Алекс Хай
В интересах государства. Орден Надежды

Глава 1

Время для меня словно замедлилось.

В комнате ректора повисло безмолвие. Лишь мерное тиканье каминных часов, треск дров в очаге и тихое посапывание Ронцова нарушали тишину.

– Михаил Николаевич? – голос ректора вывел меня из транса. – Вы приняли решение?

– Мне нужно немного времени, если позволите.

Долгоруков взглянул на часы. Стрелка неумолимо двигалась к четырем утра.

– Понимаю, что вы нервничаете и сомневаетесь, – он снял пенсне и аккуратно убрал в кармашек восточного халата. – Однако должен напомнить, что время не ждет. Чем быстрее мы договоримся, тем проще будет… Замять дело.

Я закрыл глаза, изо всех сил борясь с сонливостью. Слабость снова накатила на меня, разбила все тело, и мне было трудно сосредоточиться.

Стиснув зубы, я зажмурился и воззвал к Роду. Возможно, духи предков видели и знали больше. Им должна была открыться полная картина последствий. А я должен был понять, насколько это навредит планам Рода на наше благополучие.

Если не соглашусь, Аудиториум первым попытается от меня избавиться. Теперь я представлял для вуза риск не только потому, что обладал первым рангом, но и потому, что знал слишком много для обычного студента-первокурсника. А еще потому, что от меня тянулась ниточка к Темной Аспиде – пусть я этой нитки и не видел.

Нет, я был опасен для многих.

Попытаться прорваться к выходу с боем? Ну, допустим. Но где гарантии, что прямо сейчас, в этот момент, моя семья не на мушке у колдунов Аудиториума? С ректора бы сталось отправить в Ириновку своих людей на случай, если понадобится прижать меня сильнее. Я бы и сам так сделал, реши заставить кого-нибудь сотрудничать. А бросить семью я не мог – это вредило Роду.

Значит, оставался только один очевидный вариант: согласиться на предложение Долгорукова. Но насколько туго они закрутят гайки?

Я наконец-то увидел молочно-белый свет и тени духов. Род был недоволен: меня не ожидали увидеть так быстро после мощного выброса энергии. Поэтому я обратился без вступлений и кратко обрисовал ситуацию.

«Что мне делать, почтенные предки? Какой выбор совершить, дабы не нарушить баланс силы в нашем роду?»

Один из предков – старик с окладистой бородой, чаще всего говоривший от имени духов, приблизился ко мне.

«Каждый путь – риск и утрата, дитя. Поэтому выбирай тот, где больше шансов выжить. Выживание – вот главная задача и ценность. Что толку от твоих заслуг, если ими будет некому гордиться?»

Я кивнул.

«Так и думал».

«Пора бы тебе научиться самому принимать такие решения, а не бегать к нам за советом при каждом пшике, – пожурил меня дух. – Но ты неизменно почтителен, и потому твои выходки мы тебе прощаем. Все, уходи, дитя. Твое присутствие заставляет нас тратить силу, а нам нынче надлежит ее копить».

Я поклонился, поблагодарил духов и вышел из потока.

Возвращаться в тело не хотелось. Точнее, тело протестовало и пыталось отрубиться. Ну уж нет, рановато нам отдыхать.

Распахнув глаза, я уставился на ректора. Долгоруков все это время не сводил с меня глаз. И взгляд у него был такой… Изучающий. Я почувствовал себя букашкой под микроскопом.

– Позволите вопрос, ваше сиятельство? – спросил Фрейд.

– Конечно.

– Что именно вы сейчас делали? Я ощутил весьма необычные колебания силы в пространстве.

Хм, вот как. Значит, впредь нужно быть аккуратнее при свидетелях. Видимо, ученые мужи и дамы могут как-то улавливать мои действия. Но, судя по всему, считать их они не в силах. Уже хорошо. Хоть что-то останется моей тайной.

– Общался со своим Родом, – признался я. – Вы же понимаете, природа моей силы…

Глаза ректора округлились, заблестели живым интересом, а сам он неосознанно подался вперед.

– Как интересно… Сколь занимательное явление…

– Я согласен на ваше предложение, Владимир Андреевич, – быстро перевел тему я. – Прошу, проинструктируйте меня о том, что нужно делать.

Ректор не сводил с меня немигающего взгляда.

– Обязан спросить: ваше решение окончательное? Назад пути не будет.

Я кивнул.

– Да, ваше высокопревосходительство. Что я должен делать?

Фрейд поднялся, подошел к секретеру, полностью выдвинул один из ящиков и вернулся с ним к креслу. Все пространство ящика занимала шкатулка, обитая не то блестящей тканью, не то кожей. Ректор осторожно извлек ее и водрузил на стол.

– Я предпочитаю максимальную осторожность при проведении подобных манипуляций, – пояснил он, открыв крышку. – Мы дорожим теми, кто нам доверился.

– Что ж, это обнадеживает, – невесело усмехнулся я.

Внутри на бархатной обивке лежали тончайшие и острые лезвия, похожая на резиновую трубка, небольшой флакончик дивной красоты из какого-то особого стекла и еще одна совсем небольшая шкатулка.

– Пожалуйста, снимите китель и закатайте рукав, – потребовал ректор.

Я подчинился. На всякий случай успокоил бурлящие в крови остатки силы: едва я увидел лезвия, как внутренние защиты вздыбились, предчувствуя неладное.

Ректор сделал небольшой надрез на вене на сгибе и приставил трубку к ранке, второй конец трубки приладил к горлышку красивого флакона. Я ожидал, что кровь прольется и запачкает все вокруг, но она, словно по волшебству, медленно текла только по трубке – видимо, ректор ненавязчиво применил Благодать. Ни капли не пролилось мимо.

Проделывая эти манипуляции, Долгоруков что-то бормотал себе под нос по-гречески, но я не смог разобрать его бубнежа.

Наконец он отнял трубку от раны и тут же приложил ладонь. Что-то горячее на пару секунд скользнуло по коже, и я ощутил, как рана начала затягиваться. Кровь мгновенно остановилось, и через несколько секунд на сгибе локтя остался лишь едва заметный след.

– Теперь самое главное, ваше сиятельство.

Ректор убрал трубку и поставил наполненный кровью флакончик на стол, а затем потянулся к мешочку. Едва он раскрыл его, я увидел сияние – внутри что-то светилось знакомым мне светом Благодати. Голубовато-зеленоватое свечение отбросило блик на лицо Долгорукова.

– Пыль Осколка? – предположил я.

– Верно, Михаил Николаевич. Выходит, у вас было время не только на хулиганство, но и на учебу. Что ж, похвально, похвально… Ритуал, подобный этому, надлежит скреплять силой Осколка. Самый надежный способ – не привязываться к родовым Осколкам, а использовать чистые носители без привязок. Так рисунок заклинания получится более четким и доставит вам и нам меньше неудобств.

– Полагаюсь на вашу мудрость, – кивнул я.

Ректор польщенно улыбнулся. Неужели такой, как он, был падок на лесть?

– Я действительно рад, что вы сделали верный выбор, – он запустил пальцы в мешочек, выудил оттуда щепотку светящейся пыли и положил на ладонь. – Готовы?

– Да.

Он произнес длинное заклинание на старогреческом, шепча над самым порошком так, чтобы не сдуть ни пылинки. Наверняка это было сложно – я старался даже не дышать, пока порошок был на его ладони. Затем он поднял на меня глаза.

– Отдаешься ли ты добровольно на службу Аудиториуму Магико, Михаил Соколов?

– Да.

– Клянешься ли ты соблюдать интересы Аудиториума Магико и ставить их выше долга, чести и прочих клятв?

Я на миг замялся. А если эти интересы пойдут наперекор Роду? Что тогда?

Но выбора уже не было.

– Клянусь, – тихо сказал я.

– Клянешься ли ты слушать, повиноваться и исполнять приказы ради Аудиториума Магико? Клянешься ли хранить тайны Аудиториума и защищать их?

– Клянусь, – сквозь зубы проговорил я.

Черт возьми, как же теперь балансировать между Родом, Корфом и Аудиториумом? Каждому я был должен, с каждым был связан. И каждый требовал от меня почти невозможного.

– Аудиториум Магико клянется защищать тебя, Михаил Соколов, обучать и наставлять, дабы ты стал достойнейшим среди достойнейших. И да скрепится этот договор силой Осколка.

Он сказал что-то еще по-гречески – тихо, нараспев. А затем высыпал порошок во флакон и тут же плотно его закупорил.

– Отныне мы связаны обещанием, – сказал ректор, убирая флакон за пазуху. – Я бы не хотел злоупотреблять полученной властью и надеюсь на ваше благоразумие, Михаил Николаевич.

– С готовностью его проявлю, – отозвался я.

Долгоруков по-отечески тепло улыбнулся.

– Что ж, с завтрашнего дня начинается новая жизнь вашего сиятельства.

– И как долго она продлится? Вы собираетесь хранить этот флакон вечно?

– Мне хочется надеяться, что случай откупорить его мне никогда не представится. Не теряйтесь, ваше сиятельство. Не подводите нас – и все будет хорошо.

Я едва расслышал последние слова ректора. Голова резко закружилась, комната начала вертеться перед глазами, и камин, кушетка, огни свечей превратились в размытые пятна. Вокруг шеи словно замкнулся жесткий ошейник, едва позволявший вздохнуть.

Я инстинктивно дернулся, потянулся руками к шее, пытаясь просунуть палец между этим ошейником и кожей. Защититься, сбросить его с себя… тщетно. Я воззвал к силе, но она не откликнулась. Не пришла. Руки и ноги ослабели, словно жизнь покидала меня, а сознание уплывало куда-то далеко…

Во тьму.

– Спокойной ночи, ваше сиятельство, – раздалось откуда-то издалека. – И добро пожаловать в настоящий Аудиториум.

* * *

Звон церковных колоколов разбудил меня еще до рассвета. Я распахнул глаза и по привычке вскочил, но тут же со стоном рухнул обратно на подушку. Голова раскалывалась, а все тело ломило так, словно меня отпинала толпа футбольных фанатов.

Вот же дерьмо. Так…

Потолок. Знакомый. Моя комната в Домашнем корпусе?

Осторожно повернув голову, я уперся взглядом в идеально заправленную пустую койку. И тут же вспомнил, что стало с тем, кому она принадлежала.

Черт возьми, а я-то понадеялся, что это был сон. Хренушки мне.

– Миша? – радостный голос Сереги окончательно вернул меня в реальность. – Миша проснулся! Коля, беги сюда!

Из ванной комнаты выскочил голый по пояс Сперанский. С мокрых рыжих кудрей ручьем стекала вода, и лекарь на ходу пытался вытереться.

– Аллилуйя! – вздохнул он и показал мне палец. – Сколько видишь?

– Один палец и одного мокрого болвана, – ухмыльнулся я. – Какой сегодня день?

– Воскресенье. Два дня после… Кражи головы.

Ого! Последним, что я помнил, был разговор с ректором в ночь с четверга на пятницу. Неплохо меня вырубило…

– Какие новости? – спросил я.

– Ты лучше скажи, как себя чувствуешь.

– Да нормально, только все тело болит и голова чугунная. И жрать хочу.

– Ну еще бы после того забега-то.

– А что было?

– Что, не помнишь, как мы с Ленькой удирали от охраны? – удивился Ронцов и украдкой мне подмигнул. – Как перекидывали Аньку через забор, чтобы она спрятала Голову в гроте? Ты, правда, уже по дороге в корпус головой приложился…

Ага, значит, вот какая у нас версия. А Фрейд не промах – за пару дней все хорошо обстряпал. Значит, мы теперь герои-похитители Пантелеева. Интересно, какую легенду в итоге придумали по поводу гибели княжичей?

– Голову-то вернули? – спросил я, усаживаясь в кровати.

– Ты уж извини, без тебя пришлось. Ну как вернули… Принесли тихонько и поставили на крыльцо Лабораториума. Леня не особо сопротивлялся. Забавный он.

– Это да. Ленька – тот еще фрукт…

Я задумчиво уставился в стену. Нужно подниматься, собираться и ненароком выведать у соседей, что в итоге с Меншиковым и компанией. В воскресенье учебы не было, но нас часто гоняли на воскресную службу в местную церковь, да и к балу требовалось готовиться, будь он трижды неладен…

– Миш, идти сможешь? – Сперанский глядел на меня с беспокойством. – Когда тебя вчера вечером принесли из лазарета, куратор велел передать тебе, чтоб ты, как очнешься, зашел к нему. Говорит, дело есть. Видимо, будем отдуваться за кражу…

Ронцов кивнул.

– Да, было такое дело. Но сперва надо сходить на службу. Панихида все же. Траур…

– Что за траур? – прикинулся дурачком я.

Серега приподнял брови.

– Да как же… По княжичам. И… И Грише.

«Ты действительно не помнишь? – прозвучал в голове голос Ронцова. – Не поверю! Я же видел тебя в покоях ректора, когда уходил. Ты должен все помнить!»

«Помню я, расслабься, – проворчал я, с трудом сдерживая рвотные позывы. Голова болела так сильно, что меня выворачивало наизнанку от спазмов. – Но официальной версии не знаю».

– Короче, передрались они. Дуэль была большая Меншикова с Гагариным. Забелло был секундантом Меншикова, Гриша… Гриша, дурень, согласился быть секундантом Гагарина. Видать, хотел подружиться с более умелым менталистом. Ну, и Исаев к ним затесался. В общем, что-то у них пошло не так. То ли какой-то артефакт из-под контроля у Гагарина вышел, то ли Меншиков винамия нанюхался… Словом, никто не выжил. Такая вот дуэль…

– Зря Гриша с нами не пошел, – вздохнул Коля. – А я все гадал, куда он запропастился, когда мы Голову прятать пошли…

Я старательно изображал скорбь, хотя особых сложностей это мне не доставляло. Голова раскалывалась. Заметив это, Сперанский наклонился ко мне.

– Голова болит?

– Ага…

– Где?

Я осторожно прикоснулся к правому виску.

– Вся правая половина, глаз… Глаз аж вырвать хочется.

– Понятно, – хмыкнул лекарь. – Мигрень обыкновенная. Давай сюда башку, лечить буду. А потом пойдем на панихиду. До этих княжичей мне дела нет, но надо почтить Гришу.

* * *

Аудиториумская церковь носила название домовой, но на деле представляла собой довольно большой храм. Туда при желании мог поместиться весь курс. И сейчас, холодным и пасмурным воскресным утром, в стены храма набилось достаточно народу.

У студентов я выяснил, что тела погибших уже отправили родственникам, а сегодняшняя служба была скорее данью уважения.

Я в бога не верил, но чувства верующих уважал, поэтому стоял все время, пока пели молитвы. Успокоившаяся было мигрень снова расцвела цветком боли от тяжелого запаха благовоний, но я терпел.

Многие девчонки плакали, большинство парней казались потерянными. Во время службы все молчали, но по дороге в храм я то и дело слышал обрывки разговоров – гибель княжичей стала для однокурсников настоящим шоком. Многие впервые столкнулись со смертью и пытались переварить этот новый опыт.

Когда все закончилось, мы вывалились на улицу. Грасс, вытащив из рукава кителя сигарету, воровато огляделась по сторонам и незаметно свернула на узкую тропу парка – бегала курить, пока никто не видел.

Я пустил Сперанского и Ронцова вперед. Многие однокурсники подходили к нам и выражали соболезнования – все же мы с Афанасьевым были соседями и дружили.

Знали бы они, как все обстояло на самом деле…

Я уже почти оторвался от взволнованных ребят, когда кто-то крепко схватил меня за рукав.

– Погоди, Михаил.

Я обернулся.

Константин Денисов, совершенно подавленный и мрачный, как грозовое питерское небо, отпустил мою руку и кивнул в сторону.

– Нужно поговорить. Пять минут. Пожалуйста.

Я чуть не икнул от такого внезапного приступа вежливости, но язвить не стал. В конце концов, Денисов, хоть и связался не с теми людьми, но все же с ними дружил. Следовало это уважать. Особенно сейчас, когда они совершенно точно уже никому не причинили бы вреда.

– Да, конечно, – отозвался я и, махнув рукой соседям, последовал за Денисовым.

Вражина замялся, явно осторожничая со словами.

– Извини, что влезаю, – наконец, сказал он. – Понимаю, у вас самих горе. Вы с Гришей дружили. Но я хотел задать тебе вопрос. Это очень важно.

Я кивнул, чувствуя неладное.

– Задавай, Костя.

– В тот вечер… Перед тем, как Меншиков и друзья пропали… Ты не замечал ничего странного?

– Помимо того, что вломился в Лабораториум и усмирял говорящую отрубленную голову? – печально улыбнулся я.

Денисов мотнул головой.

– Я не об этом. Ты не видел в ту ночь Меншикова? Или Исаева с Забелло? Они не сталкивались с тобой?

– Нет, – солгал я. – А что?

Мой противник молчал, опустив глаза.

– Константин, в чем дело?

– Я не знаю, могу ли тебе доверять, – оглянувшись по сторонам, тихо ответил он. – Но меня во всем этом кое-что слишком уж смущает. Михаил, не могло быть никакой дуэли. Я точно знаю, что Андрей, Казимир и Матвей в ту ночь ушли за тобой.

Глава 2

Ежась от холодного ветра, Денисов выжидательно смотрел на меня. Я отвел глаза.

– Не знаю, Костя. В дуэль мне верится с трудом, но…

– Они знали, что вы пошли за Головой! – ухватив меня за грудки, прорычал парень. – Точно знали! У них был свой засланный казачок в вашей компании. Он выложил нам весь ваш план.

Почуяв грубость, сила вокруг моих рук мгновенно вспыхнула, но я мигом погасил свечение.

– Аккуратнее, пожалуйста, – я отцепил руки Денисова от своего воротника, но не стал хамить. – Выходит, ты знаешь гораздо больше меня.

Раз уж я решил подыгрывать и придерживаться официальной версии, придется играть по полной. Хотя Денисов был единственной ниточкой, которая могла привести меня к Темной Аспиде, и этим следовало воспользоваться. Интересно, что сказал бы Корф, принеси я ему в клювике информацию о еще одном тайном ордене? Причем куда более опасном и отмороженном, судя по тому, что происходило на Каменном острове.

Если Орден Надежды пока что казался мне сборищем вольнодумцев и революционеров, борющихся за условное равноправие, но Темная Аспида, наоборот, ратовала за максимально возможное расслоение общества. Есть наделенные Благодатью, а есть все остальные. С одной стороны, так оно и было – мы и правда отличались. Но не настолько.

Взять того же Ронцова – мутация сделала его практически бессмертным. А ведь это оказалось возможным именно из-за связи его отца с простолюдинкой. И судя по тому, как Аудиториум заинтересовался этим явлением, они были не прочь получить способ добиваться подобной мутации и для чистокровных одаренных.

Выходит, бездарные простолюдины годились на кое-что большее, чем приготовление кофе и черная работа.

Что одни, что другие – радикалы. А мир на черное и белое не делится. И хуже всего то, что я оказался под таким перекрестным огнем, что и врагу не пожелаешь.

И еще Денисов активизировался… Ну что мне с ним делать? Он же упертый, как баран. Если что втемяшится в голову, так не отстанет.

Раскрыть правду невозможно – в лучшем случае он попытается отомстить мне лично за гибель друзей. В худшем – разболтает кому не надо. Нет, признаваться нельзя. Но вытянуть из него все, что ему было известно, мне очень хотелось.

– Костя, я и правда хочу тебе помочь. Из уважения к горю, – сказал я. – Но, боюсь, мне просто нечего тебе сказать. Мы торчали в Лабораториуме, потом побежали прятать Голову, а там я очень неудачно поскользнулся и раскроил себе черепушку. И все, что было дальше, просто пропустил – валялся в отключке в лазарете.

– Но Афанасьев был с вами, – не унимался Денисов.

– Был. А потом ушел. Голову прятали уже без него. И судя по тому, что он оказался среди погибших, он направился к Меншикову и товарищам.

Денисов нахмурился пуще прежнего.

– Нет… Не сходится. Они точно должны были пойти за вами. У них все было готово…

– Что у них было готово? – я старательно разыгрывал неведение. – Для чего?

Денисов замолчал. Я видел по его глазам, что он знал куда больше, чем говорил. Но не доверял мне, сомневался. Впрочем, на его месте я бы тоже не стал болтать с врагом.

– Так что? – давил я. – Говорить будешь или я просто так здесь яйца морожу?

Наконец он сдался. Оглянулся по сторонам и потащил меня еще дальше, на одну из пустых боковых дорожек.

– Пообещай, что ничего не станешь предпринимать, – потребовал он, когда мы достаточно отошли. – Дело серьезное.

– Обещаю…

– Я знаю, зачем они пошли за тобой и Ронцовым. Со мной и Меншиковым связались… Связался кто-то из Ордена Темной Аспиды. Мы поначалу не поверили. Подумали, что это был какой-то розыгрыш. Но затем один из членов Ордена подал нам знак. Нас приметили и сделали кандидатами на вступление в это общество. Но испытание… Испытание, что нам дали, оказалось для меня непосильным.

– Что за испытание? – спросил я, хотя прекрасно знал ответ.

– Вы с Ронцовым должны были стать этим испытанием. Нам велели от вас избавиться. Физически… – Денисов многозначительно посмотрел на меня. – Я не согласился.

– А Меншиков, выходит, не побрезговал.

– Да, – кивнул Константин. – И не только он. Все, кого нашли погибшими, отправились за вами. И Афанасьев должен был заманить вас к ним в ловушку. Ему тоже пообещали членство в Ордене в случае успеха. А может, Андрей и вовсе обманом вынудил его помогать – все это было уже без меня… Большего я не знаю.

Денисов умолк, явно ожидая от меня бурной реакции. Я разочаровал его, разыграв молчаливое недоумение.

– Звучит как бред, Костя. Ты уж прости.

– Я бы и сам назвал это бредом, но это задание точно дали из тайного ордена.

– С чего ты так уверен?

– Была записка. Сначала с нами связались запиской. Подкинули под дверь.

– Где она?

– Меншиков спрятал. Это важно?

– Весьма. Ладно, с этим разберемся позже, – отмахнулся я. – Что было в записке?

– Все то, что я сказал. Что нас рассматривают как кандидатов. Что потребуется пройти испытание. Что один из членов Ордена подаст нам знак – и нам его подали.

– Что был за знак?

– Один из преподавателей… – внезапно Денисов начал задыхаться. Побледнел, схватился за горло. – Но я… Я не могу… Нельзя называть… Не получается. На мне блок.

Прекрасно, черт возьми! Ну, еще бы они не перестраховались. Хорошо, что вообще оставили его в живых после такого. Могли и вовсе стереть память.

– А если узнаешь его в толпе, сможешь указать?

– Не знаю. Возможно. И, если что, рисовать я не умею, так что портрет точно не изображу.

Ладно, с этим тоже можно попытаться что-то сделать. Например, поискать в библиотеке фотографии преподавателей и показывать Денисову по очереди. Правда, был велик риск спалиться… Но разберемся. Это уже детали. Главное, у нас была конкретная личность, которая входила в эту тайную Аспиду или, как минимум, была как-то с ней связана.

Денисов отдышался.

– Так… Всего я, выходит, сказать не могу. Они перестраховались.

– Ничего удивительного, – проворчал я.

– Но остались записки. Андрей их спрятал. Обе записки. Первая – с приглашением. Вторая – с заданием. Но я точно не знаю, где именно он их припрятал.

– Подумай, куда он мог их деть, – сказал я. – Будем искать.

Денисов поднял на меня глаза.

– Так ты действительно решил мне помочь?

– Смотря чего ты хочешь добиться.

– Правды. Я хочу понять, что тогда случилось. Не верится мне, что Андрей поспорил с Гагариным до такой степени, что дошло до дуэли. Не верю, понимаешь? Может, кто-то из Ордена Надежды прознал об их планах и решил вас защитить… Может, и правда что-то в заклинаниях пошло не так… Может, это их специально выманили и убили… Если, конечно, ты мне не солгал.

Я постучал по шеврону с четвертым рангом на своем рукаве. Незачем этому парню знать правду о моем скоропостижно реализованном потенциале.

– Как, по-твоему, мне удалось бы забороть Гагарина? – спросил я.

– Откуда мне знать? – Денисов обхватил руками голову. – Я уже ничего не понимаю… Ничего! Это очень странное место, Михаил. Здесь все не то, чем кажется. Здесь на каждом шагу чертовы тайны. Ненавижу…

Я усмехнулся. Эх, парень, знал бы ты, насколько оказался прав…

– Что, уже жалеешь, что сюда попал?

– Отчасти, – внезапно признался Константин. – Меня предупреждали, что Аудиториум – тот еще змеиный клубок, но я не рассчитывал в первом же семестре получить задание на… – он понизил голос до шепота, – убийство. Ты мне не нравишься, Соколов. Я не считаю тебя ровней. И все же ни ты, ни Ронцов смерти не заслужили. Я всегда выступал лишь за то, чтобы не принимать вас в высшее общество. Но не за вашу гибель. Поэтому я отказался участвовать в том заговоре.

– Что ж, в моих глазах ты официально повышен с мудака до негодяя с шансом на исправление, – отозвался я. – Я хочу выяснить, что это за Темная Аспида.

Денисов кивнул.

– Я тоже.

– Тогда перемирие на время расследования? – предложил я. – Мне с тобой детей не крестить, но раз у нас есть общий интерес, не вижу препятствий для сотрудничества.

– Перемирие, Соколов, – Денисов протянул руку, и я ее пожал. – И Марианна поможет. Сейчас она безутешна, но захочет отомстить за Казимира. Так что Перовская, вероятно, тоже сможет как-нибудь поучаствовать. Насколько я знаю, у нее есть кое-какие связи среди старшаков.

– Пока не нужно ее в это впутывать, – предостерег я. – Мы с тобой боевые ребята, а она не сможет себя защитить, если нарвется на кого-то посерьезнее. Пусть оплакивает Забелло и остальных. Сами справимся. Да и чем меньше народу будет замешано, тем лучше. Не хочу я новых жертв.

– Согласен, – тон Денисова снова стал деловым. – Тогда я как следует обыщу комнату и места, где мог бывать Андрей. Его личные вещи уже отправили родным, но не думаю, что он спрятал записки в них.

– Договорились. Ладно, расходимся. На нас уже косо смотрят. Если что-нибудь откопаешь, дай знать.

Денисов молча кивнул и направился в другую сторону. Я поспешил догнать друзей, но что-то словно кольнуло меня в спину. Тревога. Словно кто-то буравил меня взглядом.

Обернувшись, я увидел человека в спецовке, следовавшего за Денисовым по параллельной аллее. Вроде аудиториумский рабочий – то ли дворник, то ли еще кто. Поначалу мне подумалось, что это было совпадением, но когда Денисов углубился в парк, человек вновь последовал за ним.

«Костя! Быстро возвращайся!» – рявкнул я ментально так, что Денисов аж подпрыгнул на месте и принялся судорожно оборачиваться.

«Что такое?»

«Кажется, за тобой хвост. Бегом сюда, я встречу».

Хвала ему за выдержку: бывший вражина не растерялся, крутанулся по утоптанной дорожке на каблуках, словно спохватился и вспомнил о чем-то важном, и направился в сторону храма, где я поджидал его, спрятавшись за статуей.

«Быстро. Сюда!» – торопил его я.

Хорошо, что он не успел отойти далеко. Двигаясь размашистым шагом, Денисов поравнялся со своим преследователем. Тот выждал пару секунд, обернулся и, увидев, что я вышел, отстал от нас на приличное расстояние.

Я шагнул навстречу Константину, украдкой высматривая преследователя. Но когда Денисов оказался со мной, тот потерял к нам всякий интерес и спешно удалился вглубь парка.

А вот это было занимательно…

– Не оставайся один, ясно? – велел я и потащил Денисова к главной аллее. – Ни в коем случае.

– Понял.

Даже вопросов не задал. Либо ошарашен, либо слишком хорошо соображает.

– Мужика разглядел?

– Мельком. Похож на дворника. Рожа слегка пропитая…

Значит, скорее всего, просто слежка. Хотя могли и замаскировать в целях конспирации.

– Кажется, все несколько серьезнее, чем мне казалось изначально, – хмуро сказал Денисов и ускорил шаг.

* * *

– Савва Ильич, разрешите войти?

Мустафин оторвался от записей и, увидев меня, жестом пригласил внутрь.

– Вижу, вы не особенно торопились, ваше сиятельство.

– Панихида… Нужно было посетить.

– Закрой дверь.

Я послушался – плотно, до щелчка захлопнул створки и осторожно направился к столу куратора.

– Зачем вы меня вызывали, Савва Ильич?

Мустафин взглянул на меня как на идиота. В его глазах так и читалось: «А то ты не догадываешься?»

Нет, не догадывался. Потому что вариантов теперь была масса.

– Садись, Михаил.

Едва я опустился на неудобный жесткий стул, словно специально предназначенный для провинившихся студентов, Мустафин захлопнул папку с документами и потянулся к ящику стола. Достав оттуда еще одну стопку бумаг, он аккуратно разложил их и выудил один документ. Мельком взглянув на него, положил поверх прочих. Но мне не показал.

– Итак, я понятия не имею, о чем вы договорились с ректором, но случившееся замято, – нервно стуча ручкой по столешнице, сказал он. – Полагаю, не стоит спрашивать, чего от тебя потребовали взамен?

Я пожал плечами.

– А разве это важно?

– Конкретно для меня важно лишь, чтобы в будущем ты не повторил прошлых подвигов. Если ректор за это ручается, я удовлетворен.

Я криво улыбнулся.

– Ой ли?

– Дерзишь, Соколов.

– Прошу прощения. Но, сдается мне, ваш интерес куда сильнее, чем вы показываете.

– Помимо интереса к загадочным событиям я обладаю инстинктом самосохранения. Отрастил в Дакии в юности, – отрезал Мустафин. – Тебе тоже было бы полезно им обзавестись, если хочешь дожить до конца обучения.

– Вы вызвали меня сюда за этим? Серьезно?

Мустафин наградил меня долгим взглядом, значения которого я понять не мог. Но чувствовал, что от куратора буквально несло недоверием. Все, эта ниточка к Темной Аспиде была для меня потеряна. После рандеву с Фрейдом Мустафин перестал видеть во мне возможного помощника. Потому что догадывался: свобода не далась мне бесплатно.

– Я хочу убедиться, что ты, Соколов, правильно понимаешь сложившиеся обстоятельства. Даже если Долгоруков стал твоей феей-крестной, это не отменяет твоей ответственности за нарушение дисциплины.

– Накосячил – отвечу, – пожал плечами я. – Отпираться не стану.

– Похвальное рвение. И хотя дело замяли, а наспех состряпанная легенда успокоит юные умы, ты должен понимать, что Аудиториум случившегося не забыл. И я не забыл. Это ясно?

Я кивнул.

– Конечно.

– Поэтому я глаз с тебя не спущу. Буду совать нос в каждое дело, которым ты озаботишься. Выясню все о дружках, с которыми общаешься. Сделаю…

– Савва Ильич, уверяю вас, лучше не стоит.

Не знаю, откуда во мне проснулась эта дерзкая уверенность, но сейчас я отчего-то знал, что Мустафин блефовал. Не было у него влияния. Не было возможностей перебить приказы самого ректора.

И по глазам куратора я понял, что он осознал: блеф не прокатил.

Я вздохнул и уставился на Мустафина.

– Савва Ильич, уверяю вас, что отныне у меня причин вести себя образцово гораздо больше, чем вы полагаете. Я не могу рассказать подробностей, но, скажем так, его высокопревосходительство сделал мне предложение, от которого невозможно отказаться. И теперь я обязан соблюдать интересы Аудиториума.

Куратор разочарованно вздохнул.

– Так и думал. Жаль. Значит, они нацепили на тебя ошейник.

– Или так, или смерть.

– Тоже верно.

– Но это не значит, что я потерял интерес к ряду… тайн, – улыбнулся я.

– И думать об этом забудь.

Я улыбнулся еще шире. Сам не понимал, что на меня нашло. Но ощущения были такими, словно я нашел недостающий кусочек мозаики, и картинка начала складываться. Чувство пришло раньше, чем мысль, но я уже знал, как следовало поступить.

– Все, что я буду делать, я сделаю в интересах защиты Аудиториума, – сказал я. – Понимайте как хотите.

Мустафин покачал головой и взял в руки документ, что лежал сверху.

– Я больше не стану обсуждать это с тобой. Однако раз легенда кажется твоим покровителям достаточно крепкой, кто я такой, чтобы препятствовать ее реализации? – Он неприятно улыбнулся одними губами, а темные глаза оставались пронизывающе холодными. – Ознакомьтесь с приказом в отношении вас, ваше сиятельство.

Я молча принял протянутый документ и пробежался глазами по строкам.

– За грубейшее нарушение дисциплины… Кража артефакта из Лабораториума… Дисциплинарное взыскание… Неделя в карцере? – вытаращив глаза, воскликнул я.

Куратор пожал плечами.

– Имею право. Все по уставу. И все указывает на то, что зачинщиком и главным исполнителем сей забавы были вы, Михаил Николаевич, – холодно ответил он. – Поэтому ближайшую неделю вы проведете в строжайшей аскезе в одиночной комнате без ментальной связи, развлечений и встреч. Надеюсь, это поспособствует скорейшему обретению вами здравого смысла.

– А что с учебой?

– Ваши проблемы, как нагонять пропущенную программу. Карцер на то и карцер.

Мелковато же ты напакостил Аудиториуму за мой счет, морда кураторская.

Я положил документ на стол.

– И когда приказ вступает в силу?

– С момента вашего ознакомления с оным, – ответил Мустафин и поднял трубку старинного телефона. Набрав несколько цифр, он сказал лишь два слова, не сводя с меня глаз. – Забирайте узника.

Глава 3

Мустафин положил трубку на рычаг и, как ни в чем не бывало, вернулся к бумагам.

– Ожидайте, ваше сиятельство. Сейчас за вами придут.

«Зачем вы это делаете? – обратился я к нему ментально. – Пытаетесь мелко отомстить кому-то сверху за мой счет, зная, что я не смогу вам противостоять?»

Куратор оторвал взгляд от документов и взглянул на меня с нескрываемым презрением.

«Ты можешь попытаться мне противостоять, Михаил».

«Но не стану. И вы это знаете».

«Именно поэтому я делаю то, что делаю, – отрезал куратор. – Со временем ты все поймешь».

Что за игру он затеял? Меня не отпускало ощущение, что Мустафин действительно помышлял чего-то добиться за мой счет. Но что ему было нужно? Раззадорить высшее руководство Аудиториума и вывести их из себя? Зачем?

Неужели хотел вынудить их совершить какое-нибудь нарушение устава и поймать на горячем, а я был лишь приманкой для этого? Черт его знает, но куратор точно мне чего-то не договаривал.

Ладно, решил играть – я подыграю. Мне уже не привыкать. Откровенно говоря, в Аудиториуме я только и занимался тем, что играл, подыгрывал, разыгрывал, переигрывал, совал нос не в свое дело и вообще занимался чем угодно, но только не учебой. Пока что у меня худо-бедно получалось вытягивать программу, благо большая часть занятий была посвящена прикладному применению силы.

И все же пропуск целой недели мне еще ой как аукнется…

В дверь кабинета постучали. Мустафин открыл было рот, чтобы разрешить войти, но гость решил не дожидаться дозволения и зашел сам.

– Я за узником, – лысый, словно яйцо, мужчина в мундире с шевронами сотрудника администрации скользнул по мне равнодушным взглядом и тут же направился к столу куратора. – Савва Ильич, приказ, пожалуйста.

Мустафин протянул ему документ. Лысый пробежался глазами по тексту и уставился на меня уже куда внимательнее.

– Соколов Михаил Николаевич… – он заметил герб моего рода с перечеркнутой полосой и усмехнулся. – Первый курс, первый семестр, а уже угодили в мои руки…

– С кем имею честь? – набравшись наглости, спросил я, но все же поднялся со стула в знак почтения.

– Давыдов Игорь Павлович, заместитель советника ректора по воспитательной работе, – лысый сложил приказ в несколько раз и убрал во внутренний карман кителя. – Прошу за мной, Михаил Николаевич.

Кивнув куратору, он взмахнул рукой в сторону двери и тут же решительно направился к выходу. Я лишь напоследок встретился глазами с Мустафиным. Его взгляд был холоден, но было в его глазах что-то еще. Какая-то злость, направленная непонятно на что. Или на кого-то. Не нравилось мне все это, ой не нравилось.

Что же ты задумал, Савва Ильич? И почему расплачиваться за ваши интриги опять приходится мне? Карма у меня, что ли, такая?

Давыдов придержал для меня дверь и, стоило мне выйти, тут же поймал меня за руку. Я даже не успел отреагировать – в одну секунду на запястье оказался застегнут браслет. Выполненный из серебристого металла с чернением в виде змеи со светящимися колдовским светом глазами.

– Я, знаете ли, не любитель украшений, ваше благородие, – удивленно пялился я на браслет. – Соизволите разъяснить, что это и зачем оно на моей руке?

Давыдов усмехнулся.

– Меня предупреждали, что вы весьма дерзкий и порой язвительный юноша, Михаил Николаевич. Теперь вижу. Это устройство контроля за узниками карцера, ваше сиятельство. Сейчас оно в спящем режиме, но я активирую его, когда мы доберемся до ваших новых покоев.

Давыдов кивнул мне и направился к лестнице. Я поспешил за ним.

– И что же делает это устройство? – расспрашивал я на ходу.

Дело было даже не в том, что мне было полезно выяснить границы своей свободы. Видимо, от Ядвиги мне передался интерес к всевозможным затейливым артефактам. И хотя я не помышлял о работе в Лабораториуме, все же не мог отказать себе в удовольствии повертеть в руках очередную интересную зачарованную штуковину.

– А вы с какой целью интересуетесь? – покосился на меня лысый воспитатель.

– Исключительно с научной, – улыбнулся я. – Честное слово. Вот вам крест!

– Избавьте, избавьте!

Этот яйцеголовый воспитатель показался мне забавным. И выглядел очень уж безобидно для человека, вынужденного взаимодействовать с хулиганами и всякого рода проказниками. Невысокий, пухловатый – китель на его животе застегивался с трудом. Лицо гладкое, с лоснящейся кожей, аккуратно подстриженная бородка…

Словом, на первый взгляд с трудом верилось, что такой интеллигентный дяденька сможет справиться с каким-нибудь разбушевавшимся студентом.

Впрочем, внешность часто была обманчивой, особенно в стенах Аудиториума. Да и браслет он слишком уж ловко застегнул…

– Данный браслет поможет отследить ваше местоположение и доставит вам немало неудобств при попытке покинуть карцер раньше срока, – все же расщедрился на подробности Давыдов. – Вы не сможете его снять при всем желании. Если внимательно присмотритесь, то увидите, что замка у него нет, и что он подстроился под ваш размер.

А ведь и правда. Змейка укусила себя за серебряный хвост, изобразив уроборос, но изнутри поверхность браслета ощущалась как совершенно гладкая. И сидела эта вещица на запястье так плотно, что снять ее я не смог бы при всем желании.

– Намек понял, – отозвался я.

Впрочем, одна идейка, как избавиться от оков, у меня была. Правда, сперва следовало добраться до карцера. Пусть Мустафин думает, что все пошло по его плану. А там разберемся.

– К слову, я польщен, – сказал я, когда мы покинули Домашний корпус и направились к административному зданию. – Сам заместитель советника ректора пришел по мою душу и сопровождает в место заточения…

– Язык бы вам укоротить за скоморошество, ваше сиятельство, – хрустя туфлями по утоптанному снегу, отозвался Давыдов. – Это была просьба господина Мустафина. Он требовал, чтобы я лично проследил за вашим перемещением.

– Неужели боялся, что я сбегу? – улыбнулся я.

– А вы намерены?

– Отнюдь. Не хочу усугублять свое положение. Да и через ограду все равно перелезть не успею – у вас наверняка есть в запасе пара фокусов, которые помешают мне сбежать.

Это, я, конечно, ему польстил. Но афишировать свой первый ранг перед незнакомцем не собирался. Одно из главных правил уличной драки, которому меня учил покойный старший брат: казаться слабее, чем ты есть на самом деле. Это не раз выручало и Петьку, и меня. А уж в Аудиториуме с его вечными интригами и подковерной возней я тем более следовал этому принципу.

Лысый воспитатель усмехнулся.

– Да, кое-какие средства, чтобы остановить вас, у меня имеются. И я не желал бы пускать их в ход. Тем не менее, рад, что вы оказались благоразумны. Поторопимся же. Как у нас шутят, раньше сядешь – раньше выйдешь.

Я подавил смешок и поравнялся с Давыдовым. Воспитатель шел на удивление шустро для его комплекции. Меня тоже подгонял холод – в Аудиториуме часто не надевали верхнюю одежду для перемещения между корпусами, так что мы и закалились, и научились двигаться очень быстро.

– А часто студенты попадают в карцер? – спросил я, когда перед нами выросли стены административного корпуса.

– Случается, – уклончиво ответил Давыдов. – Лучше карцер, чем исключение, согласитесь.

– И я верно понимаю, что не смогу учиться, находясь там?

– Именно так, ваше сиятельство.

– То есть меня наказывают одиночеством, возможными проблемами из-за пропуска учебы и…

– Скука! – перебил меня Давыдов. – Скука – самое мучительное наказание из всех, что можно вообразить для пытливого ума, ваше сиятельство. Одиночество, невозможность покинуть замкнутое пространство и безделье способны свести с ума даже стойких духом. По этой причине мы не держим провинившихся в карцере дольше недели.

– Мило, – только и ответил я.

Мы как раз подошли к главным дверям, и Давыдов, кивнув дежурящему при входе сотруднику, пропустил меня вперед.

Холл административного корпуса поражал воображение потрясающе красивым куполом из витражного стекла. Это место было похоже на собор, только здесь строили храм науки: сцены изображали различные варианты применения Благодати, отдавая дань уважения каждой специализации. Тусклый зимний свет пробивался сквозь стекла и бросал на мраморный пол причудливые разноцветные блики.

– Сейчас сразу направо и вниз по лестнице, – велел Давыдов, оторвав меня от созерцания красоты. – Еще насмотритесь на витражи, если Богу будет угодно.

Мы свернули в ближайший коридор и прошли мимо ряда одинаковых дверей. Я понял, что меня вели в самый дальний флигель. Наконец, после петляний и блужданий по зданию, которое внутри было куда просторнее, чем казалось снаружи, мы оказались перед невзрачной двустворчатой дверью.

«УПРАВЛЕНИЕ ПО ВОСПИТАТЕЛЬНОЙ РАБОТЕ», – прочитал я скромную табличку.

– Прошу, Михаил Николаевич, – Давыдов потянул на себя ручку и пропустил меня вперед.

Коридор, в котором я очутился, больше напоминал больничный. Стены выкрашены бледно-зеленой краской, на полу – кафель, на подоконниках редких окон – чахнущие цветы в горшках. Вид резко контрастировал с элегантной пафосностью остальной части корпуса.

Видимо, в управлении специально решили поиграть на контрастах и лишний раз напомнить провинившимся студентам, скольких благ они лишались, ступив на дорогу хулиганства.

Давыдов зашел в одну из дверей и через несколько секунд вышел в сопровождении высокой женщины с лицом доярки и комплекцией мастера спорта по академической гребле. И если на пузике Давыдова китель едва сходился по причине неуемного аппетита, то на этой даме форма была готова лопнуть потому, что не могла сдержать напора женской красоты. И мышц. Мышц там было очень много.

– Светлана Александровна, принимайте нового постояльца, – улыбнулся замсоветника и протянул ей бумагу с приказом. – Отдаю этого юношу в ваши нежные руки.

Я нервно сглотнул. Дама, поправив тщательно уложенные кудри, уставилась на меня.

– Фамилия! – рявкнула она так, что с одного из цветков свалился отсохший лист.

– Соколов… Михаил Николаевич. Первый курс.

– Провинность!

– Да это… В бумаге все написано.

Я даже немного растерялся.

– Читать я умею, – хриплым альтом ответила женщина. – Я требую, чтобы ты сам озвучил, за что отбываешь наказание.

Откуда она здесь вообще взялась-то? Что на вид, что по поведению – натуральная смотрительница женской тюрьмы. Но ладно, здесь меня не прибьют, так что можно немного и поразвлечься.

– За приверженность традициям Аудиториума Магико! – осклабился я.

Видимо, мой ответ нарушил какой-то скрипт у нее в голове, потому как гром-баба зависла, молча моргая.

– Голову он стащил из Лабораториума, – пояснил Давыдов. – Зачинщик.

– А-а-а-а… – протянула тюремщица. – Тогда понятно. Соколов, за мной!

Она направилась вперед по коридору, к массивной железной двери с огромным замком-воротом. Давыдов улыбнулся мне на прощание.

– Скука, Михаил Николаевич. Помните о скуке…

Тряхнув головой, я последовал за Светланой Александровной, мощный круп которой едва мог пройти в дверной проем. Впрочем, и головой она почти что задевала свисавшие с потолка лампы. Таких больших во всех отношениях женщин я никогда не встречал. А эта, казалось, могла разогнуть голыми руками подкову…

– Пошел!

Я осторожно протиснулся в полутемный коридор. Гром-баба тут же захлопнула металлическую дверь и сняла с пояса большую связку ключей.

– Сюда.

Я подошел к двери. Железная, с двумя окошками: смотровым, с решеткой, и для приема еды. Миленько. Прямо настоящая одиночная камера.

Женщина распахнула дверь и толкнула меня внутрь.

– Значит, так. Подъем в шесть, отбой в девять. Душ раз в три дня. Форму сними и повесь, роба на кровати. Постельное белье заправляешь и меняешь сам. Еда три раза в день: в семь, тринадцать и восемнадцать. Куришь?

– Нет.

– И славно. Потому что на перекуры не выпускаем. Вопросы?

– Читать можно?

– Только то, что найдешь в комнате.

Миленько. Очаровательнейшее место, однако. Спасибо, Мустафин, прямо-таки царский подгон. Но был во всем этом один жирный плюс: я наконец-то мог выспаться.

– Вопросов не имею, – сказал я.

– Вот и ладненько, – прогудела большая дама и захлопнула перед моим носом железную дверь. – Обед через полчаса.

Я услышал, как заворочался ключ в замке, и через пару секунд она постучала каблуками по коридору. А я оглядел свое временное пристанище.

М-да. Триумф аскезы. Смесь монастырской кельи и одиночной камеры в норвежской тюрьме. Из мебели только кровать, стол и стул да пустая книжная полка. При входе вешалка с плечиками – видимо, для кителя. В отсеке ванной комнаты обнаружились унитаз и раковина, а над ней – мутноватое зеркало. Вот и все. Нищенствующий Франциск Ассизский точно бы оценил.

Сняв китель, я подошел к кровати и осмотрел робу. Штаны и куртка грязно-серого цвета, даже заботливо положили нижнее белье и тапки. Тоже серые. Да и вообще все в этой комнате было серым и каким-то безжизненным. Утешало только небольшое окно в верхней трети стены. Естественно, застекленное и зарешеченное.

– Ну, прекрасно, – проворчал я и принялся переодеваться. Затем натянул постельное белье и заправил кровать, переоделся, умылся…

И сел, не понимая, что делать.

Вокруг царила полная тишина – непроницаемый купол, что накрывал отсек с камерами, не пропускал ни звука. Коридор пустовал, из соседних камер не доносилось ни звука.

И я ощутил… растерянность.

Обычно я вечно куда-то бежал, что-то делал, торопился, едва успевал, еле-еле балансировал, а сейчас… Ощутил себя белкой, выпавшей из колеса. Пустота, тишина, бездействие. Кажется, я начал понимать, о чем говорил Давыдов.

Скука.

Вздохнув, я встал, принялся разминаться. И когда наклонился, заметил выдвижной ящик под столешницей. Потянув его на себя, кисло ухмыльнулся.

Книги здесь все же были. Библия и Устав Аудиториума. Отличное развлечение.

Взяв обе, я завалился с ними на кровать. Ну, немного духовной пищи не помешает. В конце концов, нужно знать матчасть.

Но не успел я пролистнуть и нескольких страниц, как подпрыгнул от голоса, внезапно раздавшегося у меня в голове.

«Пюре не ешь, оно здесь отвратительное».

«Аня?!» – ошарашенно спросил я.

Грасс расхохоталась в моей голове.

«Ну, а кто еще?»

«Так. Стоп. Почему я тебя слышу? Здесь же купол».

«Потому что я за стеной. Купол блокирует только внешние ментальные связи. Внутри купола можно общаться. Но лучше все-таки поосторожничать и не показывать надсмотрщикам, что мы разговариваем».

Я едва не выронил книгу из рук.

«Погоди, Грасс. Так тебя тоже засунули в карцер? За что?»

«За то, что спрятала Голову, которую ты спер. И применила сложные заклинания без санкции Аудиториума в неподходящем месте. Но это повод. У меня была возможность тебя сдать, но я этого не сделала и тебе помогла. Так что поздравляю: когда выйдем из карцера, будем героями всего курса. Пусть эта мысль тебя утешает. А пюре здесь, и правда, блевотное».

Так… Значит, Грасс тоже залезли в голову и подкорректировали воспоминания, раз она рассказывала, что ее посадили за сокрытие Головы. И воспоминания, судя по всему, интегрировались очень хорошо.

Хорошая новость – стало меньше шансов сойти с ума, ибо общение у меня все-таки будет. Плохая – из всех сообщников, замешанных в краже, мне выпал самый стервозный. Характер у этой Грасс был тот еще.

«Давно ты здесь?» – спросил я, отложив книгу.

«Два дня. Из лазарета сразу перевели сюда».

«А с тобой-то что приключилось?»

«Заклинание сбойнуло. Торопилась, кое-что напутала и чуть сама себя не подорвала. Ничего серьезного, но убежать не смогла… С другой стороны, я хотела славы – и я ее получила».

«Это верно».

«Но раз уж ты оказался здесь, то планы меняются».

«В смысле?» – не понял я.

«В прямом, – огрызнулась Грасс. – Я не собираюсь торчать здесь всю неделю. И раз мы оказались в этой ловушке вдвоем, то ты поможешь мне отсюда убраться».

Глава 4

Услышав о побеге, я аж закашлялся и уставился в стену, за которой, по моим прикидкам, находилась Анна Грасс.

«Ань, ты в своем уме?» – возмутился я.

«Вполне».

«И как ты себе это представляешь? На нас артефакты слежения, двери заперты снаружи…»

«Но есть окна, – ухмыльнулась в моей голове байкерша. – Залезь-ка на кровать и выгляни на улицу».

Насупившись от неудовольствия, я все же поддался любопытству. Стянул тапки, залез с ногами на кровать, осторожно привстал на цыпочки и принялся разглядывать внешний мир.

Какой-то тихий дворик. Видимо, наши камеры располагались на цокольном уровне, потому как нижний край окна был почти на одной линии с землей. Ухватившись обеими руками за узкий подоконник, я подтянулся, чтобы увидеть больше.

А место для возможного бегства в теории было удачное. Пространство вокруг корпуса пустынное, хотя в ночное время наверняка зажгут фонари. Людей здесь не было – наша маленькая исправительная колония располагалась в самой отдаленной части административного корпуса. И, что лучше всего, парк в этом месте подходил совсем близко. Всего каких-то десять метров – и начинались деревья.

Однако оставалось как минимум две проблемы и один большой вопрос.

«Ну, допустим, тебе удастся выбраться незаметно, – обратился я к Грасс. – Но что прикажешь делать с решеткой и браслетами?»

«С решеткой я разберусь – все же не из самой простой семьи происхожу. В моем роду умеют работать с металлами, так что искривить железяки так, чтобы пролезть, у меня получится. Благо я худая. А вот с браслетом мне поможешь ты, Соколов».

«Боюсь спросить, каким образом».

«Слушай, Михаил, ты идиот или прикидываешься? – теряла терпение байкерша. – Ну сам головой подумай!»

Да все я прекрасно понял. Она хотела, чтобы я использовал родовую силу. Видимо, для того, чтобы избавить ее от браслета.

Так-то оно так. Я и сам размышлял о том, что браслет наверняка был настроен только на взаимодействие с Благодатью. Спасибо времени, проведенному в лабораториях с Ядвигой Хруцкой, – я теперь чуть больше знал о принципах создания артефактов. И выяснил, что при создании большинства таких игрушек учитывалась только Благодать, а взаимодействие с родовой силой никто не закладывал.

Судя по всему, наши браслеты были старыми и тоже не учитывали мою «родовуху». Грасс, будучи артефакторшей, пришла к тому же выводу.

«Значит, ты хочешь, чтобы я использовал свою силу, чтобы снять с тебя браслет, – озвучил я выводы. – Но есть одна проблемка: даже если я соглашусь, у меня не получится сделать это на расстоянии. Мне нужен физический контакт с артефактом, чтобы на него воздействовать».

«Сообразил, молодец. Значит, ты не такой уж и болван, – отозвалась байкерша в привычной хамской манере. – Что до возможности подержать меня за ручку, то я над этим работаю. Прямо сейчас».

«Но я еще не согласился».

«Полагаю, ты хочешь знать, что я могу предложить взамен? – усмехнулась девушка. – Опять торгуешься?»

«А зачем мне рисковать просто так? Здесь не дураки сидят. Если ты проколешься – а шансов проколоться у тебя много, – то они сразу поймут, что я тебе помог. Так зачем мне рисковать ради тебя?»

«Буду должна», – коротко ответила Грасс.

Э, нет, дорогая моя. Так дело не пойдет. Я под колпаком и у ректора, и у куратора. Мне бы по-хорошему отсидеться тихонько да покумекать как следует о том, что делать, дабы жить долго и счастливо. Или хотя бы как просто пережить обучение в Аудиториуме. И я рассчитывал спокойно отсидеть здесь положенную неделю, а затем вернуться к учебе и параллельно продолжать свои тайные делишки.

Затея Грасс ставила мое спокойствие под угрозу. Да и, кроме того, был риск получить еще одну неделю в карцере за рецидив. А могли и вовсе отчислить – в теории. В моем случае это было маловероятно: все же моя шкурка слишком уж заинтересовала руководство Аудиториума. А вот Грасс могли выпереть запросто – у нее никакой особой протекции не было.

Я с удивлением понял, что мне бы этого не хотелось. Хотя бы потому, что эта байкерша настолько отличалась от большинства остальных первокурсников, что казалась мне глотком свежего воздуха. Характер стервозный, манера общения – отвратительная. Зато она била не в бровь, а в глаз, и это на фоне вечных заискиваний слабых перед сильными казалось мне очень человечным.

«Зачем ты хочешь выбраться? – спросил я, привалившись к стене. – Только честно».

И почувствовал плечом какое-то ритмичное шкрябанье с другой стороны. Словно моя соседка что-то ковыряла или отколупывала. Неужели пыталась проделать дырку в стене, чтобы просунуть руку?

«У меня клаустрофобия. Такой ответ подойдет?»

«Нет. Потому что боязни замкнутых пространств у тебя нет. Иначе ты бы раньше это проявила, и вся группа заметила бы. Так что не говори чепухи. Давай честно».

Шкрябанье прекратилось, и я услышал тихое шуршание. Скрипнули пружины кровати.

«Ладно! Мне нужно выбраться, чтобы успеть кое-что забрать, – наконец выпалила Грасс. – Это нужно сделать быстро, пока никто другой не нашел».

«Что забрать?»

«Соколов, не дави. Уважай мое право на тайны».

«Ты пытаешься втянуть меня в очередное преступление. Сдается мне, я имею право знать, ради чего должен рисковать своей задницей».

Грасс шумно вздохнула за стеной.

«А-а-ар-р-р-р-р! Н беси меня! Артефакт! Мне нужно забрать свой личный артефакт. Я потеряла его в ту ночь, когда мы выкрали Пантелеева. Он очень важен для меня».

«Вот, видишь, не так уж и сложно говорить правду», – подначил ее я.

«Конечно, не сложно, когда из тебя все жилы вытягивают, – сквозь зубы процедила байкерша. – Ну так что, теперь поможешь?»

Пусть терпит мои мелкие подначки – она сейчас не в том положении, чтобы слишком уж огрызаться.

«Нет, мне маловато информации. Что за артефакт и почему он не может подождать недельку?»

«Говорю же, его может кто-нибудь найти. А если найдет, то… Короче, нельзя, чтобы он попал к кому-нибудь в руки».

«Компроматом промышляем, мадемуазель?»

«Я не знаю! Я не знаю, что там. Но я должна его вернуть».

Интересно девки пляшут… Она же только что говорила, что это был ее личный артефакт.

«Не сходится, Анют».

«Господи, как же ты меня достал! Это око памяти, понял? Я записала свои воспоминания о ночи, когда мы крали голову. Нашла у себя в кителе записку, написанную моей же рукой. У меня есть такая привычка: если я подозреваю, что мне сотрут память, стараюсь записать воспоминания на артефакт и оставляю для себя записку, чтобы потом найти шарик и все вспомнить! Теперь доволен?»

Я расхохотался. Ах, она хитрая лиса! И ведь правда – она вполне могла прихватить с собой из дома артефакт, подобный тому, какой мне давал Корф. Все же Грассы – потомственные артефакторы, а Грасс была далеко не самой слабой представительницей этой специализации. А уж хитрость с записками для самой себя – это было до гениального просто.

Ну Грасс, ну дает…

«Чего ржешь?» – обиженно спросила она.

«Да я не над тобой, расслабься».

В этот момент двери отсека заскрежетали, и я услышал звук, похожий на стук колес тележки.

– Обед! – громогласно оповестила большая женщина. – Принимайте порции.

Сперва поднос подали Грасс, затем скрипнуло и мое окошко. Я уже стоял наготове – жрать хотелось неистово.

– Пятнадцать минут на прием пищи, – предупредила надзирательница.

– Ага, спасибо.

Не знаю, с чего Грасс была недовольна кормежкой. Нормальная еда. Да, без изысков, зато хотя бы теплая. А горячее, как известно, сырым не бывает. Рассольник, кусок хлеба, котлеты с пюре и стакан компота. Нормальная еда.

Я ел молча и не стал связываться с байкершей. Мне нужно было подумать.

С одной стороны, если Грасс узнает правду о той ночи… То что? Выяснит, что убила Афанасьева. Что я устроил массовое убийство напавших на нас княжичей. Что Ронцов умер и воскрес.

Зная ее импульсивный характер, так себе расклад.

С другой стороны, если ее артефакт с записанными воспоминаниями попадет не в те руки, то вся легенда Аудиториума о дуэли Меншикова и Гагарина развалится. И тогда вуз ожидает скандал. Конечно, возможно, что ректор успеет это отследить и принять меры… А если не успеет?

Словно невидимая петля затянулась на моей шее – так внезапно, что я аж подавился супом. Я почувствовал опоясывающее жжение, словно клятва, данная ректору, пробудилась и требовала моих действий. Зуд был нестерпимым.

Значит, вот как оно работало. Я поклялся защищать интересы Аудиториума. И сейчас, когда размышления привели меня к возможной угрозе универу, невидимый ошейник заставлял меня исполнять клятву защищать вуз.

Что ж, в таком случае будет гораздо проще проконтролировать Грасс – по крайней мере, я буду знать, что она в курсе истинных событий, и смогу на нее повлиять. В конце концов, она не круглая дура – поймет, что лучше держать язык за зубами. Это будет и в ее интересах, если она не захочет стать объектом кровной месте рода Афанасьевых.

Да, такой вариант был куда лучше. Другой вопрос, как сама девчонка отнесется к тому, что оказалась убийцей? Тогда она действовала на эмоциях, ярость застелила ей глаза. Но сейчас, когда все улеглось… Да, нужно за ней внимательно следить.

Доев, я водрузил грязную посуду на поднос и поставил его возле окошка.

«Ладно, я тебе помогу, – обратился я к Грасс. – Считай, в награду за твою откровенность. Знаю, что это далось тебе непросто».

«И все? – удивилась она. – Ничего не попросишь взамен?»

«Обсудим, когда ты вернешь свой артефакт и считаешь воспоминания. Сейчас просто пообещай, что я буду первым, с кем ты поговоришь о том, что вспомнишь. И что ты вернешься сюда после того, как решишь свою проблему».

«Странные просьбы, – ответила Грасс. – Ты что-то знаешь?»

«Да. Но сейчас ничего говорить не буду. А бумажку свою уничтожь».

«Уже съела. Даже она на вкус лучше, чем местное пюре».

Я не удержался и прыснул. Неисправимая девушка.

«Про то, чтобы вернуться сюда, я серьезно, – настаивал я. – Если твое отсутствие обнаружат, хана всей затее».

«Ладно, согласна, – недовольно проворчала байкерша. – Найду – и сразу двину сюда».

Гром-баба вернулась, чтобы забрать подносы. Зыркнув на меня ярко-голубым глазом сквозь окошко, она забрала посуду и захлопнула стальную дверцу у меня перед носом.

Очень любезно. Ладно, зато нас теперь не будут дергать до самого ужина. Можно заняться кое-чем полезным.

«Что ты там ковыряешь?» – спросил я, усевшись на кровати.

«Вчера незаметно стащила ложку. Зачаровала ее простейшими заклинаниями, чтобы браслет не вопил – он орет, если применять воздействие сильнее пятого ранга. И теперь проделываю дыру. Видишь трубу, что идет по стене, где окно?»

Я огляделся. Под кроватью действительно тянулась выкрашенная в цвет стены труба диаметром примерно с мое запястье. Я дотронулся до нее – горячая. Значит, вода.

«Вижу».

«Так вот, она сквозная, идет через обе комнаты. И ремонт здесь делали спустя рукава. Глянь – она не вмурована в стену, там оставили пустое пространство».

Я подобрался к месту, где труба уходила в комнату Грасс, и увидел, что там действительно оставалось немного места – при желании можно было даже что-то разглядеть. Вот эту дыру байкерша и расковыривала заколдованной ложкой.

«Я могу помочь, – предложил я. – Можно попытаться аккуратно пробить стену слабым заклинанием».

«Я не стала рисковать – могу переборщить, и тогда мы здесь всех поставим на уши».

«А так ты будешь ковырять стену до второго пришествия, – возразил я. – Ты ведь торопишься, насколько я понял?»

«Артефакт лучше забрать как можно скорее».

«Тогда план таков: до ужина проделываем дыру. После отбоя ты вылезаешь. Думаю, я смогу прокинуть на наши камеры непроницаемый купол, чтобы надсмотрщики не услышали твоей возни».

Грасс молчала – видимо, прикидывая, успеем ли мы все это сделать.

«План мне нравится, но тогда, и правда, нужно добивать дыру заклинанием. Затем я просуну руку, ты снимешь браслет…»

Я не был уверен, что у меня получится его снять. А вот обезвредить, шарахнув по нему родовой силой, вполне получилось бы. Но сперва придется повозиться со своим, чтобы не поднял тревогу, когда я стану работать с побрякушкой Грасс.

А если я обезврежу оба браслета, то освобожу нам немного пространства для маневра в колдовстве. Например, смогу повесить хороший непроницаемый купол. Это позволит Анне выбраться, не привлекая внимания.

Лишь бы она только сдержала слово.

«Ладно, тогда начинаем», – торопила Грасс.

«Погоди».

Я решил сразу же заняться своим браслетом. Все же это была не электроника, которая сигнализировала бы на сервер о выходе из строя. Так что если буду вести себя тихо, никто толком и не заметит, что устройство контроля не работает. А когда выяснится… Что ж, сделаю щенячьи глазки, похлопаю ресницами и скажу, что это наверняка влияние родовой силы. А вот браслет Грасс лучше вырубить так, чтобы позже она смогла его активировать…

«Ты что там делаешь?» – прошипела в моей голове байкерша.

«Ань, умолкни на пять минут. Я работаю. Нельзя отвлекаться».

К чести Грасс, она тут же оборвала ментальный канал и не задавала лишних вопросов.

Я положил свободную руку на браслет и воззвал к силе. Много мне было не нужно – здесь требовалось просто направить поток на артефакт таким образом, чтобы он «закоротил» браслет. Как я понял, зачастую потоки родовой силы попросту сбивали алгоритмы с толку. Это мне и было нужно. Остановлю алгоритмы – и браслет попросту превратится в безделушку.

– Господи, даруй Хруцкой многие лета жизни и кучу счастья, – выдохнул я. Как же мне все-таки повезло провозиться с ней в лаборатории. Кто б знал, что этот опыт пригодится так скоро.

Род принял мои объяснения и отозвался на удивление охотно. Я сразу обозначил, что много брать не буду – наоборот, здесь требовалась ювелирная работа с малыми мощностями.

Почувствовав в руках характерное покалывание силы, я осторожно, выверяя миллиметр за миллиметром, направил поток прямиком на яркие глазки змеи, что обвилась вокруг запястья.

Так… Сейчас главное – не переборщить.

Артефакт дернулся на моей руке. Всего на секунду глазки змеи вспыхнули еще ярче. Я направил чуть больше силы – всего на толику. Но этого хватило. Огоньки погасли, а змея выпустила хвост из пасти, и браслет, ставший гибким, словно простая цепочка, упал на одеяло.

Я судорожно выдохнул, только сейчас осознав, что каждая мышца тела напряглась. Отлично. Теперь можно работать дальше.

«Я снял свой браслет. И, кажется, вырубил его полностью, – сообщил я Грасс. – Теперь займемся дырой».

Выждав четверть часа на случай, если браслет все же послал Давыдову сигнал бедствия, я приступил к работе. Никто за нами не пришел, не проверял, не отвлекал. Значит, получилось.

С дырой я справился по-своему. Сотворил очень маленькую «Косу» и пустил ее стесывать перекрытия, благо здесь они оказались не каменными, а деревянными, но были пропитаны каким-то очень твердым раствором. Вот его-то моя «Коса» и счищала.

Грасс набралась смелости и тоже начала подтачивать слабенькой «Косой» стену со своей стороны. У нее выходило медленнее, но за час мы управились.

Когда все было готово, я убрал пыль и осмотрелся.

Нет, не заметят. И это тоже было хорошо.

«Проверь, рука пролезает?» – попросил я.

Грасс зашуршала возле пола. Я свесился с кровати и ждал. Наконец, она смогла протиснуть пальцы, а затем появилось и ее запястье с браслетом.

«Пришлось засунуть по локоть, – отозвалась байкерша. – Тебе будет удобно так работать?»

«А какая разница?»

Я крепче перехватил ее тонкое запястье и осторожно прикоснулся к браслету, направляя поток силы так, чтобы сбить работу алгоритмов, но не уничтожить их. Здесь приходилось действовать еще осторожнее: одно неловкое движение – и браслет напрочь испортился бы.

«Ну что?»

«Не сбивай!» – шикнул я.

Выдавливая силу буквально по капле, я сконцентрировался на змеиных глазках. Так, теперь нельзя допустить того, чтобы они вспыхнули: нужно, чтобы просто медленно погасли, отключая заложенные алгоритмы.

Вспоминая все, чему учила Хруцкая, я слой за слоем отключал все, что там было накручено. Наконец, змеиные глазки потухли, и она выпустила хвост из пасти. Я подхватил соскользнувший браслет и вложил в ладонь Анне.

«Готово. Он деактивирован. Как вернешься, надень – это отведет от тебя подозрения».

«А ты хорош, Соколов, – хмыкнула Грасс. – Не думал пойти в артефакторы?»

«Не. Не мое».

«Жаль. Мы могли бы придумать много интересного».

«Предпочитаю честный и открытый бой».

«Одно другому не помеха», – улыбнулась в моей голове байкерша.

Дверь отсека снова заскрипела. Я услышал глухой стук каблуков гром-бабы.

«Шухер!» – гаркнул я и метнулся к кровати. Нужно было принять скучающий вид, если надзирательница пришла по наши души.

Грасс зашуршала, попыталась вылезти и внезапно зашипела от боли.

«Дерьмо. Кажется, я застряла…»

Глава 5

«Миш, тревога! – сосредоточенно прошипела в моей голове Грасс. – Я не могу вытащить руку. Помоги».

Я торопливо озирался по сторонам. Припал к двери, прислушиваясь к шорохам снаружи. Там, в коридоре нашего отсека, с чем-то возилась Гром-баба. Шуршала не то тканью, не то какими-то пакетами…

– Смена белья! – зычно провозгласила надзирательница и подкатила тележку под мою дверь. – Соколов, давай все грязное.

– Так постельное только что дали…

– По уставу положено, – безапелляционным тоном заявила большая дама. – Так что давай, снимай весь текстиль, завязывай в простыню как в узел и передавай мне.

– Пять минут, Светлана Александровна, – жалобно попросил я, стараясь сделать так, чтобы мой голос звучал беспомощно. – Простите, я еще плох в бытовых вопросах…

– Ну, еще бы. Слуг-то здесь нет, – хохотнула женщина. – Но навыки самообслуживания приобрести полезно. Так что давай, жду.

Она громко постучала в дверь камеры байкерши.

– Грасс, тебя это тоже касается. Сдавай все белье. И робу тоже.

Так, пять минут я выторговал. Уже что-то.

А Светлана Александровна оказалась если не мировой теткой, то, по крайней мере, не законченной стервой. И нам с Грасс не стоило злоупотреблять сносным отношением к себе.

«Миш, мы сейчас проколемся», – ворчала у меня в голове Анна.

«Спокуха. Я уже иду».

Хотел бы я сейчас оказаться в ее камере и поржать над идиотской ситуацией, в которой оказалась Грасс. Видел несколько эротических видео, где завязка начиналась примерно в тех же обстоятельствах: симпатичная девушка застревает, этой беспомощностью пользуется ее спутник или случайный гость…

Так, что-то меня понесло. Соберись, Миха. У нас тут ЧП.

Я осторожно опустился на корточки возле дыры. Рука Грасс застряла глубже, чем я думал. Кажется, я даже заметил кровь – видимо, девушка расцарапала кожу в попытках выбраться.

«Придется бить „Косой“, – сказал я. – Это рискованно. Но там труба, и одно неосторожное движение может устроить потоп. Так что работать придется со стороны, где застряла твоя рука. Я могу тебя ранить».

«Делай что нужно!»

«Только не кричи».

«Не буду», – пообещала байкерша.

Сконцентрировавшись, я призвал силу в правую ладонь. Левой уперся в стену, чуть отстранился от окна, чтобы хоть что-нибудь рассмотреть, и осторожно сотворил малюсенькую «Косу». Острый как бритва сгусток силы медленно забрался в дыру в стене.

«Повесь на руку „Берегиню“ на всякий случай. Хотя все равно зацепит».

«Нет времени! – рявкнула мне прямо в мозг Грасс. – Бей так!»

Ох, суровая девка. Но она была права: за дверью стояла надзирательница, и вряд ли терпение было одной из ее добродетелей.

– Соколов! – забарабанила в дверь Гром-баба. – Как успехи?

Я дернулся от неожиданности, а Грасс зашипела от боли у меня в голове. «Коса» тоже сорвалась и полоснула ее по руке, прорезав слабую защиту. Я инстинктивно отшатнулся, боясь, что сейчас в лицо польет поток горячей воды из вскрытой трубы, но вроде обошлось.

Фу-у-ух.

– В процессе! – отозвался я и вернулся к дыре.

Так. Времени становилось еще меньше. На филигранную работу возможности нет. И придется резать по живому.

«Терпи, Ань. Сейчас будет больно».

Она не ответила. Я лишь услышал тихий скулеж, когда «Коса» принялась подтачивать перекрытия и раствор рядом с рукой девушки. Байкерша заскрежетала зубами и тихо зашипела, когда заклинание снова ее зацепило.

«Быстрее! – подгоняла она. – Не щади!»

Управляемая силой моей мысли «Коса» сделала еще несколько подтачивающих движений, и Грасс наконец-то смогла выдернуть руку.

«Готово!» – оповестила она.

Я погасил «Косу» и присмотрелся к дырке. Отсюда даже смог разглядеть кусок камеры Грасс. Девушка тут же поднялась на ноги и осмотрела руку.

«Сначала поцарапала, затем обожглась, – проворчала она. – Ладно, разберусь с этим сама. Спасибо, Соколов».

Убедившись, что проблема была решена, я принялся метаться по камере, собирая полотенца, стаскивая постельное белье и на ходу переодеваясь из робы в универскую форму.

Светлана Александровна окончательно потеряла терпение и открыла окошко, через которое передавала нам еду.

– Ну что?

– С пододеяльником провозился, простите, – виновато улыбнулся я, уже завязывая барахло в узел простыни. Одно хорошо: еще в прошлой жизни я стал настоящим мастером спорта по смене постельного белья. Когда Оля заболела и слегла, ухаживать за ней приходилось, в основном, мне. А там была не только кормежка – приходилось и кровать заправлять, и судно выносить, и учиться делать уколы. Так что к самостоятельной жизни я был более чем подготовлен.

Только вот аудиториумцам знать об этом не следовало.

– Прошу, – я с трудом затолкал объемный узел в окошко.

Гром-баба забрала грязное и тут же протянула мне стопку аккуратно сложенных и пахнущих стиральным порошком полотенец и наволочек.

– А зачем каждый день менять? – спросил я.

– Санитарные нормы, – со знанием дела ответила надзирательница. – Еще не хватало, чтобы вы какую-нибудь хворь подхватили. А то бывали случаи.

Окошко захлопнулось, а я вернулся к развороченной кровати.

– Грасс. Почему кровь на полотенце? – услышал я глухой вопрос.

Анна что-то прошептала Гром-бабе, на что та согласно ухнула.

– Ладно. Принесу тогда тебе средства.

Понятненько. Грасс тоже умела выкручиваться.

Наконец, внезапный визит был окончен, и я позвал байкершу, параллельно занимаясь кроватью.

«Рана сильная?»

«Терпимо. Уже обработала „Мертвой водой“. Заражения не будет. Потом залечу».

«Помни об уговоре, – сказал я и завалился на свежую постель. – Даже если не добудешь свой артефакт, все равно возвращаешься сюда. Не позже, чем за час до подъема».

* * *

Время до отбоя тянулось невыносимо медленно. Давно покончив с ужином, мы с Грасс завалились каждый на свою кровать и скучали. Не знаю, чем занималась байкерша, а я изучал Устав Аудиториума Магико – унылый текст в роскошном алом переплете.

Впрочем, реши я всерьез и надолго остаться в вузе, книжечку следовало изучить повнимательнее на предмет всевозможных лазеек. Тот же Мустафин активно использовал устав для влияния на меня, и мне следовало бить противника его же оружием.

От чтения меня отвлек скрежет двери в наш отсек и глухой стук каблуков надзирательницы.

– Отбой, господа провинившиеся! – оповестила она. – Через пять минут отключим свет. Приготовьтесь ко сну.

Я отложил книгу и дополз до раковины, чтобы умыться. Со стороны камеры Грасс тоже звучал шум воды – наверняка девушка старательно делала вид, что подчиняется правилам, дабы усыпить бдительность наших сторожей.

Вытершись, я вернулся на кровать и уставился в окно.

«Готова?» – спросил я Грасс.

«Да. Но выжду полчаса на случай, если придут проверять. Просьба будет: не зажигай „Жар-птицу“. Пусть думают, что мы дрыхнем».

«Лучше скажи, когда купол вешать?»

«Дам знать».

Грасс говорила мало и быстро – я уже заметил эту ее особенность. Она всегда так делала, когда над чем-то напряженно думала или работала. Пару раз мы оказались в паре на лабораторной по прикладному применению Боевой Благодати – и там тоже общались ментально. Грасс отвечала так же односложно.

«Пора. Вешай купол», – короткая просьба байкерши отвлекла меня от полудремы. Я даже не заметил, как провалился в сон, и подскочил на кровати, скрипнув пружинами. Черт, вот уж не ожидал, что вырублюсь после столь долгого сна… Видимо, организму досталось в ту ночь настолько жестко, что даже пара дней в беспамятстве не смогла восстановить силы.

Это было новое свойство моего организма. С тех пор, как в моих венах поселилась родовая сила, я стал очень зависим от отдыха. Да, порой можно было призвать силу, чтобы оставаться бодрым, но расплачиваться за это потом приходилось вдвое дороже. Не поспал одну ночь на энергетике из «родовухи» – спи сутки без задних ног. И лучше всего сила восполнялась именно во сне.

«Начинаю», – ответил я и, не вставая с кровати, принялся рассчитывать размеры купола.

Следовало повесить его так, чтобы он захватывал обе наши камеры, но не выходил в коридор. Вдруг надзирательница решит прогуляться ночью и посмотреть, насколько крепко спят ее подопечные? Купол она бы заметила – при всей полезности неприметным заклинание я бы не назвал. Оно слишком явно ощущалось всяким, кто был наделен силой.

«Поторопись, Миш, – просила Грасс. – Пожалуйста. У меня мало времени».

Технически у нее была вся неделя, и она могла каждую ночь устраивать вылазку – браслет-то теперь не работал. Но я и сам был бы рад, реши она свою проблему всего за один побег. Все же слишком большой риск, хотя Грасс явно была шкодницей со стажем и знала, как пробираться незаметно куда не следует.

Рассчитав размер купола, я призвал силу и принялся медленно, но основательно конструировать невидимый непроницаемый барьер. Была в этом своя красота. И пусть никто, кроме меня, не видел и даже не мог заметить сплетений силы, но я-то ощущал, насколько прекрасной была эта вязь.

Тонкие силовые ниточки сплетались, соединялись и расходились, оплетая нашу комнату, словно замысловатый узор на вязаном свитере. Я даже немного увлекся. Переключил внимание на эстетику – и сам залюбовался своей работой. Такое со мной было впервые. Может, безделье сказалось, или же просто тишина и покой, но именно сейчас я ощутил настоящее удовольствие от работы над заклинанием.

Если раньше я принимал доставшуюся мне силу как неизбежность и скорее как проклятье, нежели дар, то сейчас я увидел, насколько прекрасным может быть результат моей работы.

«Готово, – отчитался я перед Грасс. – Можешь начинать. На всякий случай захватил пару метров перед окнами, чтобы с улицы не услышали шум».

«Ты ж мое солнышко, – сладко протянула байкерша, немало меня огорошив. – Спасибо».

Да уж, девушка она была странная. Лишь бы целоваться не полезла. Хотя…

Нет, все-таки было что-то в этой Грасс. Что-то, чего мне немного не хватало в Ирке. Легкая безуминка – притягательная и опасная одновременно. Думаю, все дело в том, что Ирэн, при всей своей стервозности поначалу, на самом деле оставалась хорошей девочкой из хорошей семьи. У Ирэн, вопреки всем безумствам, что она порой творила, были тормоза.

У Грасс, казалось, тормозная система отсутствовала вовсе. Это привлекало, но… Инстинкт самосохранения вопил мне, что близко связываться с этой девахой не следовало. Про таких, как она, моя бабушка говорила: «бедовая». Словно магнитом, притягивала к себе неприятности, даже ничего для этого не делая.

Но с ней было интересно.

Ладно. Если она добудет свой артефакт и все вспомнит, у меня еще будет возможность пообщаться с ней поближе. И посмотрим, к чему это приведет.

Я привалился к стене и прислушался. Грасс вовсю орудовала силой – наверняка нагревала прутья решетки и сгибала их так, чтобы получить возможность вылезти. Наконец, щелкнула оконная ручка, и я услышал тихий скрежет старых петель.

«Удачи, – улыбнулся я. – И не попадись. Если что, докричаться до меня ты не сможешь».

«Знаю, – коротко отозвалась байкерша. – Ну, с богом…»

Судя по звукам, она открыла окно нараспашку, придвинула кровать под узкий подоконник и, подтянувшись, принялась вылезать. Мой «Купол» надежно скрывал все эти звуки от надзирателей.

А теперь оставалось лишь молиться и надеяться на лучшее.

Я ожидал, что не смогу сомкнуть глаз до тех пор, пока Грасс не вернется. Но ошибся – усталость оказалась сильнее меня, и я сам не заметил, как провалился в сон.

* * *

Пробудил меня укол силы – «родовуха» встала на дыбы и мгновенно встряхнула мое многострадальное тело. Еще толком не проснувшись, я подскочил на кровати и взглянул на часы. Почти полночь. Значит, Грасс отсутствовала уже примерно два часа.

Долго.

Не знаю, где именно она спрятала или потеряла артефакт, но мне казалось, что пары часов на его поиски должно было хватить.

«Ань?» – позвал я, но не получил ответа.

Значит, еще не вернулась.

Почему мне было тревожно? О чем хотел предупредить Род? Сила никогда не дергала меня просто так…

Осторожно выбравшись из-под одеяла, я сунул ноги в тапки и прошел к самой двери камеры. Здесь действие «Купола» заканчивалось – я специально оставил небольшое свободное пространство, чтобы в случае чего подслушать происходящее снаружи.

И, как выяснилось, не зря.

Далеко, за дверями нашего отсека, разразился скандал. Металлическая дверь, что отделяла узников от остальных помещений Управления, была слишком массивной и толстой, чтобы я смог разобрать слова. Но точно слышал ругань.

Один голос принадлежал мужчине постарше, второй – кому-то помоложе, третий – женщине. Возможно, нашей надзирательнице, хотя здесь наверняка был и другой персонал.

Так-так… Интересно, что же там происходило? Я прислушался к силе и с ее помощью повысил интуицию. Странный трюк, но иногда получалось. И прислушался к внутренним ощущениям.

Это было похоже на чтение эмоций, только из моей камеры нельзя было разобрать, кому какая принадлежала. Я просто почувствовал весь букет.

Злость и ярость вспыхнули перед глазами алой аурой. Причем мне показалось, что это было доминирующей эмоцией, словно каждый из присутствующих ее испытывал. Ничего удивительного – люди спорили. Сосредоточившись, я увидел другой цвет – желтый. Настороженность. Его было куда меньше, словно только один человек это чувствовал. И еще один – серо-синий, тревожный цвет. Не страх, но напряжение, опасение. Кто-то из троих отчаянно думал, как выкручиваться.

Голова резко заболела, и я оставил попытки выяснить происходящее. Но остался у двери.

Что за споры на ночь глядя? Или у нас были гости?

Шум начал приближаться, и голоса стали более отчетливыми, хотя я все никак не мог определить, кому они принадлежали.

– …Немедленно!

– Протестую! Согласно уставу, во время отбоя беспокоить запрещено. Исключения составляют только нештатные ситуации!

Кажется, эту длинную речь толкнул Давыдов. Больно уж характерные нотки.

– Да все, что здесь творится, и есть одна сплошная нештатная ситуация! – возразил ему незнакомец.

– Как бы то ни было, это может подождать…

Я припал к двери и превратился в одно большое ухо. Спорили прямо возле отсека. И явно пришли по нашу душу. Но кто?

Возле большой двери началась какая-то возня. Черт. Если они сейчас войдут, то заметят пропажу Грасс. Я метнулся обратно под сень «Купола» и буквально заорал, пытаясь дозваться до Ани.

«Аня, у нас ЧП!» – ревел я, но ответа не было.

Проклятье. Дерьмо, дерьмо, дерьмо!

Что я мог предпринять? Как минимум, сузить радиус «Купола», чтобы его не почувствовали снаружи. Мне он сейчас был почти без надобности, а вот осторожно перенести его на область окна в камере Ани… Но сперва нужно было избавиться от гостей.

Я снова прилип к двери. Возня утихла. Кажется, надзиратели увели гостя подальше от отсека. Уже хорошо. Я аккуратно сузил «Купол».

И едва закончил с этим, как услышал шаги возле своего окна.

Соседняя камера утопала в безмолвии, как ей и было положено. Но в мое окошко тихо постучали.

Я подтянулся на подоконнике и увидел ноги. Женские, худые. Грасс. Она наклонилась, я увидел ее бледное лицо и высоко поднятые брови. Жестом она спросила, можно ли забираться. Я кивнул.

«Снимай купол, все закончилось», – услышал я голос Ани через несколько минут.

«Успешно?»

«Да-а-а. И еще – кажется, там кто-то в пух и прах разносит Давыдова и большую тетку. Крики стоят такие, что аж с улицы слышно».

Я снял заклинание и рухнул на кровать прямо в тапках.

Твою дивизию, неужели удалось?

«Дай мне немного времени, займусь артефактом», – сказала Грасс.

«Помни об обещании, что мне дала, – ответил я. Теперь сон как рукой сняло. Быть может, то, что должно было сейчас произойти, и было самым важным во всей этой операции. – Нам нужно будет поговорить. Ты и сама это поймешь».

Глава 6

Грасс молча оборвала ментальный канал – наверняка, сразу же занялась считыванием воспоминаний с артефакта. Я устроился с ногами на кровати и приготовился ждать. Сейчас вся эта затея больше не казалась мне такой уж гениальной. Но переигрывать все равно было поздно.

Лишь бы Анька не потеряла голову от правды и не натворила глупостей.

Она обратилась ко мне быстрее, чем я ожидал. За стеной скрипнула кровать девушки, раздался короткий звук, словно упало что-то маленькое.

«Я видела, что ты сделал. И что сделала я, – сказала в моей голове Грасс. – Только не понимаю, почему мы в универском карцере, а не в настоящей тюрьме».

«Потому что Аудиториуму это не выгодно по определенным причинам, – ответил я. – Дело решили замять. Считай, тебе чертовски повезло. И никому не говори, что память к тебе вернулась. Даже Малышу. Иначе будут проблемы».

«Это я уже поняла, – Грасс снова нервно поерзала на кровати. Теперь, благодаря проделанной в стене дыре, я очень хорошо слышал все, что делала моя соседка. – Но сдается мне, чего-то ты не договариваешь, Соколов».

«Ты уже и так узнала достаточно, – сухо ответил я. – Хватит на пару приговоров».

«Выходит, мы с тобой – убийцы знати… Весьма интересный расклад вырисовывается».

«Предпочитаю думать об этом как о самозащите», – ответил я.

«Ну, в твоем-то случае – да. А вот я отличилась…»

Не поспоришь. Я действительно защищался, а она… Тогда я списал это на нервный срыв, или психоз, или как там это по науке называется. Состояние аффекта, в общем. Подумал: Грасс была настолько шокирована увиденным, что, так сказать, предприняла превентивные меры по обезвреживанию противника.

С другой стороны, убийством Афанасьева Грасс оказала мне большую услугу – ведь незадолго до своей безвременной кончины наш предатель-менталист дал мне понять, что нашел мой тайник. Пока что никто, даже застукавший меня Ронцов, не задавал об этом вопросов. Но если бы Гриша начал болтать…

И меньше всего мне сейчас было нужно, чтобы связь с Корфом всплыла на поверхность.

«Ты как вообще? – спросил я, привалившись к стене. – Как себя чувствуешь после того, как все вспомнила?»

«Психиатром заделался? – огрызнулась Грасс. – Может, еще картинки с кляксами показывать станешь?»

«Нет. Но ситуация, прямо скажем, выходит из ряда вон».

Но у Ани явно не было настроения плакаться мне в жилетку.

«Лучше объясни мне другое, – сказала она. – Ты что сделал с Меншиковым и его прихвостнями такого, что они буквально сгорели? Как тебе это удалось?»

А разговор складывался интересно и совершенно не так, как я его представлял. Я-то ожидал, что придется утешать и успокаивать Грасс, а она отнеслась к случившемуся в высшей степени хладнокровно. Даже странно. Ни слез, ни истерик, ни криков. Только вопросы.

Словно не человека убила, а картошку почистила. И куда больше Грасс интересовало не собственное преступление, оставившее кровь на ее руках, а то, что устроил я.

Да уж, эта девица точно отличалась от всех, что я встречал раньше. Хотя, быть может, она просто была в шоке.

«Так что ты там устроил, Соколов? – не сдавалась Грасс. – Я должна знать».

«Зачем?»

«Вдруг мне тоже угрожает опасность? Вдруг ты и меня решишь превратить в кебаб?»

«Когда ты просила снять с тебя браслет, тебя это не интересовало, – усмехнулся я. – А сейчас вон как заговорила».

«Тогда я не знала, что ты устроил массовое убийство княжичей. Кстати, за этот поступок я тебя не осуждаю. Будь у меня возможность избавиться от этих кретинов, я бы поступила так же. Другое дело – я не могу понять, как ты умудрился убить их всех разом. И вспышка такая странная… Что это было за заклинание? И как тебе хватило силы? У тебя ведь четвертый ранг, а у того же Гагарина был второй…»

Вот зараза. Слишком уж хорошо у нее варила голова после возвращения воспоминаний. И вопросики она задавала правильные. Сосватать бы эту девицу в службу Корфа – эти двое точно споются.

«Многовато вопросов, милая, – я попытался съехать с темы. – Но если это тебя утешит, вас я трогать не собирался и не собираюсь».

«Ага. Если б Ронцов не воскрес… Кстати, это тоже очень интересно. Есть комментарии по поводу парня, который решил поиграть в святого Лазаря?»

Я начинал терять терпение.

«Твою шляпу, Грасс! Я на допросе? Или ты все это вынюхиваешь для кого-то?»

«С чего ты взял?» – мгновенно отреагировала девушка.

«С того, что ты сама ведешь себя странно, и доверять тебе у меня оснований нет. Сперва ты просто заколола Афанасьева, хотя в этом уже не было необходимости. Потом единственная из всех, кто там был, позаботилась записать воспоминания на артефакт. А сейчас устроила мне натуральный допрос. Ты уж извини, но сдается мне, что действуешь ты по чьей-то указке».

Грасс лишь рассмеялась у меня в голове.

«Экий ты параноик, Соколов. Ну хорошо, объясню. Во-первых, на моих глазах уже убивали, и я знала, что однажды это придется сделать и мне. Во-вторых, Афанасьев оказался предателем, а у меня с ними разговор короткий, и уж тем более слез по нему лить я не собираюсь. Что до артефакта, я все объяснила тебе раньше – не забывай, из какой семьи я происхожу. Конечно, у меня будут тузы в рукавах!»

«Все это не объясняет твоего слишком уж живого интереса», – проворчал я.

«Мы с тобой в одной лодке, Соколов, хочешь ты этого или нет. Мы оба в этом дерьме по самые уши. И мне интересно, как же так вышло, что мы отделались всего-то карцером? Что Аудиториум аккуратно поджарил мозги кому надо, придумал новую легенду и оставил нас учиться. Наказание, знаешь ли, не совпадает с тяжестью преступления».

Я тяжко вздохнул. Нет, она от меня не отстанет. Вцепилась бульдожьей хваткой. Да и мне нужно дать ей какую-нибудь версию, чтобы она успокоилась – не стала болтать, но и дальше с вопросами не лезла.

«За нами отныне очень пристально наблюдают, – наконец, ответил я. – Нужно объяснять, что это означает?»

«Избавь от подробностей, я поняла».

«Просто прикидывайся дурой, веди себя так, словно ничего не вспомнила – и пронесет. А со временем это забудется», – успокаивал ее я.

«Не забудется, – печально усмехнулась Грасс. – Это Аудиториум, Соколов. То, что они заменили мне воспоминания, не отменяет того, что я сделала. А это означает, что однажды, когда Аудиториуму понадобится моя помощь, мои связи или еще что-нибудь мое, они напомнят о моем поступке. Не сомневайся, с них станется».

«Значит, сделай все так, чтобы они как можно реже о тебе вспоминали», – ответил я.

«Боюсь, отныне это не от меня зависит», – грустно ответила Грасс.

Я закрыл глаза, но сон как рукой сняло. Взглянул на часы и внезапно понял, что мы проговорили добрых два часа. Все же требовалось немного поспать. Вроде бы все важное решили, и Аня, судя по ответам, собиралась проявить благоразумие. А большего я отсюда сделать не мог.

«Соколов, еще не спишь?» – прервала мои размышления байкерша.

«Пытаюсь заснуть. Чего тебе?»

«Даже не спросишь, почему я все же убила его, хотя могла пощадить? Неужели не интересно?»

«Это не мое дело, – ответил я и отвернулся лицом к стене. – Спокойной ночи, Грасс».

* * *

Я проснулся от какого-то неприятного запаха и холода. Морозный воздух кусал меня за щеки, а ноздри раздражала вонь табачного дыма.

Открыв глаза, я тут же посмотрел на часы: пять утра. Час до подъема. А холод и сигаретный дым тянулись из дыры в стене. Ну конечно, кто ж еще…

«Грасс, ты с ума сошла?» – рявкнул я так, что Анька от неожиданности едва не свалилась с подоконника. Что-то грохнуло, зашуршало, и я услышал скрип окна.

«Твою мать! И тебе доброе утро. Чего орешь прямо в мозг?»

«Здесь нельзя курить!»

«П-ф-ф-ф, убегать тоже было нельзя. Я немножко. Всего одну».

«Завязывай, мне холодно», – проворчал я и натянул одеяло по самый подбородок.

Грасс, видимо, вняла моей просьбе и, кажется, даже воспользовалась заклинанием, чтобы лучше проветрить камеру. Запустила слабенький «Вихрь», который мы разучивали на Прикладной Благодати, и пустила ураганчик по комнате.

Я хотел было снова отрубиться, но на этот раз не позволили уже наши надзиратели. Кто-то шаркал по коридору, гремел ключами и возился с дверью нашего отсека.

Что-то они рановато.

– Соколов, подъем! – громкий стук кулака Гром-бабы звучал так, словно она била половником по здоровенной металлической кастрюле. – Просыпайся! К тебе гости.

Я раздраженно стащил одеяло и свесил ноги.

– Не рановато ли для приема посетителей, Светлана Александровна? – проворчал я, но принял вертикальное положение, как того требовал устав.

Дама не ответила. Лишь что-то пробурчала себе под нос и отперла дверь моей камеры.

– Входите, – она кивнула невысокому человеку, силуэт которого темнел в дверном проеме.

– Благодарю.

– Погодите, свет включу, – спохватилась надзирательница.

– Не стоит утруждаться, – гость зажег «Жар-птицу» и запустил ее под потолок – камера тут же озарилась мягким оранжевым светом.

А я узнал своего визитера.

– Доброе утро, Станислав Янович, – зевнув, поприветствовал я войтоша ректора.

Не спрашивая разрешения, Любомирский прошел к столу, выдвинул стул и уселся напротив меня. Принюхавшись, он улыбнулся.

– Не знал, что вы курите, ваше сиятельство. Советую прекратить. Это пагубная привычка.

– Не я. У меня здесь есть сосед.

– О, наслышан, наслышан…

– Чем обязан визиту в столь раннюю пору? – вскинул брови я и поежился от холода.

Любомирский бросил многозначительный взгляд на надзирательницу, и та, поджав губы, захлопнула дверь, оставив нас наедине. Но я был уверен, что дамочка подслушивала.

– Михаил Николаевич, полагаю, произошло ужаснейшее недоразумение, – с театральными интонациями начал войтош. – Вас не должны были отправлять под стражу. Его высокопревосходительство узнал о вашей участи вчера глубоким вечером и был разъярен. Однако мы решили, что будить вас среди ночи и переводить в Домашний корпус будет не лучшей идеей.

Ах, вот оно как. Значит, до Долгорукова дошла информация, и он тут же отправил своего цепного пса по мою душу. Как тебе такое, Мустафин? Один – один, сволочь.

Я не удержался от гнусной ухмылки.

– Значит, вы пришли вызволить меня из заточения?

Любомирский кивнул.

– Разумеется. Негоже человеку ваших талантов и заслуг гнить в карцере как какому-то преступнику-рецидивисту. Я забираю вас немедленно, – он протянул руку. – Ваше запястье, пожалуйста. Нужно снять ограничительный браслет.

– Но приказ был подготовлен согласно Уставу, – возразил я.

– Боюсь, некоторые сотрудники слишком вольно трактуют некоторые доктрины нашего закона, – кисло улыбнулся войтош. – Однако и этот момент мы уладим. Что до вашего наказания за кражу господина Пантелеева, то, учитывая давнюю традицию, было решено заменить пребывание в карцере на общественные работы в свободное от учебы время. Итак, ваше сиятельство, руку…

Я виновато улыбнулся и вложил в протянутую ладонь Любомирского расстегнутую змейку браслета. Войтош удивленно вскинул брови.

– Вот как…

– Местные артефакты настроены на Благодать, – объяснил я. – Боюсь, произошел конфликт с моей родовой силой.

Губы ассистента ректора растянулись в слабой улыбке.

– Ну конечно. А вы, стало быть, решили умолчать об этом обстоятельстве.

– Но и попыток бежать не предпринимал, – ответил я тем же чуть насмешливым тоном.

Любомирский спрятал артефакт в карман и кивнул на висевший на вешалке китель.

– Переодевайтесь в форму, Михаил Николаевич. Вы возвращаетесь в Домашний корпус.

Я поднялся и прошлепал до вешалки, но вдруг обернулся.

– Выпускают только меня?

– У вашего сиятельства есть иные варианты?

– Я не единственный отбываю здесь наказание за кражу Головы, – я кивнул в сторону соседней камеры. – Полагаю, будет несправедливо освободить зачинщика и оставить в заточении одного из помощников. Здесь, знаете ли, холодно по ночам. Можно и воспаление какое подхватить. Да и как-то это не по-мужски – оставлять даму в затруднительном положении…

«Соколов, не дави! – возникла в моей голове Грасс. Ну конечно, она подслушивала. Спасибо дырке, для этого даже не нужно было стараться. – Тебе и так повезло выбраться отсюда. Не торгуйся! Я справлюсь».

Ну уж, нет. Мне нужно внимательно за ней следить. Поэтому если выйду я, то выйдет и Грасс.

Любомирский изучающе глядел на мое лицо, словно силился прочитать мой замысел. Не знаю, был ли он менталистом и мог ли залезть мне в голову, но характерного жжения от воздействия я не почувствовал.

– Что ж, ваше сиятельство… вы вьете из меня веревки. Вернее, из моего господина, – вздохнул он. – Но на что не пойдешь ради сохранения всеобщего спокойствия… Согласен. Вашу… однокурсницу тоже выпустят сегодня. Прошу, собирайтесь, а я тем временем распоряжусь, чтобы разбудили госпожу Грасс.

– Благодарю, Станислав Янович, – искренне обрадовался я. – Я это ценю.

– А мы ценим вас, Михаил Николаевич, – ответил Любомирский и вышел за дверь.

Через несколько секунд я услышал стук в дверь камеры Ани.

«Во что ты влез, Соколов? – на этот раз в голосе Грасс сквозил испуг. – Что они заставили тебя сделать?»

«С чего ты решила, что они меня заставляли?»

«Не делай из меня дуру! Этот мужик только что весь прямо обнамекался, что ты важен Аудиториуму. А если сложить одно и с другим, получается, что нас отмазывают потому, что у Аудиториума к тебе какой-то особый интерес. Так во что ты влез, Соколов?»

«Я просто защищаю всех вас, – коротко ответил я. – Тебя, Ронцова, Малыша и Сперанского. И Штофф. Все, что я делаю, – это защищаю».

Грасс явно хотела сказать мне что-то еще, но я оборвал канал и установил блок. Мне следовало сосредоточиться и быстро переодеться. Да и она пусть помаринуется – может, в ней взыграет благодарность, и девица станет более сговорчивой.

Одевшись и накинув на плечи китель, я толкнул дверь и вышел в коридор. Аня каким-то образом собралась раньше и уже дожидалась меня вместе с Любомирским и Гром-бабой. Браслета на ее руке не было.

Увидев меня, надзирательница шагнула вперед.

– Ваше сиятельство, приносим извинения…

Я взмахнул рукой, велев ей остановиться.

– Вы выполняли приказ. К вам вопросов нет. В отличие от того, кто его отдал, – с этими словами я бросил долгий взгляд на Любомирского. Тот едва заметно кивнул. Надеюсь, понял мой намек. Пусть разбираются сами.

Войтош жестом велел нам с Грасс следовать за ним, и вскоре мы покинули стены Управления по воспитательной работе. Грасс то и дело бросала на меня тревожные взгляды, но я не реагировал. Сейчас было неподходящее время для выяснения отношений.

И едва мы оказались в стенах административного корпуса, я ощутил облегчение. Словно тяжелая ноша свалилась с плеч – оказывается, «глушилка» давила на меня сильнее, чем казалось в камере. Сейчас мир словно заиграл более яркими красками.

Любомирский довел нас до выхода и вручил бумаги.

– Здесь приказ для господина Соколова прибыть на общественные работы в главный корпус.

– А что с Грасс? – спросил я.

– Приказ поступит куратору сегодня до обеда. Госпожа Грасс, зайдите к Мустафину в указанное время.

Байкерша кивнула – кажется, все еще не веря своей удаче.

– Всего доброго, господа, – едва заметно кивнул Любомирский и направился вверх по парадной лестнице.

Мы с Аней переглянулись.

– Теперь я точно твоя должница, – тихо сказала девушка. – И я непременно замолвлю за тебя словечко, когда придет время.

– Ты о чем?

Но вместо ответа она направилась к выходу. А меня настиг голос Денисова.

«Соколов, чтоб тебя псы загрызли! Куда ты пропал? Я тебя везде обыскался!»

Я аж подпрыгнул, услышав голос бывшего вражины.

«Ночевал в карцере. Долгая история. В чем дело? И какого черта тебе не спится?»

«Я нашел то, о чем мы с тобой говорили. Проверил тайник Меншикова. Записка у меня».

Глава 7

Грасс остановилась у дверей и нетерпеливо барабанила пальцами по латунной ручке. Сонный охранник, коротавший ночь в будке, вопросительно взглянул на девушку, но ничего не сказал.

«Поговорим позже, – сказал я Денисову. – Буду в Домашнем корпусе через десять минут. Нас выпустили».

«Нас? – удивился однокурсник. – Кто еще с тобой?»

«Грасс».

«То-то я думал, куда она запропастилась… Штофф ее обыскалась. Ладно, увидимся».

И Денисов мгновенно оборвал ментальный канал. Байкерша окликнула меня и кивнула на выход.

– Идем, – раздраженно бросила она. – Я хочу еще успеть принять душ и почистить форму. Иначе влетит от куратора, а он, судя по всему, теперь и так точит на нас зуб.

– Ага.

Мне, как и ей, не терпелось отсюда убраться. Сейчас в главном холле административного корпуса не было никого, кроме нас и охранника, попивавшего остывший чай из большой кружки. Цветные витражи купола не блистали красотой – зимой в наших широтах светает поздно, и вся эта цветастая роскошь дожидалась рассвета.

Грасс придержала для меня дверь, и лишь сейчас, взглянув на ее правую руку, я увидел, что все было хуже, чем она говорила.

– Погоди, – задержал я ее на крыльце. – Дай взглянуть.

– Ты что, лекарем заделался?

– Нет. Но кое-что умею.

Грасс хмыкнула, но все же дала мне раненую руку. Видимо, и правда болело сильнее, чем она показывала. Я осмотрел повреждения и цокнул языком. «Мертвую воду» она использовала, но, видимо, второпях немного исказила заклинание. Края раны воспалились.

– Ты не до конца очистила повреждения.

– Ерунда.

– Нет, – покачал головой я. – Возможно, занесла инфекцию. Если сейчас не сделать все правильно, заживать будет долго. А тебе руки еще пригодятся для учебы. Сегодня две пары Прикладной Благодати. Ты же помнишь, что нужно сдать пять лабораторных по заклинаниям для аттестации? И, если я ничего не напутал, тебе осталось еще две…

Грасс насупилась, но руки не отняла.

– Помню. Ладно, если ты у нас самый умный, то давай, действуй. Только если нас поймают на применении Благодати, сам будешь объясняться с администрацией.

Я усмехнулся. Не поймают. Буду работать на самых низких рангах – так, чтобы смешаться с общим фоном здания. Ибо силой здесь был пропитан каждый кирпич. Восьмой ранг – более чем достаточно.

– Есть, мадемуазель, – козырнул я и приступил к работе.

На самом деле повреждения были плевыми – сделай Аня все правильно, сейчас бы даже не чувствовала ранения. Но поторопилась и получила обраточку за ошибку. Другое дело, что рана, и правда, мне не нравилась. Я не был настолько сведущ в лекарстве, как тот же Сперанский, но мог отличить беспроблемную царапину от потенциально неприятной.

– Вскрою и залечу заново, – обозначил я план действий.

Грасс раздраженно кивнула.

– Только быстро, – потребовала она. – И давай без всяких нежностей вроде анестезий и прочего.

– Да понял я, понял, что ты у нас склонна к мазохизму.

– Ни к какому мазохизму я не склонна! – возмутилась девушка и покраснела. – Просто хочу сэкономить время.

– Ну да. Ну да.

Первым делом я повесил маленький непроницаемый купол вокруг руки Ани, а затем вскрыл рану заклинанием. Прошелся маленькой «Косой» как бритвой, снимая корочку с раны. Самое сложное во всем этом было сотворить «Косу» внутри купола и не дать одному заклинанию прорезать другое. Так я добился стерильности в полевых условиях.

Грасс зашипела.

– Сама сказала не обезболивать, – сказал я. – Теперь изволь терпеть.

Мне сотворить небольшой анестетик ничего не стоило – нас этому с первых занятий учили на спецкурсе по Лечебной Благодати. Заклинание простое: всего-то связываешь силу так, чтобы ткани онемели, а нервные окончания не реагировали на боль.

– Кто тебя этому учил? – скривившись, спросила она.

– Никто. Сам придумал.

– Смекалистый. Это хорошо.

– Не одна ты у нас умеешь включать голову, – сухо отозвался я и сосредоточился на ране.

Так, теперь рана была обнажена. Я внимательнее осмотрел ее. По-хорошему следовало лучше обеззаразить ее, чтобы вычистить возможную инфекцию. Но перекиси водорода под рукой не было, поэтому я применил «Мертвую воду». Лишь в Аудиториуме я узнал, что у базовых заклинаний бывают разные конфигурации. Это было похоже на химическую формулу: поставишь одну черточку в другом месте – и появляется другое вещество.

Вот и сейчас я немного переконфигурировал заклинание, сделав так, чтобы «Мертвая вода» работала сперва на очистку, а затем на закрытие раны.

Аня, следовало отдать ей должное, стойко терпела, хотя я знал, что ощущения были не из приятных. Она вообще не любила показывать слабость – водилась за ней такая особенность. В сочетании с вечным желанием всех обойти, выиграть, соперничать все это превращалось в гремучую смесь и здорово мешало нормально общаться с этой девушкой. Не девка, а кактус!

Но теперь она была посвящена в тайну, которую я хранил, и мне следовало привязать ее к себе. А лучшего способа, чем вызвать к себе доверие и благодарность, я пока придумать не мог. Почему-то мне казалось, что Грасс этого не хватало.

– Так, хорошо идет, – сказал я и погасил «Мертвую воду». Остатки заклинания затянули рану девушки темной пленочкой, которая должна была рассосаться. У нас на курсе это называли «живым бинтом», хотя это не было отдельным заклинанием. Просто один из эффектов. – Теперь последний штрих.

Я сотворил «Живую воду» – небольшой голубой шарик со странной субстанцией внутри. Сила внутри этой оболочки была конфигурирована на усиление регенерации, и мне особенно нравилось лопать эти пузыри. Слишком уж забавно они взрывались. Но усердствовать с этим не стоило – Род не терпел напрасной растраты.

Я поместил шарик «Живой воды» на рану Грасс и лопнул его так, чтобы содержимое пролилось аккурат на рану. Аня вздрогнула.

– Ой, холодная…

– Ага, – отозвался я. – У меня почему-то всегда получаются холодные.

Жидкость быстро впиталась, и я снял защитный купол.

– Готово. Инспектируй лапку.

Грасс внимательно оглядела рану и, удовлетворенно хмыкнув, кивнула.

– Значит, ты у нас универсал, Соколов? И мозги поджарить можешь, и с артефактами справляешься, и лечишь, и калечишь…

Я пожал плечами.

– Кажется, родовая сила дает большое пространство для маневрирования.

– Хотела бы я такой разброс, – вздохнула она и принялась медленно спускаться по ступеням здания. Крыльцо еще не почистили, и тонкий слой снега хрустел под подошвами ее ботинок.

– Я наслышан, что твой род весьма могущественен в создании интересных артефактов, – сказал я. – Да и твой личный потенциал не раз отмечали на занятиях. Неужели ты не довольна таким раскладом?

Грасс обернулась ко мне с печальной улыбкой.

– Нет, Соколов. Я ненавижу то, чем вынуждена заниматься. Искренне ненавижу. Но специализацию не выбирают. За редкими исключениями. Мне, увы, не повезло так, как тебе.

Это меня удивило. Грасс всегда с такой гордостью отзывалась о своей семье, а с остальными артефакторами общалась даже с некоторой снисходительностью, а то и вовсе смотрела свысока. Мне всегда думалось, что она так себя вела именно потому, что знала истинную цену своим талантам и положению.

А сейчас выходило, что она ненавидела этот дар.

– Как же так, Ань? – нагнав девушку, я поравнялся с ней, и мы вместе пошли по аллее к Домашнему корпусу. – Та же Хруцкая много бы отдала за то, чтобы унаследовать дар твоего рода и узнать его секреты.

Байкерша тихо рассмеялась, а затем внезапно всхлипнула и торопливо вытерла слезу.

– Ты понятия не имеешь, что у меня за семья, – не глядя на меня, ответила она. В ее голосе сквозила злость. – И не дай Господь кому-то узнать.

– Не понимаю.

– Ты знаешь, что я не хотела поступать в Аудиториум? – она подняла на меня глаза. – Родные заставили. Пообещали мне кое-что, но… Когда я провалилась в прошлом году, не сдержали слова.

Я чувствовал невыносимую боль и тоску, которую испытывала Грасс. Она что-то потеряла. Или кого-то. Утратила нечто настолько важное, что это не просто разбило ей сердце и ожесточило, а словно вовсе превратило ее в другого человека. Этот поток эмоций был настолько сильным, что я едва смог вздохнуть.

Черт возьми, эта эмпатия, что шла в комплекте вместе с родовой силой, иногда включалась ужасно не вовремя.

– Что случилось? – тихо спросил я. – Что сделала твоя семья?

Грасс оглянулась по сторонам, достала сигарету и прикурила от простой зажигалки. Решила не рисковать с «Жар-птицей».

– У отца есть другие наследники, я ведь даже никогда не претендовала на лавры или какой-то особый статус… Просто хотела спокойной и мирной жизни. Я была готова отказаться и от наследства, и от приданого, и от титулов. И от Благодати…

У меня отвисла челюсть.

– Не понимаю. Ты что, хотела отсечь себя от рода?

Она молча кивнула и затянулась.

– Да. Я кое-кого встретила. Несколько лет назад. Мы много времени проводили вместе – он часто мне помогал и очень хорошо относился. С теплом, понимаешь? Как к нормальному человеку, а не к сосуду с Благодатью. И тогда я была… Не такой, как сейчас.

Так, даже начало этого рассказа мне уже не нравилось.

– Что случилось? – повторил вопрос я.

– Да все как в романах, что читают глупые курицы в оборках, – горько усмехнулась Грасс. – Я влюбилась в простолюдина. Хороший парень. Толковый, умный – поверь, гораздо умнее многих, которые родились с золотой ложкой в заднице. Сын одного из слуг. Вырос в нашем доме, окончил колледж с медалью и Золотым дипломом. Потом служил одним из секретарей у моего отца. Но среди всех его достоинств не было главного.

– Благодати, – выдохнул я.

– Именно.

– И вам не позволили быть вместе.

– Я знала, что не позволят. У моих родителей были на меня такие матримониальные планы… Едва мне исполнилось четырнадцать, уже пошли разговоры, за кого меня выдать, чтобы получить потомство с интересной силой. Хотели сосватать за кого-нибудь из мощных артефакторов, чтобы укрепить кровь и заполучить связи…

Она говорила это с таким презрением, что я не смел вставить и слова. И в каждой фразе, что произносила Аня, не было ничего, кроме боли, злости и горя.

– В общем, у нас с тем парнем завязался роман, – вздохнула она. – Тайные свидания, мечты о совместном будущем… До самого постыдного так и не дошло, хотя, честно тебе скажу, я была готова и на это. Любовь – она такая… Но о наших отношениях прознали.

Я мрачно улыбнулся.

– Дай угадаю. Дальше был большой скандал, тебя заперли, а твоего возлюбленного отослали подальше?

– Если бы, – усмехнулась Грасс и потушила окурок о сугроб. – Узнали. Скандал был. Меня действительно заперли, но я нашла возможность сбежать.

Ну, прямо Наташа Ростова. Только у Толстого вроде та история тоже как-то не особо хорошо закончилась.

– И сколько тебе было?

– Семнадцать. Только исполнилось. Если бы все получилось, то мне оставалось провести в бегах всего год… А затем меня принудительно отрезали бы от рода. Но у моей семьи длинные руки. Нас нашли, когда мы были на Псковщине. Хотели перебраться в Таллин, а оттуда в Ригу. А там было несколько вариантов, куда отправиться дальше, благо немного денег мы накопили. Но, как выяснилось, прятались мы недостаточно хорошо.

Я не знал, как правильно реагировать на внезапное откровение Грасс. С одной стороны, девчонка повела себя как влюбленная дура. С другой – а кто в семнадцать не был дураком, если случалось влюбиться? И я понимал, что родители хотели защитить дочь от поступка, о котором она могла пожалеть в будущем.

Но в семнадцать все это видится совсем иначе. В семнадцать тебе кажется, что перед тобой раскинулся весь мир. Что твоя любовь будет жить вечно, и что в шалаше тоже возможен рай.

У меня в мои семнадцать такого не было – отделался влюбленностью в девчонку, с которой мне ничего не светило, и довольно быстро включил голову. Но Грасс, наверняка воспитанная на романтических книжках, повела себя иначе.

И я не мог ее осуждать. Но и родители ее наверняка были правы.

– Что было дальше?

Аня достала новую сигарету, поежилась от холода и быстро прикурила.

– Меня вернули домой и заперли. Сказали, что отправят учиться в Аудиториум. Надо сказать, что до этого момента семейство не особенно верило в мои способности. А тут, видимо, решили во что бы то ни стало надежно упрятать меня на Каменном острове, откуда не получится сбежать.

– А парень?

– Я долго не знала, что с ним стало. Нам не давали видеться. Я подозревала, что его отослали в какую-нибудь дыру, благо у нас полно имений в заднице мира. Я уперлась и говорила, что не пойду в Аудиториум, что даже не стану позориться с поступлением – ведь все были уверены, что я не пройду. Но затем родители предложили мне сделку. Я поступлю в Аудиториум и отучусь на артефактора. И если после этого чувства сохранятся, я проработаю на семью некоторое время, а затем мне позволят уйти.

– Наверняка они предполагали, что за время обучения помидоры завянут.

– Ага. Только в тот год я не поступила. Семья сочла это позором и расторгла сделку.

– И где он сейчас? Тот парень?

– На Смоленском кладбище, – выпустив дым, ответила Грасс. – Мне сказали, что он повесился. Но я знаю, что это с ним сделали мои родные.

– Откуда?

Грасс достала из кармана кителя маленький шарик.

– Он не был наделен Благодатью, но артефакт записал его последние воспоминания, – тихо отозвалась Грасс. – Это сделали люди моего отца по приказу моей семьи.

Аня стиснула шарик в кулаке.

– Мне очень жаль, – тихо сказал я. – Правда. Прости, что вывел тебя на этот разговор.

– Нет. Я даже рада хоть с кем-то этим поделиться, – губы девушки расползлись в кривой улыбке, а из глаз потекли слезы. – Ты тоже изгой, как и я.

– И ты не заявила?

– Куда? Кому? – горько рассмеялась Грасс. – Кому есть дело до какого-то секретаря? Нет, Соколов. Я не подала вида, что выяснила правду. Но это не значит, что я их простила.

– Так почему ты тогда пошла в Аудиториум? – удивился я. – Сбежала бы и спряталась понадежнее. Можно было попросить протекции… Не знаю, у императрицы… Она вроде милосердная женщина.

Но Грасс лишь покачала головой.

– Нет, Михаил. Одна я бы не справилась. Поэтому я придумала другой план. Играла по правилам, усыпила их бдительность. Даже поступила в Аудиториум – все для того, чтобы они перестали за мной следить и расслабились.

Лицо Грасс изменилось. Она резким движением потушила второй окурок и улыбнулась своим мыслям. Только улыбка эта не сулила ничего хорошего.

– И что дальше? – спросил я.

– Они меня не получат, Соколов. Не выйдет. Одного они не учли, когда отправляли меня сюда. После окончания Аудиториума я смогу самостоятельно решать свою судьбу. И сделаю все для того, чтобы ни один план семьи на мою жизнь не осуществился.

– И что ты придумала?

Грасс сверкнула заплаканными глазами.

– Я ударю их тем оружием, что они сами вложили в мои руки. Я стану не просто артефактором, Соколов. Я тайно подала заявку на кафедру психометрии, прошла отбор, и мою кандидатуру уже одобрили. Со следующего семестра я начну посещать спецкурс по психометрии, хотя уже и сейчас изучаю литературу и простейшие манипуляции. Психометристы – единственные специалисты, на судьбу которых не могут влиять их семьи. Это отдельная каста со своими законами и правилами.

– Каста людей, которые живут очень недолго и зависимы от винамия, – напомнил я.

Грасс фыркнула.

– И что?

– Я к тому, что на одном погибшем возлюбленном жизнь не закончена. Ты очень молода, все впереди. И ты еще сможешь найти другой смысл жизни.

Байкерша привстала на цыпочки и внимательно заглянула мне в глаза.

– О, я его уже нашла, Соколов. Уже нашла…

Глава 8

Я так и не понял, что имела в виду Грасс.

Какой такой смысл она нашла в том, чтобы умереть в сорок лет от обширного инсульта, вызванного передозировкой винамия и износом нервной системы? Да, я понимал, что по ней очень больно ударил поступок семьи. Сам не знаю, как поступил бы, окажись я на месте Грасс. Но я видел одно: боль этой девушки была разрушительна. И кто знает, сколько бед она могла принести окружающим ее людям.

– Ладно, пойдем по комнатам, – сказал я и осторожно взял Аню под локоть. – Здесь вообще-то холодно. Хотя я уже привык…

– Да, здесь быстро закаляешься. Батареи в корпусе ни хрена не греют, да и вода в душе по утрам нередко бывает едва теплая…

Я был рад, что Грасс сама поспешила свернуть печальную тему разговора, и до Домашнего корпуса мы добрались молча. Войдя в общий холл, мы объяснились с вахтером, и я тут же направился к своей лестнице.

– Погоди, – остановила меня Грасс и указала на стенд. – Новые объявления. Дай-ка поглядим…

Я последовал за ней и принялся читать листки.

– Слава богу, – выдохнул я и ухмыльнулся. – Бал отменили.

– Аллилуйя, – с сарказмом произнесла Грасс. – Ненавижу эти сборища.

– А я просто не умею нормально танцевать.

«Но вообще странно, – продолжила Грасс уже у меня в голове. – Отменять Рождественский бал только из-за траура по этим погибшим придуркам?»

Я пожал плечами.

«Почему нет? Там все-таки были княжичи. Наверняка Долгоруков хочет таким образом немного умаслить безутешных родственников».

«Разве что так… Рождественский бал – большое событие. Его не стали бы отменять просто так. Либо чего-то опасаются, либо, и правда, решили не злить князей».

– Ладно, я пойду, – сказал я и направился наверх. – Увидимся.

Грасс что-то проворчала мне вслед, и вскоре я услышал ее чеканный топот по ступеням.

Так, нужно рекогносцироваться и понять, что делать дальше. Хорошая новость – ректор за меня вписался. Значит, таки выполняет свои обещания меня оберегать. Плохо то, что ректор был далеко, а вот его оппонент, Мустафин, торчал здесь же, в Домашнем корпусе. И куратор мог придумать кучу способов испортить мне жизнь.

Только понять бы еще, на кой ляд ему это сдалось. У меня с ним конфронтаций не было. Да и с чего он так вызверился, когда узнал, что я теперь связан с Аудиториумом? На месте любого куратора я бы обрадовался: минус одна головная боль.

Словом, нужно при удобном случае выяснить, чего там себе надумал Мустафин. И незаметно пересечься с Денисовым. Я пока не был готов объявлять друзьям о нашем с ним перемирии – слишком уж все было шатко. Да и хрен знает, как Ронцов мог отреагировать на то, что я спелся с идейным врагом. Ронцов-то теперь бессмертный, может учудить какую-нибудь дурость, если Денисов его заденет…

Иными словами, в карцере было как-то поспокойнее.

Печально улыбнувшись этим мыслям, я осторожно потянул вниз дверную ручку и, стараясь не скрипеть петлями, шагнул в нашу комнату.

– Стой, сучара! – тут же рявкнули на меня.

Я оторопел от неожиданности.

– Стою. Свои, расслабьтесь.

– Миш, ты?

– Ага.

Вспыхнула люстра, и я увидел картину, достойную пера карикатуриста.

Ронцов – в трусах, надетой задом наперед майке и одном носке – грозил мне шваброй.

– Витиевато развлекаетесь, товарищи, – усмехнулся я и едва удержался от того, чтобы не заржать. Слишком уж по-дурацки выглядел наш Кощей-Лазарь. – Серег, положь палочку. И на будущее ошкурь ее получше.

– Это еще зачем?

– Занозы доставляют много неприятных ощущений. Особенно если кто-то решит засунуть тебе эту швабру в место, о котором в приличном обществе упоминать не принято. Нельзя угрожать людям просто так. Даже шваброй.

Ронцов вздохнул с облегчением и поставил швабру в угол.

– Ты извини, Миш, что такой прием устроили. Ты ведь пропал. Никто ничего не знал, на стендах ничего не вывесили. Просто был человек – и исчез. Ну, мы и перепугались, что и тебя тоже… Того…

– А к Мустафину зайти была не судьба? – хмыкнул я и принялся рыться в вещах, пытаясь найти сменное белье.

– Ага. Его поди застань, – ответил вышедший из ванной Сперанский. – Весь вечер вчера отсутствовал. Неприемные же часы. Ты где был-то?

– В карцере ночевал.

Лекарь удивленно вскинул брови и даже немного присвистнул.

– Эк тебя… И за что?

– Да все за то же. Меня и Грасс заперли.

– А ее-то зачем?

– Сам не понял. Дескать, могла нас сдать, когда Леньку прятали, но не сдала. Значит, сообщница.

Сперанский озадаченно чесал мокрую репу.

– В таком случае должны были и нас с Серегой запереть. И Малыша…

– Да просто достала она Мустафина. Решил припугнуть, – предположил Ронцов. – Эта девка же вообще без царя в голове!

Отчаянная – да. Дура – нисколько. И, в отличие от многих студентов, у нее действительно была мотивация доучиться в Аудиториуме. Но это знал только я – для остальных Анна Грасс оставалась способной, но проблемной лентяйкой.

Я наконец-то откопал в ворохе белья чистый комплект. Последний. Все верно: стирку же пропустил, поскольку все выходные меня не было в корпусе. Придется теперь стираться ночью.

– Надеюсь, я немного пропустил, – сказал я, стаскивая пыльный китель.

Сперанский мотнул головой.

– Не-а. Давай, мойся, чисти перышки – и жрать пойдем.

«Нужно поговорить», – обратился ко мне ментально Ронцов. Я оглянулся на него и сразу понял, о чем шла речь.

«Обязательно. Надеюсь, ты никому не рассказывал?»

«Я совсем дурень, по-твоему? – оскорбился Кощей. – Нет, даже Коля не в курсе».

«Вот и славно. Пусть пока что так и будет».

Отмывшись и приведя в порядок форму, я наконец-то почувствовал себя человеком. Сперанский передал крем для ботинок, и, начистив обувь до уставного блеска, я повернулся к соседям.

– Готов.

– Слава небесам, – проворчал Ронцов и взглянул на часы. – Есть хочу ужасно. Через пять минут откроется.

В коридоре же царило привычное утреннее столпотворение. Эпическая битва за утюги и гладильные доски, отчаянные вопли в поисках ниток и запасных пуговиц… и над всем этим возвышалась, точно неприступная скала, излучавшая непоколебимое спокойствие фигура Рахманинова.

– Утречка, – пробасил Малыш и пошел первым, рассекая суетящуюся толпу, точно ледокол.

А еще на нас пялились. Точнее, больше всего внимания досталось мне – я даже удостоился уважительного кивка Денисова. Интересно, что в лесу сдохло? Остальные перваки аккомпанировали нашему появлению благоговейным шепотом.

Ну, все – слава окончательно разошлась. Вот и живи теперь с этим, звезда курса.

Интересно, что сейчас творилось на женской половине? И как девчонки встретили хулиганку Грасс?

К моему удивлению, двери трапезного зала оказались закрытыми. Даже свет внутри не горел. Да и толпа страждущих и самых голодных внезапно рассосалась. Лишь Грасс, погруженная в мрачные мысли, одиноко спустилась по ступеням и подошла к нам.

– Чего ждем, мальчики? – натянув привычную стервозную маску, хищно улыбнулась она.

– Неужели закрыто? – скуксился наш лекарь и сверился с вывешенным расписанием. – Вроде все в порядке. Странно…

– Сейчас проверим, – отозвался я. – Если выгонят и дадут по лбу половником – значит, закрыто.

Я потянул массивную ручку на себя, и дверь поддалась. В зале не горели люстры, а длинные столы и лавки утопали в полумраке. Освещалось лишь пространство возле раздачи, где деловито суетились кухарки и разносчики. На нас они словно не обратили никакого внимания.

– Чертовщина какая-то, – прошептал Ронцов, и Малыш согласно кивнул.

– Дражайшие! – окликнул я кухарок. – Кормить сегодня изволите?

Одна из поварих обернулась.

И тут я услышал крик:

– Пора!

Все люстры зажглись одновременно. Свет ярких ламп ожег глаза, что-то загрохотало, застучало, зашумело… Даже хлопнуло несколько раз. Ошалев от этой светомузыки, я инстинктивно активировал «Берегиню» и приготовился защищаться.

– Встречайте героев первого курса! – проревел вскочивший на один из столов студент. Кажется, Воронин, староста. – Виват Соколову! Виват Ронцову! Виват Сперанскому! Виват Рахманинову! Виват Грасс!

– Виват! Виват! Виват! – хором прогремели однокурсники и бросились на нас.

Твою мать, так же и дурачком на всю жизнь остаться можно. Увидев наши вытянувшиеся рожи, повара на раздаче расхохотались. Я едва успел погасить «Берегиню», как толпа однокурсников настигла нас и подхватила на руки. Ронцова и Грасс подкинули так высоко, что те едва не зацепились за люстры. Малыша поднимать не рискнули – слишком тяжелый.

А вот нас со Сперанским эта участь не миновала.

Я несколько раз подлетел к потолку. Глаза застилали какие-то блески и конфетти, пахло дымом от хлопушек.

– Слава и вечная честь героям, обманувшим Аудиториум! – продолжал подначивать староста. – Да останутся их имена в истории студенчества!

Грасс визжала и бранилась, на лету пытаясь подтянуть юбку пониже, чтобы лишить перваков пикантного зрелища. Однокурсники отрывались как могли – наверняка решили таким образом компенсировать отмененный бал.

– Пощады! – взвыл Сперанский. – Ребят, меня сейчас стошнит. Клянусь!

Наконец нас бережно опустили на пол, и я, покачнувшись, улыбнулся.

– Вот это сюрприз. Спасибо, ребят!

– Вам спасибо, – осклабился щеголь Воронин и козырнул. – Благодаря вам наш курс никогда не забудут.

– Хорош буянить, господа! – прикрикнула на нас повариха. – Пошумели – и хватит. А ну, марш за едой!

Из толпы ко мне протиснулась Ирка.

– Ну как, герой?

– Твоя работа?

Ирэн лукаво улыбнулась и подмигнула.

– Подумала, раз вы все равно преуспели, то нужно это отпраздновать. Все равно дальше до самых каникул одна учеба…

– Спасибо, – я приобнял ее и чмокнул в макушку. Большего на людях позволять было нельзя. – Неожиданно приятно.

– Знала, что вам понравится.

– Ага, спасибо тебе огромное, Штофф, – проворчала Анька, безуспешно пытаясь пригладить растрепанные волосы. – Теперь весь курс знает, какого цвета кружева у меня на трусах.

– Красные! – хихикнул Малыш.

Грасс обернулась к нему, показала кулак, и Рахманинов, сделав вид, что испугался до тахикардии, приложил здоровенные ладони к груди.

– А я думал, черные будут…

– Малыш, я тебя прибью, – шикнула на него байкерша, но глаза у нее были веселые. В кои-то веки я видел, что она радовалась.

Голод взял верх, и ор наконец-то угомонился. Студенты выстроились в очередь к раздаче, и я с удивлением обнаружил на своей тарелке двойную порцию.

– Восстанавливай силы, герой, – усмехнулась повариха и протянула мне тарелку с яичницей и аж четырьмя колбасками.

– Вот от души! Спасибо!

Все же были в этом хулиганстве свои очевидные плюсы…

Наша поредевшая группа расселась за стол.

– Интересно, нас теперь перекомплектуют? – спросила Ирэн, пока я за обе щеки уплетал горячий завтрак.

Денисов ел молча, то и дело поглядывая на нас с Ронцовым. Остальные оживленно обсуждали возможное будущее группы – даже Грасс в кои-то веки вступила в дискуссию. Демонстративно молчала лишь Марианна Перовская – красотка, лишившаяся княжеской свиты с моей легкой руки.

– Вряд ли станут что-то менять в группе, – рассуждал Сперанский. – А вот в общаге могут и переселить… У нас одно свободное место, у Денисова вообще три освободилось…

– Да можете вы, наконец, заткнуться?!

Перовская грохнула кулаком по столу так, что зазвенела вся посуда.

– Девяти дней не прошло, а вы уже прыгаете, скачете, хлопушки взрываете! – задыхаясь от возмущения, кричала она.

Денисов попытался успокоить взбесившуюся девушку, но было поздно – у Перовской началась натуральная истерика.

«Ир, уведи ее, – попросил я подругу. – Меня она все равно не послушает. Здесь нужна женская душа».

«Она и меня не послушает. Это ж Перовская, – пробормотала в ответ Ирэн. – Но я попробую».

Ирка отложила приборы, поднялась, обошла стол и обняла бившуюся в слезах Перовскую. Что-то зашептала ей на ухо, поглаживая по волосам. Не знаю, что именно сказала Ирка, но Перовская замерла, долго глядела остекленевшими глазами в одну точку, а затем позволила Ирэн себя увести.

«Мы в туалет, – сообщила подруга. – Умою ее и приведу в порядок. Сделай так, чтоб вас здесь не было, когда мы вернемся».

«Хорошо».

Не ожидал, что Марианна сорвется. Меня обуяли противоречивые эмоции. С одной стороны, собаке – собачья смерть. Княжичи сами нарвались. С другой… Перовская вряд ли что-то знала о том, что приключилось той роковой ночью. И она имела право на скорбь.

Если я все понял правильно, между ней и Забелло было нечто большее, чем дружба. И даже если опустить комментарии относительно вкуса Перовской и качеств Забелло, она лишилась близкого человека. Следовало уважать чужое горе.

Хвала небесам, хотя бы Ирка обладала навыками успокаивать потерявших разум от скорби женщин. У меня это получалось не так хорошо.

– Думаю, нам пора, – Ронцов поднялся из-за стола. – Все равно кусок в горло не лезет.

Сперанский тоже понес свой поднос в окошко для грязной посуды, а я задержался, играя в гляделки с Денисовым.

«Записку покажешь?» – спросил я ментально.

«Не здесь. Не хочу, чтобы остальные пялились. В библиотеке через пять минут».

«Принято».

Я залпом допил обжигающе горячий и до зубного скрежета сладкий кофе и, сдав посуду, вышел на воздух. Нужно было проветрить голову.

Грасс появилась на крыльце с сигаретой в руках.

– Больше не прячешься? – спросил я.

– Прячусь. Отойду за угол. Через пятнадцать минут пара.

– Ага.

Вдохнув напоследок свежего морозного воздуха, я вернулся в корпус и направился в библиотеку. Денисов ждал меня у входа.

– Перовская в порядке? – спросил я.

Константин неопределенно покачал головой, но помрачнел.

– Не очень. Если не возьмет себя в руки, боюсь, придется обращаться к лекарям. Или даже к мозгоправам, чтобы хоть немного ослабили воспоминания. Не ожидал я, что это так по ней ударит. Первые пару дней вела себя тихо, а сейчас ее понесло.

– Каждый по-своему справляется с горем.

– В том и дело. Она не справляется.

– Дай ей время, – ответил я. – Для тебя все эти Меншиковы с Афанасьевым были никем. А у Перовской с Забелло, судя по всему, была своя история.

– Давай к делу, – Денисов вошел в двери библиотеки и тут же направился в один из маленьких читальных залов.

Я прихватил для вида пару свежих газет уже скорее по привычке – запах типографской краски вызывал воспоминания о Матильде. Я надеялся, она благополучно добралась и устроилась в Букуреште.

Денисов плотно закрыл за мной дверь, зажег настольную лампу и вытащил из-за пазухи сложенный вчетверо листок бумаги.

– Плотная, дорогая, – сказал я, помусолив ее в пальцах.

Денисов кивнул.

– Но не гербовая. Думаю, итальянская, особая для писем. И писали дорогой перьевой ручкой.

– Откуда ты знаешь?

– Сразу видно деревенщину. Уж прости, Соколов. Если долго и много работаешь с документами, то узнаешь дорогую канцелярию на ощупь. Тут видно, что перо дорогое. И чернила черные.

– Значит, наш любитель эпистолярных загадок – некто обеспеченный, – заключил я.

– Причем весьма и весьма.

В записке не было сказано ничего интересного. Все то, что пересказал ранее Денисов. По сути, оповещение о том, что на Константина и компанию обратили внимание. Поручение ждать знака… И все. Даже странно.

Я разочарованно вздохнул. Не знаю, что я рассчитывал увидеть или выяснить, но ближе к разгадке не стал. Разве что наклон почерка был интересный. Не похож на женский, но и для обычного мужского был несколько вычурным. Словно писавший испытывал удовольствие от процесса выведения букв.

Секретарь? Вряд ли.

– Ну, записку ты увидел, – нетерпеливо сказал Денисов. – Что дальше?

Я улыбнулся внезапному озарению.

– Можно попробовать выяснить, кто ее писал, с помощью психометрии.

Константин округлил глаза.

– С ума сошел? – громким шепотом возмутился он. – Я не понесу ее спецам Аудиториума!

– У меня есть свой специалист. Начинающий, но весьма талантливый, – осклабился я. – Полагаю, ему это будет интересно. Точнее, ей.

Глава 9

Денисов вырвал записку из моих рук.

– Нет! – зашипел он. – Не нужно привлекать к этому кого попало!

– Это не кто попало, а твоя одногруппница, – возразил я. – Грасс. И то если она согласится.

Лицо вражины вытянулось.

– Грасс идет на психометриста?! Да ладно?

– Ага, – кивнул я. – Сам в шоке. Но она настойчива в своих стремлениях. А еще за ней должок…

Денисов замолчал – лишь сверлил меня тяжелым взглядом.

– Нет, Соколов. Плохая это идея вмешивать сюда еще и Грасс. Она здесь совсем ни при чем. Это плохая, очень-очень плохая идея.

Ну, это как сказать…

– А какие еще варианты? – огрызнулся я. – Наша задача – выйти на Темную Аспиду и понять, кто и кого там дергает за ниточки. Ну, или хотя бы сузить круг поисков. И у нас есть только две зацепки – записка и личность того человека, о котором ты не можешь ничего рассказать из-за блока.

Денисов тяжко вздохнул и, отодвинув стопку забытых кем-то книг, уселся прямо на письменный стол.

– Только один вариант у нас остался, – ответил он. – Я договорился с библиотекарями и до утра торчал здесь. Искал фотографии, упоминания. Пытался найти хоть что-то про того человека.

– И, видимо, безуспешно, – предположил я.

– Да. Вообще в этих залах информации о преподах и администрации не много. Возможно, все важное хранится в архиве административного корпуса. Там же, где и личные дела.

– Допустим. Но туда нам не пробраться. В Домашнем корпусе охрана смотрит на наши ночные бдения спустя рукава – старшекурсники то и дело шастают друг к другу. Но просто так нас в административный не пустят. Тем более в архив. Для этого нужен серьезный повод.

Денисов растрепал светлые вихры.

– Есть еще одна нехорошая новость. Не знаю, что за блок на меня поставили, но… Кажется, у нас мало времени на поиски. Мне с каждым днем все труднее вспомнить лицо того человека. Вроде бы и помню, а как начну вызывать в памяти его образ, так и ухватиться не за что.

– Это скверно. Но если увидишь его, узнаешь?

– Не знаю, – пожал плечами Константин. – Сейчас – наверное, да. А через неделю…

– Значит, самый надежный вариант – записка, – подытожил я.

– Ага. А по поводу поисков фотографий – я хотя бы здесь все перерыл. Уже минус одна локация. Но не уверен, что мы успеем пробраться в архив. Да и опасно это – засветимся.

Я рассеянно кивнул и по привычке оглядел библиотечный зал.

– Точно здесь все обыскал?

– Не зли меня, Соколов. И имей уважение. У меня есть причины копать особенно тщательно. Погибли мои… Нет, не друзья. Но мы были из одного круга. Выяснить, кто толкнул их на смерть, для меня – дело чести.

У меня, впрочем, тоже были причины. И странное дело: когда речь заходила о Темной Аспиде, почему-то клятва, которую я дал Аудиториуму, молчала. И это не укладывалось у меня в голове.

Мне-то казалось, что ультраконсервативная в отношении Благодати Темная Аспида была прямым наследием Аудиториума. В конце концов, именно с Аудиториума началось централизованное обучение владению Благодатью. Это был не просто храм знаний о нашей сверхъестественной силе – Аудиториум был их колыбелью. Лучшие ученые, талантливые преподаватели – все служило развитию Благодати и науке ее применять. Развивая эту мысль дальше, можно было предположить, что Темная Аспида действовала в интересах Аудиториума.

И оттого было особенно странно, что клятва не перекрыла мне дыхалку, когда я сунулся в это дело. Неужели замыслы Темной Аспиды отходили от «генеральной линии партии»? И если так, то у нас получался совсем уж интересный расклад.

Есть Темная Аспида – ультраконсерваторы и радикалы от аристократов.

Есть Орден Надежды – ультрановаторы и радикалы от простолюдинов. Этакие народовольцы, повернутые на равноправии во владении Благодатью.

И есть Аудиториум – учрежденный императорами, поддерживаемый венценосной фамилией и… Где он стоял? Посередине? Левее или правее на этой странной шкале?

И самое главное, если клятва, которая непостижимым образом знала то, чего не знал я, не отреагировала на мой интерес к Темной Аспиде, значит, эти товарищи либо не представляли угрозу для моей альма-матер, либо вообще не затрагивали интересов Аудиториума. А это тоже странно – ведь их выходки совершенно точно влияли на вуз.

Короче говоря, чем дальше я во все это лез, тем интереснее запутывался клубок. Понять бы еще, как так вытащить из него все нитки, чтобы распутать, а не затянуть лишние узлы…

– Эй! Соколов, чего завис? – Константин потрепал меня по плечу. – Ты вообще в порядке?

– Нормально. Просто задумался.

Я тряхнул головой, отгоняя размышления. Денисову лучше не знать, насколько глубоко я во всем этом барахтался.

– Значит, все же рискнем с запиской, – сказал я. – Не уверен, что у Грасс есть причины охотиться за Темной Аспидой, но она должна мне услугу.

– Болтливая?

– Нет. Тайны она хранить умеет.

– Точно?

– Теперь ты меня не зли, Костик, – я угрожающе понизил голос. – Если говорю, что не разболтает, значит, не разболтает.

– Ну, в Афанасьеве ты тоже был уверен…

А вот здесь мне крыть было нечем. Действительно, Гришу в предательстве никто так и не заподозрил. И ведь отлично же шифровался наш менталист – никто, даже слегка параноидальный Сперанский, ничего не заподозрил. А за Колей водилась манера ненавязчиво контролировать друзей – куда пошел, почему задержался… Извращенное проявление заботы или же просто привычка приглядывать за братом и сестрой.

Ну, с Афанасьевым в большей степени был мой промах. Я стал лидером нашей маленькой группы. Не стремился, само так вышло. Но я накосячил, хотя должен был хотя бы попытаться проверить каждого.

Впрочем, после драки кулаками не машут.

– Не думаю, что у Грасс есть тайные мотивы, – сказал я. – Но точно знаю, что она вряд ли откажется от возможности попрактиковаться в будущей специализации.

– Я возьму с нее клятву, – предупредил Денисов.

– Да пожалуйста.

– Если не согласится клясться, ничего не будет.

– Да понял я, понял! Расслабься уже.

Денисов глянул на часы и чертыхнулся.

– На пять минут опоздали. Бежим на пару. Приведи сюда Грасс после занятий.

* * *

Анна Грасс потушила сигарету о сугроб и щелчком отправила окурок в урну. Тот, описав идеальную дугу, угодил прямехонько в цель.

– Куда, говоришь, пойдем?

– В библиотеку, – ответил я.

– У меня планы.

– Подождут полчаса твои планы. Надо поговорить в тихой обстановке.

Грасс с недоверием выгнула подкрашенную бровь.

– Соколов, говори прямо. Чего надо?

– Дело есть. Возможно, опасное. И нужна именно твоя помощь.

«Как психометриста», – добавил я ментально.

Глаза девушки приняли форму пятикопеечной монеты.

– Во-первых, я еще даже не пошла учиться на эту специализацию, – начала она, но я жестом ее перебил.

– Ты сама говорила, что уже кое-что изучаешь. Надеюсь, этого хватит.

– Это не единственное препятствие. Я не хочу, чтобы о моих планах выяснилось раньше времени. Если моя родня прознает, могут просто насильно забрать из Аудиториума.

Я вздохнул и привалился к стене. Грасс сидела на низкой оградке, а я, сволочь такая, отвлек ее от никотиновой медитации. Ничего, переживет. Курить вредно. Впрочем, психометристам без разницы – винамий убивает быстрее никотина.

– Я не собираюсь тебя подставлять, Ань, – ответил я. – И тайну твою сохраню. После того, что ты рассказала…

– Еще жалеть меня вздумай!

– Я не жалею. Я сострадаю. Жалость унижает, а сострадание означает готовность поддержать. И унижать тебя жалостью я никогда не стану. Ты заслуживаешь гораздо большего.

Анька подняла на меня глаза, и я увидел на ее лице смятение.

– Значит, ты меня… Уважаешь?

– Так ведь есть за что. Стервозная ты баба, но у меня после Ирэн и ее знойной тетушки уже иммунитет к женским выкрутасам. Хочешь, чтобы тебя видели грубиянкой и оторвой – твое право. Я вижу в тебе умного и талантливого человека, только очень грустного.

Грасс мрачно улыбнулась. Потянулась было за второй сигаретой, но передумала и спрятала пачку в кармане.

– Начинаю понимать, что в тебе нашла Ирка. Языком чесать ты горазд. Впрочем, пока что ты ни разу не нарушил своих обещаний. Если обещаешь сохранить мою тайну, то идем.

Она поднялась с оградки и пошла за мной, на ходу подтягивая высокие гольфы. Грасс они доходили до середины бедра, и в сочетании с очень короткой юбкой смотрелось все это весьма соблазнительно. Симпатичная девчонка, хотя я и не жаловал ее готический боевой раскрас.

– Хватит пялиться, Соколов, – беззлобно проворчала Анька. – Нравится – лучше лишний раз комплимент сделай.

– Зачетные ноги, – отозвался я.

Грасс тихо рассмеялась.

А пока что все складывалось более-менее прилично. Если Денисов даст слово сохранить тайну Аньки, то она в ответ поклянется не болтать о записке и Темной Аспиде. Неплохо бьется, и все в плюсе.

Я распахнул дверь малого зала и по-джентельменски пропустил даму вперед. Грасс тут же зажгла несколько настольных ламп, а я отодвинул для нее стул. Ухаживать – так ухаживать. Я уже почти забыл о тонкостях этикета, которым меня обучала Матильда – здесь, в Аудиториуме, парни перед девушками не расшаркивались. Ибо «для науки все равны», как говорил его высокопревосходительство ректор.

Лишь бы только Анька не восприняла все это как ухаживание.

Дверь тихо открылась, и в малый зал скользнул Денисов. Увидев его, Грасс ощетинилась, словно бешеная кошка.

– Он что здесь забыл? – прорычала девушка.

Они с Денисовым молча сверлили друг друга глазами. Грасс покраснела от гнева так, что ее румянец был виден даже под слоем пудры. Да и Денисов, хоть и был более сдержан, но тоже инстинктивно сжал кулаки. Не знаю, что эти двое не поделили, но сейчас казалось, что поднеси между ними спичку – и та вспыхнет.

– Соколов, объясни, какого рожна здесь делает этот кретин, – потребовала Анька.

– Могла бы и повежливее, – спокойно ответил Денисов. – Дело у меня к Соколову. И к тебе.

Грасс резко обернулась ко мне.

– Так это ради него ты меня сюда притащил? И ты хочешь, чтобы я помогала ЕМУ?

– Не ему, – ответил я. – Нам. Ребят, объясните, почему между вами столько… напряжения?

Денисов отмахнулся.

– Долгая история. И никакого отношения к делу не имеет.

– Да ладно? – хмыкнула Анька. – Что, не хочешь вспоминать, как полез ко мне, а я тебя огрела вазой?

– В который раз говорю: я это сделал потому, что отец хотел устроить то сватовство.

Так-та-а-ак… Вот он, побочный эффект всякого замкнутого общества. Перекрестное опыление, все друг друга знают. Слухи разносятся мгновенно, а репутацию может испортить какая-нибудь безделица.

Я уже откровенно наслаждался сценой.

– Верно понимаю, что родители решили вас познакомить, а ты к ней полез и получил за это вазой?

Денисов хмуро кивнул.

– Примерно так. И заметь, Ань, я никому об этом не рассказывал.

– Ну, еще бы ты так опозорился, – огрызнулась девушка.

– Так, успокоились оба! – я встал между ними, словно рефери, и раскинул руки в стороны. – Что было, то было. И, как я понимаю, ни у кого ни к кому, по сути, претензий-то и нет.

– За исключением того, что мне потом голову штопали, – хмуро ответил Денисов.

Грасс сверкнула глазами.

– Не мог придумать варианта получше, чтобы отделаться от меня?

Я уже был готов выть. Ну серьезно, неглупые же люди. Соображали когда надо. И вот из-за таких идиотских обидок…

– Как дети малые, ей-богу, – сказал я и обернулся к Аньке. – Прошу помнить, что ты мне должна услугу в ответ на ту, что я тебе оказал. И я хочу воспользоваться твоими навыками психометриста. Если тебе так удобнее, считай, что услугу оказываешь лично мне.

Грасс насупилась, но понемногу успокаивалась. Ну и бешеная же девка. Катастрофа, а не девка!

Денисов несколько раз вдохнул и выдохнул.

– Я же предупреждал, что это плохая идея, – сказал он и вытащил из кармана записку. – Но вариантов нет. Аня, взгляни. Ты сможешь понять, кто писал эту записку?

Грасс осторожно, на полусогнутых ногах подкралась, вырвала записку из рук Константина и принялась изучать.

– Сложно сказать. Я все же пока что самоучка – только книги читала и отчеты о лабораторных работах.

– Но теоретически ты понимаешь, как это сделать? – спросил я.

– В теории все мы гении… Тут вот в чем закавыка может случиться. Сильный и опытный психометрист может различать слои информации по типу энергии, что осталась на объекте. Например, есть ложка. Ложкой ел граф, ложку чистила служанка, ложку уронил сын графа. Психометрист при нужных условиях сможет понять, кто и что делал с ложкой.

– А ты?

– А я со своими скромными познаниями в лучшем случае считаю какие-то образы. Часто первыми приходит информация о том, чья энергетика соприкасалась с объектом дольше всего. И это может быть совсем не автор письма.

Мы с Денисовым переглянулись.

– Долго ты ее при себе носишь?

– Ну… в кармане. Дотрагивался редко. А другие – не знаю.

Понятно. Значит, успех затеи под большим вопросом, даже если у Грасс получится.

– Можно попробовать усилить результат, – подумав, сказала Аня и вернула записку Денисову. – Но мне нужен менталист для лучшей фокусировки и винамий.

– С менталистом проблем не будет, – ответил я. – У меня, думаю, получится. А вот порошок…

– Я достану.

Мы с Аней одновременно уставились на Константина.

– Откуда? – удивился я. – Он же баснословно дорогой.

– Откуда – это уже моя забота. И достану я совсем немного – на это уйдут почти все мои сбережения, и до самых каникул я буду сосать лапу.

Грасс кивнула.

– Много мне не нужно. Но это на время сделает меня сильнее, и я смогу заглянуть глубже. Возможно, смогу различить слои. И все равно не ждите от меня слишком многого – я не профессионал.

Денисова такой расклад удовлетворил.

– Хорошо. В таком случае пообещай, что все это останется в тайне.

– Я прочитала записку, – отозвалась Грасс. – Костя, на кой черт тебе сдалась Темная Аспида?

– Из-за них погибли мои друзья. И я хочу найти тех, кто это затеял.

Грасс лишь мельком взглянула на меня.

«Он не знает?» – спросила она ментально.

«Нет».

«Даже не знаю, хорошо это или плохо. Опасную игру ты затеял, Соколов».

А то я не знаю! Но я хотя бы был уверен, что записка не приведет ко мне.

– Значит, так, мальчики, – Грасс оперлась руками о стол и поочередно взглянула на нас. – С вас менталист, винамий и записка.

– Винамий достану сегодня вечером, – пообещал Костя.

– Отлично. И еще нам потребуется помещение для работы. Закрытое, где никто не станет нас отвлекать: ритуалы сложные, а сбиваться мне нельзя. Лучше всего, если там будет довольно высокий фон заклинаний, чтобы нас не засекли артефакты слежения. Такое место найдется?

Я вспомнил наши с Ядвигой подвиги в Лабораториуме и то, как там сифонила Благодать буквально изо всех щелей.

– Найдется, – улыбнулся я. – Думаю, у меня получится договориться.

Грасс кивнула своим мыслям и направилась к выходу.

– Как все подготовите, дайте знать. А я пойду рыться в записях.

* * *

– Только управьтесь до шести вечера! – предупредила Ядвига Хруцкая и отперла дверь своей лаборатории. – Если Дед вас здесь застукает, будет беда. И не трогайте мои реагенты!

Мы с Денисовым и Грасс переглянулись.

– Ядвига, ты – чудо! – расшаркивался я.

– Юдо! – проворчала артефакторша и застегнула рабочий халат на все пуговицы. – Я буду на первом этаже. Нужно кое-что расплавить. Если что, зовите. И постарайтесь не спалить это здание. Я тут уже обжилась.

– Спасибо, красотка, – улыбнулась Грасс и подтянула ремень сумки, из которой торчали тетради и книги.

Хруцкая исчезла, а мы расположились внутри хорошо знакомого мне кабинета.

– По ящикам не лазать! – предупредил я Денисова. Тот с презрением взглянул на забытый контейнер с недоеденной лапшой быстрого приготовления. – Лучше помоги мне повесить «Купол».

Костя впрягся и подпитал мое заклинание.

– Силы береги, – сказал он. – Тебе еще Аню поддерживать.

Грасс тем временем вытащила все свои заметки, еще раз пробежалась по записям и протянула руку Денисову.

– Принес?

– Да. Теперь я беднее Ронцова.

– Ничего, тебе полезно, – огрызнулась девушка и согнула пальцы. – Давай сюда.

Денисов протянул ей совсем маленький пакетик. На его дне лежало всего несколько кристалликов самого дорогого для одаренного вещества.

– Мало, – нахмурилась Грасс.

– На этот пакет можно накормить весь курс!

– Ладно. Надеюсь, хватит.

Грасс осторожно открыла пакетик и высыпала кристаллики себе в рот. Через пару секунд ее глаза окрасились красным.

– Времени мало, – хрипло сказала она. – Давайте сюда записку.

Глава 10

Денисов взирал на метаморфозы Грасс с суеверным ужасом. Да и я, признаюсь, малость напрягся – не каждый день увидишь, как глаза человека словно заливает кровью. Выглядело жутко, особенно когда они начали светиться алым…

Грасс зашипела, словно в спазме, задрала подбородок и выгнула спину. Хрустнули шейные позвонки, по ее рукам пробежала дрожь. Но когда она опустила голову, ее глаза стали привычного цвета.

– Черт возьми, ну и забористая же хрень…

Мы с Денисовым уставились на нее с искренним беспокойством.

– Ты в порядке? – спросил он.

– Да. Давайте записку, я готова, – шепотом сказала она. – Прошу, ребят, быстрее. Мне очень сложно концентрироваться. Соколов, встань позади меня и держи руки на моей голове – прокинь ментальный канал. Мне понадобится твоя сила.

– Родовуха точно подойдет? – засомневался я.

Грасс посмотрела на меня как на умалишенного.

– Такие вопросы следовало задавать раньше. Но все должно получиться – я не встретила упоминаний о конфликте типов сил. Как бы то ни было, сейчас и проверим. Сюда, Миш, бегом.

Грасс опустилась на пол, села по-турецки, а я занял место позади нее так, что даже не пришлось напрягать руки – пальцы сами касались ее макушки.

– Теперь молчите и выполняйте все, что я говорю, – велела она.

Девушка в последний раз скользнула взглядом по разложенным на полу конспектам ритуала, взяла в руки записку и закрыла глаза, чтобы лучше сконцентрироваться. Я воззвал к ментальному потоку, отделил от него тоненький ручеек искрящейся разноцветными вспышками силы и аккуратно, словно мостик, пробросил его от себя к Грасс.

Забавно, что сейчас я, стоя с открытыми глазами и наблюдая все происходящее в реальности, видел и то, что происходило на силовом уровне. Одна картинка накладывалась на другую, как чертежи на кальке. Рановато у меня открылась эта особенность.

Преподаватели называли ее «двойным зрением». Это было что-то вроде адаптационного механизма тела и мозга одаренного к применению силы. Когда начинаешь использовать ее слишком часто и переходишь к усложненным заклинаниям, приходится удерживать в голове слишком много факторов. И у многих одаренных происходила невольная визуализация заклинаний в режиме реального времени.

Правда, нам преподы обещали такие спецэффекты курсе на третьем. Как обычно, я несколько обогнал программу…

Денисов полностью замкнул на себе купол, оставив на мне только ментальную поддержку Грасс. Он внимательно следил за каждым движением мышц на лице психометристки, и я видел, что он всерьез беспокоился. Но вот о чем сильнее – об успехе нашей затеи или о здоровье Аньки – я так и не понял.

«Попытайся отслеживать ее состояние, – попросил он меня ментально, чтобы не сбивать настрой с девушки. – Винамий – дрянь очень серьезная. Хуже любого наркотика».

Я прислушался к ощущениям. Пока что Анька была в порядке – я не чувствовал ничего, кроме ее сосредоточенности. И, кроме того, она словно отгородилась от нас. Видимо, для того, чтобы лучше сконцентрироваться на задаче.

«Попробую. Но она закрылась. Могу считать только физические показатели».

«Уже хорошо. Следи, чтобы не случился припадок. Если начнется, сразу выводи ее из этого состояния. Просто обрубай все каналы».

Я удивленно взглянул на Денисова. А парень-то только что набрал еще пару очков в моих глазах.

«Вижу, ты много знаешь о винамии».

«Насмотрелся вдоволь, во что превращаются те, кто любит им злоупотреблять», – коротко ответил он и оборвал ментальный канал.

Да уж. Судя по тону Константина, следовало попытаться отговорить Грасс от идеи стать психометристкой. Если все было так серьезно и опасно, следовало поискать для нее другие варианты, как обвести семью вокруг пальца. Грасс мне нравилась – не так, как Ирка, но она была неплохой девчонкой. И чем больше я узнавал о винамии, тем меньше мне хотелось позволять ей уничтожить свою жизнь. И Денисов, судя по его взгляду, думал о том же.

Плечи Аньки дернулись, она тряхнула головой, но не открыла глаз. Денисов напрягся. Я взглянул на руки девушки из-за ее плеча. Записку окружало необычное сияние, никогда прежде такого не видел.

Алька растопырила пальцы и сложила ладони так, словно обхватывала ими что-то шарообразное. Но никакого шара не было – была лишь записка, охваченная вихрями разноцветных потоков силы. Они переливались, словно бензиновая пленка на луже или как мыльный пузырь на ярком свету. Наверняка эти радужные разводы были потоками силы разных рангов, что касались объекта.

И самое интересное было то, что Аня не касалось руками ни записки, ни этого импровизированного шара – он словно завис в воздухе между ее ладонями. Зрелище красивое, необычное и немного страшное. Мне почему-то стало не по себе.

Грасс застонала, болезненно сморщилась, и мы с Денисовым переглянулись.

«Соколов, проверь, пожалуйста».

Я осторожно потянулся к девушке. Закрылась наглухо. Не пробиться.

«Температура повысилась, остального не вижу».

«Плохо. Может перегреться».

«А если я ее чутка подморожу?»

«Не надо. Не вмешивайся – можешь сбить своим заклинанием ее работу».

«И что тогда делать?» – раздраженно спросил я, напрягаясь от каждого стона девчонки.

«Ждать. Если поплывет – тогда вытаскиваем».

Не нравилось мне все это – ох, не нравилось. И хуже всего, случись что с Анькой, винить я буду только себя – это ведь я предложил использовать психометрию. Но на тот момент я понятия не имел, какую цену придется заплатить.

Лишь бы Анька оказалась благоразумной и не стала превращать эту задачу в суицидальную миссию.

Внезапно девушка вскрикнула, дернулась и резко распахнула глаза. Защитный купол поглотил ее вопль. Я увидел, как вспыхнули колдовским зелено-алым пламенем ее руки – всего на миг, и огонь тут же погас. Радужный шар, охватывавший записку, лопнул, словно мыльный пузырь, и бумажка медленно опустилась на пол.

Аня повалилась назад, и я, резко опустившись на четвереньки, придержал ее за плечи.

– Вот же дерьмо… – прохрипела девчонка и закрыла глаза.

– Аня! – оставив купол висеть, Денисов подбежал к однокурснице. – Аня, слышишь меня?

Она лениво приоткрыла один глаз и слабо взмахнула рукой.

– Не ори, пожалуйста. И так голова раскалывается.

– Ты как? В порядке? Что-нибудь еще болит?

– Все болит, – Грасс попыталась подняться, но я надавил ей на плечи и не позволил. – Это ж винамий. Он отравляет каждую клетку. Соколов, отпусти меня.

– Ага, щас тебе. Сиди.

Оставив Денисова ее придерживать, я метнулся к вешалке и стащил оттуда все рабочие халаты и даже невесть откуда взявшуюся тяжелую старую шинель. Сделав из этого подобие лежанки, кивнул Денисову, и тот осторожно перенес нашу героиню на мягкую подстилку.

– Могли бы так не заморачиваться, – устало улыбнулась Грасс. – Но спасибо, джентльмены.

– Что-нибудь можно сделать, чтобы привести тебя в чувство? – спросил я.

Денисов мотнул головой.

– Ну, разве что можешь поставить рядом тазик, когда ее вывернет наизнанку. А так ей нужно просто хорошенько выспаться. Тело само выведет винамий через несколько дней. Ну, насколько сможет.

– Да не нужен тазик, – хрипло ответила Анька. – Не настолько скрутило. Порошка-то было мало. Здесь есть вода? Пить хочу.

Я кивнул и метнулся к чайнику, в котором Хруцкая кипятила воду для своих дошираков. Протер, наполнил стакан и подал Аньке.

Осушив его залпом, девушка, казалось, немного ожила.

– Короче, господа, есть две новости.

– Давай с хорошей, – попросил я. – Для разнообразия.

– Я сделала все правильно. У меня получилось кое-что увидеть.

– С чем я тебя и поздравляю, юная психометристка, – не то искренне, не то с сарказмом ответил Денисов. – А вторая новость?

– Подтвердились мои опасения относительно опыта и силы. Помните, я говорила, что умелый психометрист может считать различные слои информации и даже выяснить хронологию событий?

– Да.

– Так вот, я не из таких, – виновато улыбнулась Грасс. – И понятия не имею, чем вам поможет то, что я увидела.

– Не томи, Ань, – поторопил Денисов. – Чем быстрее расскажешь, тем быстрее мы проводим тебя в комнату. Тебе нужно отоспаться.

В подтверждение его слов Грасс широко зевнула.

– В кои-то веки я с тобой согласна. Так вот. Судя по всему, бумага, которой пользовался автор послания, лежала на его письменном столе очень долго. Несколько месяцев. Потому что я почти не увидела лица автора, зато в деталях рассмотрела обстановку его кабинета…

Я спрятал лицо в ладонях. Твою-то мать! Ну чем мне поможет описание кабинета? Мне нужно лицо, лицо!

– А еще что-нибудь удалось считать? – с угасающей надеждой спросил Денисов.

– Меншикова видела. Тебя видела… А вот про кабинет – там интересно. Странность одну заметила. Рука, что писала, была в перчатке из тонкой кожи, как будто человек предполагал, что его попытаются отследить, и пытался не оставить следов своей энергии. Ведь известно, что сильнее всего она концентрируется в ладонях…

– Так что тебя смутило?

– Манжеты и рукава. Руки-то в перчатках, а вот форма у него аудиториумская, – Грасс серьезно посмотрела на нас обоих. – Кто бы ни писал эту записку, он носит форму нашего универа. И это, ребята, мне не нравится. Вы во что влезли?

– Сама понимаешь, во что, – уклончиво ответил я. Грасс прекрасно знала, что Меншикова и компанию подбила на покушение Темная Аспида, но даже сейчас старательно разыгрывала неведение перед Денисовым. Вот уж кому, и правда, стоило задуматься о карьере дознавателя или разведчика.

Анька приняла сидячее положение и положила покрасневшие руки на колени.

– И еще одна деталь. Когда я получила образ кабинета, он показался мне каким-то не таким. Словно это новый корпус. Там мало мебели, нет лепнины на потолке. Все как-то… попроще.

Денисов задумчиво почесал репу.

– Здесь есть новые корпуса. И есть еще здания на Полигоне. И еще Летний практический лагерь… Таких мест достаточно.

Грасс слабо пожала плечами.

– За что купила, за то и продаю, мальчики. Так что не уверена, что моя возня вам сильно помогла.

– Почему же, – задумчиво ответил я. – Теперь мы знаем больше, чем знали вчера. И есть кое-какая причина сузить поиски.

– Конкретики никакой, – вздохнула Анька. – А я люблю, чтобы все было четко и понятно.

Я не удержался от смеха. Правда, вышло натянуто и нервно. Я-то уже давно смирился с тем, что конкретики во всей этой поисковой затее будет мало. Почти никто не говорил откровенно, не раскрывал всех планов. Все затаивалось, пряталось, заминалось. Да и я сам в лучшем случае получал четко поставленную задачу и мыслил тактически, а вот до стратегических замыслов меня не допускали.

Оно и понятно: для того же Корфа я был всего лишь одним из агентов, которого забросили в Аудиториум и делали ставки на то, сколько я продержусь, прежде чем меня раскроют и отправят на тот свет.

Ректор тоже привязал меня, да и то больше из необходимости держать мою необузданную силушку под контролем и возможности поизучать редкий дар. И уж разумеется, что черта с два дедуля Фрейд посвятит меня в свои замыслы.

Радамант тоже говорил загадками. Помогал эпизодически, заставлял думать головой и самому копаться во всех этих делах, словно рассчитывал, что я сам приду к какому-то важному выводу. Да и семья что-то не договаривала, когда речь заходила о моем появлении в этом мире.

Порой мне казалось, что я словно шел в темноте по катакомбам, с каждым поворотам лишь углубляясь в сеть темных лабиринтов. И чем дальше заходил, тем меньше шансов у меня было выбраться на поверхность. Но и остановиться я уже не мог – каждое промедление и потеря бдительности могли стоить жизни.

А еще за мной шли другие люди – те, кто понятия не имели о том, в чем я замешан, но которые мне доверяли. И это было самое хреновое. Рисковать своей головой еще куда ни шло, а жизнями молодых ребят, каждого из которых могло ожидать светлое будущее, – это уже совсем другие ставки.

– Можешь описать кабинет в подробностях? – попросил Денисов. – Вдруг ты заметила какие-то запоминающиеся детали. Может, картины, или фотографии, или фамильные гербы…

– Думаю, будет проще считать ее память, – предложил я. – Просто перетянем образы из головы Аньки, чтобы она больше обо всем этом не думала.

Грасс поочередно взглянула на нас обоих и вздохнула.

– Неприятная это процедура. Не люблю. Но хуже, чем было четверть часа назад, уже не станет. Но учтите, что у меня высокие природные ментальные барьеры, и даже я не всегда могу на них влиять.

Я кивнул.

– Знаю. Особенность многих артефакторов. Защищает от фона при работе.

– Ишь какой умный стал, – ухмыльнулась Анька и протянула мне стакан. – Только сперва еще водички мне принеси. Сушит так, что готова пить из Невы.

Пока Грасс помаленьку приходила в чувство, а я возился с чайником, Денисов наспех прибрался – сложил все книги и конспекты Грасс в сумку, убрал следы нашего присутствия. Но купол пока не снимал – и правильно. Мы еще не закончили.

Я подал стакан Грасс, и она снова выпила всю воду залпом.

– Черт возьми, – ворчала она. – Ощущения, как будто я всю ночь пила что-то крепкое и плясала на барной стойке. А я ведь вообще не пью…

– Все еще хочешь стать психометристом? – оскалился Денисов.

Грасс невозмутимо пожала плечами и отставила стакан.

– За все в жизни нужно платить. Ничего, привыкну. Ладно, – она подобрала под себя ноги и протянула мне руку. – Давай ты первый, Соколов. У тебя быстрее получится. Считывай только с поверхности и голову мне не ломай, а то сама тебя дурачком сделаю.

Ну, это вряд ли – у меня родовая защита все же посильнее будет. Но вредить Грасс я не хотел. Сам не любил влезать в головы, особенно когда дело касалось не разрушительных заклинаний – там-то пофигу, главное – врага обезвредить. А вот с более тонкими ментальными манипуляциями я всегда работал с большой опаской.

Прикоснувшись к руке Грасс и потянувшись к ее разуму, я ощутил, как она всеми силами старалась снять ментальные защиты. Кое-что из «щитов» было рукотворным – девчонка явно была неплохо подкована в вопросах безопасности головы. Их она сняла быстро. А вот природные блоки… Ух, таких я еще не видел.

Это была не родовая сила, не наследственность. Но сила сидела над ее черепушкой мощно и плохо пропускала воздействие. Здесь брать нахрапом было нельзя – пришлось с ювелирной точностью выискивать зазоры между слоями естественных блоков и не снимать, а буквально протискиваться сквозь них.

Анька зашипела.

– Аккуратнее, Соколов. Больно же.

– Прости. Стараюсь как могу. Я все-таки не настоящий менталист.

– Постарайся побыстрее. Так-то мне всегда больно – такова расплата за сильную природную защиту. Это же как наживую резать…

Я убавил силу в два раза, стараясь действовать быстрее. Пусть сниму не все воспоминания, но Анька хотя бы не пострадает. Наконец, я добрался – передо мной возникли образы последних воспоминаний: лаборатория Хруцкой, книги, конспекты, шарик записи воспоминаний… Вот! Нашел.

Мне в голову хлынул поток считанных психометрических образов. По восприятию они сильно отличались от обычной памяти. Простые воспоминания были цветными и очень живыми, а психометрические казались записанными на старую выцветшую пленку.

Я зажмурился и заскрежетал зубами, но старался не дергаться и просто пустил все эти образы в свой разум.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.