Никита Журкин
Путь героя

Глава 1. Находка

Небо выцвело до цвета мокрого пепла, и по нему, словно стая чёрных парусников, неслись низкие, рваные тучи. Их гнал воющий ветер – не свежий порыв, а ледяное, тоскливое дуновение, словно выдох самой земли. Он не предвещал дождя. Он нёс в себе тишину после крика и холод после пожара.

Путник поднялся на гребень холма, и ветер на мгновение стих, будто затаив дыхание. Перед ним расстилалось поселение.

Частокол из чернёных брёвен, похожих на гигантские обгоревшие кости, впивался в подошву холма. Не ограда – а щит, выставленный навстречу всему, что ползло из северной чащи. Сейчас этот щит был сломан. В трёх местах частокол лежал, будто поваленный великаном, и из проломов, как из ран, сочился последний, жидкий дым. Главные ворота, некогда окованные полосами тусклой стали, теперь зияли пустотой, вывернутые наизнанку чудовищной силой. Над ними, на покосившейся сторожевой вышке, медленно раскачивался на верёвке тёмный силуэт – безмолвный часовой, оставленный стоять на вечном посту.

Ветер снова рванул, завывая в пустых глазницах проломов. Он нёс с собой не запах земли или хвои. Он нёс знакомую, тяжёлую смесь гари, холодного железа и того медвяно-сладковатого смрада, который не спутать ни с чем. Запах недавней, масштабной смерти.

Путник стоял неподвижно, впитывая картину. Это был отчёт, написанный на языке огня, стали и плоти. И он знал этот язык в совершенстве.

Внутри было ещё хуже. Улицы не были просто усыпаны телами. Они были завалены ими. У самых проломов в стене грудами лежали и нападавшие, и защитники, перемешавшись в мертвой хватке. Здесь дрались насмерть. Нападавшие были одеты в лохмотья, но у многих на груди или на бритой голове виднелся выжженный или нарисованный кровью знак – стилизованное солнце с тремя лучами-слезами. «Плачущее Солнце. Фанатики с Восточных пустошей», – мысль пришла сама собой, как всплывает знакомая страница из донесения. Этот культ верил, что мир осквернён, и лишь кровавые жертвы могут отсрочить гнев своих мрачных богов.

Путник шёл медленно, читая историю боя по деталям. Здесь – у первого пролома, – крестьяне с вилами и топорами пытались сдержать натиск, но были смяты. Их тела были изрублены с почти ритуальной жестокостью. Там – у колодца на площади, – видимо, была последняя отчаянная оборона. Трупы лежали плотным кругом, в центре которого… путник остановился.

Колодец, древний и молчаливый, теперь служил алтарём. У его жерла, насаженный на кол, стоял старик в обгоревших остатках темно-синего роба с вышитым у ворота знаком закрытого глаза – одеяние анахоретов тихой веры, распространённой в этих долинах. Руки его, привязанные к шесту, были сложены в замёрзший, искажённый жест мольбы. В каждой сведённой судорогой ладони он сжимал по горсти вырванных, обугленных страниц.

Путник скользнул взглядом по уцелевшим фрагментам текста, валявшимся вокруг. Каллиграфические завитки, красные инициалы, характерная вязь «Скрижалей Безмолвия» – местного священного канона. Фанатики не просто сожгли книги. Они заткнули ими рот своему идеологическому противнику, буквально вложив святыню в руки её служителю перед казнью.

На обнажённой груди старца был вырезан чужой символ – Плачущее Солнце. Работа была грубой, но тщательной: края ран запеклись, подчёркивая контур, будто выжигание клейма.

Рядом, прибитая к краю колодца, висела табличка. На этом жутком полотне, корявым, срывающимся в кляксы почерком, было выведено:

«ТЫ ВОЗЗВАЛ К ГЛУХОМУ БОГУ.ОН НЕ УСЛЫШАЛ ТВОЙ КРИК.».

Он обошёл площадь, направляясь к противоположным, ещё целым воротам, которые вели дальше на восток. Здесь следов боя было меньше – видимо, некоторые пытались бежать. Безуспешно. У самых ворот лежала груда тел – женщин, детей, стариков, добитых в спину. И над этой грудой, прислонённая к столбу, стояла икона какого-то святого, теперь заляпанная кровью и экскрементами.

Ветер, до этого яростно рвавший полы его плаща, внезапно стих. Наступила звенящая, давящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием далёкого пожара. И в этой тишине…

Плач. Не громкий, не истеричный. Тихий, монотонный, выдыхаемый будто уже пустыми лёгкими. Он шёл не с площади и не из-под груды тел. Он лился из-за угла полуразрушенной каменной сторожки у самых ворот, будто само здание тихо стонало от ран.

Путник замер. Инстинкт велел идти дальше, оставить этот звук позади вместе со всем остальным кошмаром. Но ноги не слушались. Они развернулись и понесли его к источнику звука короткими, бесшумными шагами. Не из жалости. Из того же холодного любопытства, с каким он изучал следы боя.

Он обошёл угол. Перед сторожкой, у самого порога, лежал мужчина в пробитой кольчуге, со сломанным в руке мечом. Левая рука была отрублена и валялась в двух шагах. Но смертельным был удар сверху, раскроивший череп. «Дрался на пороге. Отступать не собирался. Значит, защищал не подход к воротам, а то, что за этой дверью», – мгновенно прочёл путник. Воин умер, глядя на свою смерть, и на его обезображенном лице застыла не ярость, а отчаяние. Он знал, что проиграл.

Плач лился из-за приоткрытой двери. Путник отодвинул тело ногой и вошёл внутрь.

В дальнем углу, под нависавшей балкой, сидела девочка. Лет четырнадцать. Она прижала колени к груди, уткнулась в них лицом, и всё её тело содрогалось от тех самых глухих, безостановочных рыданий. На ней не было ни царапины. Одежда в пыли, но цела. «Не тронули. Значит, не нашли. Он её спрятал, а сам встал у двери», – вывод пришёл сам собой.

В другом углу комнаты лежала женщина. Вероятно, мать. Следы пыток были настолько чудовищны, что даже его, видавшего виды, на мгновение сковала ледяная волна почти что… уважения. К её мужеству. И к жестокости тех, кто это сделал.

Путник присел на корточки в двух шагах от девочки, не касаясь. Его тень накрыла её. Он смотрел на её вздрагивающие плечи, на пальцы, впившиеся в собственные колени, на полную, всепоглощающую беспомощность.

Это не первый ребёнок, которого он нашёл среди пепла.

В своей прошлой жизни, под другими знамёнами, он поступал с такими просто и логично. «Свидетель. Носитель травмы. Зерно будущей мести. Ликвидировать. Очистить следы». Это была не жестокость. Это была гигиена. Мир, в котором он жил, работал по таким правилам: либо ты убиваешь потенциальную угрозу, либо она, закалённая болью, вырастет и убьёт тебя. Он сам был живым тому подтверждением.

Его рука сама потянулась к рукояти ножа за спиной. Пальцы привычно обхватили черенок. Механизм был отлажен, решение – ясно.

Но он не двинулся с места.

Он смотрел на девочку и видел не будущего мстителя. Он видел конечный продукт мира, частью которого был сам. Мира, где единственный способ выжить – стать монстром. Монстром, как те фанатики на площади. Или монстром, как он сам.

Он отпустил рукоять. Звук его дыхания, внезапно ставшего громким в тишине комнаты, прозвучал как приговор – но не ей. Самому себе. Своим старым правилам.

Он наклонился и, неловко, почти грубо, как берут непослушного щенка, подхватил девочку на руки. Она не сопротивлялась, не закричала – просто обмякла, став безвольной тяжестью. Он прижал её голову к своему плечу, накрыл полой плаща, заслонив от вида комнату и то, что в ней осталось. «Всё», – сипло бросил он в пространство. «Всё кончено».

Он вышел из сторожки, перешагнул через тело воина у порога, вышел за ворота форпоста. Нёс свою находку – не добычу, не трофей, а живое, дышащее отрицание всего, во что он верил раньше.

А сзади, на площади у колодца, в последних багровых лучах заката, знак Плачущего Солнца, сложенный из голов, казался насмешкой не над чужой верой, а над самой идеей, что в этом мире может быть что-то, кроме выбора между двумя видами монстров.

Он выбрал третий путь. И не знал ещё, куда он ведёт.

Глава 2. Слова

Первые дни пути девочка не просто молчала – она замолкла. Её тишина была не пустотой, а некой густой субстанцией, которой она обернула себя с головой, как непробиваемым коконом. Лицо её не выражало эмоций потому, что не выражало вообще ничего: ни жизни, ни мысли, ни даже страдания. Оно было гладкой маской, на которой смерть ещё не проставила свои печати, но душа уже успела выскользнуть.

Странник был человеком, для которого молчание было родной стихией. В нём он отдыхал от людского гвалта, в нём вынашивал планы, в нём слышал звуки леса и приближающейся опасности. Его собственное молчание было инструментом. Её – крепостью, куда не было входа.

Он пытался говорить с ней. Попытки эти были неловкими, как движения человека, привыкшего рубить, а не лечить.– Ешь, – говорил он, протягивая кусок вяленого мяса.– Здесь привал.– Завтра выйдем к реке.

Он не ждал ответа. Он констатировал факты для самого себя, но произносил их вслух, пытаясь хоть как-то обозначить своё присутствие в её мире, который, казалось, свелся к одному лишь внутреннему оцепенению.

Раз в день, обычно у вечернего костра, когда тени становились длинными и безопасными, он делал более прямую попытку. Голос его, привыкший командовать или угрожать, звучал неестественно ровно, почти монотонно, будто он зачитывал давно заученный, но чужой текст.

– Ты в безопасности. Я не причиню тебе вреда.Пауза. Только треск поленьев.– Расскажи о себе. Хоть что-то. Как тебя зовут?Тишина в ответ была не просто отсутствием звука. Она была активной силой. Она была стеной, о которую разбивались его слова, падая в пустоту со звонким, но беззвучным грохотом. Он чувствовал себя глупо. Глупее, чем в самой жестокой схватке. В бою всё было ясно: враг, дистанция, оружие. Здесь же врагом было ничто. А его оружие – слова, взгляды, даже еда – не находило цели.

Это молчание выворачивало его собственное наизнанку. Его привычная, одинокая тишина была наполненной – мыслями, расчётами, наблюдениями. Её – была выжженной равниной. И глядя на неё, он с неожиданной ясностью вспоминал, откуда в нём самом взялось это умение замыкаться в себе, превращаться в камень. Вспоминал не картинами, а ощущениями: леденящий холод каменного пола в карцере той школы, где его ковали, тупую, всепоглощающую пустоту в груди после первого убийства, совершённого не в бою, а по приказу. Он отгородился тогда такой же стеной, чтобы не сойти с ума. И теперь видел её – живую, дышащую стену, шагающую рядом с ним по лесной тропе.

Он долгие годы ковал себя в горниле конфликтов, где любая слабость, любой добрый жест немедленно использовался против тебя. Доверие было роскошью, за которую платили кровью. Он научился брать силой, отстаивать свою волю кулаками и взглядом, не оставляя противникам ни шанса, ни выбора. Это сделало его сильным. А потом – невыносимо уставшим. Уставшим от постоянной готовности к удару в спину, от необходимости видеть в каждом встречном либо врага, либо ресурс.

И теперь рядом с ним шло нечто, что не было ни врагом, ни ресурсом. Тихий упрёк. Живое доказательство того, что мир устроен ещё чудовищнее, чем он привык думать. И его старые инструменты – сила, воля, расчёт – здесь были бесполезны. Он мог заставить её идти. Мог накормить. Мог убить. Но не мог заставить вернуться. А странное, назойливое желание сделать именно это – вернуть её из той пустоты – росло с каждым днём, раздражая его своей иррациональностью.

Так они и шли: он – всё более раздражённый своим бессилием, она – замурованная в своём немом кошмаре. Пока тропа не вывела их из леса к пыльной дороге, а та, в свою очередь, – к низким, серым стенам пограничного городишка под названием Грохот.

Герой мысленно выругался. Он знал это место. Здесь его не ждали. Здесь о нём слагали легенды. И ни одна из них не была доброй.

Инцидент в Грохоте вошёл в местный фольклор, обрастая дикими подробностями, но суть его была проста и стара как мир.

Как только странник с девочкой переступили городскую черту, к ним прилип проповедник. Не священник – фанатик. Тощий, с глазами, горящими нездоровым внутренним огнём, он пах сыростью, постным потом и непоколебимой уверенностью в своей правоте. Его слова были не проповедью, а нападением – острыми, назойливыми, они лезли в уши, как оводы.

– Брат! Сестра! Взгляните на свою греховную дорогу! Лишь через очищение и смирение перед Ликом…

Странник попытался отмахнуться, ускорить шаг. Фанатик семенил рядом, его дыхание, пахнущее гнилыми зубами, достигало лица героя. Он тыкал в воздух костлявым пальцем, пытался загородить дорогу, его голос превратился в монотонное, гнусавое жужжание, от которого начинала болеть голова.

Герой обратился к власти. Два жандарма в потёртых мундирах лениво переминались с ноги на ногу у стены кабака.

«Уймите его», – сказал странник ровным, лишённым эмоций голосом.

Один из стражей, мужчина с лицом, напоминавшим запёкшуюся булку, усмехнулся.«Он проповедует слово Лика. Не нравится – пройди мимо. Или помолись о своём терпении».

Безнаказанность развязала фанатику руки в переносном смысле, а вскоре – и в буквальном. Взбешённый молчаливым неповиновением, он сделал роковую ошибку. Он переключился с непробиваемого воина на его беззащитную тень. Шагнул к девочке, и его костлявая, грязная ладонь потянулась, чтобы коснуться её щеки, её волос – совершить акт насильственного «благословения».

Герой не видел в этот момент её лица. Он видел, как всё её тело, обычно расслабленно-податливое, инстинктивно, едва заметно съёжилось, готовясь к прикосновению, которого не могло избежать. И он увидел лицо фанатика – не одухотворённое верой, а ликующее в своей мнимой власти над безответной жертвой.

В голове героя не было гнева. Был холодный, безошибочный расчёт. Угроза идентифицирована. Устранение – необходимо. Движение было не ударом в гневе, а точным, почти клиническим действием. Короткий, резкий апперкот снизу вверх. Кулак встретил нижнюю челюсть с сухим, чётким хрустом, больше похожим на звук ломающейся сухой ветки.

Фанатик не закричал. Он издал булькающий, захлёбывающийся звук и осел на пыльную мостовую, хватая себя за лицо. Он не потерял сознание. Он сидел, тупо качаясь, глядя на мир внезапно сместившимися, не сходящимися глазами. Слюна, окрашенная розовым, текла у него по подбородку.

Наступила тишина, а потом – гул толпы. Странник стоял над ним, не в боевой стойке, а просто стоял. Он медленно перевёл взгляд на жандармов. Его глаза были пусты и холодны.

«Он тронул моё», – произнёс герой тем же ровным тоном, каким можно сообщить о надвигающемся дожде.

И это сработало. Закон Лика был силён, но древний, волчий закон пограничья – «своё священно» – был сильнее. Жандармы увидели в его спокойствии не отсутствие угрозы, а её абсолютную, законченную форму. Они отвели взгляд.

Фанатик не умер от удара. Его челюсть срослась криво, и он ещё неделю мычал проповеди сквозь стиснутые зубы, пока не умер от голода и забвения. Церковь, раздававшая своим адептам только хлеб и воду, не озаботилась выздоровлением одного сломанного безумца из сотен таких же. Но смерть свою он приписали тому, кто его ударил. Так в легенде о «Бабадуке» появилась новая, жуткая глава: он не просто ходит и пугает – он калечит и убивает одним ударом.

И теперь этот самый Бабадук снова был в Грохоте. Только на этот раз с ним была девочка. Она шла за ним, её когда-то пустые глаза теперь с любопытством, лишённым детской радости, скользили по грязным фасадам, кривым вывескам, испуганным лицам, расступавшимся перед ними. Она видела, как миф, в котором он существовал для других, материализуется в почтительном страхе и ненависти в чужих взглядах.

А герой, не обращая внимания на шепотки и вздохи, вёл её чётким, выверенным маршрутом – через весь город, к единственному на всю округу месту, которое он с натяжкой мог назвать «безопасным». К забегаловке «У Старого Солдата».

Убежищем в Грохоте была забегаловка «У Старого Солдата» – низкое, приземистое здание из темного бруса на самом краю города, где улицы уже терялись в полях. Её хозяина звали Добрыней. Он был человеком из той же породы, что и сам герой: бывший солдат, чьё лицо, грубо вырубленное жизнью и войной, скрывалось за зарослями седой бороды и таких же густых, нависших бровей. Между ними существовало молчаливое братство людей, познавших цену приказа и грязи окопов. Добрыня никогда не лез с расспросами, не льстил и не боялся. Он просто подавал еду, наливал квас и иногда, глядя на героя тяжёлым, понимающим взглядом, кашлял: «Опять на восток?» – на что следовал короткий кивок. Этого было достаточно.

В забегаловке была жена, Аграфена – женщина с вечно подоткнутым подолом и быстрыми, цепкими глазами. Герой мало что о ней думал; она была частью пейзажа этого места, как поскрипывающая половица или запах тушеной капусты. Она ворчала на мужа, пыталась его переделать под свою мерку, а он слушал её воркотню с тем же терпением, с каким переносил когда-то дождь в окопах, изредка прерывая её ладонью на плече или коротким, хриплым «Ладно, мать». Это была странная, шумная, но незыблемая конструкция – чуждая герою, но почему-то не вызывавшая раздражения.

Именно сюда, в этот островок шумного, пахнущего дымом и хлебом мира, герой привёл свою безмолвную тень.

Дверь отворилась с привычным скрипом. Добрыня, вытиравший стойку грязной тряпицей, поднял глаза – и тряпица замерла в его могучей лапе. Его взгляд, скользнув с привычно хмурого лица гостя на бледный, закутанный в чужой плащ комочек позади, стал круглым от изумления.

Не дожидаясь вопросов, герой выдохнул, сбрасывая пыль дороги с плеч:– Добрыня. Комната. Две порции чего горячего. И… одежду для девочки найти надо.

Хозяин заведения, человек, видавший на своём веку всякое, открыл рот, но не издал ни звука. Казалось, его язык прилип к нёбу. Эту паузу заполнила Аграфена. Она выплыла из-за занавески в кухню, окинула сцену одним быстрым, всё понимающим взглядом, и на её лице не появилось ни тени удивления, лишь деловая, почти материнская озабоченность.

– Ой, да что ж вы на пороге-то стоите, – затараторила она, мягко, но неумолимо проходя между мужчинами и беря девочку за руку. Рука девочки безвольно повисла в её тёплой, рабочей ладони. – Иди, милая, с тётей, небось продрогла вся. Сейчас водички нагреем, всё будет хорошо.

И она увела девочку вглубь дома, унося с собой и давящее облако немого ужаса. Оставшиеся мужчины молча смотрели им вслед. Потом Добрыня медленно, с трудом перевёл дух.

– Где взял? – спросил он хрипло, почесывая бороду.

– Вырезанный форпост. Плачущее Солнце, – герой произнёс это ровно, как доклад. – Все мертвы. Она – в сторожке.

– Родители там же?– Думаю, да. Женщина в доме… с ней поработали. Мужчина у порога – в фарш изрублен.

Добрыня тяжело вздохнул, и этот вздох был красноречивее любых слов.

Герой помедлил на секунду, его взгляд был прикован к пятну кваса на стойке.– Вожу с собой. Контракты с клинками придётся отложить. Наёмничать с ребёнком на руках – верный путь в могилу для нас обоих.

– Надолго? – Добрыня хмыкнул, понимающе. Он знал цену такому решению. Для таких, как они, отказ от меча равносилен добровольному голоду.

– Пока не найду для неё место. Тихий дом. Семью. Что-то… нормальное. – Последнее слово прозвучало чужим, почти неловким на его языке, полном терминов для убийств и засад. Он отвёл взгляд, будто признавая утопичность такой цели в их мире, но не отказываясь от неё. – А пока – буду обходить клановые тропы и не лезть на рожон. Беречь себя придётся вдвойне.

Добрыня тяжело кивнул. В этом не было осуждения. Было уважение к тяжелейшему тактическому расчёту, который герой только что произвёл. Он поставил жизнь девочки выше своего ремесла, своего дохода, своего привычного способа существования в этом мире. Это было не «не буду воевать». Это был новый вид войны – война за чужое выживание, где главным оружием была не сила, а осторожность.

– Это верно, – прохрипел Добрыня, и в его голосе звучала солидарность старого солдата, понимающего приказ, даже если он идёт вразрез со всей твоей натурой. – Значит, покой тебе только снится. Теперь на два фронта воевать будешь: с миром вокруг да с самим собой.

Вернувшаяся Аграфена прервала их.– Я ей ванну приготовила, – сообщила она, вытирая руки о фартук. – Сама моется, только молчит, как рыба, и глазами хлопает. Сейчас поищу, что из старьёвья моих девок осталось. Они-то уже давно выроли, а я всё храну.

– Молодец, – кивнул Добрыня, и в этом кивке была целая поэма благодарности, понимания и разделения обязанностей. – Я как раз хотел предложить.

Герой мотнул головой:– Спасибо. И тебе, и ей. Сколько за всё?– За обед, комнату да баню – как обычно, – отозвался Добрыня. – А за шмотки… да я тебе сам должен. Барахло жинкино забираешь. У неё там от дочек целый сундук, а им уже по двадцать, носить не будут.

На лице героя, натянутом и усталом, дрогнули мышцы. Это не было улыбкой в привычном смысле. Это было редкое, почти забытое движение – знак признания, облегчения, крохотной передышки.

– Ещё раз спасибо, – сказал он уже тише. – Квасу можно? Посижу, подожду.

– Сейчас налью, – буркнул Добрыня, разворачиваясь к бочке.

Герой остался стоять у стойки, впитывая привычные звуки и запахи этого места – звенящую тишину после ухода девочки, запах кваса и дыма, грубый, но прочный покой, который дарило это убежище. Впервые за много дней он чувствовал не просто остановку на пути, а нечто, отдаленно напоминающее передышку.

Спустя несколько часов Аграфена кивнула ему с порога кухни – мол, готово. Лестница на второй этаж скрипела под его тяжестью, словно жалуясь на нарушение вечернего покоя. Он толкнул дверь в знакомую комнату – и замер на пороге.

Вечернее солнце, огромное и раскалённо-багровое, висело над бескрайним полем за окном, неспешно тону в горизонте. Его косые лучи врывались в комнату, превращая её в купель из тёплого, живого света. Пылинки танцевали в малиновых столбах, а простые деревянные стены казались драгоценными панелями из тиса.

В центре этого свечения, на краю узкой кровати, сидела девочка.

Аграфена поработала на совесть. Грязь и пепел были смыты, а под ними оказалось лицо. Не просто черты – а ясный, печальный рисунок, который шок и грязь раньше скрывали. Её кожа, теперь чистая, была бледной, почти фарфоровой, и на щеках горел тонкий, болезненный румянец – то ли от горячей воды, то ли от сдерживаемых слёз. Русые, ещё влажные волосы тяжелой волной спадали ей на спину, отливая в закатном свете медью и золотом. Но больше всего его поразили глаза. Большие, цвета зимнего неба – не ярко-голубые, а глубокие, с серыми вкраплениями. И в них теперь не было пустоты. Была глубокая, тихая скорбь, а на её поверхности – крохотное, испуганное любопытство. Она смотрела прямо перед собой, и в зрачках её, как две капли крови, горели отражения заходящего солнца.

Он стоял, и внутри него, в том месте, где обычно царили холодные расчёты и чёткие планы, возникла смутная, тревожная пустота. Потом её заполнила мысль, острая и ясная, как прицел арбалета: «Проблема».

Его мозг, вышколенный выживать в самом жестоком мире, мгновенно проанализировал. Красота в их реальности – не дар. Это мишень. Это слабость, привлекающая взгляды хищников, гораздо более опасных, чем те фанатики в Грохоте. Она превращала его из одинокого, непредсказуемого зверя в охранника. В сторожа при хрупком, ценном и невероятно уязвимом грузе. Это ломало все его привычные схемы.

Он заставил себя войти, прикрыв дверь. Скрип щеколды прозвучал оглушительно громко. Он взял стул, поставил его не слишком близко к кровати, сел. Спина его была прямая, но плечи выдавали усталость, накопленную за дни этого странного, выматывающего похода.

– Как тебя зовут? – спросил он. Голос прозвучал хрипло, будто он давно не пользовался им для таких простых вопросов.

Молчание. Но теперь это было не то, глухое молчание из леса. Оно было наполненным. Напряжённым. Она смотрела на него, и в её взгляде не было прежнего ступора – был вопрос, тихий и безответный.

Он вздохнул – долгим, усталым выдохом, в котором смешались раздражение, растерянность и какая-то новая, непонятная тяжесть. Поднялся, поправил на ней одеяло, которое она даже не пыталась натянуть. Его движения были лишены привычной воинской точности – угловатые, неловкие.

– Я буду здесь, – сказал он тихо, почти шепотом, отодвигая стул к двери и разворачивая его спинкой к комнате. – Спи.

Он сел, уставившись в щель под дверью, где виднелась полоска света из коридора. Спать он не собирался. Но усталость, накопившаяся за дни пути, за драму в городе, за эту тихую, изматывающую войну с её молчанием, навалилась тяжёлой, тёплой волной. Багровый свет за окном сменился тёмно-лиловым, потом синим. В комнате стемнело. Звуки из таверны внизу стали приглушёнными, превратились в далёкий, монотонный гул. Веки стали свинцовыми. Он балансировал на самой грани, где сон уже стирает границы реальности, но тело всё ещё помнит последний приказ – бдеть.

И в этой пограничной полосе, в царстве полуснов и размытых теней, он услышал голос.

Тихий. С осипшей, неиспользуемой хрипотцой. Но отчеканенный в тишине комнаты с абсолютной, хрустальной ясностью.

– Ия.

Он вздрогнул, как от удара током. Сознание вколотилось обратно в тело с почти физической болью. Он резко, слишком резко, повернул голову.

В темноте он не видел её лица. Он видел два больших, светлых пятна – её глаза. Они смотрели на него. Не сквозь. В него.

Он замер, не дыша.

– Меня зовут Ия, – повторила она, уже чуть тише, будто проверяя звучание этих слов на языке, отвыкшем говорить.

И тогда в нём – в этой старой, закалённой в пепле и стали конструкции – что-то дрогнуло. Не треснуло, а именно дрогнуло, с тихим, щемящим внутренним звуком. По его лицу, привыкшему лишь к хмурой сосредоточенности или ледяной отрешённости, прошла волна. Мышцы щёк напряглись, углы губ против его воли дрогнули и потянулись вверх. Это не была улыбка радости. Это было что-то другое. Признание. Отклик на первый, самый трудный шаг через бездну.

– Красивое имя, – проговорил он. И его собственный голос прозвучал непривычно мягко, почти нежно, будто он боялся спугнуть это хрупкое, первое слово.

Больше он ничего не сказал. Просто откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Он позволил себе уснуть. Не сном воина, чутким и готовым к прыжку. А тяжёлым, глухим, беспробудным сном, какого у него не было много лет. Сон не был бегством. Он был наградой. Наградой за то, что в кромешной тьме молчания, наконец, зажёгся первый, крошечный огонёк. Огонёк, у которого было имя.

Ия.

Глава 3. На тропе

Дорога стала иной с тех пор, как тишина между ними перестала быть стеной. Теперь она была скорее тонкой, прозрачной перегородкой, в которой то и дело появлялись окна. Первым окном стало имя – Ия. Вторыми – вопросы.

Они лились из неё теперь не потоком, а осторожными, пробными ручейками. Сначала о мире вокруг.

– Почему мы идём по краю оврага, а не по тропе?

– Потому что на тропе могут ждать.

– Почему этот гриб нельзя есть, а тот – можно?

– Потому что один даст силу, а второй – долгую мучительную смерть. Хочешь проверить?

Он отвечал скупо, но никогда не отмахивался. Каждый его ответ был кирпичиком в стену её безопасности, и он методично, как каменщик, укладывал их один к другому. Его мир, сводившийся к алгоритмам выживания и чтению угроз, впервые получил слушателя. И в этом был странный, непривычный смысл.

Но её мир не ограничивался настоящим. Тень форпоста нависала над ней, как надвигающийся фронт туч. Она могла идти рядом, а потом внезапно застыть, уставившись в пространство. Глаза стекленели, дыхание становилось мелким и частым. В такие моменты она была похожа на раненого зверька, который замирает, надеясь, что опасность пройдёт мимо.

Он научился чувствовать эти моменты – по изменению ритма её шага, по едва уловимому напряжению в её плечах. И действовал без колебаний, но и без жестокости. Он не тряс её и не кричал «Опомнись!». Он перехватывал её сознание, перенаправлял его на острую, конкретную задачу.

– Ия.Он бросал ей свой нож, рукоятью вперёд. Она ловила его на рефлексе, холодная сталь вырывала её из ступора.

– Видишь след? Косули. Определи давность.Или, разводя костёр под начинающимся дождём, говорил, не глядя на неё:

– Хворост мокрый. Найди бересту. Быстро.

Он вытаскивал её из трясины прошлого не утешением, а работой. Это был единственный язык заботы, который он знал. Язык действий, а не слов. И это срабатывало. Паника в её глазах сменялась сосредоточенностью, дрожь в руках – твёрдым движением. Призраки отступали, оттеснённые насущной необходимостью здесь и сейчас.

Он учил её всему, что знал сам: читать землю, как открытую книгу, чувствовать воду под землёй, ставить силки, обращаться с ножом не как с игрушкой, а как с инструментом. И ловил себя на мысли, которая сначала пугала, а потом стала привычной: он терпит её ошибки.

Когда она в десятый раз неправильно ставила петлю, и заяц уходил, он не бил её по рукам, как били бы его самого. Он сжимал челюсти так, что мышцы на скулах ходили буграми, и говорил сквозь зубы:– Снова. И думай. Заяц не дурак, он умнее растяпы.Для него, выкованного в горниле, где цена ошибки измерялась болью, кровью или смертью, эта терпимость казалась чем-то постыдным, слабым. «Божий одуванчик», – с горькой усмешкой думал он, сравнивая себя с призраками своих наставников. Те давно бы сломали ей пальцы за такую нерадивость.

Однажды, показывая ей удар наотмашь, он сам, по старой памяти, сделал жёсткое, рубящее движение. Его локоть, не рассчитавший силу, чиркнул по стволу сосны, содрав кожу. Неглубокая ссадина, пара капель крови.

Ия, забыв про тренировку, тут же подскочила.

– Подожди!Она порылась в своей маленькой сумочке, подарок Аграфены, и достала чистый, хоть и застиранный, лоскут.

– Дай я…Она потянулась к его руке с той же осторожной решимостью, с какой он обрабатывал её раны после истории с похитителями. Её пальцы, ещё неуверенные, касались его кожи. В её глазах читалась не жалость, а ответственность. Долг.

И в этот миг, глядя на её сосредоточенное лицо, на эти тонкие пальцы, пытающиеся помочь, его пронзило воспоминание. Не образ. Боль. Острая, жгучая, знакомая до тошноты.

Ему было лет десять. Первый этап Кузницы. День, когда кости превращались в вату, а мышцы горели огнём. Он упал на пол лестницы, споткнувшись о собственные, не слушающиеся ноги. Рука, ударившись о каменный выступ, треснула – не сломалась, но дала тонкую, злую трещину.

Над ним возник силуэт Наставника Мора. Невысокий, сухой, как щепка, мужчина с лицом, которое забыло, как улыбаться.

– Встать, – голос был ровным, без эмоций.Он попытался опереться на травмированную руку. Белая молния боли ударила в мозг. Он ахнул и снова осел.

– Я сказал, встать.Мор не кричал. Он просто ждал. А вокруг уже собирались другие «булыжники». Их глаза были пусты. Ни сочувствия, ни злорадства. Просто наблюдение.С третьей попытки, кусая губу до крови, он встал. Рука висела плетью.

– Сломал? – спросил Мор.

– Нет… кажется, треснула…

– Покажи.Он протянул руку. Мор взял её своими жёсткими, как тиски, пальцами и сжал – не сильно, но ровно в месте трещины.Мир на секунду пропал, замерев в белом калейдоскопе боли. Он не закричал. Воздух просто вышел из лёгких со свистом.

– Не треснула. Ушиб, – констатировал Мор, отпуская. – Слабые кости. Значит, и воля слабая. Вечером – дополнительный круг с полной выкладкой. Рука в работе. Боль – иллюзия. Иллюзию нужно ломать.И он ушёл. А он остался стоять, держась за дрожащую, горящую руку, чувствуя, как внутри что-то маленькое и беззащитное навсегда замирает и покрывается льдом. Помощи не будет. Никогда. Боль – твой единственный и постоянный спутник. Прими его или сломайся.

– …вот, готово.Ия закончила завязывать узел на лоскуте вокруг его локтя. Повязка была кривой, слишком тугой с одной стороны. Но сделана старательно. С желанием помочь.

Он смотрел на эту кривую повязку, а чувствовал в кости призрачную, давно забытую боль от того давнего сжатия. Контраст был настолько оглушительным, что на миг перехватило дыхание.

Вот она – разница. В его мире боль была инструментом, испытанием, которое нужно было преодолеть в одиночку. В её порыве – боль была тем, что нужно унять. Даже если ты не умеешь, даже если получается криво.

Он медленно кивнул.

– Спасибо.Слово далось с трудом, горло будто сжалось.

Она улыбнулась – коротко, стеснительно, и тут же отбежала, делая вид, что проверяет свой силок. А он остался стоять у сосны, глядя на кривую повязку.

Именно в этот вечер, у костра, когда Ия, уставшая, уснула, свернувшись калачиком, а он сидел, всматриваясь в угли, воспоминания нахлынули уже не обрывком, а целой, мрачной волной. Они пришли не как ночной кошмар, а как объяснение. Попытка понять, почему его собственная рука не поднялась, чтобы ударить её за ошибку. Почему он терпит. И откуда в нём этот внутренний «кузнец», который когда-то выжигал всё мягкое, теперь молчит, наблюдая за тем, как он, «божий одуванчик», растит девочку, обёртывая её раны берестой и терпением, а не ломая её волю об колено собственной жестокости.

Он смотрел на спящую Ию, на её мирное лицо, и видел не слабость, которую нужно выжечь. Он видел искру, которую нужно защитить от ветра. И этот долг был страшнее и сложнее любого боя. Потому что в бою всё ясно. А здесь – каждое его действие, каждое его решение было ответом на вопрос: что ты построишь на пепелище своей собственной «Кузницы»?

Тишина ночного леса была теперь наполнена не угрозой, а этим вопросом. И ответа у него не было. Была только дорога вперёд и хрупкая, кривая повязка на локте, которая не давала забыть, что есть иной путь.

Это случилось несколько дней спустя. Их застала в пути ночная гроза – не романтический ливень, а яростное неистовство стихии. Ветер рвал плащи, гром гремел так, что земля дрожала, а каждый всполох молнии на миг выхватывал из тьмы искажённые лица деревьев-великанов. Они успели укрыться под нависающей скалой, но это было жалкое подобие убежища. Вода лилась стеной в двух шагах от них, холодный пар поднимался от земли.

Ия сидела, прижавшись спиной к камню, колени подтянуты к подбородку. При следующем раскате грома, особенно близком и резком, она не просто вздрогнула – она сжалась. Весь её маленький съёжился в комок, глаза зажмурились, пальцы впились в собственные руки так, что побелели костяшки. Это не было детским испугом. Это был животный, глухой ужас перед всесокрушающей, неконтролируемой силой. Перед тем, что невозможно победить ножом или хитростью.

– Ты… ты уверен, что она нас не достанет? – её голос, перекрываемый шумом ливня, был тонким, почти неслышным.

Он смотрел на неё, на эту абсолютную, беспомощную уязвимость перед лицом стихии. И вдруг понял. Не умом – нутром. Она боялась не грома. Она боялась беспомощности. Той самой, что охватила её в форпосте, когда мир вокруг рушился, а она могла только сидеть и ждать, когда её найдут или убьют. Гроза была лишь триггером, ключом, открывшим ту самую дверь.

И его память, как отзывчивый на боль нерв, тут же выдала ответ. Не мысль. Ощущение. Тот же всепоглощающий страх, но не перед стихией, а перед беспредельной, тихой жестокостью людей.

Ему было девять. Или десять. В Кузнице возраст терял значение. Важна была только выносливость. Их было тридцать в длинном, пропахшем потом, мочой и страхом бараке. Спали на голых досках. Одеяла были привилегией, которую нужно было заслужить кровью в спарринге.

Эту ночь он запомнил навсегда. Не за что-то конкретное. За атмосферу. Тишину, которая была громче любого крика. Тишину, насыщенную страданием. Кто-то тихо стонал через два нара от него – мальчик с воспалённой раной на ноге, которую просто посыпали пеплом. Кто-то плакал, уткнувшись лицом в доски, стараясь, чтобы звук не вырвался наружу. А по баракy медленно похаживал дежурный из старших учеников – тощий, с глазами-щелочками. Он не бил. Он просто смотрел. И его взгляд, скользящий по ним, как по скотине, был страшнее любых побоев. Он напоминал: вы – никто. Вы – сырьё. И ваша боль, ваш стыд, ваш страх – это просто побочный продукт переработки.

Он лежал на своей доске, глядя в потолок, где копошились тени от единственной тусклой лампы за решёткой у двери. Страх был не острым, а разлитым. Он пропитывал всё тело, как холод. Страх перед завтрашним днём. Перед болью, которая станет только хуже. Перед тем, что он не выдержит. Перед этим молчаливым, всевидящим презрением. Он боялся до тошноты. И самое ужасное – не было никого, кто бы сказал: «Всё будет хорошо». Никого, кто бы просто посидел рядом в этой кромешной, давящей тьме.

И тогда он сделал то, что, вероятно, спасло его рассудок. Он начал считать. Сердцебиения. Вдохи. Тени на потолке. Всё, что можно было измерить, упорядочить. Он создал внутри себя маленький, строгий мирок цифр и ритмов, куда не могла проникнуть та бесформенная, всепоглощающая паника. Он выстроил внутреннюю крепость. И стены её были сложены не из камня, а из ледяного, безжалостного отречения. Отречения от надежды на помощь. От жалости к себе. От самого страха, который он загнал в самую дальнюю каморку этого сооружения и придавил тяжёлым люком. Позже он перестал быть один. Появился он, забравший все на себя, но являясь частью его самого.

Он видел, как Ия снова сжимается при новом ударе грома. Его собственный, выстроенный в девять лет механизм подавления страха сработал автоматически: изолировать, контролировать, игнорировать. Но его рука, вместо того чтобы сжаться в кулак, двинулась иначе.

Он не тронул её. Не стал говорить «не бойся» – это была бы ложь. Вместо этого он, не поднимаясь, потянулся к своему рюкзаку, стоящему между ними и потоком воды. Расстегнул клапан, достал точильный брусок и свой главный нож.

Звук стали, водящейся по камню, был негромким, но на удивление чистым. Ритмичным. Упорядоченным. Шик-шик-шик. Он точил лезвие, не глядя на неё, полностью погрузившись в монотонное, почти медитативное действие.

Сначала она не обратила внимания, зажатая в тисках своего ужаса. Потом один её глаз приоткрылся, следуя за движением его рук. Ещё один раскат грома. Она вздрогнула, но взгляд уже не устремился в пустоту – он прилип к бруску и ножу, к ровным, уверенным движениям.

Шик-шик-шик.

– Зачем… зачем точишь сейчас? – её голос был всё так же тонок, но в нём появилась нить любопытства, пробивающаяся сквозь страх.

– Потому что завтра он может понадобиться острым, – ответил он, не прерывая движения. – А сейчас делать больше нечего. Значит, нужно делать то, что можно.

Он не предлагал ей утешения. Он предлагал пример. Пример того, как можно оставаться в центре хаоса, создавая внутри него маленький островок контроля. Как он сам когда-то считал тени на потолке.

Постепенно её дыхание стало ровнее. Она не разжалась, но перестала вжиматься в скалу. Смотрела, как сталь, подчиняясь его воле, обретает идеальную грань. Гром гремел реже, уходя вдаль. Дождь стихал.

Когда он закончил, проверил лезвие большим пальцем и убрал нож в ножны, в их укрытии воцарилась новая тишина. Не та, давящая, что была в бараке Кузницы. А тихая, усталая, но общая.

– Больше не страшно? – спросил он наконец, глядя на уходящую грозу.Она покачала головой.

– Ещё страшно. Но… меньше.

Он кивнул. Это был честный ответ. Страх нельзя убить. Его можно только оттеснить, поставить на место чем-то более важным – задачей, обязанностью, простым ритуалом.

Он снова взглянул на её профиль, освещённый теперь не молниями, а первыми проблесками пробивающейся из-за туч луны. И понял, что только что не повторил урок Кузницы. Там его научили глушить страх в себе, превращаясь в камень. Здесь же он, сам того не планируя, показал ей, как можно переждать страх, оставаясь человеком. Не создавая внутри ледяную крепость, а находя точку опоры в простом, осмысленном действии.

Разница была тонкой, как лезвие его ножа. Но она была всей разницей между тем, кого из него выковали, и тем, кем он пытался быть сейчас.

Бардак с тоской и страхом в его памяти медленно отплыл назад, в прошлое, где ему и было место. А здесь и сейчас остался лишь запах мокрой земли, тихий присвист уходящего ветра и девочка, которая, кажется, только что сделала шаг от своей внутренней тюрьмы к окну, за которым – пусть и грозный – но всё-таки мир, а не ад.

Год в пути отлил её в новую форму. Она уже не была тенью – она стала спутником. Её шаг стал увереннее, взгляд – острее. Она научилась различать съедобные коренья, читать погоду по облакам и молча часами выслеживать дичь. Но была в ней и другая перемена, более тонкая и куда более опасная. С уходом страха пришло любопытство. А с любопытством – доверчивость. Мир перестал быть для неё сплошной угрозой; в нём появились «интересные люди», «милые зверушки» и «незнакомые, но, наверное, хорошие» места.

Он видел это. И это сводило его с ума больше, чем её первоначальный ступор. Страх можно было победить действием. А как победить глупую, безрассудную веру в то, что за углом тебя может ждать что-то хорошее? Он пытался прививать ей навыки выживания в человеческой среде, как прививал умение не шуметь в лесу. Но это были уроки теории, а её ум, оттаявший, жаждал практики. Живого общения.

И практика не заставила себя ждать.

Таверна «У Перекрёстка» была гнездом такого же сорта, как и Грохот, но более умело замаскированным под обычный постоялый двор. Герой чувствовал подвох кожей, но другого пристанища на три дня пути не было. Он действовал по отработанной схеме: быстрая оценка обстановки, краткий разговор с хозяином, чёткая оплата, ужин в углу, где спиной к стене можно было видеть весь зал.

Хозяин, мужчина с лицом уставшего трактирщика и глазами игрока, принял деньги, пересчитал и вдруг нахмурился.– Не хватает, добрый человек. За комнату с двумя кроватями – полторы серебряных, а не одна.В его голосе не было агрессии. Была спокойная, почти оскорбительная уверенность.

Герой даже не изменился в лице. Он видел этот фокус. Видел, как ловкое движение руки хозяина при «пересчёте» спрятало одну из монет в широкий рукав холщовой рубахи. Это был примитивный, наглый трюк, рассчитанный на усталого или невнимательного путника. Рассчитанный не на него.

Всё произошло быстро и тихо. Не было криков, не было хватания за оружие. Герой просто встал, сделал шаг вперёд и, прежде чем хозяин успел отпрянуть, взял его за воротник. Не для удара. Для демонстрации. Он притянул его так близко, что тот почувствовал запах дорожной пыли и стали.– Монета, – сказал герой ровным, лишённым эмоций голосом, – в твоём правом рукаве, у локтя. Достань и положи на стол. Или я достану её вместе с твоей рукой.

Он не угрожал. Он констатировал. И в его глазах, холодных и пустых, как озёрная гладь перед штормом, хозяин прочитал не злость, а готовность. Готовность сделать именно то, что было сказано. Трактирщик побледнел, заёрзал и с дрожащими пальцами извлёк злополучную монету. Всё заняло меньше минуты.

Но этой минуты хватило.

Отвлёкшись на жулика, он на секунду упустил Ию из виду. Обернувшись к их столику, он увидел пустую скамью. Холодная игла вонзилась ему под рёбра, острая и знакомая – тот же холод, что бежал по спине перед атакой в бою. Опасность. Прямо сейчас.

Он не слышал, чтобы открывалась наружная дверь. Значит, она внутри. Его взгляд метнулся по залу – её нигде не было. Лестница на второй этаж. Он взбежал по ней не бегом, а быстрыми, скользящими шагами, не производя лишнего шума. Длинный коридор, тускло освещённый коптящей лампой. И тишина. Та самая, звенящая, поглощающая звуки тишина, которую он ненавидел больше всего.

И тогда он услышал. Не крик. Короткий, придушенный звук – как если бы кто-то попытался вскрикнуть, но ладонь мгновенно накрыла рот. Звук шёл из комнаты в самом конце.

Рациональная часть его мозга уже рисовала картину: заманивание, изоляция, похищение. Работорговцы. Или что похуже. Другая часть, та, что была выкована в Кузнице, уже отбросила все варианты, кроме одного – немедленное физическое вмешательство.

Он не стал ломиться. Он преобразовал весь свой вес, всю ярость и холодный ужас в одно движение. Плечом, как тараном, в точку возле ручки. Дверь, сколоченная из плохого дерева, не выдержала. Косяк треснул с громким хрустом, и полотно влетело внутрь.

Картина, открывшаяся ему, на мгновение заставила кровь застыть. Комната была пустой, если не считать двух человек у открытого настежь окна. Парни, оба темнокожие, с чёрными, как смоль, волосами, в грязной дорожной одежде. Они уже почти вытащили Ию наружу. Один держал её за руки, выкручивая за спину, второй – обхватил сзади, зажимая рот своей ладонью. Её глаза, огромные от ужаса, увидели его в дверном проёме. В них вспыхнула не надежда – мольба. Самую глупую, животную мольбу о спасении.

Он не закричал. Он даже не побежал. Он сделал длинный, стремительный шаг, и его рука, будто отточенный механизм, сомкнулась не на одном из похитителей, а на её лодыжке – на единственной части её, ещё оставшейся в комнате. И рванул на себя с силой, не оставляющей выбора.

Раздался странный, сочный звук – не хруст, а скорее шорох рвущейся ткани и кожи. Ия с коротким выдохом влетела в комнату, шлёпнувшись на грязный пол. В окне на мгновение замерли три почти одинаковых лица – злые, перекошенные яростью от срыва добычи. Они что-то гаркнули на гортанном, незнакомом наречии, полном шипящих звуков, и исчезли. Снаружи донёсся стук колёс, топот копыт и дикие, ликующие крики, быстро удаляющиеся в ночь.

Он подбежал к окну. Никого. Только пыльная дорога и тень телеги, скрывающаяся за поворотом. Его пальцы впились в подоконник так, что под ногтями осталась щепа. В горле стоял ком бешенства – слепого, всесокрушающего. На них. На себя. На её доверчивость. Он ударил кулаком по косяку, и старые стены домишки содрогнулись.

Потом он обернулся. Гнев ушёл, сменившись леденящей, хирургической ясностью. Последствия. Ия сидела на полу, не плача, просто глядя на свои руки. Вернее, на то, что с ними стало. От запястий почти до локтей зияли кровавые дорожки – глубокие ссадины, где кожа была содрана. Ногти похитителей впились в неё так сильно, что, когда он рвал её на себя, они прочертили по её плоти борозды.

Он опустился на колени перед ней, уже доставая из поясной сумки свёрток с перевязочными материалами и маленькую плоскую фляжку с чистым спиртом.

– Глупость, – произнёс он тихо, но так, что каждое слово прозвучало, как удар. Он не смотрел ей в глаза, сосредоточившись на ранах. – Непростительная, детская глупость. Идиоты с котятами. Старейший трюк в мире.

– Они… они сказали, что у них сестры… хотели познакомить… – её голос был хриплым от недавнего пережатого горла.

– И ты пошла. В чужую комнату. С двумя незнакомыми мужчинами. – Он пропитал тряпицу спиртом. Запах ударил в нос.

– Первый и последний урок, который они тебе дали, оказался куда нагляднее моих. Запомни эту боль. Запомни этот страх. Запомни, как пахнет чужая потная ладонь у тебя на рту. В следующий раз, когда тебя будут звать «посмотреть на щенков», ты вспомнишь не их слова, а это.

Он приложил тряпицу к ране. Она дёрнулась, зашипела сквозь сжатые зубы, но не закричала. Слёзы выступили у неё на глазах, но это были слёзы не от физической боли, а от стыда, от осознания всей глубины своей ошибки, от ужасающего «почти», которое висело в воздухе комнаты.

Он обработал обе руки, наложил чистые, тугие повязки. Его движения были точными, безжалостно аккуратными. Когда он закончил, то наконец поднял на неё взгляд. В его глазах не было ни жалости, ни прощения. Была оценка.

– Урок усвоен?Она кивнула, не в силах вымолвить слово.

– В теории – да. На практике – посмотрим. А сейчас – долг.

И тогда, в гробовой тишине разгромленной комнаты, раздались три отчётливых, сухих звука. Щёлк. Щёлк. Щёлк.Не сгоряча. Медленно, с демонстративной, почти ритуальной чёткостью. Три щелбана. По лбу. Каждый – в меру чувствительный, чтобы запомнился, но не жесткие, чтобы не сломать.

Она приняла их, не сопротивляясь, лишь зажмурившись при каждом. Это была расплата. Ясная, понятная, почти облегчающая после того кошмарного, не поддающегося осмыслению насилия, которое едва не случилось. Слёзы теперь текли по её щекам свободно, смывая пыль и позор.

Он встал, отряхнул колени.

– Спи. Я буду у двери. С той стороны, – сказал он и, взяв свой стул, вышел в коридор, прикрыв выбитую дверь, насколько это было возможно.

Он сидел в темноте, вслушиваясь в ночные звуки, а в ушах у него ещё стояли те самые дикие, ликующие крики с улицы. И он понимал, что его собственная «Кузница» в каком-то смысле оказалась права. Мир действительно был жесток и полон хищников. Но они ошибались в главном: чтобы выжить, не обязательно самому становиться хищником. Можно стать щитом. И это, как он начинал понимать, было в тысячу раз тяжелее. Потому что хищнику нужно только нападать. А щиту – предвидеть, подставляться, терпеть и, даже наказывая, помнить, что ты защищаешь, а не ломаешь.

Он посмотрел на щель под дверью, за которой теперь знала тихое, прерывистое дыхание уснувшей от истощения Ии. Его война обрела новое, страшное измерение. И отступать в ней было некуда.

Той ночью он не сомкнул глаз. Стул в коридоре был не постом, а рубежом. Каждый скрип половицы, каждый шорох с улицы заставлял мускулы на его спине играть под кожей, как струны. Он не просто охранял сон. Он отмечал границу. Здесь, за этой выбитой дверью, – его территория. Его ответственность. Его ошибка, едва не ставшая фатальной.

Ошибка была не в том, что он отвлёкся. Отвлекаться – нормально. Его провал был глубже: он недооценил скорость обучения злу. Он потратил месяцы, чтобы научить её разводить огонь и ставить силки. А им хватило одной улыбки и обещания «познакомить с сёстрами», чтобы почти утащить в ночь. Добро нужно было высекать из кремня, долго и упорно. Зло липло, как смола, при первом же недосмотре.

Утром они покинули «Перекрёсток» ещё до рассвета. Ия шла молча, бережно неся перебинтованные руки, как хрупкие реликвии собственной глупости. Он тоже молчал. Слова были исчерпаны вчера. Теперь начиналась работа.

И работа эта началась с того, что его внутренняя карта мира перерисовалась за одну ночь. Раньше он прокладывал маршруты, исходя из логистики: короткий путь, источник воды, безопасное укрытие. Теперь к этим параметрам добавился новый, главный: человеческий фактор.

Он более не мог позволить себе роскошь прямого пути через сомнительную деревню. Даже если это экономило два дня. Даже если там, вероятно, ничего и не случилось. «Вероятно» – это не «точно». «Вероятно» – это та щель, в которую уже раз проскользнула беда. Он выбирал объезды, даже если они вели через глухой лес или каменистую гряду. Каждый незнакомец на дороге теперь рассматривался не как потенциальный источник информации или угроза ему, а как возможная опасность для неё. Его паранойя, всегда бывшая инструментом выживания, превратилась в двойной контур охраны.

Он стал учить её по-новому. Не только «как», но и «почему именно так и никогда иначе». Теперь каждый урок начинался с худшего сценария.– Видишь ручей? Прежде чем пить, посмотри вверх по течению. Не на наличие трупов – это очевидно. Ищи следы табора, конский помёт. Потому что там, где люди, может быть не вода, а ловушка у воды.– Заходишь в любую таверну – первым делом ищи второй выход. Не окно – выход. И запоминай путь к нему. Не для того чтобы бежать. Для того чтобы знать, куда отступать.– Никогда, слышишь, никогда не принимай еды или питья из рук незнакомца. Даже если это ребёнок. Даже если это старуха. Яд не пахнет.

Он вкладывал в неё не знания, а подозрительность. Тот самый скилл, который когда-то спасал его на полях сражений и в тёмных переулках. Он превращал её из наивной цели в сложную, неудобную добычу. И видел, как в её глазах детская открытость медленно, но верно замещается той самой внимательной настороженностью, которую он так ценил в себе.

Но была и другая перемена, менее заметная, но более важная. Теперь, когда он планировал путь, мысль о стычке перестала быть расчётом рисков. Она стала абсолютным табу. Раньше он мог ввязаться в конфликт, потому что был уверен в своём преимуществе. Теперь любая драма, даже победоносная, означала риск для Ии. Одна случайная стрела, один удар из-за угла – и всё. Его сила, всегда бывшая его главным активом, стала обузой. Силу можно применить. А он больше не мог себе этого позволить. Теперь его главным оружием была осторожность. И это было в тысячу раз утомительнее любого боя.

Иногда, глядя на неё, спящую у костра, на её лицо, с каждым днём всё более острое и серьёзное, он чувствовал странное, двойственное чувство. Он жалел, что ей пришлось так быстро взрослеть, что тень от того окна в «Перекрёстке» навсегда легла на её душу. Но в то же время он испытывал леденящее облегчение. Потому что этот урок, купленный её болью и его страхом, был единственным, который мог по-настоящему её защитить. Лучше шрамы на руках, чем безымянная могила в придорожной канаве.

Его мир сузился до размеров её безопасности. Его дорога перестала вести куда-то. Теперь она вела от – от опасностей, от угроз, от его собственного прошлого, которое могло нагнать их в любую минуту. Он нёс свою названную дочь через этот ад не как воин, ведущий в бой. Он нёс её как сапёр, который каждую минуту прощупывает почву перед собой, зная, что под ней может быть мина. Его война теперь была войной на истощение, войной против собственной усталости, против неослабевающей бдительности, против того искушения – хоть на миг – расслабиться.

И в этой новой, тихой, изматывающей войне не было места героизму. Не было громких побед. Были только бесконечные, мелкие, невидимые со стороны победы: пройденный без происшествий день. Найденное безопасное укрытие. Её вовремя вспомненный урок. Её живое, настороженное лицо в утреннем свете.

Этого, как он с удивлением обнаруживал, было достаточно. Чтобы идти дальше. Чтобы быть не тенью из прошлого, а стеной в настоящем. Пусть шаткой. Пусть израненной. Но стоящей.

Глава 4. Таверна

Ночь в горах была не темнотой, а отсутствием. Отсутствием света, звуков, даже воздуха – он был разреженным, ледяным и безвкусным. Ни звёзд, ни луны – лишь сплошной чёрный бархат неба, придавленный к зубчатым гребням вершин. Их мир сузился до круга света от одного факела, выхватывающего из мрака корни, камни и скользкий хвойный ковёр под ногами.

Герой, как слепой крот, чувствовал путь кожей – уклон, плотность грунта, направление ветра. Он искал не просто укрытие, а ловушку наоборот – место, где их не найдут, не достанут, не услышат. Таким местом оказалась щель между отполированной временем скальной плитой и гигантским, давно рухнувшим стволом кедра, заросшим метровым слоем мха. Это была не пещера, а природная ниша, уютная в своей первобытной надёжности. Сюда не долетал свист ветра, разрывавший плащи на перевале. Здесь царила глухая, тёплая, почти утробная тишина.

Костер разгорелся быстро, прогнав сырость и отбросив на мох танцующие тени. Ия, сбросив промокший плащ, сразу взялась за котёл – её движения вокруг огня были точными, почти ритуальными. Готовка была её суверенной территорией, единственным навыком, принесённым из прошлой жизни, из рук матери. Он никогда не вторгался сюда. Это была её малая толика контроля в их кочевом существовании.

Запах тушеной дичины с кореньями медленно наполнял нишу, смешиваясь с ароматом хвои и дыма. Он сидел, прислонившись к скале, и смотрел, как она мешает суп длинной деревянной ложкой. В её сосредоточенном лице, озарённом пламенем, не было и следа той пустой маски, что он вынес из форпоста. Была занятость. Была жизнь. И это делало предстоящее в тысячу раз страшнее.

– Завтра спустимся с хребта, – начал он, голос его прозвучал громче, чем хотелось, нарушая тишину. – К полудню должны выйти к развилке. А там… будет Таверна.Он сделал паузу, давая ей понять, что это не просто слова. Это – название собственное, налитое смыслом.

– Есть правила. Первое: ты наденешь маску и не снимешь, пока мы не миновали это место. Второе: поверх своего – мою старую рубаху. И не смей её «проветривать».

Ия подняла на него глаза, брови поползли вверх.

– Опять? Мы же проходили такие места. Я буду молчать, голову опущу…

– Это не «такие места», – перебил он резко. – Это – место. Гнилое болото, где всё, что ползает на двух ногах, давно сожрало в себе всё человеческое. Я называю их демонами.

– Демонами? – она отложила ложку, её интерес был искренним. – Но демоны… ты же говорил, это твари, чудища. Не люди.

– Чудовища бывают разные, – он не отводил взгляда от её рук, от ложки, от чего угодно, только не от её вопрошающих глаз. – Одни – с клыками и когтями. Другие – с улыбкой и кинжалом за спиной. Вторые хуже. Они помнят, что когда-то были людьми, и ненавидят за это тех, кто ещё не забыл. Твоё лицо… твоя молодость для них – как красная тряпка для быка. Напоминание о том, чего у них нет и никогда не будет.

Она покраснела, но не от смущения, а от возмущения.

– И что? Из-за этого мне в твоих потных лохмотьях ходить? Один раз, помнишь, в той забегаловке, из-за того что я просто села рядом, нам…

– Один раз! – его голос сорвался, прозвучав как хлопок бича в тишине. Он взял себя в руки, выдохнув. – Один раз тебе повезло встретить дурака, у которого в голове ещё теплилась сентиментальная глупость. На Перекрёстке дураков не бывает. Там выживают циники, психи и хищники. Ты для них – лань, забредшая в клетку к тиграм. Моя вонючая рубаха – это попытка сделать из тебя… ежа. Неаппетитного, колючего.

Она надула губы, явно оскорблённая сравнением, но спорить не стала. Слишком уж серьёзным было его лицо.

– Ладно… маска и рубаха. А дальше что? Там же, наверное, стены, стража…

– Там болото, – поправил он. – Гигантское, зелёное, всасывающее. А в центре него – таверна, как гнойник на теле. К ней ведут десять дорог. Узких, как коридоры. Идти по ним можно только по одному, в строго своё время. И только по самой дороге. Шаг в сторону – и болото тебя проглотит навсегда. Ни деревьев, ни кустов. Только трясина и эта каменная ниточка.

Он говорил, и перед его внутренним взором вставала знакомая картина: унылая, плоская топь под низким свинцовым небом, и над ней – длинные, серые щупальца дорог, сходящиеся к чернеющему на горизонте деревянному гнезду. Его дом. Его прошлое.

– Это… твоя школа? – тихо спросила Ия, уловив что-то в его интонации.

– Недалеко оттуда, – кивнул он, не отрицая. – И да, твоё слово «выродки» подходит им как нельзя лучше. Это земля без короля, где правят десять кланов убийц. А таверна – нейтральная территория, где они иногда делят сферы влияния или заказывают друг другу смерти.

Тишина повисла между ними, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев. Ия разливала суп по мискам, её движения стали медленнее, обдуманнее.

– Зачем нам туда? – наконец выдохнула она главный вопрос.

– Потому что на восток есть только один путь через эти горы. И он лежит через то болото. Другого нет.

– А на восток… зачем нам на восток?Он посмотрел на неё, и в его глазах впервые за этот вечер промелькнуло нечто, кроме суровой необходимости. Что-то похожее на… план.

– На востоке есть город. Не крепость, не трущобы. Город с библиотеками, садами и академиями. Там тебя могут научить не только тому, как убивать зайца или чуять опасность. Там учат управлять, строить, понимать. Там можно найти… место. Не просто кров. Дом.

Слово «дом» прозвучало странно, почти неловко на его языке. Ия замерла с полной миской в руках.

– Ты… хочешь отдать меня в учёбу?

– Я хочу дать тебе выбор, – поправил он. – Выбор, которого у меня никогда не было. А для этого тебе нужны знания. И безопасные стены, чтобы их получить.

– А ты?

– Я останусь. Пока ты будешь учиться. У меня… там есть дела. И дом, за которым присматривает старый друг.

Он не стал говорить о статусе графа. Это было неважно. Важно было другое – вектор, цель, свет в конце туннеля, который он мог ей показать. Чтобы ужас Перекрёстка был не бессмысленным испытанием, а тяжёлой, но необходимой платой за будущее.

Ия молчала долго, переваривая не столько суп, сколько лавину информации. Потом подняла на него глаза, и в них светилось не детское восхищение, а сложная смесь благодарности, страха и новой, взрослой ответственности.

– Пять лет… это долго.

– Это – жизнь, – сказал он просто. – Твоя жизнь. Не та, что началась в пепле. Другая.

Он допил свою похлёбку, и разговор иссяк. Осталась лишь ночь, огонь и тяжёлое, общее знание о завтрашнем дне. Знание, что они добровольно идут в пасть к демонам – не для того, чтобы сражаться, а для того, чтобы проскользнуть. Чтобы купить ценой этого риска шанс на иную судьбу.

Герой затушил костер, оставив тлеть ночью. Во тьме их убежища было слышно лишь их дыхание и далёкий, тоскливый вой ветра над перевалом – последний звук чистого, пусть и сурового, мира. Завтра начнётся иное.

Утро встретило их не солнцем, а рассветом – холодным, мутно-серым, безрадостным разлитием света по восточным склонам. Воздух, ещё вчера звонкий и острый, теперь был тяжёл и влажен, отдавая прелью низин. Они шли молча, герой – на полшага впереди, его взгляд постоянно сканировал тропу, вернее, то, что от неё осталось: каменистую осыпь, перемежающуюся с чахлыми, кривыми соснами.

С каждым метром вниз менялось всё. Исчезал хрустальный звон горных ручьёв, сменяясь тихим, вязким журчанием воды в моховых кочках. Смолистый запах хвои вытеснялся терпкой, сладковатой вонью гниющих растений и влажной земли. Исчезали птицы. Наступала тишина болота – не мирная, а настороженная, полная скрытой жизни, которая затихала при их приближении.

Герой время от времени останавливался, подавая Ие короткие, рубленые команды, которые та уже понимала с полуслова:– Камень. Скользко.– Здесь – тень. Держись её.– Чуешь? Запах серы. Близко.

Они вышли к «нулевой точке» – условной границе, где горный склон окончательно расползался в плоское, зелёно-бурое месиво топей. Перед ними, как стена, стоял запах – густой, сложный, непереносимый: затхлая вода, разложение, дым далёких костров и что-то ещё… металлическое, кровяное. Воздух Перекрёстка.

Здесь, у последнего сухого камня, он остановился.– Всё. Меняйся.

Ия, без возражений, сняла свой плащ, потом – относительно чистую рубаху. Надела его старую, пропотевшую насквозь за неделю перехода, с вытертыми до дыр локтями и застарелыми, неотстирываемыми пятнами крови и грязи. Рубаха висела на ней мешком, но в этом был смысл – скрыть любые намёки на фигуру. Потом она достала из его рюкзака простую холщовую маску-балаклаву, закрывающую лицо до переносицы, и натянула её. Из-под капюшона теперь торчали только два узких прорези для глаз – недоверчивых, синих, но уже лишённых детской открытости.

Он окинул её быстрым, оценивающим взглядом. Похоже на мальчишку-подсобника, бредущего за своим хозяином. Не идеально, но лучше, чем ничего.– Помнишь легенду?– Немой. Сирота. Твой подручный, – отчеканила она, голос из-под маски звучал приглушённо.– Хорошо. Ни жестов, ни взглядов в сторону. Ты – тень. Поняла?

Она кивнула. В её позе читалась не игра, а сосредоточенная готовность к роли. Урок прошлых ошибок был усвоен на костях.

Сам он лишь стянул плащ потуже, нахлобучил капюшон, скрыв лицо. Он и так был здесь призраком, человеком без прошлого. Теперь его сопровождал ещё один, меньший призрак.

Дорога началась неожиданно – узкой, вымощенной неровными, потрескавшимися плитами тропой, которая утопала в трясине по обе стороны. Это была не дорога в привычном смысле. Это был мост, брошенный через кишащее, живое нутро болота. Шириной – на два шага. По краям – ни перил, ни обочины. Только зыбкая, пузырящаяся жижа цвета запёкшейся крови и гниющей зелени.

Они ступили на плиты. И в тот же миг мир окончательно перевернулся. Чистый горный ветер сменился неподвижным, удушающим зноем, несущим миазмы. Тишину сменил гул – не звук, а давление на барабанные перепонки. Отдалённые крики, лязг металла, хриплое пение, доносившиеся будто из-под земли и с неба одновременно. И свет… небо здесь было не серым, а жёлто-бурым, как синяк, и сквозь эту пелену пробивался тусклый, больной свет, не отбрасывающий чётких теней.

Шли они недолго, но каждый шаг давался с напряжением. Дорога изгибалась, но ландшафт не менялся: бесконечное болото слева и справа, редкие островки чахлого тростника, и везде – следы. Обрывки верёвок, оброненные монеты, пятна, похожие на ржавчину, но слишком тёмные и вязкие.

А потом они увидели силуэты. Впереди, по соседним, едва видным сквозь туман дорогам, двигались тёмные фигуры. Одни – поодиночке, крадучись, как хищники. Другие – группами, но их строй был лишён дисциплины, это была скорее стая. У некоторых в руках мерцали фонари – тусклые, жёлтые, как глаза болотных тварей. Никто не смотрел по сторонам. Все взгляды были устремлены в одну точку на горизонте, куда сходились все десять дорог.

И она выросла перед ними не постепенно, а материализовалась из тумана, как кошмар.

Таверна на Перекрёстке.

Это была не постройка, а нарост. Гигантское, многоярусное скопище гнилого дерева, жести и камня, вросшее в единственный твёрдый остров посреди трясины. Она напоминала не то крепость, не то трущобу, вывернутую наизнанку. С десятка покосившихся башенок реяли тряпичные флаги – десять разных, мрачных геральдик кланов. Огни в окнах горели неровно, будто подмигивая. Со стен свисали какие-то тросы, лестницы, деревянные галереи. А звук… это был сплошной, животный рёв. В нём нельзя было выделить отдельные голоса, песни или крики – это был шум жизнедеятельности огромного, больного организма. Рыгание, хохот, звон стекла, визг, приглушённые удары, монотонная, унылая музыка. И запах. Теперь он был осязаем – смесь перегара, дешёвого табака, пота, экскрементов, жареного мяса и того сладковатого, трупного духа, что шёл от самого болота.

Ия замерла. Даже под маской было видно, как напряглось её тело. Она не испугалась. Она была ошеломлена. Такого концентрированного, откровенного ада её сознание ещё не вмещало.

Герой тронул её за локоть, коротким, не допускающим дискуссий движением направляя к краю дороги, где у самого въезда на остров ютился маленький, обнесённый частоколом теремок – пост регистрации. Перед ним, в полном молчании, стояла небольшая очередь. Люди в очереди не походили на путников. Они походили на товар, на расходный материал – потрёпанные, молчаливые, с пустыми глазами.

– Стой здесь, – прошептал он так тихо, что звук потонул в общем гуле. – Не двигайся. Не смотри ни на кого. Я вернусь.

Он оставил её, прижавшуюся к частоколу, и быстрым, уверенным шагом направился не к окошку, а прямо к двери теремка. По пути его рука скользнула под плащ, и он достал не монеты, а небольшой, тусклый металлический жетон с выбитым знаком – стилизованным молотом, разбивающим камень. Эмблема Кузницы. Пропуск.

Его отсутствие длилось три минуты. Для Ии – три вечности, в течение которых на неё смотрели. Взгляды были разными: равнодушными, оценивающими, голодными. Один коренастый тип с лицом, изрубленным шрамами, даже сделал шаг в её сторону, губы растянулись в беззубой усмешке. Она вжалась в стену, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Но трогать её не стали. Правила. Даже здесь они были.

Он вышел из теремка, лицо его под капюшоном было непроницаемо.– Придётся ждать. Наша дорога занята. Идут навстречу, – бросил он, подходя.Ия, забывшись от напряжения, открыла рот, чтобы спросить что-то. Вопрос так и не успел вылететь.Щёлк.

Быстрый, точный удар пальцем по лбу, прямо через маску. Не больно, но ошеломляюще. Напоминание. Ты немая.Она аж присвистнула от неожиданности, издав «Ммпф!»– Нас вызовут, – сказал он уже спокойнее, расшифровав её мысль. – Пойдём в зал ожидания. Сиди тихо.

Он повёл её не к главному зданию, а к одной из приземистых, шумных построек во дворе – большой, пропахшей дымом и пивом беседке, больше похожей на клетку. Здесь, в этом предбаннике ада, их ждала первая настоящая проверка на прочность.

Беседка оказалась не залом ожидания, а клеткой для зверей перед выпуском на арену. Деревянный навес, сколоченный кое-как, пропускал сквозь щели тусклый, больной свет. Воздух внутри был густым – от пара человеческих тел, перегара, дешёвого дыма местной травы, от которого слезились глаза.

Здесь сидело человек двадцать. Они не были очередью. Они были скопищем. Кто-то молча пялился в стену, опьянев не от выпивки, а от усталости и безнадёги. Кто-то вполголоса, с маниакальным блеском в глазах, спорил о несущественном. Двое в углу тихо, без эмоций менялись ударами, проверяя друг друга на прочность – не драка, а разминка, как змеи, пробующие жала. Один высокий тип с лицом, наполовину скрытым татуировкой, методично чистил ногти кривым кинжалом, и каждый скребущий звук заставлял Ию вздрагивать.

Герой провёл её вдоль стены, к скамье почти у самого входа. Посадил спиной к углу, откуда она могла видеть всю беседку и дверь. Сам же встал в двух шагах от неё, у другого косяка, развернувшись спиной к залу. Его поза была небрежной, но каждая мышца в ней была настроена, как струна. Он стал живой дверью между ней и этим скопищем.

Именно в этот момент она заметила, что на его лице появилась тёмная бандана, скрывающая всё, кроме глаз и куска лба. Она не видела, когда он успел её надеть. Будто его облик адаптировался к среде сам собой, как маскировка хамелеона. Теперь из-под капюшона смотрели только синие, ледяные глаза, скользящие по беседке невидящим, но всё замечающим взглядом.

Он рассчитывал на короткое ожидание. Расчёт был ошибкой. «Занятая дорога» означала не просто задержку. Это означало, что кто-то важный или с большим «грузом» движется по их трассе. А значит, ждать могли долго. Время в беседке текло иначе – густо, тягуче, пропитанное агрессией, ищущей выхода.

Этот выход нашёлся быстро. К Ие.

Трое. Они подошли не сразу, а вынырнули из дыма и полумрака, будто порождение самой атмосферы места. Все трое – одного типа: опухшие от дешёвого самогона лица, грязная, дорожная роба, мутные, блуждающие глаза. Они пахли потом, рвотой и безнаказанностью. Их интересовала не она, а её молчание, её маленькая, скрюченная фигурка в углу – слабость, выставленная напоказ.

Один, самый рыхлый, с лицом, напоминающим испорченное тесто, присел на корточки перед ней, так близко, что запах от него ударил в лицо даже сквозь маску.– Чего, птенец, притих? – его голос был сиплым, булькающим. – Иль язык проглотил?Его приятель, тощий, с нервным подёргиванием щеки, хихикнул и потянулся, чтобы дёрнуть её за капюшон.– Давай, покажись, не стесняйся…

Их третий, молчаливый и самый крепкий, просто стоял сзади, перекрывая отступление, наблюдая за своим вожаком с тупым одобрением.

Герой видел это периферическим зрением. Его внимание в этот миг было отвлечено другим – к нему самому подвалил четвертый, здоровенный детина с бычьей шеей, недовольный тем, что кто-то «перегораживает проход». Он уже тянул свою лапину, чтобы толкнуть героя в плечо со словами: «Эй, хромоногий, проход не загораживай!».

Ситуация сложилась в секунды. Два фронта. Прямая угроза ей и косвенная – ему. Его мозг, выдрессированный в Кузнице, проанализировал варианты быстрее, чем глаз успел моргнуть. Приоритет: Ия. Угроза у неё – прямая, физическая, немедленная.

Он не стал разворачиваться к быку. Он проигнорировал его. Вместо этого его тело качнулось в сторону Ии, движение было резким, но плавным. Его рука, будто плеть, мелькнула в воздухе. Он не ударил «тесто». Он отстранил его. Короткий, жёсткий удар ребром ладони по предплечью, тянущемуся к Ие. Раздался сухой щелчок, и тот с воем отдернул руку, хватая себя за локоть.

– Руки прочь, – произнёс герой. Его голос не повысился. Он был ровным, плоским, как лезвие топора. Но в нём звучала не угроза, а констатация факта. Следующее прикосновение будет стоить тебе конечности.

В этот момент лапа «быка» всё же опустилась ему на плечо. Грубо, с силой.

И всё сорвалось с тихих, скрипучих рельсов.

Герой не стал отбиваться. Он использовал импульс. Резко подавшись вперёд под толчком, он вырвался из захвата, сделав полуоборот, и локтем, коротко и жестко, встретил солнечное сплетение навалившегося на него громилы. Тот ахнул, воздух вышел из него со свистом. Это был не нокаут, но пауза, момент потери контроля.

Этого момента хватило. «Тесто», злобно завыв, рванулось вперёд, уже не к Ие, а к нему, размахивая здоровой рукой. Тонкий попытался помочь, делая выпад сбоку. Молчаливый третий, наконец, сдвинулся с места.

Драка вспыхнула не как пожар, а как цепная реакция. Первый удар, второй, третий. Кто-то из сидящих в беседке, задетый летящим телом, вскочил с проклятием. Кто-то, увидев потасовку, решил «помочь» – не ясно кому, просто чтобы вмазать. Стакан полетел в стену. Крики стали громче, сливаясь в единый, животный рёв.

Герой оказался в центре небольшого вихря. Он не дрался – он парировал, бил на опережение, создавал пространство. Его движения были экономичными, жестокими в своей эффективности. Он ломал пальцы, хватившие его, бил по коленным чашечкам, отправлял в нокаут точными, хлёсткими ударами в челюсть. Он старался не убивать. Он создавал препятствия из человеческой плоти, чтобы держать между собой и Ией хоть какой-то буфер.

Ия вжалась в угол, глаза за маской бешено бегали, пытаясь следить за мелькающими в дыму фигурами. Она видела, как его плащ мелькал, как падали тела, как кто-то с размаху врезался кулаком в стену в сантиметре от её головы. Она не кричала. Её парализовало не страх, а гиперфокус. Она следила за ним. Он был её единственной точкой отсчёта в этом хаосе.

Но хаос имеет свойство расти. К первоначальной тройке и «быку» присоединились ещё двое, потом ещё. Кто-то, увидев лёгкую добычу, потянулся уже к её рюкзаку. Она инстинктивно рванулась, чтобы прикрыть его, и в этот миг потеряла из вида учителя.

Удар пришёл сбоку. Не по ней. По её защитнику.

Какой-то детина с обезьяньими руками, воспользовавшись тем, что герой отбивался от двух других, нанёс ему с размаху удар кулаком, обмотанным тряпьём с металлическими костяшками. Удар пришёлся висок, но герой в последний миг успел отклониться. Косточки скользнули, задев маску на его лице и… её.

Раздался сухой хруст. Не кости. Маски.

Её маска, сбитая ударом, сползла на подбородок. Одновременно его бандана порвалась, обнажив нижнюю часть лица – жёсткий, перекошенный в гримасе ярости подбородок со шрамом.

И в этот миг кто-то из дерущихся, отшатнувшись, увидел её. Увидел не мальчика-подручного, а девичьи губы, острый подбородок, испуганные глаза.

– Нихера себе расклад! – прохрипел он на всю беседку, смесью удивления и восторга. – Мужики, да тут баба среди нас бродит!

Эффект был мгновенным, как удар током. Драка не прекратилась. Она изменила вектор. Теперь не просто свалка. Теперь – охота. Взгляды, полные тупой злобы, вдруг вспыхнули другим, более древним и страшным огнём. Хаотичное движение тел начало упорядочиваться, кристаллизуясь вокруг одного угла, где она сидела, с сорванной маской, с лицом, белым от ужаса.

Герой, с окровавленным ртом, увидел это изменение. Он рванулся к ней, отшвырнув двух на пути, но их уже было слишком много. Они не нападали на него все сразу – они отрезали, мешали, лезли под ноги. Он бил, ломал, отшвыривал, но на смену одним приходили другие. Его оттеснили в тот же угол, прижали к стене. Он встал перед ней, спиной к ней, превратившись из атакующего в живой баррикад. Его руки были быстры, но против десятка голых рук и примитивного, но яростного желания – он был бессилен. Они окружали их, как стая гиен, уже чувствуя запах лёгкой добычи.

Ия смотрела на его спину, на вздрагивающие от напряжения плечи, на кровь, стекающую по его шее. Впервые за все годы она увидела на его лице, на том куске, что был виден, не ярость, не холод. Она увидела безысходность. Ту самую, что была когда-то на лице её отца у порога их дома. Осознание того, что ты не справляешься. Что стену проломят.

И в этот миг, когда чья-то костлявая рука уже протянулась поверх его плеча, чтобы вцепиться в неё, воздух прорезал звук.

Не крик. Не звон оружия.

Горн. Боевой горн. Короткий, резкий, пронзительный сигнал, знакомый до боли любому, кто прошел Кузницу. Сигнал «отбой». Сигнал власти.

Звук сработал, как хлыст. Дерущиеся замерли, будто окаменев. Те, что лезли на героя, отпрянули, озираясь с внезапным, животным страхом. В дверном проёме беседки, заливаемые грязным светом снаружи, стояли фигуры. Не просто люди. Солдаты. Одетые в тёмное, безликое, с закрытыми лицами. Они стояли неподвижно, но их поза, их молчаливое присутствие говорило яснее любых криков: игра окончена. Пришли хозяева.

Свалка рассосалась за секунды. Обитатели беседки, понурив головы, отползали в тени, стараясь стать невидимыми. В центре, среди опрокинутых скамеек и тел, остались лишь двое: он, всё ещё прикрывавший её собой, и она, прижавшаяся к его спине, с открытым, искажённым страхом лицом.

И тогда из-за сплошной стены солдат вышел один. Не такой, как они. Человек в тёмно-бордовом плаще с капюшоном, на груди которого горел жёлтый символ из трёх полос. Он шёл не спеша, его сапоги из чёрной кожи гулко стучали по деревянному полу. Он подошёл на расстояние вытянутой руки и остановился. Его лицо, покрытое сетью бледных шрамов, было спокойно. На губах играла лёгкая, неуловимая улыбка. Его глаза, светлые и холодные, были прикованы не к Ие, а к герою.

– Вот так встреча, – произнёс незнакомец, и его голос был удивительно мягким, почти дружеским. – Совсем не ожидал тебя тут встретить.

Он сделал паузу, и улыбка исчезла, сменившись деловитой строгостью.

– Так-так-так. Прошу, проследуйте за мной. Я помогу вам привести себя в порядок.

Это не было предложением. Это был приказ, облечённый в вежливую форму. И за его спиной стена из безликих солдат дышала молчаливым согласием.

Герой выдохнул. Это был не вздох облегчения. Это был звук тяжёлой, вынужденной капитуляции. Он медленно опустил руки, которые всё ещё были сжаты в кулаки. Повернулся к Ие, положил руку ей на плечо – жест одновременно защитный и направляющий.

Их путь к выходу из беседки пролегал сквозь строй. Солдаты стояли неподвижно, но их взгляды, сквозь узкие прорези масок, были прикованы к ним, особенно к ней. Снаружи, во дворе таверны, воцарилась неестественная, зловещая тишина. Все звуки веселья, драки, жизни – стихли. Будто гигантская рука накрыла это гнездилище шапкой. Только ветер шелестел тряпичными флагами на башнях.

Ия шла, чувствуя, как её учитель ведёт её не просто к главному зданию. Он вёл их из стихийного, животного хаоса – в хаос упорядоченный, холодный и куда более страшный. К людям, которые знали его имя. К прошлому, которое наконец-то их настигло.

Поднимаясь по узкой, скрипящей лестнице главного здания, Ия пыталась уловить хоть что-то в лице своего учителя. Но его профиль, освещённый прыгающим светом факелов в железных держателях, был каменным. Только мускул на скуле ритмично вздрагивал – тикали невидимые часы его терпения. Рука его на её плече не давила, но была твёрдой и не позволяла отстать ни на шаг.

Незнакомец шёл впереди, его плащ мягко колыхался. Он не оглядывался, будто был абсолютно уверен, что они последуют. Его солдаты растворились в темноте коридоров и двора, но Ия чувствовала их присутствие на своей спине – десятки невидимых, колючих взглядов.

Их привели не в общую залу, а в боковой флигель. Воздух здесь был другим – пахло не перегаром и потом, а воском, старым деревом и сушёными травами. Тишина была густой, давящей.

«Приведите себя в порядок, – сказал он, наконец обернувшись. Его взгляд скользнул по разбитой маске Ии, по крови на её губе, задержался на лице героя. – Мальчика твоего подлечат. А мы с тобой… поговорим. Когда будешь готов».

Дверь захлопнулась за Ией. Комната была маленькой, почти кельей: кровать, стол, таз с чистой водой и полотенце на табурете. В окно, забранное толстой решёткой, лился бледный свет начинающегося утра, смешиваясь с жёлтым отсветом фонарей снаружи. Ия машинально подошла к воде, смочила тряпку, стала оттирать с рук грязь и чужую кровь. Руки дрожали. В тишине отдавался каждый удар сердца.

В дверь постучали негромко, почти вежливо. Вошла девушка. Та самая, с клеймом. Она несла небольшой деревянный ларечек. Без слов, жестом попросила Ию сесть. Её движения были точными, быстрыми, лишёнными всякой эмоции. Холодные пальцы коснулись переносицы Ии, проверяя кость. Больно дёрнуло, но Ия сдержала стон. Девушка кивнула, достала из ларца склянку и пучок сушёных листьев.

«Не сломано, – её голос был тихим, плоским, как поверхность воды в колодце. – Разбита губа, ушиб. Пожуй это. Кровь остановит и боль уймёт».Она протянула Ие листья, её взгляд на мгновение встретился с её взглядом. В зелёных глазах не было ни жалости, ни любопытства. Была лишь глубокая, беспросветная усталость. Ия увидела на её тонкой шее, чуть ниже уха, чёткий, багровый шрам – три переплетённые полосы. Клеймо. Не татуировка – именно шрам, выжженный или вырезанный.

Девушка закончила, собрала свои вещи и вышла. Ия услышала, как снаружи щёлкнул засов. Не стража у двери – сама дверь оказалась запертой. Она подбежала к окну. Решётка была монолитной. Вид открывался на внутренний двор, теперь пустынный и мёртвый. Та самая беседка, где всё началось, стояла поодаль, похожая на развороченный скворечник. По двору, не спеша, прохаживался часовой. Его силуэт был безликим и неподвижным, как тень.

Она была пленницей. Уютной, чистой, но пленницей. Мысли метались, как пойманные птицы: «Форд… Друг? Почему тогда эта плен? Что они говорят сейчас? Что он расскажет? Что он… скроет?».

Комната напротив была другой. Просторной, почти пустой. Большие окна в противоположной от входа стене заливали её холодным светом предрассветья. На стенах – тёмно-бордовые гобелены с тем самым символом-трилистником. В камине, который занимал половину стены, потрескивали сухие, отборные поленья, но тепло от них не рассеивало лёд в воздухе.

Герой и его старый знакомый сидели у одного из оконных столов. Между ними стоял медный чайник и две пустые кружки. Форд разливал чай, его движения были неторопливыми, почти церемонными. Лицо его, иссечённое шрамами, казалось спокойным. Но глаза, светлые и пронзительные, не отрывались от гостя.

– Давно не виделись, Викен. Или можно просто Ви? – начал незнакомец, голос его звучал тепло, по-дружески.

Викен молчал. Он сидел, откинувшись на спинку стула, но в его позе не было расслабленности. Это была поза зверя, оценивающего ловушку. Его взгляд, холодный и тяжёлый, был устремлён в окно, будто он высчитывал расстояние до горизонта.

– Я ожидал кого угодно здесь встретить, но только не тебя, – продолжил незнакомец, лёгкая улыбка тронула его губы. – Да главное, в такой-то момент. Я отдыхал, оплатил целый день с парой прелестниц… А тут ты. Так что теперь ты мне должен, старый друг.

– Я здесь ненадолго, – наконец произнёс Викен, не меняя позы. Голос его был низким, без интонаций. – Говори, что тебе нужно. Закончим этот спектакль.

Улыбка на лице незнакомца не дрогнула, лишь в глазах промелькнула искорка чего-то жёсткого.

– Форд, говори дело. Кончай этот цирк, – Викен повернул голову, и их взгляды скрестились.

Форд медленно поставил кружку. Звук фарфора о дерево прозвучал неожиданно громко.

– Хорошо. Цирк, говоришь? – его голос потерял всю теплоту, стал ровным, деловым. – Мы тебя искали. Долго. А тут ты сам пришёл в наши руки. Ты понимаешь, что мы тебя не отпустим? Предательство. Дезертирство. Нарушение Кредо.

Он перечислил это, как бухгалтер зачитывает долговую расписку.

– За последнее – изгнание. Вернёшься на земли клана – смерть. За первые два… – Форд сделал театральную паузу, – казнь. Немедленная. Хотя кому я рассказываю? Мы с тобой оба в своё время приводили приговоры в исполнение. Только в этот раз весь этот список – твой.

Викен не моргнул.

– По идее, я должен был убить тебя на месте, как только наши взгляды встретились во дворе, – Форд отхлебнул чаю.

– Но клан сейчас… нестабилен. Старик доживает последние дни. Власть валяется под ногами. И я, как ни крути, сейчас тот, кто её почти что подобрал. Мой лагерь – сильнейший. Так что, по факту, твоя жизнь сейчас в моих руках. Пока что.

– Подсуетился, – скрипнул Викен, и в уголке его рта дрогнуло подобие улыбки. Не дружеской. Признающей факт.

– Это да. Так что привело? – Форд снова стал «дружелюбным».

– На восток. Через горы – только этот путь.

– Интересно. А девчонка? – Форд наклонился вперёд. – Если товар, куплю. Дороже любого восточного князька. Нос поправим, не страшно.

– Она не товар, – ответил Викен резко, впервые изменив тон. – Ученица. Нашёл в вырезанной деревне. Взял с собой.

Форд откинулся на спинку стула, и на его лице расцвела неподдельная, почти детская удивлённость.– Ничего себе! Дружище, а дорога тебя изменила. Ты, который без колебаний… А тут взял в воспитание. И как, получается?

– Время покажет.

– Кстати, – поднял палец Форд, – сказал «вырезанной». Не совсем так. Иначе девочка была бы мертва.

– Доебался до слова, – выдохнул Викен. – Не меняешься.

– Ой, ну зачем так грубо! Вот тут ты тоже не изменился. Слушай, оставайся на ночь. Я всё оплачу. Отдохнёте. Завтра поток на восток меньше – уйдёте без очереди. Рядом со мной вам ничего не грозит.

– А если кто настучит, что ты меня не убил? – спросил Викен, глядя ему прямо в глаза.

– Здесь со мной только проверенные. Большинство – наши же, с курса. Можешь с ними поболтать, – Форд махнул рукой. – Но, Ви… Пока только здесь, со мной, ты можешь не прятаться. В других местах, даже увидишь меня – беги. Иначе драться будем насмерть.

– Понял.

– А как стану главой – подниму вопрос о реабилитации. Может, и вернёшься, если захочешь, – сказал Форд, и в его голосе снова прозвучала та самая, почти наивная надежда, что Викен помнил с курса.

Разговор растянулся на несколько часов. Чай сменился крепким, горьким вином. Они касались воспоминаний учёбы, скупых рассказов Викена о дороге. Но висевшее в воздухе главное никуда не девалось.

– Слушай, Викен, – наконец спросил Форд, став совсем серьёзным. – Почему ты ушёл? Всё же было. Влияние ты набирал. И в один день – оборвал.

Тишина повисла тяжёлой пеленой. Викен смотрел на пламя в камине.– Понял, что сила, которую в нас вковали, – это не только инструмент для чужих приказов. Ею можно менять что-то. По своей воле. А в клане ты – марионетка. Последние годы… политика клана была против тех, кто меньше всех заслуживал смерти. На последнем задании я отказался. Командир пригрозил… и кинул в меня топор. Чуть в голову не попал. Меня переклинило. Я его убил.

– Не переживай, так тому ублюдку и надо, – тихо, но с неподдельной злостью сказал Форд. – Каждую жертву пытал, хоть Кредо и запрещает. Подонок был хуже любой мрази. Я часто думал… Повторить твой поступок. Уйти. Искать себя. Использовать силу для чего-то своего. Но… испугался. Не знаю, как жить в большом мире один. Умею только убивать. Вот и остаюсь. А как стану главой… направлю весь гнев клана туда, куда надо. На настоящую мразь.

Он тяжко вздохнул, хлопнул ладонью по столу и поднялся.– Ладно. Отдыхай. Вам с девчонкой комнату с одной кроватью? – На его лице снова появилась та ухмылка, знакомая Викену с юности.

– С двумя, балда.

– Как скажешь. Тебя проводят. До встречи, друг.

Дверь закрылась. Викен остался один в огромной, тихой комнате. Он сидел неподвижно, слушая, как за дверью стихают шаги Форда, смешиваясь с далёким, приглушённым смехом откуда-то из глубин здания. Лёгкая, горькая улыбка тронула его губы. Друг. Всё так же наивен и так же опасен. Играл в свои игры, даже не подозревая, что сам уже давно – главная фигура на чужой доске.

Через несколько минут в комнату вошли двое в масках. Молча проводили его по длинному, слабо освещённому коридору к двери, за которой ждала Ия. Прежде чем зайти, он на мгновение остановился. Из дальнего конца коридора доносился тот самый смех Форда и весёлые, испуганные визги. Он покачал головой и толкнул дверь.

Ия сидела у окна, уставившись в сереющий двор. На столе перед ней стояли пустая тарелка и бокал. Она обернулась, когда он вошёл, и её лицо, бледное и испуганное, на миг осветилось слабым подобием облегчения.

– Как нос? – спросил он, снимая разгрузку и плащ.

– В порядке. Лечила та девушка… со шрамом.

– Отлично. Завтра выдвигаемся. Готовься ко сну.

– Я не усну! – вырвалось у неё, голос дрогнул. – Ничего не понятно! Кто он? Почему мы здесь? Что будет?

Викен медленно сел напротив неё, устало потер переносицу. Тень от решётки падала на его лицо, разделяя его на полосы света и тьмы.

– Спрашивай.

Ия выпалила вопросы, один за другим. Он отвечал скупо, но честно. Про Форда. Про дружбу. Про клан. Про убийство командира – отца Форда. Про то, что ищут его за предательство. Про то, как им повезло наткнуться именно на Форда.

– Твой друг знает? Про отца? – спросила она, глаза её стали огромными.

– Знает. Благодарен. Его отец был тварью. Форд его не признавал. Но стыдно всё равно.

– И… мы путешествуем из-за этого?

– Ха, нет, – он усмехнулся, и это была усталая, невесёлая усмешка. – Не из-за этого.

Он рассказал про символ, про статус, про шрамы-клейма. Каждое слово било по её представлению о мире, как молот по стеклу. Когда он закончил и велел спать, она лишь кивнула, подавленная.

Но сон не шёл. Она лежала, ворочалась, и новый вопрос горел в груди. Она встала и подошла к шторке, за которой он лежал.

– Дядь… а как та девушка стала… собственностью?

– Плен. После набега на поселение. Наш клан самый воинственный здесь.

– Шрам у неё… красноватый.

– Значит, недавно. Она наверняка ещё и красивая? Опиши.

Ия, морщась, описала: тонкая, бледная, светловолосая.

– Из соседнего клана, – заключил он после паузы. – Живут в пещерах. Светят особым камнем. Красиво там. Был.

Его голос прозвучал странно – отстранённо, почти ностальгически.

– Теперь спи. Завтра рано вставать.

Ответы, вместо того чтобы успокоить, породили новые вихри мыслей. Но тело, измотанное адреналином, взяло своё. Ия заснула, уткнувшись лицом в подушку, в позе, напоминавшей эмбрион.

Викен не спал. Он лежал на спине, руки за головой, и слушал. Тишина в коридоре была неестественной, нарочитой. Он знал эту тишину. Тишину засады. Он слышал, как где-то далеко скрипнула половица под чьей-то осторожной ступнёй. Как приглушённо звякнуло оружие. Он смотрел в потолок и ждал. Рассвет был ещё далеко. А ночь в таких местах всегда принадлежит охотникам. И теперь он точно знал – Форд, даже будучи «другом», никогда не отпустил бы его просто так. Не по законам клана. Не по законам этой земли. Разговор у камина был лишь передышкой. Перемирием перед бурей.

Он закрыл глаза, делая вид, что спит. Его дыхание стало ровным и глубоким. Но каждый нерв, каждая мышца была натянута струной. Он ждал щелчка засова, скрипа двери, шепота в темноте. Он ждал, когда прошлое, в лице старого друга, сделает свой последний, неизбежный ход.

Снаружи, за решётчатым окном, последние звёзды гаснут в поднимающемся с болот тумане. Глубокая ночь подходит к концу, уступая место серому, неверному рассвету, который обещал не свет, а лишь продолжение тьмы.

Глава 5. Восток

Щелчок засова прозвучал не в дверь, а в сердце.

Викен, уже не притворяясь спящим, лежал неподвижно, но каждый мускул его тела был сжат, как пружина. Он не слышал шагов – на чердаке над их комнатой кто-то осторожно переставлял ноги. Не в коридоре, а над ними. И ещё… лёгкий скрип дерева снаружи, под самым окном. Не воображаемый – настоящий, как ломоть хлеба на пустой желудок.

Он медленно повернул голову к Ие. Девушка спала, уткнувшись лицом в подушку, но сон её был чутким, поверхностным. Её брови были сведены, веки подрагивали. Она чуяла опасность кожей, как дикарёнок, выросший в лесу.

Звуков в коридоре не было. Это и было самым страшным. Таверна, которая всего час назад ревела, как раненый зверь, теперь затаилась. Полная, абсолютная тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием дерева в стенах. Форд играл в свою игру, и первым ходом было тихое удушение надежды.

Викен осторожно поднялся. Пол под его босыми ногами не скрипнул. Он был из тех пород деревьев, что не помнят звуков. Подойдя к двери, он приложил ладонь к дереву – холодному, мёртвому. Нащупал засов. Он был на месте. Но это ничего не значило. Двери в Кузнице открывались не только наружу.

Он вернулся к своей кровати, натянул сапоги, не зашнуровывая, и беззвучно облачился в свой пропахший болотом и кровью плащ. Всё снаряжение было на нём ещё с вечера – старый инстинкт не позволял расслабиться в таких стенах. Потом он подошёл к Ие, коснулся её плеча.

Она вздрогнула и открыла глаза сразу, без пробуждения, будто и не спала вовсе. В её взгляде не было вопроса, только готовность. Он приложил палец к губам, затем показал жестами: «Одевайся. Тихо. Опасность».

Ия кивнула, её движения стали быстрыми и точными. Через минуту она была готова, её сумка висела на груди, как и у него, оставляя спину свободной для манёвра. Он подошёл к окну, осторожно отодвинул тяжёлую штору. За решёткой стояла кромешная тьма, но в ней что-то шевелилось – не ветер. Чьи-то силуэты, замершие в ожидании у подножия стены.

Он повёл её не к двери, а к противоположной стене, к массивному, резному шкафу. Отодвинул его – за ним была не стена, а ещё одна дверь, потайная, узкая, ведущая в служебный проход для прислуги. Форд забыл, или не знал, что его старый друг помнит планировку этих комнат лучше, чем собственные шрамы. Дверь открылась беззвучно, пропустив их в узкую, пыльную щель между стенами, пахнущую мышами и старой штукатуркой.

Они двигались по ней, пригнувшись, на ощупь. Где-то впереди, сквозь щели, пробивался тусклый свет факелов и доносились приглушённые голоса. Кто-то готовился. Они вышли к решётчатому люку, ведущему на один из внутренних балконов. Викен приоткрыл его на сантиметр – во дворе, в жёлтом свете фонарей, стояли десятки безликих солдат в плащах с тройной полосой. Они не двигались, просто ждали, обратившись лицами к их бывшей комнате. Форд, очевидно, решил не церемониться и взять их чистым перевесом сил на рассвете.

Балкон, на который они вышли, был пуст. С него открывался вид на тёмное, неподвижное болото и уходящую вдаль, едва заметную в ночи каменную нить дороги. Их путь лежал туда. Но до земли было метров пятнадцать.

Викен выбрал точку – декоративный карниз под балконом, потом – водосток, потом – выступающий камень в стене. Мысленно проложив маршрут, он показал его Ие. Лицо её под маской побелело, но она кивнула.

Он первым перелез через перила, нашёл опору для ног и, повиснув на руках, стал спускаться, цепляясь за малейшие выступы. Его движения были плавными, кошачьими, будто он не падал, а стекал по стене. Ия, зажмурившись на секунду, повторила за ним. Её движения были менее уверенными, но решимость гнала её вперёд.

Именно в тот миг, когда её ноги искали опору на карнизе, а руки уже дрожали от напряжения, из их бывшей комнаты раздался грохот. Дверь вышибли одним ударом, послышались крики, лязг оружия. Штурм начался.

Звук сработал, как кнут. Ия дёрнулась, её нога соскользнула. Она повисла на одних руках, зацепившись пальцами за неровность в камне. Викен, уже стоявший на узком водостоке этажом ниже, молниеносно качнулся в её сторону, поймал её за запястье в тот миг, когда её пальцы уже разжимались. Рывок был на грани – он едва не сорвался сам, но удержал равновесие, втащив её к себе на узкую опору. Они стояли, прижавшись к стене, сердце Ии колотилось так, что, казалось, его услышат сверху.

Сверху уже было не до них. На балконе, с которого они только что спустились, появились фигуры с факелами. Послышались крики: «Окно! Они на стене!»

Выбора не оставалось. Викен оценил расстояние до следующей точки – узкой, покатой крыши конюшни. Оно было слишком велико для Ии. Он встретился с ней взглядом и увидел в её глазах не страх, а холодную, ясную решимость. Она поняла. Кивнула.

Он оттолкнулся от стены и прыгнул. Его тело, сгруппировавшись, перелетело через провал темноты и приземлилось на скользкую дранку крыши с глухим стуком. В тот же миг он обернулся, протянул руки.

Ия прыгнула. Не так красиво, не так далеко. Она не долетела.

Викен рванулся вперёд, к самому краю крыши. Его рука, будто клешня, впилась в ткань её плаща в тот миг, когда она уже начала падать. Он поймал её. Но инерция была страшной. Его потянуло за ней, к обрыву. Он впился сапогами в дранку, которая затрещала и поползла под ним. На мгновение они замерли в хрупком равновесии – он, висящий над краем, она, болтающаяся в воздухе над тёмной ямой двора.

Сверху засвистели стрелы. Они били наугад, в темноту, но одна просвистела в сантиметре от его лица.

Собрав последние силы, он рывком втянул её на крышу. Они оба рухнули на дранку, которая затрещала жалобно, как кости. Над ними уже нависали факелы, солдаты карабкались по стенам, как пауки.

С крыши конюшни был только один путь – вниз. Они скатились по крутому скату и прыгнули в густую, чёрную жижу стоячего пруда за постройками. Холодная, вонючая вода приняла их, скрыла на мгновение. Они вынырнули уже у самой ограды, в тени частокола.

До дороги оставалось пятьдесят метров открытого пространства. Это был самый страшный отрезок. Они вылезли из воды и, не разгибаясь, побежали, прижимаясь к земле. С башен таверны раздались крики, засвистели стрелы, падая вокруг, как стальной дождь. Одна вонзилась в землю между ними, другая – сорвала клок с плаща Викена.

И вот она – каменная лента, уходящая в чёрное нутро болота. Они ступили на неё и побежали, не оглядываясь. Позади, на стенах таверны, вспыхнули огни, забили барабаны, поднимая тревогу. Но погони не последовало. Никто не станет бросаться в погоню по узкой дороге ночью – это верная смерть в трясине. Их выгнали, как зверей из норы, и теперь путь был только один – вперёд, сквозь Гнилое Море, в сторону восточных гор, которые стояли на горизонте тёмным, неприступным хребтом.

Они бежали, пока в ногах не появилась свинцовая тяжесть. Остановились только тогда, когда огни таверны окончательно растворились в ночном тумане, и их окружала лишь абсолютная, гнетущая тишина болота. Дорога под ногами была холодной и скользкой, по краям её пузырилась и шевелилась жижа. Воздух был густым и ядовитым.

Викен, опираясь на колени, отдышался и посмотрел на Ию. Она сидела на камнях, дрожа всем телом, но не от страха – от адреналина. Её глаза в прорезях маски горели.– Жива? – хрипло спросил он, как тогда утром.Она кивнула. Потом выдохнула одно слово, которое звучало почти как смех, почти как рыдание:– Демоны.

Он не стал ничего говорить. Просто протянул ей флягу. Они отпили по глотку воды, горькой от болотных испарений, и двинулись дальше. Ночь была в разгаре, а до гор ещё далеко.

Путь по болотной тропе стал для них не переходом, а чистилищем. Они шли в полной темноте, ориентируясь лишь на слабый отсвет звёзд на поверхности чёрной воды и на ощущение камня под ногами. Дорога была не прямой. Она петляла, делала неожиданные повороты, сужалась до такой степени, что приходилось идти гуськом, прижимаясь к стене. По обе стороны чавкало, булькало и вздыхало болото. Иногда в темноте вспыхивали бледные огоньки – болотные огни, блуждающие, как души. Иногда слышались всплески – что-то большое и скользкое плескалось в трясине неподалёку.

Они не говорили. Экономили силы и воздух. Единственными звуками были их шаги, тяжёлое дыхание и навязчивый, непрекращающийся гул комаров. Маски спасали от укусов, но не от их воя. Воздух был густым, им было трудно дышать – он словно сопротивлялся, не желая наполнять лёгкие.

Шли они так несколько часов, пока на востоке не стала проступать первая, грязно-серая полоса зари. С её появлением мир вокруг них проявился во всём своём уродливом великолепии.

Болото было бескрайним. Вода цвета ржавчины и гниющей зелени, покрытая радужной плёнкой масла. Островки чахлого камыша, с которых на них смотрели пустые глазницы черепов – звериных, а может, и не только. Обломки лодок, торчащие из топи, как надгробия. И везде – кости. Белые, выбеленные солнцем и временем, они лежали на отмелях, торчали из воды, висели на корягах. Кладбище без имени, без крестов.

Тропа начала медленно, почти незаметно подниматься. Камни под ногами стали суше, воздух – чуть менее тяжким. Болото по краям дороги сменилось вязкой грязью, потом – сырой, поросшей мхом землёй. Пахнуть стало не гнилью, а сыростью и хвоей. Они вступали в предгорья.

Подъём был мучительным. После бессонной ночи и адреналиновой встряски каждое движение давалось через силу. Ноги становились ватными, в висках стучало. Они поднимались по старой, разбитой колеями тропе, которая вилась по склону, поросшему чахлым, кривым лесом. Солнце, поднявшееся над болотной дымкой, било в лицо слепящим, беспощадным светом. Жара становилась невыносимой, плащи прилипали к спинам.

Викен заставлял Ию пить, даже когда она не хотела. Сам ел на ходу – сухарь, кусок вяленого мяса. Топливо для тела. Разум уже отказывался работать, оставались лишь базовые инстинкты: идти, не останавливаться, не смотреть назад.

К полудню лес начал редеть, воздух стал разреженным и холодным. Они вышли выше границы деревьев, на каменистые осыпи, где единственными растениями были лишайники да жёсткие колючки горных трав. Дышать стало трудно. Они делали частые остановки, но не садились – знали, что если сядут, уже не встанут.

А потом пришёл туман. Сначала – лёгкая дымка, потом – густая, молочная пелена, которая скрыла всё вокруг: и склоны, и пропасти, и небо. Мир сузился до нескольких метров серого камня под ногами и призрачной белизны вокруг. Шли они теперь почти на ощупь, держась за выступы скал. Тропа здесь была уже не просто тропой – это была искусно вырубленная в скале дорога, с массивными парапетами по краям, чтобы путники не сорвались в пропасть. Дорога кланов. Путь, по которому когда-то гнали рабов, везли добычу, шли отряды убийц.

В тумане было тихо. Звуки их шагов глухо отдавались от каменных стен, дыхание вырывалось клубами пара. Ия шла за ним, видя лишь смутные очертания его плаща впереди. Она вытянула руку, и пальцы погрузились в прохладную, текучую белизну, будто гладила призрачную шкуру невидимого зверя. Он же шёл впереди, и его лоб, казалось, рассекал эту пелену, как клинок.

Это было путешествие сквозь ничто. Частые привалы не приносили облегчения, лишь подчёркивали неестественность места. Мир сузился до серой щебёнки под ногами, белой стены тумана по бокам и спины впереди идущего человека. Казалось, это будет длиться вечно.

И внезапно – конец. Не постепенный, а резкий, как разрез. Они сделали последний поворот, и туман рассеялся, будто его сдернули рукой. В лицо ударил яркий, почти осязаемый свет. Ия зажмурилась, слеза выступила на ресницах. Когда она смогла открыть глаза, дыхание перехватило.

Они стояли на краю мира. На самой вершине перевала. Под ногами обрывался гигантский уступ, а дальше, до самого дымчатого горизонта, раскинулась страна, залитая золотым светом заходящего солнца. Не просто земля – палитра, обещание, награда за все перенесённые муки. Чистый воздух ударил в лёгкие, холодный, хрустальный, пахнущий свободой.

Викен обернулся, чтобы посмотреть на неё. На её лице, застывшем в немом восторге, не было ни страха, ни усталости. Было изумление. И в этом изумлении он увидел то, ради чего они прошли через ад. Ради этой первой, чистой красоты. Ради горизонта, который теперь принадлежал им.

Он кивнул в сторону спуска, туда, где дорога вилась серпантином вниз, к зелёным лугам и миру, который ждал их. В мире этом были свои опасности, свои «огры». Но были и поля, и города, и будущее.

– Пошли, – сказал он просто, и его голос в разреженном воздухе прозвучал непривычно громко. – Вниз легче.

И они пошли, оставив позади туман, болота и демонов. Впереди был восток.

Спуск оказался не легче, но иным. Если подъём был изнуряющей борьбой с невидимым, то теперь каждый шаг открывал новый фрагмент картины. Дорога, всё так же вырубленная в скале, вилась вниз длинными, плавными петлями. Каждый поворот был откровением. Сначала открылись зелёные пятна альпийских лугов, вкрапленные в серый камень, как изумруды в броне. Потом показались первые одинокие сосны, цепляющиеся корнями за расщелины. Воздух густел, наполняясь запахами: сначала лишь холодной скальной пыли, потом – смолы, нагретой солнцем хвои, влажной земли. Дышалось полной грудью, и это было почти болезненно после разреженной выси.

Ия шла, не отрывая глаз от открывающейся панорамы. Она смотрела не как на карту, а как на живое существо. Вот тёмно-зелёный ковёр хвойного леса лёг на склоны. Вот серебряная нить реки прорезала долину. А там, в дымке у горизонта, – золотые квадраты полей, такие ровные и геометричные, что казались вышитыми на бархате.

Она шла и училась заново видеть красоту. После месяцев дороги, полной угроз и серости, эта щедрая, открытая земля казалась чудом. Чудом, которое нужно было заслужить.

Вскоре каменистая тропа сменилась утоптанной грунтовой дорогой, мягкой и податливой. Под ногами зашуршала не щебёнка, а мелкая галька и пыль. Обочины поросли сочной травой и полевыми цветами – синими колокольчиками, жёлтыми лютиками, алыми маками. Ия то и дело наклонялась, чтобы потрогать лепесток, вдохнуть простой, сладковатый аромат. Эти маленькие жесты были возвращением к чему-то почти забытому – к детству, к миру до пепла.

Викен шёл рядом, но его взгляд редко останавливался на красотах. Он сканировал местность: просчитывал укрытия, отмечал удобные для засады повороты, прислушивался. Его плечи по-прежнему были напряжены. Это была его привычная ноша – вечная настороженность. Но даже в его позе появилась едва уловимая перемена. Руки не так плотно прижимались к туловищу, шаг стал чуть свободнее. Они покинули землю, где каждое дерево могло скрывать врага. Здесь опасность была иного рода – очевидной, измеримой, как ширина клинка.

Опасность явила себя на третий день их пути по долине.

Они шли вдоль края бескрайнего поля цветущего льна. Синее море колыхалось под ветром, и этот мягкий шелеш был единственным звуком, кроме их шагов. Казалось, сама природа здесь дремлет в благополучии.

Но благополучие это охранялось. Сторожевой пост появился впереди неожиданно, будто вырос из земли. Грубая, практичная конструкция: высокая деревянная башня из тёмных, неокоренных брёвен, обмазанных глиной до цвета почвы. Вокруг – глубокий ров, на дне которого торчали заострённые колья, чёрные от застывшей, липкой смолы. У подножия неторопливо прохаживались четверо стражников в простых кольчугах и потертых плащах. Наверху, на открытой площадке, замерли три фигуры с длинными луками в руках. Всё это было лишено какой-либо эстетики – только функциональность, только выживание.

Ия уже собралась было задать вопрос, но в этот миг из чащи у дороги, с диким, нечеловеческим воплем, вывалились двое. Не разбойники – крестьяне. Лица их были искажены таким животным, всепоглощающим страхом, что у Ии похолодело внутри. Один бежал, прижимая к груди окровавленный обрубок вместо кисти. Другой тащил его под руку, глаза его были выпучены, рот открыт в беззвучном крике. Они неслись, не разбирая дороги, прямо на них.

Викен среагировал быстрее мысли. Его рука впилась Ие в плечо, рывком отшвырнув её в сторону, за спину. В тот же миг он шагнул вперёд, навстречу бегущим, не как препятствие, а как направляющая сила – толкнул их в сторону от себя, к дороге, ведущей к посту. Всё это заняло две секунды.

А потом из чащи донёсся РЁВ.

Не звук, а физическая волна. Он ударил в грудину, заложил уши свинцовой ватой, заставил содрогнуться листву на ближайших деревьях. С башни тут же взмыла в небо красная, дымящаяся сигнальная стрела, прочертившая на лазури кровавый след.

Не давая Ие опомниться, Викен схватил её и побежал. Не к лесу, не в поле – к воротам поста. Это был единственный шанс. Он бежал, обгоняя обезумевших крестьян, таща за собой Ию, которая спотыкалась, но послушно двигала ногами. Она успела обернуться.

Из чащи выползло нечто.

Его тело было кошмарной насмешкой над природой. Массивная, бычья голова на короткой, бугристой шее. Гигантские, жилистые руки-ходули с кулаками, напоминающими каменные молоты. И жалкие, недоразвитые ноги, беспомощно болтающиеся в воздухе, пока чудовище передвигалось на руках, совершая прыжки-своды. Вся его шкура была покрыта грязными, серо-бурыми пятнами, местами свисала клочьями, обнажая бугристую мускулатуру. Пасть, усеянная кривыми, разнокалиберными зубами, была залита свежей кровью. Оно ревело, и из его ноздрей-дырок пузырилась слизь, смешиваясь со слюной.

Викен втолкнул её в распахнутые ворота поста. Внутри пахло сырым деревом, потом и страхом. Было полутемно, свет факелов на стенах прыгал, отбрасывая гигантские, суетливые тени. Сверху, сквозь щели в настиле, пробивались пыльные столбы света, в которых метались крупинки пыли. Грохот, лязг, вопли чудовища, резкие команды и непрерывный, судорожный звон колокола – всё это слилось в один оглушительный кошмар.

Ия вжалась в угол, закрыв уши ладонями. Она не видела битвы, только слышала её. Сначала – крики и удары снаружи. Потом – один громкий, отчаянный вопль, оборвавшийся хрустом. Потом – только рёв твари и свист стрел. Раздался оглушительный удар по стене башни – и сразу же пронзительный, уже не яростный, а болезненный визг. Звуки битвы стали удаляться, смешавшись с топотом десятка копыт. Кавалерия.

Когда наконец отворили ворота, воздух ударил в лицо сладковато-медным запахом крови. Викен быстро заслонил ей обзор, положил тяжёлую руку на плечо и повёл прочь, быстрым, неоспоримым шагом. Она видела только его профиль – жёсткий, непроницаемый, и ощущала, как дрожит его рука. Не от страха. От сдерживаемой ярости и беспомощности.

Они шли, пока башня не превратилась в булавочную головку на фоне поля. Только тогда он позволил остановиться. Они свернули в сторону, в бескрайнее море полевых цветов.

– Это что за… монстр был? – спросила Ия, её голос звучал хрипло.

– Здесь их называют «огры», – сказал Викен без эмоций, накалывая мясо на нож. – Местная напасть. Этот был мелкий. Из породы «прыгунов».

– Их… много?– Достаточно. Пока лучшие умы столицы спорят, откуда они берутся, люди гибнут на окраинах.

Она молча пережёвывала свой хлеб, глядя куда-то вдаль. В её глазах что-то сломалось, но не поселился страх. Поселилось понимание. Понимание того, что красота этого мира хрупка. Что её охраняют вот такие грубые башни и люди, готовые умереть в грязи, чтобы поля вокруг оставались зелёными. Это было взрослое знание. Горькое и необходимое.

Последние дни пути стали для них передышкой, почти исцелением. Лес, в который они вступили после полей, был светлым и дружелюбным. Солнце пробивалось сквозь кружево листвы, ручьи журчали, воздух звенел от птичьих трелей. Здесь можно было спать, не держа ухо востро, пить воду из любого источника. Даже тренировки Викена приняли иной, почти игровой оборот.

– Ия, – спрашивал он внезапно, глядя на пробегавшую мимо белку. – Какого цвета была подкова у всадника, что проехал утром?Она моргала, застигнутая врасплох, и на её лице расцветала виноватая улыбка.– Не заметила…– Серебристая, с медной вставкой, – отвечал он, и в уголке его рта появлялась тень улыбки. – Внимательность. Мир полон подсказок для тех, кто их замечает.

Они шли, и с каждым днём напряжение последних недель понемногу отпускало. Шрамы – и физические, и душевные – начинали затягиваться. Они разговаривали о пустяках, иногда просто молчали, наслаждаясь покоем. Это было затишье. Последний глубокий вдох перед прыжком в новую жизнь.

Пока однажды дорога не вывела их из лесной чащи на открытое пространство. И снова – удар в солнечное сплетение. От вида.

Лес отступил, как занавес. А перед ними, в золотистой дымке вечернего воздуха, лежал Город.

Не просто поселение. Титан. Гигантская, серая стена, сложенная из циклопических блоков, тянулась до самого горизонта, теряясь из виду. Над ней, через равные промежутки, вздымались сторожевые башни, увенчанные островерхими шатрами и флагами, которые едва колыхались в спокойном воздухе. У подножья стен, прямо до самого леса, золотились бескрайние, по-осеннему спелые поля пшеницы, и по ним, как муравьи, сновали фигурки жнецов. А в центре, за стенами, угадывался не просто силуэт, а сам масштаб: островерхие крыши, купола, ещё одна, внутренняя стена. И главные ворота – громадная, тёмная арка в каменной плотине, словно вход в гору.

Расстояние было обманчивым. Казалось, до стен – двадцать минут хода. Но они шли часами. Сначала по полю, потом по широкой, мощёной дороге, которая наполнялась людьми, телегами, всадниками. Воздух гудел от голосов, скрипа колёс, блеяния овец. Запахи сменились: теперь это был аромат хлеба, тёплого камня, дыма очагов и человеческого жилья – сложный, плотный, городской запах.

Ия шла, почти не отрывая взгляда от нависающих над ними стен. Сердце колотилось уже не от страха. От чего-то другого. Предвкушения? Трепета? Викен шёл рядом, его лицо было непроницаемо, но плечи, казалось, расправились. Долгий путь подходил к концу. Одни врата – болотные, великие – остались позади. Другие, городские, каменные, ждали их впереди.

Он посмотрел на неё – на её широко раскрытые глаза, на губы, приоткрытые от изумления. И впервые за долгое время позволил себе тихую, едва уловимую мысль, почти молитву: «Пусть за этими стенами для неё найдётся место. Пусть хоть здесь она будет в безопасности».

А потом повернулся к вратам, к ревущей жизнью щели в каменном исполине, и сделал шаг вперёд. Вслед за ним, не отставая ни на полшага, шагнула и она.

Глава 6. Долги

Врата были не просто проёмом в стене. Это была пасть. Гигантская, тёмная арка, уходившая в толщу гранита на двадцать, а то и тридцать метров, настоящий туннель, выдолбленный в теле исполина. Решётка, поднятая к этому часу, представляла собой не узор из прутьев, а частокол из кованых брусьев, каждый толщиной в доброе бревно. Под сводами царила прохладная, сырая полутьма, и гудел низкий гул – эхо сотен шагов, голосов, скрипа колёс.

Ия задрала голову, пытаясь разглядеть, где заканчивается этот каменный грот, и не смогла. Своды терялись во мраке где-то на недосягаемой высоте. Воздух здесь пахло влажным камнем, железом, конским навозом и человеческой массой – густой, сложный, давно выветрившийся запах.

Их втянуло в поток. Он был плотным, но, вопреки ожиданиям Ии, не хаотичным. Телеги двигались по правой стороне, всадники и пешие – по левой. Не было давки, криков возниц, ругани. Люди шли с той же напряжённой, деловой сдержанностью, что и на подступах к городу. Это не был порядок, наведённый страхом. Это был порядок привычки, въевшейся в плоть и кровь, как соль.

Викен шёл рядом, его плечо иногда касалось её плеча – не для поддержки, а как ориентир в этом новом, странном потоке. Его глаза, скрытые глубоко под капюшоном, не метались. Они были прищурены, взгляд скользил по стенам туннеля, по страже, стоявшей в нишах.

Стража. Их было много. Не у входа, а внутри туннеля, через равные промежутки. Они не выглядели суровыми ветеранами. Их доспехи – латные кирасы, набедренники, закрытые шлемы – были чистыми, почти полированными. Они стояли не в боевых стойках, а почти небрежно, опираясь на древки длинных алебард. Но их неподвижность была неестественной. Они не переминались с ноги на ногу, не перешёптывались. Они просто стояли, и их забрала, обращённые в сторону потока, были похожи на слепые, безликие личины. Ия поймала на себе один такой взгляд – вернее, почувствовала его, холодный и оценивающий, скользнувший по её запылённому плащу и рюкзаку, и снова по спине пробежали мурашки. Это был взгляд учёта, а не проверки.

– Не смотри на них прямо, – прошептал Викен так тихо, что звук потонул в общем гуле. – Они отмечают необычное. Мы с тобой – необычное.

Наконец, впереди забрезжил свет – не яркий солнечный, а рассеянный, отражённый от высоких стен. Они вышли из туннеля, и Ия снова замерла, но теперь от другого чувства.

Перед ней была не улица. Это был проспект, ширина которого могла бы вместить целую деревню с огородами. Он был вымощен не булыжником, а огромными, отполированными временем и ногами плитами серого гранита, так плотно подогнанными, что между ними не просунуть и лезвия ножа. По обеим сторонам встали здания – не хаотичная смесь лачуг и хором, а строй. Трёх- и четырёхэтажные каменные дома с островерхими черепичными крышами, резными деревянными фасадами, эркерами и крошечными балкончиками. На каждом подоконнике – ящики с цветами: герань, настурции, плющ. Всё было чисто, выверено, идеально. Ни соринки на мостовой. Ни облупившейся краски на ставнях. Даже водосточные трубы, спускавшиеся с крыш, были выкрашены в тёмно-зелёный цвет и сверкали, как новые.

Воздух был наполнен городской симфонией запахов: свежая выпечка из открытых дверей пекарен, копчёное мясо и пряности с рынка где-то в стороне, сладковатый аромат цветущих каштанов, посаженных стройными рядами вдоль тротуаров, и под всем этим – вечный, базовый запах тёплого камня, древесины и человеческого жилья.

Но больше всего Ию поразили люди. Их было много, они сновали по своим делам, но… они не спешили. Не бежали, обливаясь потом. Они шли с деловитым достоинством. Женщины в длинных, цветастых, но не кричащих платьях, с корзинками в руках. Мужчины в добротных камзолах, с короткими плащами. Дети – чистые, опрятные – шли рядом со взрослыми, не бегая и не крича. Лица у всех были спокойные. Умиротворённые. Ни следов голода или лихорадочной нужды. Они выглядели так, будто главная забота их жизни – выбрать, какой именно хлеб купить к ужину.

– Как тут… чисто, – выдохнула Ия, и её собственный голос, хриплый от дороги, прозвучал здесь неуместно грубо.

– Цивилизация, – произнёс Викен тем же плоским тоном, что и раньше. Но теперь Ия уловила в нём не констатацию, а лёгкую, едва уловимую ноту предостережения. – У неё своя цена. Идём.

Он повёл её не по главному проспекту, а свернул в боковую улицу, такую же чистую, но более узкую. Здесь не было деревьев, зато были лавки: скобяные, ткацкие, аптекарские. Торговцы не зазывали покупателей. Они стояли у прилавков, вежливо беседуя с теми, кто заходил. Цены были выведены на аккуратных табличках. Ни торга, ни споров.

Ия шла и ловила себя на том, что начинает искать изъяны. Бессознательно. Её глаз, выдрессированный месяцами выживания, искал грязь в углах, трещины в стенах, следы пота на лицах, растерянность, страх. Она почти не находила.

Но кое-что она заметила.

Двое мужчин, выходящих из таверны (вывеска с изображением кружки). Один что-то говорил, жестикулируя, другой кивал. И в момент, когда первый закончил фразу и сделал паузу, оба одновременно вытерли губы тыльной стороной ладони. Совпадение? Возможно. Но слишком уж безупречное.

Старый сапожник, чинивший ботинок у входа в свою мастерскую. Его движения были методичными, как тиканье часов: три удара молотком, проверка, ещё два удара, смазывание воском. Ни больше, ни меньше.

Девочка лет семи, уронившая куклу. Она не заплакала. Её лицо исказилось на миг огорчением, затем она аккуратно подняла игрушку, отряхнула её платье, поправила бант и только потом прижала к груди. Как взрослая женщина, ухаживающая за дорогой вещью.

Это была не жизнь. Это была диорама жизни. Безупречная, красивая и от этого пугающая.

Они углубились в кварталы, где дома стали выше, а между ними стали мелькать высокие каменные ограды с коваными решётками, за которыми виднелись кроны ухоженных деревьев – сады. Воздух стал тише, запахи проще – пыль, воск, запах старого камня. Здесь почти не было прохожих.

Викен остановился перед одними из таких ворот. Они были из тёмного, почти чёрного дерева, укреплённые железными накладками. Ни герба, ни таблички. Только массивное кольцо-молоток в виде львиной головы. Он не стал стучать. Он снял с шеи тонкий кожаный шнурок, на котором висел не амулет, а ключ. Длинный, стальной, с сложным витиеватым бородком. Он вставил его в почти невидимую замочную скважину под львиной пастью, повернул. Раздался негромкий, но чёткий щёлк.

Ворота не скрипнули. Они плавно отъехали внутрь, уступая дорогу. За ними открылся не пышный сад, а мощёный двор. Чистый, просторный и пустынный. Слева – длинная одноэтажная пристройка, похожая на конюшни или каретный сарай. Справа – колодец и дровяной сарай. Прямо – главный дом: двухэтажный, каменный, с высокими узкими окнами, обвитыми плющом. Всё было в идеальном порядке, но безжизненно. Ни конюхов, ни суетливых слуг, ни лая собак.

Из тени у конюшни вышел человек. Он был одет в простой, но безукоризненно чистый серый камзол и такие же штаны. Лет ему было, наверное, за шестьдесят, волосы – седые, коротко подстриженные. Лицо – морщинистое, но спокойное, как поверхность лесного озера в безветрие. Его глаза, серые и ясные, медленно обвели их с ног до головы, но в них не было ни любопытства, ни осуждения, ни удивления. Была лишь констатация факта.

– Гость по ключу, – произнёс он. Его голос был негромким, ровным, без интонаций. – Вас ждали. Пожалуйте.

Он повернулся и пошёл к дому, не оборачиваясь, с той же уверенностью, с какой слуга ведёт гостей в доме, где служит всю жизнь. Викен двинулся за ним, и Ия последовала, чувствуя, как её сердце, наконец-то начавшее успокаиваться после долгой дороги, снова забилось тревожно. Это не было радушием. Это было исполнением процедуры.

Старик (Ия уже мысленно окрестила его Смотрителем) провёл их не через парадную дубовую дверь с резным порталом, а через боковую, более скромную, ведущую прямо в просторную, прохладную прихожую. Стены были обшиты тёмным деревом, на каменном полу лежал толстый ковёр с приглушённым геометрическим орнаментом. В воздухе пахло воском для мебели, сухими травами и старой бумагой.

– Комнаты приготовлены наверху, – сказал Смотритель, не глядя на них. – Вода для омовения будет подана. Одежду, если пожелаете сдать в чистку, можно оставить здесь. Его сиятельство граф Аларик будет принимать вас завтра, в десять часов утра, в Зелёном кабинете. До того вы – гости дома. Столовая в конце коридора, ужин в семь.

Он произнёс это так, будто зачитывал инструкцию. Ни единого лишнего слова. Ни вопроса, как их зовут, ни намёка на светскую беседу.

– Спасибо, – кивнул Викен, и его ответ прозвучал так же сухо и деловито.

Смотритель в ответ лишь склонил голову на сантиметр, развернулся и вышел, мягко закрыв дверь. Они остались одни в тишине чужого, слишком чистого дома.

Ия обвела взглядом прихожую, затем посмотрела на Викена.– Он… ждал нас? – спросила она, сбиваясь на шёпот, хотя вокруг не было ни души.– Его ждали, – поправил Викен, снимая плащ и вешая его на деревянную вешалку у двери. Его движения были медленными, будто он осваивался с пространством. – По ключу. Граф Аларик – человек слова. Он оставил распоряжение. Если когда-нибудь придёт человек с этим ключом – впустить, разместить, доложить ему. Всё.– И он… не спросил, кто мы?– Ему не нужно. Ему нужно выполнить распоряжение. – Викен посмотрел на неё. В его глазах, усталых и острых, Ия прочла то же, что чувствовала сама: они попали в место, где всё работает по чётким, невидимым правилам. Это было не гостеприимство. Это было предоставление услуги по долговой расписке. И в этой чёткости таилась та же странная, давящая неестественность, что и в безупречных улицах города.

Он вздохнул, потер переносицу. Пыль и усталость проступали сквозь его обычную сдержанность.– Ладно. Разберёмся завтра. Сейчас – отмыться, поесть, выспаться. Настоящую кровать, Ия. Помнишь, что это такое?

Она кивнула, и на её лице наконец-то появилась тень настоящей, детской улыбки. Настоящая кровать. После месяцев земли, хвороста и голых досок это звучало как магия.

Они поднялись по широкой, пологой лестнице на второй этаж. Смотритель оказался точен: две соседние комнаты в конце коридора были открыты. Не роскошные покои, но очень добротные. В каждой – кровать с плотным тюфяком и грубой, но чистой шерстяной подстилкой, стол, стул, сундук для вещей, умывальник с кувшином и тазом. На окнах – плотные шторы из некрашеного льна.

В Иину комнату через несколько минут вошла немолодая женщина в тёмном платье и белом чепце – экономка или служанка. Она несла два ведра с дымящейся горячей водой. Её лицо было таким же спокойным и безэмоциональным, как у Смотрителя.– Для барышни, – сказала она, выливая воду в большой оловянный таз, стоявший в углу. – Одежду для чистки можно сложить здесь. – Она кивнула на стул. – Ужин подадут через час.Она ушла так же бесшумно, как и пришла.

Ия осталась одна. Она заперла дверь на засов, подошла к тазу и замерла, глядя на пар, поднимающийся над водой. Горячая вода. Просто так. Без необходимости разводить костёр, таскать и греть. Она медленно, почти с благоговением, стала снимать с себя многослойные, пропахшие потом, дымом и страхом лохмотья дороги. Каждый предмет одежды падал на пол с глухим стуком, поднимая облачко пыли. Когда она осталась полностью голой, она впервые за долгое время увидела своё тело в большом, тусклом зеркале в резной раме. Бледное, исхудавшее, в синяках и ссадинах, с чётко проступающими рёбрами. И глаза… огромные, синие, с тёмными кругами под ними, глаза, которые видели слишком много.

Она села в таз. Горячая вода обожгла кожу, заставив её вздрогнуть от непривычной, почти болезненной неги. Она взяла кусок грубого, серого мыла, оно пахло щёлоком и дёгтем, и начала смывать с себя слои грязи. Вода быстро темнела, становясь коричневой. Она меняла её, подливая чистую из второго ведра, и снова мылась, и снова, пока кожа не задышала и не порозовела.

Одежду она, после недолгого колебания, сложила на стул. Ей было стыдно отдавать эти вонючие тряпки, но перспектива надеть их снова завтра была ещё более стыдной. Из рюкзака она достала единственную запасную рубаху Викена (тоже не первой свежести) и пару своих исподних – всё, что оставалось относительно чистым. Натянув это на себя, она почувствовала себя одновременно уязвимой и невероятно свободной.

Она подошла к окну, раздвинула шторы. Её комната выходила во внутренний двор. Уже смеркалось. В окнах главного дома зажигались огни – ровные, спокойные точки в темноте. Где-то далеко, за стенами усадьбы, доносился приглушённый городской гул, но здесь царила тишина, нарушаемая лишь редким скрипом дерева да криком ночной птицы.

«Мы здесь, – подумала Ия, прислоняясь лбом к холодному стеклу. – Мы в безопасности. У меня будет настоящая учёба. Настоящая жизнь». Мысль была сладкой и пугающей одновременно. Что она будет делать в этом мире безупречных манер и чистых улиц? Чему её могут научить, кроме как не пачкать платье и правильно держать вилку?

В дверь постучали. Три чётких, негромких удара.– Войдите, – сказала Ия, оборачиваясь.

Вошёл Викен. Он тоже успел отмыться. Его тёмные, обычно слипшиеся от пота волосы были влажными и зачёсаны назад, открывая высокий, пересечённый шрамом лоб. Он был в чистой, простой рубахе и штанах, явно из хозяйских запасов – они сидели на нём немного мешковато. Без плаща и разгрузки он выглядел… обычным. Усталым, суровым мужчиной, но не тем мифическим существом, что могло беззвучно пройти через болото и завалить троих пьяных громил в таверне.

– Привыкаешь к роскоши? – спросил он, и в его голосе прозвучала знакомая, лёгкая насмешка.

– Я… не знаю, – честно ответила Ия. – Здесь всё слишком… ровно.

Он хмыкнул, подошёл к окну, встал рядом.– «Ровно» – хорошее слово. Запомни его. Здесь много чего ровного. Ужин ждёт. Идём, пока не остыло.

Столовая оказалась небольшой комнатой с длинным дубовым столом, за которым могли бы усесться человек десять. Сегодня на нём были накрыты всего два прибора – в противоположных концах. На столе стояли простые, но сытные блюда: тушёная баранина с кореньями, тёмный хлеб, жёлтый сыр, варёные овощи, кувшин с водой и ещё один – с лёгким яблочным сидром. Всё было добротно, вкусно, без изысков. Ели они молча. Викен ел с той же сосредоточенной эффективностью, что и в дороге, только теперь пользовался ножом и вилкой. Ия с трудом вспоминала, как это делается, её пальцы казались неуклюжими.

После ужина Смотритель, появившийся словно из воздуха, проводил их обратно в комнаты.– Спокойной ночи, – сказал он, и это прозвучало не как пожелание, а как констатация времени суток.

Дверь в комнату Ии закрылась. Она заперла её, потушила свечу и забралась под одеяло. Ткань была грубой, но чистой и сухой. Матрац прогибался под её телом, принимая его форму. Тишина дома была абсолютной.

Она лежала и слушала эту тишину. В ней не было привычных звуков ночи: шороха листвы, криков зверей, храпа Викена за соседним кустом. Была только пустота. И в этой пустоте её мысли, наконец-то, вырвались на свободу.

Она думала о горах, о тумане, о виде, открывшемся с перевала. Думала о страшной, кривой твари – огре. Думала о таверне, о драке, о лице Форда. Думала о долгой, тёмной дороге через болото. Каждый эпизод был острым, ярким, пропахшим конкретными запахами – страха, пота, крови, свободы.

А потом она думала о сегодняшнем дне. О безупречных улицах. О спокойных лицах. О Смотрителе с его безэмоциональными глазами. Всё это сливалось в размытую, гладкую картину, как масло на воде. В ней не было острых углов. Не было ничего, за что могла бы зацепиться память. Только ровность.

«Может, так и должно быть? – уснула она с последней мыслью. – Может, жизнь – это когда нечего бояться? Когда всё… ровно?»

За стеной, в своей комнате, Викен не спал. Он сидел на стуле у окна и смотрел в тёмный двор. Его вещи, тщательно проверенные, лежали на столе рядом. Нож, несколько скрытых клинков, кожаная сумка с деньгами и кое-чем ещё.

Он не чувствовал облегчения. Чувство опасности, острое, как бритва, не покидало его с момента, как они ступили на мостовую города. Оно лишь сменило характер. В лесу опасность была в зубах и когтях. Здесь она была в тишине. В безупречности. В том, как люди двигались, как говорили, как не говорили.

Он вспоминал глаза Смотрителя. В них не было ни капли личного. Только выполнение долга. Так смотрят хорошо отлаженные механизмы.

«Граф Аларик, – думал Викен. – Человек чести. Выполнит обещание. Но что скрывается за этой честью? И что за распоряжение он оставил, если ключ может принести кто угодно?»

Он встал и тихо, беззвучно, вышел в коридор. Не для того чтобы шпионить. Просто почувствовать дом. Он прошёлся по тёмному второму этажу, прислушиваясь. Ни звука. Спустился вниз, в прихожую. Полы не скрипели. Он подошёл к главной двери, потрогал засов – массивный, надёжный. Окна в столовой были закрыты на прочные железные шпингалеты.

Всё было идеально. Слишком идеально. Дом был не крепостью, а клеткой. Клеткой с бархатными стенками, но клеткой.

Он вернулся в свою комнату, снова сел у окна. До утра, до встречи с графом, оставалось несколько часов. Он закрыл глаза, но не спал. Его сознание, выдрессированное годами в Кузнице, работало в фоновом режиме, анализируя каждую деталь, каждое впечатление. И выстраивало из них тревожную, пока ещё неясную картину.

Они пришли в город, чтобы обрести покой. Но Викен знал одну истину, выжженную в его душе огнём и кровью: истинный покой бывает только у мёртвых. А всё, что выглядит как покой при жизни – либо обман, либо предвестник чего-то гораздо худшего.

За окном, в чёрном небе над спящим, «ровным» городом, не было видно ни одной звезды.

Утро в доме графа наступило не с петухами, а с тихим, почти церемониальным гулом. Ия проснулась от мягкого, но настойчивого стука в дверь.

– Барышня, седьмой час. Вас ждёт завтрак и подготовка к аудиенции, – прозвучал спокойный голос служанки из-за двери.

«Подготовка к аудиенции». Слова звучали непривычно и важно. Ия быстро встала, обнаружив, что её грязная дорожная одежда исчезла со стула, а на его месте аккуратной стопкой лежали другие вещи: простое, но добротное платье из тёмно-синей шерсти, белая льняная рубашка, тёплые чулки, даже туфли на низком каблуке – не новые, но в отличном состоянии и, что удивительно, почти её размера. Было чувство, что её измерили во сне.

Она оделась, чувствуя себя чучелом. Платье сидело странно, непривычно обтягивая плечи и грудь, свободно свисая на талии. Это была не её одежда. Это была форма. Форма для предстоящей церемонии.

В столовой Викен уже сидел за столом. Он был в такой же простой, но чистой рубахе и штанах, лицо выбрито, влажные волосы зачёсаны назад. Он выглядел… приглажено. Как дикий зверь, постриженный и приведённый в порядок для выставки. Он молча кивнул ей, продолжая есть овсяную кашу с мёдом.

Завтрак прошёл в тишине. Ели быстро. В девять сорок пять в дверь столовой вошёл Смотритель.

– Его сиятельство примет вас сейчас. Пожалуйте за мной.

Они встали и последовали за ним, но не к парадному входу, а вглубь дома, по коридору, который Ия не заметила вчера. Он вёл в другую часть особняка – более старую, с низкими сводчатыми потолками и стенами, украшенными потускневшими гобеленами с охотничьими сценами. Воздух здесь был ещё прохладнее и пахло старым деревом, воском и пылью.

Смотритель остановился перед дверью из тёмного дуба с инкрустацией из светлого дерева. Это и был «Зелёный кабинет» – название происходило, видимо, от цвета потускневшей бархатной обивки стен, местами проглядывавшей из-под полок с книгами.

– Его сиятельство, граф Аларик, – объявил Смотритель ровным голосом, открывая дверь и отступая в сторону, пропуская их.

Кабинет оказался не большим, но очень высоким залом с огромным, стрельчатым окном, через которое лился мягкий утренний свет. Книжные шкафы до самого потолка, тяжёлый письменный стол, заваленный бумагами и свитками, пара кресел у камина, в котором, несмотря на время года, тлели угли, отгоняя сырость. И у окна, спиной к свету, стоял человек.

Граф Аларик.

Он был высоким, сухощавым, лет пятидесяти. Его лицо – продолговатое, с высоким лбом, прямым носом и тонкими, плотно сжатыми губами – было бы аристократически бесстрастным, если бы не глаза. Глубоко посаженные, тёмно-серые, почти чёрные, они горели напряжённой, живой интеллигентностью. В них читалась усталость, но не физическая – умственная. Усталость от постоянного расчёта, от бремени ответственности, от необходимости всегда быть начеку. Его одежда была дорогой, но строгой и тёмной: камзол из чёрного бархата, отделанный лишь серебряным шитьём на манжетах и воротнике.

Когда они вошли, он не сразу обернулся. Закончил что-то рассматривать в руке – это был пергамент с чертежом, – положил его на подоконник и лишь потом медленно повернулся к ним. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул сначала по Ие, задержался на мгновение, словно сверяя с каким-то внутренним каталогом, затем перешёл на Викена. И здесь, в этих глазах, произошла почти незаметная перемена. Не радость узнавания. Не дружелюбие. Признание. Признание равного, но в иной, чуждой сфере.

– Викен, – произнёс граф. Его голос был низким, чуть хрипловатым, но очень чётким. В нём не было ни капли светской приторности. – Прошло… что, семь лет?

– Восемь, ваше сиятельство, – ответил Викен. Он не поклонился, не сделал реверанса. Он просто стоял прямо, его поза была нейтральной, но не подобострастной. Он говорил с человеком, а не с титулом.

– Восемь. Да, время летит, когда не ждёшь смерть за каждым углом, – в голосе графа прозвучала лёгкая, сухая ирония. Он сделал шаг вперёд, его взгляд снова вернулся к Ие. – Это она?

– Да. Её зовут Ия.

Граф внимательно, без смущения, осмотрел её с ног до головы. Его взгляд был не похабным, а аналитическим, как у лекаря, оценивающего пациента.– Выглядит… целой. После той истории и долгой дороги – это достижение. Молодец. – Похвала прозвучала как констатация факта. Он повернулся к столу, взял со стола небольшой ларечек из тёмного дерева, открыл его. Внутри, на бархатной подушке, лежал тот самый перстень с сапфиром.– Твой ключ. Исправно служил все эти годы как пропуск и напоминание. – Он закрыл ларец и отложил в сторону. Потом взглянул на Викена. – Ты пришёл за обещанным. И я исполню. Но сначала – расскажи. Кратко. Что привело тебя сюда, именно сейчас? И почему с ней?

Викен не стал распространяться. Он говорил сухо, фактами, как докладывал когда-то командирам.– Земли кланов становятся нестабильны. Идут странные вещи: мутанты, пропадающие люди, бунты разума. Дорога на восток через Перекрёсток – пока единственная. Я решил дать ей шанс. Образование. Безопасность. Твоё обещание было единственной гарантией в этом мире, которой я мог доверять.

Граф слушал, не перебивая, лишь пальцы его левой руки слегка барабанили по крышке ларца.– Мутанты… да, слухи доходят. «Огры», как их тут называют. Проблема окраин. – Он махнул рукой, как отмахиваясь от назойливой мухи. – Ты прав насчёт гарантии. Моё слово – вещь. Но, Викен, ситуация… изменилась. Столица – не то же самое, что восемь лет назад.

Он подошёл к камину, взял щипцы, поправил уголь.– Внешне всё благополучно. Порядок, процветание, стабильность. Но под этим слоем… – он резко бросил щипцы обратно в стойку, звук звякнул громко в тишине кабинета, – кипит. Кипит тихо. Как вода перед самым закипанием. Правящий совет, регент… они заняты не управлением, а чем-то другим. Указы выходят странные, ресурсы уходят в никуда, налоги растут, а на окраинах – тот хаос, о котором ты говоришь. Ветер перемен дует, Викен. И пахнет он не свежестью.

Он обернулся, и в его глазах теперь горел не просто ум, а тревога, тщательно скрываемая, но угадываемая.– Твоё появление… оно может быть кстати. Или стать катализатором. Я должен знать: ты здесь надолго? Или просто сдашь девочку на попечение и исчезнешь?

Викен молчал пару секунд, его лицо было каменным.– Моя цель – её безопасность и будущее. Я останусь, пока не буду уверен, что она в надёжных руках и может за себя постоять. После… не знаю.

Граф кивнул, будто ожидал такого ответа.– Хорошо. Тогда слушай условия, на которых я выполню долг. Они не из простой благодарности. Они – из текущей необходимости. Первое: девочка. – Он указал на Ию. – Её я устрою в «Академию Гармонии». Лучшее заведение в городе для девушек её… происхождения. Там её научат не только грамоте и счёту, но и манерам, истории, основам управления. Она получит покровительство моего дома. Это даст ей защиту и связи. Но. – Он поднял палец. – Она должна быть безупречна. Ни слова о прошлом. Ни слова о тебе, о кланах, о том, что видела. Она – дальняя родственница моего дома, из обедневшей ветви, взятая на попечение из милосердия. Её прошлое – деревня, погибшая от болезни. Всё.

Ия почувствовала, как у неё похолодело внутри. Стереть всё? Даже его? Она посмотрела на Викена. Тот кивнул, не глядя на неё. Его согласие было молчаливым и безоговорочным.

– Второе: ты, – продолжил граф, глядя на Викена. – Ты не можешь жить в городе открыто. Слишком много глаз, слишком много вопросов. У меня есть небольшое поместье в дневном переходе к северу, у подножья Лесного хребта. Охотничий дом. Старый, уединённый, но в порядке. Там живёт пара старых слуг – муж и жена, они немы и верны как псы. Ты будешь там. Формально – мой «гость», занимающийся каталогизацией старой библиотеки и коллекции редкостей. Это даст тебе статус, легальное прикрытие и доступ в город по моему пропуску. Фактически… ты будешь моими глазами и ушами снаружи. – Граф сделал паузу, давая словам осесть. – В городе я знаю многое. Но что происходит за стенами, в окрестных лесах, на дальних дорогах – моя информация скудна и фильтруется через десять пар рук. Ты умеешь видеть то, чего не видят другие. И умеешь быть невидимым. Мне нужны непредвзятые донесения. О странностях. О перемещениях войск, не наших. О слухах с окраин. О всём, что не вписывается в эту… благополучную картину.

Викен медленно кивнул. Это было не просьбой, а контрактом. Старым, как мир: кровь в обмен на кровь, услуга за услугу.– А что ты дашь взамен, кроме крыши над её головой? – спросил он спокойно.

– Защиту, – резко ответил граф. – Моё имя – щит. Пока она под ним, ни один мелкий чиновник, ни один алчный родственник, ни один ищущий лёгкой наживы проходимец не посмеет тронуть её. Я обеспечу её всем необходимым для учёбы. И дам тебе информацию. Ту, что не найдёшь в официальных сводках. О том, что на самом деле происходит в совете. О том, куда текут ресурсы. О том, кто и зачем создаёт эту иллюзию спокойствия. Ты же не для того пришёл, чтобы просто спрятаться, верно? Ты хочешь понять правила новой игры. Я дам тебе их.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей. Два мужчины смотрели друг на друга – аристократ, несущий бремя власти в смутное время, и убийца, ищущий тихую гавань для своего подопечного. Их миры были противоположны, но в данный момент их интересы совпадали.

– Договор, – наконец сказал Викен.

– Договор, – подтвердил граф. Он подошёл к столу, взял небольшой серебряный колокольчик и позвонил. Почти сразу вошёл Смотритель. – Отто, распорядись. Для барышни – подготовить всё необходимое для вступления в Академию. Сегодня же. Для господина Викена – экипаж до усадьбы «Серая Скала». Завтра на рассвете. И чтобы к его прибытию всё было готово.

Смотритель молча склонил голову и вышел.

Граф снова повернулся к ним, и его лицо на мгновение потеряло официальную суровость. В глазах мелькнуло что-то похожее на… усталое сожаление.– Я помню ту ночь, Викен. Помню, как ты вошёл в зал, весь в крови, не своей, и бросил к моим ногам голову их предводителя. Ты спросил тогда только одно: «Они живы?» И когда я кивнул, ты просто развернулся и ушёл. Без награды. Без слов. – Он вздохнул. – Ты спас не просто мою семью. Ты спас мою честь. Как отца и мужа, который не смог защитить своих. Этот долг… он не только юридический. Он личный. Я дам вам то, что могу. Но будьте осторожны. Столица красива, но её красота… обманчива. Она затягивает, усыпляет. И когда просыпаешься, может быть уже слишком поздно. Ия, – он обратился к ней напрямую, и в его голосе впервые прозвучала отеческая, хоть и сдержанная, нота. – Учись. Впитывай всё. Но не теряй бдительности. И помни: твой покровитель – не я, а он. – Граф кивнул в сторону Викена. – Его слово в вопросах твоей безопасности – закон. Даже выше моего. Поняла?

Ия, ошеломлённая потоком решений и серьёзностью тона, смогла лишь кивнуть.– Хорошо. Теперь идите. Отто позаботится обо всём. Завтра вы не увидитесь перед отъездом Викена. Так лучше. – Граф снова стал чиновником, отдающим распоряжения. – Ия, тебя ждёт портниха и преподаватель основ этикета. Викен, с тобой побеседует мой управляющий по поводу усадьбы и… твоих новых обязанностей.

Аудиенция была окончена. Они поклонились – на этот раз Ия инстинктивно сделала неловкий реверанс, а Викен лишь склонил голову – и вышли из кабинета в холодную полутьму коридора.

Дверь за ними закрылась. Они остались одни под пристальным, но ненавязчивым взглядом Смотрителя, ждавшего в конце зала.

Ия шла рядом с Викеном, её ум кипел. Её будущее было решено за пятнадцать минут. Академия. Ложное прошлое. Разлука с ним. И эта странная, тревожная сделка.

– Дядя… – начала она шёпотом.

– Не сейчас, – тихо, но твёрдо прервал он. – Всё обсудим вечером. Сейчас – делай то, что говорят. Запоминай. И молчи. Больше всего – молчи.

Он был прав. Уже на повороте коридора их ждала та самая экономка в сопровождении строгой дамы в тёмно-сером платье с высокой причёской – той самой преподавательницей этикета. А к Викену подошёл другой слуга, молодой и подтянутый, с лицом клерка.

– Господин Викен? Если позволите, управляющий его сиятельства ждёт вас в канцелярии. По вопросам имущества и… корреспонденции.

Их пути разошлись тут же, в коридоре. Ия, оглянувшись, увидела, как Викен, не обернувшись, следует за клерком в противоположную сторону. Его спина была прямой и непроницаемой. Как стена.

Её же повелели следовать за дамой в сером. Та осмотрела её с головы до ног одним быстрым, профессиональным взглядом.

– Платье сшито кое-как, но цвет подходящий. Осанка – ужас. Походка – как у дровосека. Руки… боже, руки. – Она вздохнула, но без злобы, скорее с вызовом, как ремесленник, получивший в работу испорченный материал. – Ну что ж, барышня, работа предстоит большая. Начнём с того, как не ломать стулья, садясь на них. Пойдёмте.

Ия послушно поплелась за ней, чувствуя, как почва уходит у неё из-под ног. Её жизнь, которая ещё вчера состояла из дороги, костра и его присутствия, в один миг превратилась в череду правил, измерений и тихих указаний. Она вступала в новый мир. И первым его законом было: «Молчи и подчиняйся».

А где-то в другом крыле дома, Викен, сидя в маленькой, заставленной шкафами комнате-канцелярии, слушал сухого, педантичного управляющего, который раскладывал перед ним карты, списки поставок, ключи и объяснял систему тайной почты. Его лицо было бесстрастным, но мозг работал на полную катушку. Он получил то, за чем пришёл: безопасную гавань для Ии. Но цена оказалась выше, чем он ожидал. Он снова становился инструментом. Но на этот раз – инструментом по собственному выбору. И с гораздо более опасным и тонким заданием, чем просто убийство.

Он смотрел на карту поместья «Серая Скала», отмеченную на краю леса, и думал не об уюте камина, а о том, какие тропы ведут оттуда в город, и какие слухи можно подслушать на лесных дорогах. Его война не закончилась. Она лишь сменила фронт.