Николай Бурбыга
Босфор - жемчужина Стамбула

Разруха. Бедность. Развал страны

Осень девяносто второго года накрыла Москву сыростью и тревогой, но меня эти настроения касались лишь краем. Я только вернулся из командировки в Таджикистан, где мы с Вадимом Белых, моим коллегой, чудом избежали смерти. Нас уже вели на расстрел, как овец на заклание, разъяренные местные бунтари, предварительно отобрав личные вещи, но тут, будто гром среди ясного неба, один из них, очевидно старший, заметил мое редакционное удостоверение. Он подбежал, точно одержимый, и начал яростно, с пеной у рта, будто обличая вселенское зло, обвинять Россию в том, что она, дескать, выступила на стороне консервативных сил против их «демократического выбора». Выговорившись, выплеснув свою злобу, словно грязную воду из ведра, он неожиданно сменил гнев на милость и приказал вернуть нам вещи, даруя помилование, и отправил восвояси.

Это чувство, когда тебя уводят с дороги в сторону, в кромешную тьму, чтобы расстрелять, оставило в душе неизгладимый отпечаток, шрам, который не стереть никаким временем, как нельзя смыть наколку с кожи. И вот сейчас я, очнувшись от кошмара, удобно расположившись в кресле, читаю наш с Вадимом материал, хлесткий и беспощадный, подобно пули, – «Патроны вместо хлеба». В ногах, истинное сокровище, стоит ящик пшеничного пива в стекле, пол-литровые бутылки. И я потихоньку, как если бы лекарство, вливаю в себя это гормональное топливо, пытаясь повысить уровень серотонина в измученном организме, вернуть хоть немного радости в этот серый, осенний вечер.

Дверь распахивается с грохотом, как от удара солдатского сапога, и в комнату врывается Сергей Мостовщиков, слегка взъерошенный – верный признак того, что в его голове зреет очередная авантюра. «Сейчас что-то предложит», – мелькает у меня в голове, и в животе поднимается предвкушающая дрожь.

– Ну что, полковник, пивком балуемся? – спрашивает он, лукаво прищуриваясь.

– Угощайся, – говорю я, с улыбкой подталкивая ногой ящик к нему. Он движется по полу с приглушенным шуршанием, змеясь по направлению к гостю.

Мост подхватывает бутылку, точно гранату, срывает крышку – звонкий хлопок эхом разносится по комнате. Делает затяжной, жадный глоток, как путник, добравшийся до оазиса после долгой засухи. Затем с тихим вздохом облегчения ставит бутылку на стол и опускается на стул, смахивая пену с усов тыльной стороной ладони.

Тут, пожалуй, стоит признаться: к Мосту я отношусь с особым, почти религиозным пиететом. Он на восемь лет младше меня, практически брат, только уменьшенный в масштабе. К тому же этот пройдоха обладает прекрасными человеческими качествами, черт бы его побрал. Умный, на мой взгляд, даже талантливый журналист, хотя, конечно, ему об этом лучше не говорить, а то зазнается. Но главное – проверен в деле, как старый армейский нож. По его инициативе, а точнее, по его безумной идее, мы как-то рванули в Польшу на его новых, с иголочки «Жигулях». Эта поездка врезалась в мою память, татуировкой на сердце, и я часто, подобно старому вору, возвращался к ней в своих мыслях, вспоминая, как мы из Москвы, точь-в-точь цыганский табор, сорвались в Краков, Познань и Варшаву. Мы останавливались рядом с рынками, где собирались наши соотечественники. Наподобие птиц, слетающихся на зерно, так и они съезжались туда осваивать азы «челночной» торговли. Ночевали в машине, в тесноте и неудобстве, в позе буквы «зю».

И вот однажды, на обратном пути, полиция вдруг, как в дешевом боевике, перегородила дорогу, потребовав остановиться. Каким-то шестым чувством я понял, что кого-то важного ждут, перекрыв все движение. Мост, бедняга, был за рулем, как приговоренный к каторге, а я, откинув спинку кресла, как будто турецкий паша, забросил ноги на панель – невыносимо было сидеть в скрюченном положении, ноги ныли, как после марш-броска, – и закрыл глаза. Минут через несколько меня легонько толкнул Мост, словно крадущийся вор: «Эй, полковник, убери ноги, полицейский заметил твои малиновые носки! Идет к нам!» Действительно, к нам, яко хищник, крался полицейский. Он подошел к машине, заглянул внутрь и тут же шарахнулся, будто увидел черта. Пересекая нашу дорогу, медленно двигалась процессия, напоминая кадр из исторического фильма. В середине кортежа, как если бы в золотой клетке, ехал папамобиль с Каролем Войтылой – римским папой Иоанном Павлом II. «Ну ты даешь, полковник, – сказал Мост, вытирая вспотевший лоб, как после тяжелой тренировки. В армии он, кстати, был всего лишь ефрейтором, но почему-то считал, что, если он будет на равных с полковником, а не с майором, которым был я, это будет более «солидно» для его самолюбия. – Из-за твоих носков не первой свежести мог бы разразиться международный скандал!» – продолжал он язвительно ехидничать, подобно старой бабки на базаре.

Я промолчал, великодушно позволяя ему выговориться. В конце концов жизнь в «Жигулях» предполагает такую же тесную совместимость, как в космической капсуле. Иначе никак…

– Есть идея, – заявляет Мост, подобно фокуснику, достающему кролика из шляпы, и возвращает меня к действительности.

– Хорошо, когда есть идея. Это как минимум лучше, чем когда в голове гуляет один ветер, – парирую я, по привычке отпуская саркастическое замечание.

– Но я серьезно, – настаивает он, отбрасывая шутки в сторону.

– Ну выкладывай, раз уж начал. Куда в этот раз?

Он осушает бутылку пива одним махом, словно торопится избавиться от доказательств преступления, и бросает её в мусорную корзину, переполненную скомканной и исписанной бумагой, – настоящий памятник павшим идеям.

– Так вот, – начинает он снова, заговорщически понизив голос. – Предлагаю сорваться в Стамбул, на машине. – Он смотрит на меня, как гипнотизер, с любопытством ожидая моей реакции: произвели его слова эффект разорвавшейся бомбы или просто канули в вечность?

Произвели.

– Ты ничего не перепутал, старина? В Стамбул?! На машине?! Это вообще законно?

– Ничего я не перепутал. Слушай дальше. Летим в Тбилиси. Там нас уже ждет Бесик, собкор «Известий» в Грузии, весь такой солнечный и гостеприимный, и дальше мы на его тачке, как говорится, с ветерком. Представь себе: море, солнце, пиво льется рекой, и толпы наших бывших сограждан со всего эсэнге. Будем изучать, как им там живется, бедным родственникам, демонстрирующим чудеса личного торгово-экономического героизма. Разве ты не желаешь испытать причастность к подвигу своего народа?.. С главным я уже все согласовал. Он, как ни странно, «за». Зеленый свет, полный вперед!

Первая засада возникла внезапно: как, черт возьми, добраться до этого отдалившегося Тбилиси? Прямого рейса, как назло, нет и в помине. Приходится лететь до Баку, все равно что тащиться огородами через заднее крыльцо. А вот взять билеты из Баку до Тбилиси превращается в настоящую одиссею, достойную пера какого-нибудь античного трагика. Бессонные ночи тонут в потном мареве видеозала бакинского аэропорта, где на экране бесконечно крутят какой-то турецкий боевик с криками, стрельбой и дешевой любовью. Дневная давка возле амбразур кассового зала больше напоминает не штурм Зимнего, а осаду неприступной крепости, где вместо матросов – измученные пассажиры с безумным блеском в глазах, в отчаянной надежде заполучить вожделенный билет на рейс до Тбилиси. И все это под неустанные крики, вопли и причитания, переходящие в истеричный визг: «Дэвушка, даю трыдцать тыщ за адын билет!» Поняв, что никакой светлой перспективы купить билет у нас, простых смертных, нет, мы, словно беженцы из горячей точки, перебираемся на железнодорожный вокзал, в тщетной надежде найти там спасение. И тут, словно сама судьба решила посмеяться, в течение первого же часа у меня, как у последнего лоха, технично и профессионально умыкнули сумку с моим нехитрым путевым скарбом. Хорошо хоть документы, как прибитые, остались при мне. Пробуем купить билет на поезд до Тбилиси. И сделать это оказывается невозможно. Покупка плацкартных билетов с рук по 500 рублей за одно место. Пытаемся достать билеты до Тбилиси через аппарат президента Азербайджана. И нам наконец удается это сделать.

Поезд дергается, словно старая кляча: то рвется вперед, то с трудом тормозит, тяжело вздыхая. Какие-то типы шастают по вагону, точь-в-точь волки, высматривая добычу. Вглядываются в лица, как бы сверяя с каким-то тайным списком. Ощущение паршивое, будто ты в чем-то провинился и стыдливо отводишь взгляд, пытаясь спрятаться за воротником. Чувствуешь себя голым и беззащитным, как новорожденный младенец в прозрачной корзине. На полпути поезд замирает, как подкошенный. В вагон вваливаются какие-то хамоватые личности с автоматами, больше похожие на бандитов, чем на представителей власти. Пассажиры, как мыши перед удавом, спешно достают заветные купюры, чтобы откупиться от этих «таможенников» или «комитетчиков», как их уважительно именуют, за ввозимые в Тбилиси колбасу, сахар и другую мелочь, которую везут, точно контрабанду. И вот, наконец, после всех этих злоключений прибываем в столицу независимой Грузии поздним вечером вместо обещанного в расписании утра, которое, кажется, было в прошлой жизни.

Вокзал и привокзальная площадь в сгущающихся сумерках производят впечатление, будто попал в декорации к фильму ужасов категории «Б». Какие-то мрачные личности, похожие на тени из преисподней, бродят вокруг с глазами голодных волков, присматриваясь друг к другу, словно обнюхивая и пытаясь определить «свой-чужой» по запаху страха и безысходности. В умелых руках поводыря этих угрюмых людей можно превратить в разрушительную силу, разбудив их инстинкты, направив гнев на соседей, на Россию, которая, по их мнению, недолюбила, недокормила, недодала и, я бы сказал, недосмотрела. На душе кошки скребут, да что там кошки – целая стая крыс! Вспоминаю, как в благословенном семьдесят девятом я уже бывал в Тбилиси… Тогда это был совсем другой город! Теплый, как воды тех самых серных источников, в честь которых его назвали. Страна казалась рогом изобилия, из которого льются реки вина и меда. Открытая, щедрая, как душа грузина после третьей бутылки, с маниакальной любовью к праздникам и гуляньям. А людей отличало безудержное гостеприимство, искрометный юмор и неутолимая любовь к жизни. Причем все это было не просто «в наличии», а в какой-то феерической, гипертрофированной форме, словно переборщили с приправами в хинкали.

От этих мрачных размышлений отвлекает Бесик. Он как спасительный маяк в ночи. Обнимает нас крепко, с медвежьей хваткой, прижимая к себе, будто боясь, что мы сейчас растворимся в этом мрачном пейзаже, и похлопывает по спине, словно выбивая остатки бакинской пыли.

– Догадываюсь, – говорит он, с сочувствием качая головой, – натерпелись. Ладно, хватит ужасов на сегодня. Едем ко мне. Отдыхаем с дороги, отмокаем в грузинском гостеприимстве, а утром – в Сарпи, к морю и новым приключениям!

Привокзальная площадь – грязное зеркало уходящего дня. Здесь царит хаос, оставленный после себя невидимой волной. Пустые коробки разбросаны по мостовой. Пластиковые бутылки валяются, как поверженные солдаты. Транспаранты, некогда гордо поднятые над головами, теперь безвольно лежат на земле, исписанные лозунгами, которые уже кажутся пустыми.

– Только недавно здесь был митинг, – говорит Бесик, его голос звучит глухо. – Разошлись.

Напряжение висит в воздухе, как дым после фейерверка. Все еще чувствуется отголосок страсти, энергия толпы, которая бушевала здесь всего несколько часов назад. Но теперь – лишь мусор и тишина.

– Что они требовали? – спрашиваю я.

– Да как всегда, выпускали пар, соревнуясь в красноречии, – отвечает Бесик неохотно, отводя взгляд. И я чувствую, как ему неприятна эта тема, как не нравится ему то, что происходит в его республике. Все это читается в его взгляде. Митинг закончился, но борьба, кажется, только начинается.

Итак, мы подходим к нашему болиду. А болид у нас, надо сказать, знатный – ярко-красная «Жигули» – семёрка. Стоит эта красота наша, как одинокий цветочек в поле, между двумя… эм… не совсем цветочками. Между двумя бэтээрами.

Один из этих «цветочков» решает продемонстрировать чудеса маневренности и начинает сдавать задом, с явным намерением сделать из нашей «семёрки» красную лепёшку. Замечаю это вовремя и ору во всю глотку голове, которая торчит из железного чудовища. Голова, надо сказать, колоритная: чумазая, в шлеме, глаза вытаращены – будто человек только что спустился с горы и внезапно оказался на дискотеке в стиле техно. То ли не слышит, то ли не понимает, смотрит на нас как баран на новые ворота.

Бесик, наш грузинский ураган, не теряет времени даром. Подлетает к этому стальному монстру и начинает орать по-грузински. Судя по интонации, объясняет, что сносить «семёрку» – это как минимум не комильфо. Надо отдать должное, его аргументы оказались убедительными. Боевая машина замирает в сантиметре от водительской двери, словно извиняясь.

Как всё запущено, думаю я, шатко и ненадежно в этом далеко не совершенном мире. А не успей мы вмешаться, случилась бы непредвиденная неприятность. Конечно, зная Бесика, он бы и из этой ситуации нашёл какой-нибудь эпический выход, но вечер был бы явно омрачен. А у нас, между прочим, турне в соседнюю страну на носу. И начинать его с войны с бэтээром как-то не входило в планы. Так и живем, думаю я. Чуть что – грузинский мат и немного везения, и мир снова спасен. На этот раз – мир нашего красного чуда советского автопрома.

Мы плюхаемся в спасенные «Жигули», которую Мост, с присущей ему любовью к громким именам, успел окрестить «Янычаром», намекая, видимо, на ее боевой характер. И вот, трясясь на каждой кочке, словно горох в погремушке, мы отправляемся на постой к Бесику. По дороге он, как опытный экскурсовод по минному полю, начинает свой рассказ: «Трасса, соединяющая Тбилиси и столицу Аджарии Батуми, считается, не поверите, одной из самых безопасных в Грузии. Ну относительно безопасных, конечно. Потому что на ней грабят и убивают не круглосуточно, как в Сомали, а только с наступлением темноты. Так что, как видите, у нас тут почти Европа! Конечно, световой день сейчас не то чтобы очень велик, но, если хорошенько нажать на газ, словно Шумахер на болиде Формулы-1, вполне можно проскочить эти триста восемьдесят километров до Батуми до того момента, когда на дороге начнут появляться «ночные феи» с автоматами. Рассказывают, что они то ли из национальной гвардии Грузии, то ли из каких-то партизанских формирований, которых здесь как тараканов на кухне, в избытке, то ли просто местные любители острых ощущений, решившие немного подзаработать. Но, собственно, когда тебе ствол упирают в живот и вежливо просят отдать машину, какая, к черту, разница, кто именно это делает? Главное – не забыть поблагодарить за оказанную честь».

Бесик вдруг резко бьет по тормозам, словно наткнулся на невидимую стену, чтобы не наехать на каких-то выскочивших из темноты, как черти из табакерки, людей, и громко, с использованием всего богатства грузинского языка, эмоционально высказывается в их адрес.

Наконец после всех этих приключений, достойных сюжета для комедии абсурда, мы въезжаем во двор нашего товарища, где в окружении виноградных лиан, словно в объятиях старого друга, и цветов, выстроившихся в парадный строй, виднеется стол, он ломится от яств. И тут меня нежданно, словно предатель, посещает подлая мыслишка: любой нормальный человек на нашем месте испытал бы при виде этого гостеприимства бурный восторг и, налив по старинному грузинскому обычаю чего-нибудь крепкого в стакан, решил бы ни в какую Турцию не ехать. Ибо, заправив свою машину дерьмовым бензином по безумной цене в двести пятьдесят рублей за несчастный литр, этот отчаянный ездок в Турцию по своей собственной воле вступает на скользкий путь опасностей и лишений, которые, словно ревнивая жена, готовит ему неизведанная раньше, загадочная, чужая страна. Но разве могли все эти опасности и лишения остановить таких авантюристов, как мы? Да ни в жизнь!

ТРАССА ТБИЛИССИ – АДЖАРИЯ

Утро врывается в сознание наподобие назойливого будильника, и голова раскалывается от выпитого накануне сухого вина, словно в ней поселились гномы и куют железо. Едва продрав глаза, вижу, как на пороге появляется еще один член нашей безумной экспедиции – закадычный друг Бесика и по совместительству собкор «Московских новостей» Акакий Микадзе, которого мы, будто по телепатическому сигналу, не сговариваясь, тут же окрестили Коко. Он, кажется, сошел со старинной фотографии: невысокого роста, сдержанный, молчалив, как партизан на задании, и внимателен, точно кот, выслеживающий мышь. Кажется, что он ненавязчиво и незаметно тебя изучает, сканируя рентгеновским зрением и пытаясь разгадать все твои тайные мысли и пороки. И от этого становится не по себе, ты словно бы теряешься, как в лабиринте, не зная наперед, какой реакции ожидать от него на то или иное слово, на то или иное событие. Он подобно темной лошадке в забеге – никогда не угадаешь, что у него на уме.

Итак, рассаживаемся в машине, предварительно ловко договорившись и разделившись на два экипажа: Мост и я, как всегда, вместе, а Бесик с молчаливым Коко – этакий «контрастный дуэт». Выруливаем на трассу, уверенно устремляющуюся в Батуми, а значит, навстречу морю и приключениям. Впереди Гори – город, где родился вождь, отец народов СССР, пока его в 1953 году, как поговаривали злые языки, «соратники» не отправили на «заслуженный отдых». Для нас с Мостом это – уникальный шанс побывать на малой родине вождя, пока она, с учетом грядущих бурных перемен (кто знает, что ждет Грузию впереди), окончательно не заросла травой забвения. Наши грузинские коллеги любезно соглашаются с нашей просьбой, и вот мы уже подъезжаем к музею Сталина, словно паломники к святыне. Здесь царит какая-то зловещая тишина, ощущается запустение. Кажется, что все вокруг покрыто толстым слоем пыли и тоски по прошлому величию. Навстречу выходит пожилая грузинка, похожая на призрак из прошлого, недоверчиво присматриваясь к нам, будто пытаясь понять, с какими, черт возьми, мыслями мы пожаловали в это забытое богом место. Но, как только она понимает, что мы не вандалы, а искренние ценители истории, жаждущие познакомиться с действующей экспозицией, ее лицо преображается. Она с удовольствием начинает рассказывать о юности и молодости будущего вождя, о его заботливой и требовательной маме, о личных вещах и многочисленных подарках, которые до сих пор бережно хранятся в этом провинциальном музее.

Пока мы, завороженные, ходим за нашим гидом, жадно прислушиваясь к ее словам, в зал, словно из ниоткуда, появляется старичок, невероятно похожий на Микояна, чей портрет я помню по многочисленным советским газетам и плакатам. Наша экскурсовод, увидев его, просто расцветает и, бросив нам, что это, дескать, бывший гид «ленинского призыва» батоно Вахтанг, радостно спешит к нему. Они о чем-то оживленно беседуют, потом она показывает в нашу сторону, и они оба направляются к нам. Мы представляемся, стараясь не выдать своего волнения, и тут старичок расплывается в теплой, почти отеческой улыбке. «Давно к нам не заезжали такие почетные гости, – говорит он, словно приветствуя вернувшихся блудных сыновей. – Если у вас есть какие-нибудь вопросы, я всегда готов поделиться тем, что знаю. Мой опыт – в вашем распоряжении». Мы с Мостом переглядываемся – вот он, наш шанс прикоснуться к живой, хоть и уходящей истории!

Мы располагаемся во дворе, утопающем в ароматах роз и жасмина. Цветы в огромных глиняных горшках, словно стражи, окружают нас со всех сторон. На столе, как по взмаху волшебной палочки, появляется скатерть-самобранка: вазы с сочными фруктами, тарелки с всевозможными сладостями, графины с рубиновым вином и сверкающие на солнце хрустальные стаканы. Легкий ветерок доносит запахи трав и нагретой солнцем земли, а откуда-то издалека доносится мелодичное пение птиц. Какие-то люди подходят, здороваются, как старые знакомые, и участливо спрашивают, не нужно ли нам чего-нибудь. И в этот момент меня нежданно пронзает тревожная мысль: а сможем ли мы вообще сегодня уехать отсюда, из этого гостеприимного рая? Но Бесик невозмутим, он как скала, о которую разбиваются волны сомнений. Он успокаивающе улыбается и предлагает нам ни о чем не думать, а просто наслаждаться моментом. Машину поведет он с Како, – заверяет он твердо, и от этих слов становится как-то легче на душе. Можно расслабиться, ни о чем не беспокоиться и сосредоточиться на беседе с человеком, который посвятил жизнь изучению биографии вождя и своего земляка, а значит, перед нами сейчас откроются тайны, о которых не пишут в учебниках.

Батоно Вахтанг, едва мы успели присесть за стол, начинает свой рассказ. Родился, говорит, неподалеку от Гори, аккурат накануне Великой Отечественной окончил техникум, потом офицерские курсы и сразу на фронт. Воевал артиллеристом, дослужился до майора. Закончил службу замполитом мотострелкового полка в Вазиани. После увольнения вернулся в родной город и посвятил себя музею Сталина. Говорит, считает его великим земляком и никак не может смириться с тем, как его вот уже столько лет очерняют.

– Нельзя же всех собак на него вешать, – возмущается он, – а сколько успехов с ним связано! Да один вклад в Победу чего стоит?!

– Батоно Вахтанг, – обращается к нему Мост, – сейчас многие говорят, что нужно прийти к какому-то общему мнению о Сталине, чтобы все считали его мировым злодеем… На ваш взгляд, в чем истинная причина смерти Сталина? – без обиняков, как всегда, выпаливает Мост, словно бросает гранату в тихий дворик.

Старик, помешивая ложечкой в стакане с чаем, неторопливо переводит на меня свои белесые глаза. Когда-то, очевидно, они были темно-карими, а с возрастом выцвели, как старые фотографии, и теперь казались почти прозрачными. Он спокойно отвечает:

– Есть исследования историков, которые считают, что его банально отравили рвущиеся к власти соратники. Семьдесят три – это не возраст для политика, тем более для такого политика. К тому же все, что потом произошло, тоже наталкивает на мысль, что ему помогли уйти… – Он делает паузу, как будто обдумывая каждое слово. Во дворе раздается кудахтанье курицы, прерываемое детским смехом, доносящимся откуда-то издалека.

– Что было бы, проживи Сталин еще пару пятилеток? – не унимается Мост, словно допрашивает свидетеля.

– Предсказать не трудно, – говорит старик на удивление спокойно, будто речь идет о погоде. Бесик, ловко подливавший нам в стаканы вино из глиняного кувшина с тихим плеском, на миг замирает, словно окаменел. Ему тоже явно интересно узнать, как бы мы жили сейчас, не уйди Сталин прежде времени. Для Бесика это всегда была чувствительная тема. Он наполовину грузин, наполовину осетин. События, которые затронули его родину, где он родился и вырос, болезненно отзываются в его сердце, словно незаживающая рана. Он никак не может понять, на чьей он стороне, кому сочувствовать. Будучи человеком тонкой душевной организации, с честным, не ангажированным взглядом на мир, он вынужден жить в постоянном психологическом напряжении, как натянутая струна. И я, зная его еще до начала этого ужасного конфликта, отчетливо вижу разницу между тем, каким он был раньше, и каким стал сейчас. Этот водораздел ударил по нему, как выстрел из танковой пушки, контузив и оставив глубокий шрам на его душе.

– Да зачем выдумывать-то, милок? Достаточно просто почитать, что сам Иосиф Виссарионович в 1952 году написал в своей работе…

Старик махнул рукой, словно отгоняя муху.

– Там все как на ладони! А сколько, спрашиваю я вас, угробил проектов этот кукурузник Хрущев, начатых еще при Сталине? Заверши страна все эти проекты, да не сверни на этот убогий путь Хрущева в сторону всяких капиталистических идей, мы бы сейчас жили совсем в другой стране! У нас была бы великая держава, которой весь мир завидовал бы, как пирогу в чужой печке! А что в Москве сегодня в своих газетенках пишут? Что, мол, если бы Сталин прожил еще лет десять, то это были бы самые страшные годы во всей российской истории. Да он бы, дескать, своих ближайших соратников перемалывал бы в порошок! Он, мол, планировал выселять всех евреев, а по дороге еще устроить как бы нападение на них возмущенного народа. Так, чтобы, значит, не больше половины до места назначения доехало. Чушь это все собачья!

– Да, слышал что-то такое, – говорю я, отхлебывая глоток вина. – А вы могли бы конкретно назвать проекты, которые Хрущев позакрывал, вот так, по пунктам?

– Да что мне, бумажку доставать? Я вам и так, по памяти, все расскажу, я эти проекты как свои пять пальцев помню! Незадолго до своего ухода Сталин, он же, как известно, гений, запустил масштабную перестройку всей системы управления государством. Стали, понимаешь, создавать отделы для разработки новой теории социалистической экономики. А этот, лысый, как только к власти пришел, сразу все эти отделы к чертовой матери позакрывал! По замыслу Сталина, партийные демагоги должны были отодвинуться на второй план и заниматься исключительно идеологической работой, ну, языком чесать, проще говоря. А вся реальная власть и управление хозяйством переходили в Совет Министров. Бюрократов, вплоть до самых министерских постов, взять под жесткий контроль, причем снизу! Довели бы мы до конца этот Сталинский план преобразования природы! Он, между прочим, после самой Победы стартовал и был рассчитан на целых три пятилетки! Что он из себя представлял? Это, понимаете, огромные посадки лесов по всей стране, строительство оросительных каналов, разумное земледелие… В Сталинской модели колхозы постепенно превращались в гигантские фабрики! Техника у них должна была обслуживаться из единых центров. В своей последней работе он прямо писал, что колхозы постепенно должны были по сути превратиться в большую государственную фабрику! Остатки противоречий между городом и деревней сошли бы на нет! В начале пятидесятых Сталин запускает строительство планетарного масштаба! Самая большая страна мира должна была получить лучшие в мире дороги, вся должна быт покрыта густой сетью железных дорог! Грузы и пассажиры должны были передвигаться по стране со скоростью под двести километров в час!

Я от такого напора информации невольно присвистнул.

– Вот это да!

– Да не удивляйтесь вы так, – говорит он, усмехаясь в седые усы. – Еще до Великой Отечественной войны у нас произвели под тысячу могучих паровозов «Иосиф Сталин», которые выдавали именно такую тягу и скорость! Но для этого нужны были, понятное дело, новые рельсы! И их тоже, между прочим, планировали производить! И к этому еще можно добавить масштабное освоение Сибири! Это десятки новых городов, сотни новых предприятий!

Кстати, эпохи повального дефицита тоже не настало бы. Сталин понимал, что потребительскую мелочь лучше и быстрее сделают не промышленные гиганты, а тот самый малый бизнес. В мировой торговле, по его словам, тоже вот-вот должна была произойти революция. В следующие десять лет половина мира собиралась перейти на золотой рубль. Кукиш фунтам и долларам! Даёшь советскую независимую торговлю! За год до смерти Сталин, – рассказывает он, – проводит первую конференцию сорока девяти стран. Представляете? Подписано сорок договоров о единой торговой зоне с золотым рублём – от Латинской Америки до арабского мира и Африки! В начале пятьдесят третьего Сталин проводит такой же саммит на Филиппинах. Азия, – говорит, – тоже рвалась к торговле в золотых рублях. На очереди были саммиты в Буэнос-Айресе и Аддис-Абебе. В общем, все задачи, можно считать, были решены. Новые войны невозможны. Если бы дожали капиталистическую Корею, вокруг Союза воцарился бы прочный мир на долгие годы… Такой Советский Союз, – объясняет он, – означал бы полный крах мирового капитализма. Мы, —говорит, – по-настоящему строили мир будущего!

– А как насчёт чисток и репрессий? – вдруг спрашивает Бесик.

Батоно бросает на него такой взгляд, что Бесик моментально сникает.

– Не стоит уподобляться врагам, которые раздули и нагнетали этот страх, чтобы очернить руководителя бурно развивающейся страны, – говорит он, словно отчитывая школьника. – Их, этих чисток, в том виде, как их сейчас представляют, вряд ли вообще можно было избежать. Но к пятидесятым никаких врагов и сторонников старого режима уже просто не осталось. Выросло новое поколение по-настоящему советских людей. А вот перетряхнуть иных партийных начальников – это да, это бы не помешало. Вот тут Сталин проявил непростительную мягкость, и страна пошла совсем по другому пути.

Да я вам тут могу до вечера рассказывать! Скажу только напоследок, что Хрущев, этот паразит, закрыл в один год сто сорок тысяч артелей! Вам это о чем-нибудь говорит, а? Да не сделай он этого, они бы не только родную страну, они бы весь мир ширпотребом завалили! Мы бы жили, как в раю!

Но об этом вам никто не расскажет, надеюсь, вы понимаете почему? – говорит он, окидывая нас изучающим взглядом. Делает большой глоток остывшего чая и явно готовится продолжить, но тут с улицы доносится чей-то громкий, залихватский возглас:

– Гамарджоба, генацвале!

К нам подходит мужчина, пожелавший всем нам преодолевать трудности и одерживать победы. Он крепкого телосложения, словно выточенный из камня, с широкой, как у быка, грудью и добродушной улыбкой плюшевого мишки. Назвался Автандилом. Обмениваемся рукопожатиями. У него словно у борца поломанные уши, как будто он их всю жизнь об скалы тер. Спросив что-то на грузинском и получив утвердительный ответ от дедушки Вахтанга, из которого я понял, что мы – журналисты из Москвы, интересуемся жизнью Сталина, он, словно волшебник, решается осчастливить нас анекдотом. «Пришли, значит, два грузина в мавзолей, когда там еще Сталин лэжал. Один говорит другому. «Смотри, дарагой, наш вэликий грузинский вождь лэжит, отэц всех народов, очэнь бальшой чэлавэк!» Второй грузин смотрит и спрашивает: «Слюшай, а кто это рядом с ним лэжит?» Первый грузин отвечает, гордо выпятив грудь: «Вах! Это его орден Ленина!»

Рассказав анекдот, Автандил выразительно смотрит на Бесика, словно посылает ему некое тайное послание. Тот без слов понимает смысл этого взгляда и, взяв глиняный кувшин, искусно разливает по стаканам вино, как опытный бармен, подает стакан и Автандилу. Взяв стакан, тот, будто взвешивая судьбу мира, задумчиво его оглядывает, затем, приняв позу декламатора, стоящего на сцене драматического театра, гордо вскидывает стакан вверх и с пафосом, достойным трагедии Шекспира, громогласно объявляет: «Тост!» Мы с Мостом, почувствовав всю важность и торжественность этого момента, словно по команде, синхронно приподнимаемся, за нами послушно поднимаются все остальные. Выдержав многозначительную паузу, Автандил продолжает: «Однажды высоко в горах, на далеком горном плато, старый чабан пас стадо коз. Вдруг с ясного неба на стадо камнем падает огромный орел и, словно молния, хватает одного несчастного козленка. Чабан, не долго думая, стреляет – и орел, пронзенный пулей, камнем падает на землю, а козленок по инерции беспомощно летит дальше в пропасть. Так выпьем же за то, чтоб в орлов никогда не стреляли, а козлы, чтоб никогда не летали!»

После этого философского тоста немедленно следует второй. Говорит Автандил от всего своего широкого сердца, не торопясь, будто смакуя каждое слово, как дорогое вино. Его лицо просветленное и вдохновленное, как у проповедника,сияет, а в устах, словно в наполненном до краев шампанским стакане, искрится легкая и добрая улыбка. Он продолжает произносить длинные и витиеватые тосты за виновников сего торжества, то есть за нас, приехавших издалека журналистов, за мудрого дедушку Вахтанга, хранителя истории и традиций. Мой мозг начинает тихо протестовать. Я понимаю, что дальше, как по накатанной колее, последуют тосты «за любовь», «за предков», «за славную Грузию», «за всемогущего Бога», «за мир во всем мире» и, конечно же, «за горячо любимых детей и родителей». И это только начало! Да мало ли за что еще можно выпить при такой буйной фантазии тостующего и неуемной жажде жизни! Я, собрав остатки воли в кулак, решительно приподнимаюсь со своего места и выразительно смотрю на Бесика, словно молю о спасении.

– Обидится, – тихо, почти шепотом, произносит Бесик. В одном этом слове сквозит такая безнадежность, что я тяжело оседаю обратно на стул, словно подкошенный, всем своим видом демонстрируя: кажется, мы попали в ловушку грузинского гостеприимства. Вот уж действительно: грузины открыты, щедры и любят праздник!

Наконец и Мост, словно почувствовав неладное, поднимается, толкая меня в плечо, как сонного барана. «Полковник, пора сматываться, – шепчет он на ухо. – Иначе Сарпи увидим только на карте».

Но покинуть этот радушный дворик, не выразив искренней благодарности за проявленное гостеприимство, было бы непростительным грехом. Поэтому я, собравшись с духом, поднимаюсь, стараясь вспомнить все те красивые слова, которые обычно говорят в таких случаях. И, к моему удивлению, мозг выдаёт одну за другой фразы, идеально соответствующие торжественному моменту. Я, кажется, даже сам поражён своим красноречием. Говорю о том, как глубоко тронуты мы теплым приемом, как очарованы гостеприимством батоно Вахтанга и Автандила, и как они искренне не хотели нас отпускать, словно мы стали частью их семьи.

В Сарпи через Батуми

Размещаемся в машине. Сергей и я – на задние сиденья, экипаж номер два – впереди. За рулем хозяин «Янычара» Бесик. Завидев заправку, резко рулим к ней. «До полного!» – командует он. Заливаем под завязку бак «жигуленка» и вдобавок две канистры про запас. Отъезжаем. В салоне сразу ударяет в нос резкий запах бензина – явно что-то не то. «Ребята, курить строго воспрещается, – предупреждаю я, – пока мы в этой бензовозке».

Проезжаем всего несколько километров, и тут начинается: машина чихает, как старая астматичка, мотор работает с перебоями, дергается в предсмертной агонии. Бесик мрачно констатирует: «Что-то лошадиные силы совсем разбежались». Догадка приходит мгновенно: мы заправились какой-то адской смесью, явно не предназначенной для двигателей внутреннего сгорания. В голове одна мысль, одна на всех: дотянуть бы до границы, не взорвавшись по дороге.

Кое-как едем. Осень окрашивает горы Грузии в багряные и золотые тона, но эта красота кажется какой-то трагической, словно предчувствие беды. Дорога больше напоминает последствия взрыва нейтронной бомбы. «Янычар» трясется по разбитой дороге, как старая телега, подпрыгивая на каждой выбоине, и кажется, вот-вот сбросит своих пассажиров. За окном мелькают пейзажи: виноградники, отяжелевшие от созревшего винограда, укутанного в золотую листву, горные реки энергично несут свои воды к морю, старые каменные дома кажутся безмолвными свидетелями истории. Но даже эта красота не может скрыть признаки разрухи и запустения: заброшенные фабрики, полуразрушенные мосты, покосившиеся заборы.

На каждом повороте дороги, словно призраки прошлого, возникают блокпосты. Вооруженные люди в камуфляже, с усталыми и подозрительными лицами проверяют документы и досматривают машины. В их глазах читается тревога, будто они ждут чего-то плохого. Дорога петляет, взбираясь на перевалы и спускаясь в ущелья, испытывая наше терпение. Облака цепляются за вершины гор, словно пытаются укрыть их от посторонних глаз. Время от времени из-за поворота появляются колонны военной техники, напоминая, что где-то совсем рядом идет война.

Придорожные кафе манят ароматом свежеиспеченного хачапури и шашлыка, но даже здесь чувствуется какая-то напряженность. Люди говорят тихо, оглядываясь по сторонам, точно боясь быть услышанными. На лицах читается усталость и озабоченность. В воздухе витает аромат свежескошенной травы, смешанный с запахом бензина и пороха, создавая неповторимую и тревожную атмосферу. Но сквозь эту тревогу пробивается и надежда, надежда на то, что все наладится, что мир вернется на эту землю и что дорога из Тбилиси в Батуми снова станет дорогой мира и процветания.

Автобусы стараются успеть до заката доехать до пригородов курорта Кобулети, где за наваленными на дороге бетонными конструкциями, символизирующими границу аджарской автономии, расположен первый туристический отстойник. Здесь «Икарусы» из Азербайджана, России, Грузии, Армении и других республик бывшего СССР собираются вместе и утром по одному отправляются на границу. Говорят, что в составе группы, на автобусе, ехать несколько безопаснее, хотя и дороже. Попасть в автобус не сложно – в Грузии, Армении и Азербайджане открывается масса частных туристических бюро, которые за 15-20 тысяч рублей и 30-50 долларов США (в зависимости от конечного пункта поездки) берутся оформить все необходимые документы и доставить вас вместе со всем багажом в Турцию.

Однако, чтобы остались целы и сумки, и сами туристы, нужно нанимать охрану. Три-четыре грузинских автоматчика берут с каждого путешествующего по две-три тысячи рублей и едут до Аджарии прямо в автобусе или сопровождают его на своей машине.

В Аджарии они сдают туристов местным специалистам. В принципе, здесь – самый спокойный в Грузии регион и отстреливаться путешествующим особо не от кого. Но люди с автоматами обещают желающим за деньги выпустить автобус из отстойника пораньше других, и приходится выбирать. А торопиться, между прочим, весьма нелишне, поскольку впереди настоящее испытание для настоящих советских людей – очередь.

Въезжаем в Батуми, столицу Аджарии. И это словно глоток свежего воздуха, настоящий оазис процветания на фоне унылой, нищей Грузии. Контраст просто бросается в глаза. Рынки гудят, кипит бойкая торговля. Магазины сверкают витринами, полки забиты товаром. «Всё это, – говорю я,– конечно, благодаря благоразумному руководителю, который сделал ставку не на свары и разборки, а на развитие своего края».

– Знаешь, тут всё ему принадлежит, – ворчит Коко, хмуро глядя в окно. – Абашидзе подмял под себя все денежные потоки, всю собственность. Батуми – единственное окно в Турцию для всего постсоветского пространства. Он сам устанавливает тарифы, как хочет, и туда, и сюда. Туда – оптика, золото, всё, что можно было достать из-под прилавка в опустевших советских магазинах. А обратно – турецкий ширпотреб. А ещё батумский порт – уголь, лес, хлопок. Какие деньги крутятся! Вот откуда всё это процветание.

– А в бюджет Грузии хоть что-то идёт? – спрашиваю я, пытаясь понять эту сложную систему.

Коко усмехается:

– Ни одного тетри не поступает в центральный бюджет.

– И вот на фоне всего этого, – вступает в разговор Бесик, – в остальной Грузии – разруха, пустые полки, недовольство людей… А тут – красота. При всём при этом «Аджарский лев», как его тут называют, остановил гражданскую войну. Не дал разорвать Аджарию на куски, и за это его здесь уважают.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.