чувствуя себя манекеном в чужом, слишком дорогом костюме, который ему «предоставили» для приёма. Он держал в руке бокал с искрящимся вином, не делая ни глотка. Виктор, его тень на вечере, растворился в толпе, но Артём ощущал его незримое присутствие где-то за спиной.

Его внимание, вопреки инструкциям, было приковано к Лире. Её тоже привели сюда – она стояла в группе делегатов от Империи Десяти, в том же сером форменном жакете, который выглядел вызовом среди этого моря шёлка и бархата. Её куратор, строгая женщина, что-то живо обсуждала с торговцем сплавов, но Лира смотрела поверх голов, её взгляд был рассеянным, почти отсутствующим. Она заметила его и на долю секунды их взгляды встретились – в её глазах мелькнуло нечто тяжёлое, уставшее, прежде чем она отвела взгляд.

Именно в этот момент к нему подошла она. Агентка. Её представили как Анастасию, дочь торговца гиперпроводниками, студентку дипломатической академии со Светлой стороны. Она была ослепительна: платье цвета тёмного золота, улыбка, отточенная до совершенства, глаза, полные искреннего, почти детского интереса.

«Вы же Артём Лисовский? – спросила она, и её голос звучал как звон хрусталя. – Я читала вашу тезисную работу по стабилизации полей в журнале «Квант». Это гениально. Вы не находите, что принцип Орофаева можно применить к дипломатии? Ну, знаете, создать буферную зону непонимания, чтобы избежать прямого конфликта?»

Её болтовня была искусной. Она касалась его руки, смеялась чуть громче, чем нужно, наклонялась ближе, чтобы её парфюм – цветочный, с ноткой пряности – смешался с его пространством. Она была идеальной приманкой. Красивой, умной, доступной и совершенно безопасной с точки зрения лояльности. Виктор где-то в тени, должно быть, потирал руки: вот она, альтернатива, чистая, своя, одобренная.

Но чем настойчивее была Анастасия, тем больше Артём чувствовал фальшь. Её восхищение было слишком точным, её шутки – слишком уместными. Она была продуктом, развёрнутым перед ним, чтобы отвлечь, соблазнить, привязать. Он видел, как её взгляд на мгновение скользнул поверх его плеча, ища одобрения или команды в толпе. И это окончательно оттолкнуло его.

В то же время на другом конце зала Лиру окружили. К ней подошёл высокий мужчина в безупречном мундире офицера разведки Империи Десяти. Он говорил тихо, наклонясь к её уху, жестикулируя изящно и уверенно. Он предлагал ей выпить, касался её локтя, указывал на что-то на фреске под куполом, его поза была полной снисходительной галантности. Идеальная ловушка для другой стороны: контакт с сильным, влиятельным защитником.

Лира слушала его с тем же отсутствующим видом. Но когда он попытался взять её под локоть, чтобы вести к фонтану, она сделала едва заметный, но чёткий шаг назад, нарушив дистанцию. Она ничего не сказала, просто покачала головой, и в её глазах вспыхнула не грубость, а что-то вроде усталой досады, прежде чем она снова уставилась в пространство. Офицер, слегка опешив, отступил с профессиональной улыбкой.

Артём поймал этот момент. Этот крошечный жест отказа. И в нём он увидел то же самое сопротивление, ту же самую внутреннюю стойкость, что и в себе. Они оба отказались играть в те игры, которые для них подготовили. Анастасия что-то говорила ему о балете, но он уже не слышал. Он видел только Лиру, отгородившуюся от всего этого шума и фальши стеной молчаливого несогласия. В этом пёстром водовороте интриг и притворства именно её холодная, уставшая отстранённость показалась ему единственным подлинным явлением. И в этот миг он понял, что его шантаж и её – не просто параллельны. Они симметричны. И именно эта симметрия делает их положение безвыходным и одновременно связывает их прочнее любых слов. Он осторожно отстранился от Анастасии под предлогом необходимости пополнить бокал и двинулся к выходу в зимний сад, надеясь, что Лира поймёт его намёк.

Часть 10. Поздний визит

Её назвали Элинор. Она появилась в коридоре жилого сектора делегации Светлой стороны под предлогом поиска подруги, которая, якобы, должна была передать ей книгу по доимперской поэзии. На ней было простое платье из темно-синего трикотажа, но оно сидело на ней с такой безупречной, почти нарочитой небрежностью, что обращало на себя больше внимания, чем любой вечерний наряд. Её волосы пахли дождевой водой и чем-то свежим, зелёным.

«О, простите, я, кажется, заблудилась, – сказала она, встретившись с Артёмом взглядом. Её улыбка была виноватой и открытой. – Весь этот сектор как лабиринт. Вы не подскажете, где здесь комната 7B?»

Артём знал, что комната 7B пустует – её обитатель уехал на утреннем шаттле. Он указал направление, стараясь быть вежливым и кратким. Но Элинор не ушла. Она задержалась, её взгляд упал на папку с техническими чертежами под мышкой Артёма.

«Вы инженер? – спросила она с неподдельным, как казалось, интересом. – Мой отец был инженером. Он говорил, что машины честнее людей. Они ломаются, только если в них есть изъян. С людьми всё сложнее».

Это было началом. Она приходила ещё дважды. Сначала «случайно» в кафетерии, где селась за его столик, сетуя на скуку официальных мероприятий. Потом – вечером в общедоступной оранжерее, где она, по её словам, «изучала влияние искусственного спектра на репродуктивный цикл амазонских папоротников». Её разговоры были умны, полны намёков на общее одиночество в этой паутине протоколов. Она делилась детскими воспоминаниями о планете с тремя лунами, говорила о музыке, о которой он никогда не слышал, о книгах, запрещённых в обеих империях. Она создавала иллюзию родственной души, найденной в самом неожиданном месте.

На третий вечер она пришла к нему в каюту. Без приглашения. Стучала тихо, почти неслышно. Когда он открыл, она стояла в полумраке коридора, в лёгком пальто, с двумя стаканами горячего шоколаа в термокружках.

«Я не выдержала, – сказала она просто. – Все эти речи, эти маски. Ты выглядишь так, будто тоже их не выносишь».

Она вошла, не спрашивая разрешения. Поставила кружки на стол, сбросила пальто. Под ним оказалось то же простое платье. Она подошла к иллюминатору, спиной к нему.

«Здесь, среди звёзд, так легко забыть, что ты просто человек. Из плоти. А не винтик в их механизме».

Артём стоял у двери, чувствуя, как стены каюты сужаются. Он понимал схему. Каждый её жест, каждое слово были выверены. Её уязвимость была слишком идеальной, слишком вовремя продемонстрированной. Она предлагала не просто близость. Она предлагала лазейку: быстрый, тёплый побег от давления, одобренный свыше. Согласие стало бы не изменой, а принятием той самой «заботы», которую о нём проявляли. Это был финальный тест на лояльность, замаскированный под порыв страсти.

Элинор обернулась. В её глазах теперь горел иной огонь – не рассеянный интерес, а конкретная, направленная на него потребность. Она сделала шаг вперёд.

«Мы можем просто молчать, – прошептала она. – Просто быть. Без прошлого, без долгов. Хотя бы на час».

Он видел, как её рука дрогнула, собираясь коснуться его щеки. В этот момент он увидел не красоту или искушение, а механизм. Идеально отлаженный механизм вербовки или компрометации.

«Нет, – сказал он тихо, но чётко. Не отстраняясь резко, а просто оставаясь на месте, создавая неподвижный барьер. – Тебе пора идти, Элинор».

Её лицо не исказилось от обиды или злости. Оно лишь на мгновение стало пустым, словно стёртым, а затем на нём снова расцвела улыбка – на этот раз чуть печальная, понимающая.

«Жаль. Ты слишком жёстко держишь свою стену. Она когда-нибудь задавит тебя».

Она накинула пальто, взяла свою нетронутую кружку и вышла, не оглядываясь. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Артём остался один. Искушение ушло, оставив после себя не облегчение, а тяжёлое, гнетущее понимание. Его отказ не был победой. Это было очередное отклонение от предписанного сценария. И за такие отклонения, как знали оба, всегда приходится платить. Он подошёл к столу, взял оставленную ею вторую кружку. Шоколад внутри был ещё горяч. Он вылил его в раковину, наблюдая, как коричневая жидкость исчезает в стоке. Ловушка захлопнулась впустую. Но звук этого щелчка эхом отдался в тишине его каюты, предвещая новые, менее изящные методы воздействия.

Часть 11. Диагностика

Повод был техническим и не вызывающим подозрений. Спустя два дня после приёма у Леры «случайно» сломался персональный планшет – интерфейс завис в цикле перезагрузки, отказываясь принимать даже аварийные коды. Это был распространённый сбой для моделей, работавших в зоне слабых электромагнитных помех «Арбитра». Её куратор, Ильда, с деловой озабоченностью посетовала, что сервисный центр Дома Шестого загружен, а сроки сдачи предварительного анализа по архивам поджимают.

«В вашей группе есть студенты со Светлой стороны, изучающие прикладную кибернетику, – заметила Ильда, не глядя на Леру, просматривая расписание. – Возможно, кто-то из них мог бы взглянуть. На примитивном уровне. Это сэкономило бы время».

Лира поняла намёк. Это было задание в задании. Она нашла Артёма в открытой лаборатории факультета инженерии. Он один возился с разобранным датчиком поля, его пальцы в тонких перчатках ловко управлялись с микроскопическими контактами. Она подошла, держа неисправный планшет, как щит.

«Извини за беспокойство, – начала она, и её голос прозвучал непривычно тихо даже для неё самой. – У меня проблема с техникой. Говорят, ты разбираешься. Мне бы просто сбросить его до заводских настроек, но я боюсь потерять данные по исследованию».

Артём взглянул на неё, затем на планшет. В его глазах мелькнуло что-то – не подозрение, а скорее усталая готовность к новому слою сложности. Он кивнул, отодвинув датчик.

«Давай посмотрю. Это старая модель, у них часто глючит загрузчик».

Он взял планшет, подключил его к своему диагностическому терминалу. Его пальцы быстро бегали по клавишам, вызывая на экран строки кода. Лира стояла рядом, наблюдая. Она знала, что на этом этапе её роль пассивна. Всё подготовлено.

«Нужен прямой доступ к низкоуровневому протоколу, – пробормотал он, больше для себя. – Мой терминал не потянет. Придётся использовать личный интерфейс».

Он откинулся на стуле, на мгновение закрыв глаза. Затем приложил два пальца к виску, где под кожей был вживлён нейрочип – стандартное для студентов-инженеров оборудование, позволявшее напрямую взаимодействовать со сложной техникой. На его лице появилось лёгкое напряжение, глаза закатились под веками. На экране терминала строки кода понеслись с головокружительной скоростью.

Это был момент. Планшет был трояном. Его «поломка» – преднамеренным сбоем, который мог исправить только прямой нейроимпульсный ввод, «пожаренный» протокол, известный кураторам с Тёмной стороны. В течение тех двадцати секунд, пока чип Артёма был открыт для передачи команд на планшет, троян должен был считать и передать на скрытый буфер образцы его нейросигнатур, архитектуру чипа, а главное – фрагменты незашифрованных рабочих данных: логины, метки доступа, цифровые следы.

Лира смотрела на его лицо, искажённое концентрацией. Она видела тонкую дрожь век, лёгкую судорогу в уголке рта. Это была не абстрактная технология. Это был человек, позволивший себе быть уязвимым, чтобы помочь ей. И она использовала эту уязвимость по приказу. Во рту стоял вкус меди и лжи.

«Всё, – его голос прозвучал хрипло. Он открыл глаза, моргнул, отстранился. На экране планшет показывал приветственный логотип. – Я сбросил его до состояния после последнего стабильного обновления. Данные из рабочей папки «Исследования» сохранил, они сейчас копируются обратно».

Он выглядел осунувшимся, как после тяжёлой физической нагрузки.«Спасибо, – сказала Лира, и это слово казалось ей теперь совершенно пустым. – Ты меня очень выручил».

Он слабо улыбнулся, проводя рукой по лицу.«Пустяки. Эти старые модели – сплошная головная боль».

Она взяла планшет. Он был тёплым. Она чувствовала тяжесть украденного в его пластиковом корпусе. Её задание было выполнено. Образцы нейросигнатур, фрагменты цифровой личности Артёма теперь были товаром, который она должна была обменять на возможное смягчение режима для матери. Но в этот момент её не радовала потенциальная выгода. Её душило осознание предательства, совершённого под маской благодарности. Она установила с ним связь, чтобы его же использовать. И худшее было в том, что он, похоже, всё ещё верил в искренность её просьбы о помощи. Его усталая улыбка была наградой за обман. Она кивнула и быстро вышла из лаборатории, не в силах больше выдерживать его взгляд. У неё было то, что требовалось. Но цена этого успеха отныне будет мерцать в его глазах каждый раз, когда они встретятся.

Часть 12. Перехват

Станция-платформа «Пилигрим», позиционирующая себя как нейтральная торговая фактория, висела в поясе астероидов за пределами официальных границ. Её реальным хозяином был независимый клан «Чёрный маяк», специализировавшийся на неофициальных перевозках, информационном брокерстве и торговле артефактами времён Отсечки. Их сканеры, замаскированные под метеорологические датчики, постоянно прочёсывали эфир, выискивая слабо зашифрованный или особенно сочный трафик.

Молодой оператор по имени Дарк, чья кибернетическая левая рука была напрямую связана с консолью, в этот момент ловил слабый сигнал на частоте, обычно используемой для служебной диагностики имперских нейрочипов. Сигнал был кратким, сильно зашумленным помехами от солнечной бури, но содержал пакет данных с нестандартным заголовком. Автоматические фильтры «Чёрного маяка» пометили его как «потенциально ценный – низкая защита, высокий риск».

Дарк перенаправил пакет на изолированный сервер для предварительного анализа. Программы клана, написанные гениями-изгоями с обеих сторон, принялись ковыряться в шифре. Это оказался не военный или дипломатический код, а коммерческий протокол одной из торговых гильдий, который, однако, использовал нестандартный ключ. Такое сочетание – простая обёртка вокруг сложной начинки – всегда пахло чужой операцией.

Через сорок семь минут программы выдавливали из пакета содержимое. Это были не тексты и не чертежи. Это были сырые нейросигнатуры, фрагменты архитектуры чипа стандарта «Вектор-7» (использовался в технических вузах Второй Империи), а также лог действий пользователя за последние семьдесят два часа с метками времени и сетевыми адресами. Среди адресов мелькали ссылки на закрытые архивы Университета Нового Константинополя и, что было куда интереснее, на защищённый сервер Дома Шестого в Империи Десяти.

Дарк присвистнул. Нейросигнатуры сами по себе были ценным товаром на чёрном рынке – их могли использовать для подделки идентификации или тонкой настройки систем контроля. Но сочетание данных со Светлой стороны с доступом к серверам Тёмной указывало на операцию кросс-имперского уровня. И, судя по логам, владелец чипа, идентифицированный как Артём Лисовский, даже не подозревал о сливе.

Оператор составил краткий отчёт и отправил его начальнику смены, Кайлу. Кайл, человек со шрамом через левый глаз, полученным в стычке с рейдерами, изучил данные. Его интересовал не сам студент, а контекст. Кто и зачем организовал этот слив? Шантаж? Вербовка? Или попытка подставить одну из сторон, сымитировав утечку?

«Пакет шел с «Арбитра», – констатировал Кайл, его голос был хриплым от табака и плохого рециркуляционного воздуха. – Там сейчас вся эта студенческая пена кипит. Империи присматриваются друг к другу. Кто-то из них решил сделать ход конём, используя детей. Грязно. Но информативно».

Он принял решение не продавать данные сразу. Вместо этого он отдал приказ:«Начинаем пассивное наблюдение за этим Лисовским и всеми, кто с ним пересекается. Особенно с той стороны. Ищите второго игрока – того, кто получил этот пакет. Они наверняка выйдут на связь или сделают следующий шаг. Мы положим это всё в свой сейф. В ближайшие дни либо Империя Десяти, либо Вторая Империя, либо какая-нибудь третья гильдия начнёт нервничать из-за пропажи. А когда начнут – у нас будет товар. И мы узнаем, кому он нужнее».

Пакет данных был помещён в зашифрованное хранилище «Чёрного маяка». Теперь он был товаром, разменной монетой в игре, о которой его владелец не подозревал. Но главное – независимый клан впервые получил доказательство того, что на «Арбитре» идёт не просто академический обмен. Там идёт тихая, предварительная разведка боем, где студенты были разменными пешками. И «Чёрный маяк» теперь держал одну из этих пешек на своей доске, выжидая момента, когда её можно будет выставить по самой высокой цене. Тихое противостояние империй только что обрело третьего, алчного и беспринципного наблюдателя.

Часть 13. Упоминание в каталоге

Доступ к университетским архивам Донов был предоставлен Артёму формально – как способ «углубить практическую часть дипломного проекта». Неофициально же это был ключ, врученный Виктором. «Изучай прошлое, чтобы понять настоящее, – сказал тот с многозначительной улыбкой. – Особенно всё, что касается технических аномалий времён Великой Отсечки. Наши прагматичные друзья с той стороны проявляют к этому нездоровый интерес».

Архив представлял собой зал с высокими потолками, где в антистатических полях висели тысячи кристаллических носителей, подсвеченных тусклым синим светом. Воздух пах озоном и пылью, которую не брали даже роботы-уборщики. Артём работал методично, загружая в терминал запросы по заранее составленному списку: «Проектирование сетей раннего предупреждения», «Аномалии связи в поясе Койпера», «Несанкционированные передачи в протоколах маяков». Результаты были скудными, большая часть данных оказалась зачищена или перенесена в закрытые хранилища Фонов.

Удача настигла его ближе к концу смены, когда он из отчаяния ввёл запрос по ключевому слову «отказ». Система выдала единственную ссылку: служебную записку инженера-смотрителя маяка «Форпост-12», датированную 3127 годом по старому летоисчислению – за три года до Великой Отсечки. Записка была помечена грифом «технический инцидент, не представляющий исторической ценности».

Текст был сух: «В 11:40 по станционному времени зафиксирован несанкционированный всплеск широкополосной передачи на узле «Форпост-12». Передача длилась 0.7 секунды, содержала неструктурированный пакет данных. Трассировка источника внутрисетевого запроса указывает на тестовый терминал под логином «GEO-1». Терминал зарегистрирован на стажёра Георгия Карелина. При опросе Карелин пояснил, что проводил «личный эксперимент по сжатию психоэмоциональных паттернов для записи в память маяка». Эксперимент признан нарушением регламента. Доступ Карелина к тестовым терминалам отозван. Рекомендовано рассмотреть вопрос о его дальнейшем нахождении в программе стажировки».

Артём перечитал текст несколько раз. Имя «Георгий» всплывало в контексте Отсечки лишь как мифическая фигура, полулегендарный инженер, чьи идеи якобы привели к катастрофе. Но здесь он был реальным человеком, стажёром, допустившим мелкое нарушение. Суть его «эксперимента» поразила Артёма: сжатие психоэмоциональных паттернов. Не технических данных, а именно эмоциональных отпечатков. Для записи в память маяка.

Он начал искать дальше, используя «GEO-1» и «Карелин» как новые ключи. Большинство ссылок вели в тупик – файлы были удалены или имели статус «уничтожено по распоряжению». Но в одном из вторичных каталогов, в описи перемещённых документов, он нашёл упоминание связанного дела с пометкой: «Переадресовано в архив Фонов. Шифр: G-α-7».

Шифр G-α-7. Тот самый, что он видел в записях Леры на конференции. Лёд пробежал по спине. Его интерес, первоначально подстёгнутый заданием Виктора, сменился холодным, личным осознанием. Он наткнулся на что-то настоящее. На след, который явно пытались замести. Обе стороны – и его Империя, и Империя Десяти – почему-то активно интересовались этим забытым инцидентом и этим человеком.

Он сделал копию записки и упоминания о шифре, записав их не в служебную память терминала, а на одноразовый кристаллический осколок, который хранил в кармане для личных заметок. Это было нарушением правил архива. Но после встречи с Элинор и подозрительной «помощи» Лиры с планшетом, он уже не доверял ни одной системе.

Выходя из архива, он чувствовал себя не исполнителем задания, а нарушителем. Он украл не данные для Фонов, а знание. Знание о том, что ядро великой тайны, возможно, лежало не в грандиозных заговорах, а в простой служебной записке о стажёре, который хотел записать человеческие чувства в холодную память машины. И теперь этот след вёл куда-то в самое сердце власти – в архив Фонов. И, что ещё важнее, он неожиданно сошёлся с путём, по которому, судя по её заметкам, шла Лира. Их дороги, против их воли, начали сходиться не только в настоящем, но и в прошлом. И это делало их положение вдвойне опасным.

Часть 14. Расшифровка фрагмента

Задание куратора было выполнено. Доступ к архитектуре нейрочипа Артёма подтверждён, данные переданы. Взамен Лире предоставили временный допуск к одному из периферийных серверов архива Дома Первого, где хранились оцифрованные, но необработанные записи эпохи Отсечки. Ей нужно было искать «контекстные аномалии в коммуникационных протоколах». По сути, она искала иголку в стоге цифрового мусора, под надзором алгоритмов, отслеживающих каждое её движение.

Фрагмент был найден случайно. Он числился в логах служебной очистки заброшенного ретрансляционного узла где-то в Поясе Раздора. Запись была повреждена, помечена как «нечитаемая» и потому пропущена основными фильтрами. Но Лира, отчаявшись найти что-то значимое, запустила на нём глубокий алгоритм восстановления, предназначенный для реконструкции повреждённых аудиодорожек.

Алгоритм работал несколько часов. На экране плясали волны звука, превращаясь в спектрограммы, а затем – с мучительными помехами – в текст. Большая часть оставалась белым шумом, прерываемым обрывками технических команд и автоматических предупреждений. Но в самом конце, после долгой паузы, заполненной лишь статикой, появилась короткая, почти чистая строка.

Голос был мужским, молодым, с лёгкой хрипотцой от усталости или напряжения. Он не звучал как официальное сообщение. Это был шёпот, записанный, возможно, с личного устройства.

«…пытаются представить это как системный сбой, но это не сбой. Это выбор. Не разделение, а страх. Страх того, что мы станем друг для друга зеркалами, а не границами. Маяки… они не для того, чтобы держать дистанцию. Они для памяти. Чтобы помнить, какими мы были до того, как начали бояться…»

На этом запись обрывалась, поглощённая окончательным крахом сигнала.

Лира сидела неподвижно, вновь и вновь прослушивая эти несколько секунд. «Не разделение, а страх.» Эти слова бились в её сознании, находя отклик в чём-то глубоком и личном. Вся идеология Империи Десяти строилась на прагматичной необходимости разделения: разные пути развития, разные ценности, угроза взаимной деградации. А здесь некто, чей голос звучал из самого эпицентра катастрофы, называл причиной – страх. Базовый, человеческий страх перед Другим.

И фраза о маяках… «Они для памяти.» Это радикально противоречило официальной истории обеих империй, где маяки рассматривались либо как инструмент божественного порядка, либо как чисто технологический рубеж. Но если они были «для памяти»… то чьей? И что именно нужно было помнить?

Она сохранила фрагмент в личный, незаметный буфер, не прикрепляя его к отчёту. Это было опасно. Алгоритмы надзора могли засечь аномальную активность. Но она не могла просто отдать это. Эти слова были слишком живыми, слишком опасными в своей простоте. Они превращали Отсечку из абстрактной исторической трагедии в результат чьего-то личного, эмоционального провала.

Она вспомнила свои беседы с Артёмом, их общее ощущение тотальной слежки и подозрительности. Этот страх, о котором говорил голос из прошлого, был не просто историческим фактом. Он был живой тканью их настоящего. Именно страх заставлял её куратора шантажировать её матерью. Именно страх за долги толкал Артёма в объятия Фонов. Именно страх создавал эти стены между ними сейчас.

Лира закрыла глаза. Расшифровка фрагмента не принесла ей академических очков. Она принесла груз. Теперь она знала, что в основе великого раскола лежала не технологическая авария или идеологический конфликт, а нечто более примитивное и оттого более страшное – паника перед чужим, которую кто-то умело институционализировал. И она сидела на этом знании, как на бомбе, понимая, что ни её Империя, ни Империя Артёма не хотели, чтобы эта правда всплыла. А значит, тот, кто нёс эту правду – будь то Георгий или кто-то другой – был устранён. И теперь их с Артёмом судьба зависела от того, смогут ли они распорядиться этим знанием мудрее, чем их предки.

Часть 15. Инцидент у Эклиптики

Учения проходили синхронно, по обе стороны условной линии Эклиптики – плоскости, разделявшей сферы влияния. Со стороны Второй Империи маневрировала эскадра «Щит Прародителей»: три тяжёлых крейсера устаревшей, но внушительной конструкции, окружённые роем лёгких фрегатов. Их построение было оборонительным, церемониальным, словно ритуал в пустоте. Со стороны Империи Десяти действовала группа быстрого реагирования «Коготь»: компактные, угловатые корабли нового поколения, чьи перемещения были резкими, экономными, лишёнными намёка на эстетику.

Формальная цель учений была объявлена одинаковой: «отработка действий по защите суверенного пространства от несанкционированного проникновения». На деле это была демонстрация. Одной стороной – непоколебимой мощи традиции. Другой – хищной эффективности новых технологий. Дистанция между группами составляла сто тысяч километров – в космических масштабах это дистанция пистолетного выстрела.

Информация о неопознанном объекте поступила одновременно на мостики обоих флагманов. Это был малый разведывательный дрон старой модели «Зонд-7», официально считавшийся списанным. Его сигнал опознавания был стёрт, траектория – хаотичной, словно аппарат вышел из-под контроля. Он двигался из нейтрального пространства прямо в коридор между эскадрами.

Протокол предписывал в таких случаях запрос идентификации и, в случае неответа, предупредительное воздействие. Но нервы были натянуты до предела. Командир имперского фрегата «Страж Праведности», младший Фон по происхождению, жаждавший отличиться, счёл дрон провокацией со стороны «безродных прагматиков». На его запрос о приказе с флагмана пришла задержка в три секунды – сбой в шифрованном канале, вызванный помехами от активных сканеров «Когтя».

Не дожидаясь санкции, «Страж» выпустил ослепляющий лазерный залп, предназначенный для вывода датчиков из строя. Луч был рассчитан точно, но вышедший из строя дрон в этот момент совершил неуправляемый крен. Энергетический выброк прошёл в ста метрах от его корпуса и – по роковой случайности – скользнул по краю активного сканера одного из разведчиков «Когтя».

На мостике «Когтя» это было зафиксировано как акт агрессии: прямое энергетическое воздействие на разведаппарат. Автоматические системы корабля, настроенные на превентивный ответ при угрозе потери активов, мгновенно произвели ответный выстрел – уже не ослепляющий, а кинетический. Снаряд-«пугач» из спрессованной металлической пыли, создающий мощную электромагнитную импульсную волну, рикошетом ударил по кормовой части «Стража», выведя из строя его двигатели маневрирования.

Последовали десять секунд гробового молчания в эфире. Потом эфир взорвался от взаимных обвинений на открытых частотах. Корабли обеих эскадр, нарушая строй, начали экстренное перестроение, выдвигая щиты и приводя в боевую готовность оружие уже не для учений.

Инцидент был исчерпан через семь минут, когда прямую связь установили командующие флотилиями. Объяснения свелись к «технической неисправности устаревшего дрона» и «неадекватной реакции младшего офицера». Выстрелы были прекращены, эскадры начали отход на исходные позиции.

Но ущерб был нанесён не физический. Ущерб был психологический и политический. Каждая сторона получила неопровержимое доказательство «агрессивных намерений» другой. На «Страже» теперь были данные о «провокационном применении кинетического оружия». В штабе «Когтя» – записи о «несанкционированной атаке лазерным вооружением». Обе записи уже летели по засекреченным каналам в столицы.

Войска у Эклиптики разошлись. Но граница, которая до этого была условной линией на карте, теперь стала реальной – линией фронта, прочерченной траекториями боевых лазеров и кинетических снарядов. Учения закончились. Началась фаза подготовки к реальному конфликту. А случайный дрон, чьё происхождение так и не установили, растворился в пустоте, став искрой, которая чуть не воспламенила галактику досрочно. Всего лишь задержка связи в три секунды. И чья-то поспешность, подогретая страхом и жаждой отличиться. Механизм войны был не просто заведён. Он сделал свой первый, пробный ход.

Часть 16. Говорить о доверии

Они встретились у старого баньяна, чьи воздушные корни спускались из верхнего яруса вниз, образуя подобие естественной пещеры в стекле и пластике сектора. Здесь камеры слежения теряли их из-за густой листвы, а шум водопада на втором уровне заглушал любые микрофоны дальнего действия. Это был островок неконтролируемой природы в самом сердце механизма.

Артём пришёл первым. Лира появилась через пять минут, её лицо казалось ещё более закрытым, чем обычно. Они стояли друг напротив друга, разделённые метром пространства и тремя тысячами лет истории, которые сейчас давили на них со всех сторон.

«Я нашёл кое-что в архивах, – начал Артём, не глядя на неё, а наблюдая за каплей воды, скатывающейся по листу. – Запись о стажёре. Георгии. Он пытался записать человеческие эмоции в память маяка. За три года до Отсечки».

Лира не удивилась. Она кивнула.«Я расшифровала фрагмент. Голос, возможно, его. Он говорил, что Отсечка – не разделение, а страх. Что маяки – для памяти».

Они обменялись взглядами. В этот момент произошло обнуление. Все маски, все игры, весь шантаж – всё это отступило перед простым обменом фактами. Каждый из них нёс часть пазла, и эти части совпали.

«Меня заставили, – сказал Артём тихо, слова вырывались наружу против его воли. – Долги отца. Фоны предложили сделку. Следить за тобой. Узнать, что ты исследуешь».

Он ждал её реакции – гнева, презрения, отчаяния. Но она лишь вздохнула, и её плечи опустились, будто под тяжестью того же груза.

«Меня тоже. Куратор. Мать в «лечебном блоке». Мне приказали получить доступ к тебе. К твоим данным. Я… сделала это. Когда «чинила» планшет».

Теперь он понял. Понимание ударило его, как физическая боль. Её просьба о помощи, его открытый нейрочип – это не было случайностью. Это была операция. Он почувствовал острую, жгучую обиду, но почти сразу она растворилась. Ведь он только что признался в том же. Они были зеркалами. Оба сломлены одним и тем же давлением, оба совершили предательство по принуждению.

«Почему ты говоришь мне это сейчас?» – спросил он, и его голос звучал хрипло.

«Потому что они не хотят, чтобы мы это знали, – ответила Лира. Она посмотрела прямо на него, и в её глазах не было больше усталой маски. Была только решимость и страх. – О Георгии. О том, что маяки – для памяти, а не для границ. Они заинтересованы в этом, но боятся правды. Если мы продолжим искать по отдельности, они нас сломают. Или столкнут лбами».

«Доверять – это абсурд, – сказал Артём, констатируя факт. – У нас нет никаких оснований. Только то, что мы оба заложники».

«Доверие – это не отсутствие причин для предательства, – тихо возразила Лира. – Это решение не делать этого, даже когда причины есть. Особенно когда они есть».

Она сделала шаг вперёд, сократив дистанцию между ними вдвое.«У меня есть копия фрагмента. У тебя – данные из архива. Они хотят, чтобы мы боялись друг друга. Чтобы страх, о котором говорил тот голос, управлял нами и сейчас. А что, если мы решим не бояться? Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас. Это будет наш личный акт неповиновения».

Артём смотрел на неё. Он видел усталость в чертах её лица, тень страха глубоко в глазах, но также и силу, которая не была ни имперской, ни клановой. Это была просто человеческая сила, отказывающаяся быть сломленной.

«Это опасно, – сказал он, и это было не отговоркой, а простой констатацией. – Для нас. И для тех, за кого нас держат».

«Оставаться в их игре – ещё опаснее, – ответила она. – Они уже начали стрелять у Эклиптики. Нас или используют как повод, или уничтожат как свидетелей».

Они замолчали. Вода шумела, листья шелестели. Здесь, в этой искусственной чащобе, они стояли на пороге выбора, который не предусмотрен никакими протоколами.

«Хорошо, – наконец сказал Артём. – Доверие. Начинаем с того, что говорим правду. И что дальше?»

«Дальше мы находим всё, что скрыто. Вместе. И решаем, что с этим делать. Не они. Мы», – сказала Лира, и в её словах не было пафоса. Была лишь холодная, отчаянная логика последней альтернативы.

Они не пожали руки, не заключили формального договора. Они просто кивнули друг другу. Но в этом кивке было больше, чем в любом подписанном соглашении. Это было соглашение двух одиноких островов в море лжи построить хрупкий, опасный мост. И первый камень этого моста был заложен не обещанием верности, а признанием взаимного предательства и решением не повторять его.

Часть 17. Предостережение

Встреча была назначена не через официальные каналы, а через старый пейджер, передавший зашифрованные координаты заброшенного грузового дока на нижнем уровне станции «Арбитр». Воздух здесь был затхлым, пропитанным запахом старой смазки и ржавеющего металла. Освещали док лишь аварийные индикаторы, отбрасывающие длинные, пугающие тени от законсервированных шаттлов.

Артём пришёл точно в указанное время. Его встретил человек в простом рабочем комбинезоне, без опознавательных знаков. Это был Дон Вешняков, отец его бывшей однокурсницы Евы. Когда-то он занимал скромный, но важный пост в Архивном управлении Донов. Теперь его лицо, изборождённое морщинами усталости, казалось ещё более измождённым, чем Артём помнил.

«Лисовский, – произнёс Вешняков, не предлагая руки. Его голос был хриплым и низким, предназначенным лишь для одного слушателя. – Ты здесь, потому что у меня ещё остались долги памяти. Твоему отцу я обязан. Поэтому слушай внимательно и забудь, что видел меня».

Он огляделся по сторонам, хотя док, очевидно, был пуст.«Твоя активность в архивах. Запросы по старым шифрам. По служебным записям. Это не осталось незамеченным. Система надзора Фонов маркирует такие поиски автоматически. Ты уже в списке на калибровку приоритетов».

Артём почувствовал, как у него похолодели руки. «Калибровка приоритетов» – бюрократический эвфемизм для оценки полезности и лояльности с последующим «назначением»: либо продвижение под жёсткий контроль, либо изоляция, либо «техническая авария».

«Я выполнял задание, – тихо возразил Артём. – По поручению представителя маркиза».

Вешняков усмехнулся беззвучно, уголком рта.«Виктор? Да. Он и передал твой идентификатор в отдел профилирования. Твоё рвение признано… чрезмерным. Непредсказуемым. Ты вышел за рамки порученного. Ты начал искать нити, тянущиеся не туда, куда тебе указали. А в нашей системе любопытство – первый симптом идеологической нестабильности».

Он сделал паузу, давая словам улечься.«Твоя связь с девушкой с той стороны. Кейн. Она тоже под колпаком. У них свой надзор, но выводы те же: неконтролируемый элемент. Вы оба создаёте «шум» в предсказуемых процессах. А в преддверии… обострения обстановки, весь шум подлежит устранению».

«Что значит «обострение»?» – спросил Артём, уже зная ответ.

«Ты видел сводки? Инцидент у Эклиптики был не случайностью. Это был пробный шар. Проверка реакции. За ним последуют другие. Коалиции формируются. Традиционалисты у нас и Пуритане у них нашли общий язык: проще уничтожить угрозу, чем её понять. Реформаторов и Прагматиков оттесняют. Война становится выгодным бизнес-планом для тех, у кого есть верфи и армии наёмников».

Вешняков шагнул ближе, и в его глазах Артём увидел не страх, а горькую решимость обречённого.«Мой совет, мальчик: исчезни. Брось эту игру. Откажись от всех заданий. Сделай вид, что сломлен. Или найди способ сбежать на периферию, к независимым колониям. Но если ты продолжишь копать, тебя не просто уберут. Твою семью – отца – используют как рычаг до конца, а затем спишут как издержки. А твою подругу-иноверку её же люди устранят как угрозу чистоте рядов».

Он отвернулся, глядя в темноту дока.«Я сказал всё, что мог. Долг памяти оплачен. Больше мы не встречаемся. И не пытайся искать помощи у системы. Система уже внесла тебя в свой реестр проблем. И у неё только один способ их решать».

Не дожидаясь ответа, Дон Вешняков растворился в тени между корпусами шаттлов, оставив Артёма одного в холодном полумраке. Его слова висели в воздухе, тяжелее металла. «Ты уже в списке». Это не была угроза. Это был диагноз. Он перестал быть человеком со своими выборами. Он стал строкой в базе данных, объектом для оценки и последующей утилизации. И его связь с Лирой была не личной драмой, а обоюдоострой меткой, делающей их мишенями для обеих сторон. Предложение Дона было логичным: бегство, самоустранение. Но отступать было некуда. Даже если бы он попытался, Виктор или куратор Лиры уже не позволили бы им просто уйти. Игру начали другие, и теперь правила выхода диктовали тоже они. Единственный оставшийся ход – двигаться вперёд, в самое ядро бури, надеясь найти там не уничтожение, а какую-то немыслимую правду, способную изменить правила. Но для этого нужно было довериться тому, кому доверять было смертельно опасно. И сделать следующий шаг вместе с ней.

Часть 18. Ультиматум

Сообщение пришло не от куратора. Оно пришло с шифрованного канала, помеченного знаком Дома Первого – минималистичным знаком в виде трёх перекрещенных линий. Такой знак Лира видела лишь однажды, на бланке приговора её отцу много лет назад. Текст был скуп, лишён эмоций и угроз, что делало его лишь страшнее.

«Кейн. Индекс операции: «Тишина». Срок получения целевых данных истёк. Ваша результативность оценена как неудовлетворительная. Задание переходит в финальную фазу. Завтра, 08:00 по станционному времени, вы должны предоставить полный пакет: ключи доступа к архивам Фонов, полученные от контакта Лисовский, и его полное досье с оценкой уязвимостей. Место передачи будет сообщено дополнительно. Это последняя итерация.

В случае выполнения: подопечная Элис Кейн будет переведена в общий санаторный блок с правом переписки.В случае невыполнения или попытки саботировать операцию: программа реабилитации подопечной будет признана неэффективной. Корректирующий цикл в лечебном блоке №9 будет завершён по протоколу «Очистка».

Дальнейший контакт не предусмотрен. Результат будет оценен автоматически. Не подводите доверие Дома.»

Лира прочла текст трижды. Слова «протокол «Очистка»» горели у неё на сетчатке. Она знала, что это значит. Это не была смерть от руки палача. Это была медицинская процедура: полное стирание личности с последующим физическим угасанием организма, неспособного к самостоятельному существованию. Смерть тихая, стерильная и абсолютно законная в рамках Империи Десяти. Всё для «санитарии социума».

Она сидела в своей каюте, в тишине, нарушаемой лишь гудением вентиляции. Паника, острый спазм, подкативший к горлу, был быстро задавлен холодной, методичной волной. Паника не помогла. Нужен был анализ.

Она не могла предоставить данные. У неё не было ключей к архивам Фонов. У неё были лишь фрагменты о Георгии, полученные её собственным трудом, и украденные образцы нейросигнатур Артёма, которые уже, вероятно, устарели. Даже если бы она выдала всё, что у неё есть, это не удовлетворило бы Дом Первый. Они требовали именно доступ, рычаг влияния. А значит, задание было изначально провальным. Её использовали до последнего, а теперь выбрасывали, наказывая за неудачу её же матерью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.