Анжела Гордо
Я – Фрау Крис

Глава 1

✦ Выселение

Какой-то странный у меня день рождения.

Не о таком я мечтала. А о чем мечтала, сейчас уже не актуально.

Сегодня мне семнадцать.

И в этот же день мне сказали, что я должна освободить помещение, в котором живу.

Формально – всё корректно.

Пришла бумага. С печатью. С правильными словами. Без эмоций.

Занимаемое помещение не является жилым и подлежит освобождению немедленно.

Я живу на чердаке.

Точнее – жила до сегодняшнего дня.

Это большой чердак, на весь дом. Раньше тут сушили бельё, хранили старые вещи, иногда просто курили, когда не хотелось выходить на улицу. Обычное общее помещение в трехэтажном многоквартирном, деревянном доме.

Дом был государственный. Под домоуправлением.

Как и тысячи других домов в Латвии.

А мы с семьей жили на последнем этаже.

Когда мои родители развелись, мама уехала к дяде Славе – другу семьи и по совместительству ее любовнику на окраину города в однокомнатную квартиру новенькой многоэтажки. А папа очень быстро, просто молниеносно, женился на молодой и уже глубоко беременной подруге, которой вот вообще никуда не упиралась моя недовольная четырнадцатилетняя физиономия в двухкомнатной квартире, которую молодая жена уже считала своей.

Папочка подсуетился, слегка потратился. Учитывая голодные годы безумных девяностых, не много. И уговорил всех жильцов отказаться от чердачного помещения в пользу одного человека – моего отца. За символические деньги. И без всякого давления. Тогда это было возможно.

Он всё оформил в домоуправлении, сделал квартирку – студию с кухонным углом и о боже, с моим собственным туалетом!

Для меня.

Не дворец.

Но с окном, светом и ощущением, что у меня есть своё место. Какая же я счастливая! Но мою детскую радость несколько огорчили взрослые обстоятельства.

С появлением собственной кухни в свои пятнадцать мне пришлось позаботится и о хлебе насущном.

Неожиданно, неприятно. Но за месяц я справилась.

Не маленькая уже, чтобы по первой же проблеме бежать к маме. Да и что она может, работая почтальоном.

Или за тарелку супа нянчить папашиного младенца, потому что его жене тяжело! Стирать, убирать и готовить еду на всех. Совсем охренели!

У меня между прочим школа и тренировки. Я вас не прислуга!

В зале, где я тренировалась каратэ, устроилась уборщицей. Тут мне вообще повезло! На пол ставки.

Но еще 10% отстегивала за использование чужой трудовой книжки. В пятнадцать лет в нашем разваливающемся государстве работать было нельзя.

А потом началась денационализация. Повылазили со всех щелей тараканы и хитрожопые слизняки, дорвавшиеся до власти. И половина домов на центральных улицах нашей многострадальной столицы обрела владельцев. То есть потомков этих владельцев. Серьезно! Это каким же методом? Учитывая нашу историю, всех более-менее зажиточных граждан сослали в Сибирь. Сами же латыши. И не важно участвовал ты в строительстве новой жизни или препятствовал ей. Есть донос и есть билет в вагон в одну сторону. Коротко и ясно. Затем эти дома национализировали и вот все по новой. Когда новый круг начинается не знаете? А то я бы в очередь встала.

У нас дворник из чудом выживших и вернулся. Что-то он не особо разбогател. Квартира у него на первом этаже, что дворнику положена, да пенсия слегка повышена, типа компенсация. Собственно и всё!

У нашего дома появились хозяева.

Не люди – документы.

Не разговоры – молчаливые юридические распоряжения.

И выяснилось, что чердак – это не квартира.

Он никогда ею не был.

А значит, я здесь живу «нелегально».

И ай, ай ай – дом рухнет если я еще одну ночь переночую. Все – сдаем ключи и опечатываем помещение.

И вот я сижу под скошенным потолком и собираю сумку.

В день, когда мне исполнилось семнадцать.

Вещей немного.

Зато вопросов – вагон и маленькая тележка.

Куда идти?

Что делать?

И как вообще объяснить миру, что у тебя отняли крышу над головой не потому, что ты что-то нарушила,

а потому что ты – лишняя строка в документах?

Я не плачу.

Я просто смотрю на стены, которые считала своими,

и понимаю: у меня больше нет адреса.

А в школе выпускной год и долбаные экзамены.

Так начинается моя история.

Не с мечты.

Не с планов.

А с выселения.

Меня зовут Крис.

И мне семнадцать.

-–

На улице еще тепло и приятно, но уже попахивает осенью. Не люблю осень.

Через неделю – школа.

Я собираю сумку и ловлю себя на том, что делаю это спокойно. Даже слишком.

Большая спортивная сумка лежит на полу, и в неё влезает почти вся моя жизнь. Это даже немного смешно.

Я складываю вещи и комментирую сама себе, будто стены меня слушают.

Джинсы – одни.

Рубашки – пару штук.

Нижнее бельё – без излишеств.

Спортивная форма. Кимоно

Всё. Хорошо, что год назад отменили школьную форму. За лето я вымахала нормально как вверх так и вширь. На “сариках” в тяжи попала. Беда с одной стороны, малая конкуренция с другой. И когда это я пасовала перед трудностями?

Я останавливаюсь и смотрю на сумку.

Понимаю, что вещей у меня, оказывается, почти нет, даже если учесть спальник. Я минималист, потому что за последние годы просто некогда и не на что было их иметь. Я и поесть нормально не всегда могла. Особенно за неделю до зарплаты. В основном на картошке, хлебе и молоке жила.

Хорошо, что ещё не купила осенние ботинки и куртку, – проскочила веселая мыслишка.

Они бы точно сюда не влезли.

И тогда пришлось бы выбирать: ботинки или чайник.

Чайник я беру. Не раздумывая. И еще кое-что по мелочи. Любимую кружку, ложку, миску и нож.

Это почему-то, кажется мне важнее всего остального. Как доказательство того, что у меня всё-таки был дом. Пусть странный. Пусть на чердаке. Но мой.

Я закидываю сумку на плечо. Она тяжёлая, но терпимо.

В кармане паспорт. Проверяю машинально – на месте.

Деньги, слава богу есть. За лето немного удалось скопить. Но их лучше не тратить. Мне зимняя одежда нужна. Без этого я не смогу ходить на работу.

А без работы не выживу.

Мне сегодня семнадцать, и у меня уже есть документ, который говорит миру, что я существую. Этого должно хватить.

Я выхожу на лестничную клетку, закрываю дверь, спускаюсь на этаж ниже и просто кидаю ключи в почтовый ящик в квартиру моему отцу. Не хочу их видеть. Вообще.

Первое, что я делаю, выйдя во двор – иду на набережную к Даугаве.

Не потому что мне куда-то надо, а потому что привыкла. Это не далеко от дома, где прошла вся моя жизнь. Сюда я убегала, когда надо было спрятаться. Или просто передохнуть. Мне нравится это место. И у воды всегда думается лучше.

Какая все – таки красивая у нас набережная. Ухоженная. Кусты подстриженные ровным забором отделяют дорожку от проезжей части. Кованная оградка, скамейки. Отсюда видны сразу три моста, надо же, никогда не замечала! Наверное потому что все время куда-то бегу с глазами в пол.

Редкие чайки перекрикиваются над водой. Вкусно пахнет морскими нотками свежего воздуха. До залива – рукой подать. Я иду медленно, не спеша, позволяя себе эту странную прогулку – как прощание с прежней жизнью.

Слёзы текут сами по себе. Без истерики. Без звука. Я не вытираю лицо. Пусть текут. Мне сейчас не нужно ни перед кем выделываться и что-то кому-то доказывать. Я смотрю на воду и вдруг понимаю ещё одну вещь.

Странную. Почти неприличную.

Какая же я всё-таки везучая.

Эта бумага пришла сейчас.

Не в сентябре.

Не тогда, когда начнётся школа, уроки, экзамены, когда нельзя никуда исчезнуть. Или зимой под минус двадцать!

У меня есть неделя.

Целая неделя, чтобы придумать, где жить и как жить дальше.

Неделя – это роскошь, если ты привыкла рассчитывать время по часам.

Я вытираю лицо рукавом, разворачиваюсь и иду дальше.

К залу.

К месту, где я тренируюсь.

К месту, где я работаю.

К единственному месту от которого у меня ещё есть ключи.

Могу убрать вечером, а могу завтра с утра. Потренируюсь. Душ приму, как человек. Чайку попью с печеньками.

И это почему-то успокаивает.

Если есть план на сегодня – значит, жизнь продолжается.

Я иду по любимой набережной с одной сумкой, с паспортом в кармане и с этим невозможным ощущением внутри

что, несмотря ни на что, я обязательно справлюсь.

Я ведь по жизни везучая.

Глава 2

Утро

Я просыпаюсь раньше будильника.

Точнее – раньше любого звука.

В зале тихо. Настолько, что слышно, как где-то за окном проезжает первая машина. Я лежу на матах и несколько секунд не двигаюсь, проверяя реальность: потолок высокий, свет холодный, стены не мои.

Значит, всё правильно. Я здесь.

Я быстро собираюсь. Спальный мешок скручивается привычным движением – я делаю это аккуратно, будто боясь оставить следы.

Дурацкое душевное состояние – мне стыдно, потому что мне негде жить. В этом нет моей вины. За кого же мне тогда стыдно?

Сумка уже рядом. Всё на автомате, без лишних мыслей.

Когда дверь открывается, я слышу это сразу.

Не звук – движение воздуха.

Я поднимаю голову и вижу его.

Тренер пришёл раньше обычного.

На целый час, как миннимум. Сколько же сейчас время?

Он стоит у входа и просто смотрит. Не делает ни шага вперёд. В руках ключи, куртка ещё на плечах. Лицо… странное. Будто он зашёл не туда, куда собирался. Или увидел что-то, что не должен был видеть.

Мы знаем друг друга пять лет.

Пять лет – это много.

И при этом он почти ничего обо мне не знает.

Он знает, как я держу стойку.

Как молчу, когда больно.

Как не сдаюсь, когда уже пора.

Он знает, что я работаю здесь уборщицей. Потому что он один из совладельцев. И всё.

Он смотрит на спальный мешок в моих руках.

Потом на сумку.

Потом снова на меня.

На его лице мелькает сразу несколько эмоций – удивление, растерянность, какая-то неловкость, будто он случайно заглянул в чужую жизнь без разрешения. Потом всё это быстро собирается в привычную маску взрослого человека, который старается не напугать.

– Ты… – он делает паузу. – Рано сегодня.

Я пожимаю плечами.

– Да.

Он проходит внутрь, медленно. Ставит вещи. Делает вид, что всё нормально, что он просто пришёл пораньше, а я просто здесь.

Мы оба знаем, что это не так.

– Ты здесь ночевала? – спрашивает он спокойно. Слишком спокойно.

Я не сразу отвечаю. Скручиваю мешок до конца, застёгиваю ремни.

Потом киваю.

Он молчит. И это молчание говорит больше любых слов.

– Давно? – наконец спрашивает он.

– Сегодня.

Он кивает, будто отмечает что-то про себя.

Я чувствую, как он начинает осторожно подбираться ко мне – не как тренер, а как взрослый человек, который понял, что с девочкой что-то не так.

– Завтракала? – спрашивает он как бы между делом.

– Нет.

– Понятно.

Он снова молчит. Потом смотрит на часы.

– У нас ещё есть время, – говорит он. – Если хочешь… можешь не торопиться.

Я понимаю, что он даёт мне шанс.

Не расспрашивает напрямую.

Не лезет.

Просто оставляет пространство.

– Всё нормально, – говорю я. – Правда.

Он смотрит на меня внимательно.

Слишком внимательно, чтобы поверить.

– Крис, – говорит он тихо. – Ты знаешь… если что – можно рассказать. Я не кусаюсь.

Я улыбаюсь. Небольшой, аккуратной улыбкой. Такой, какой обычно улыбаются, когда не собираются ничего говорить.

– Я знаю.

Он кивает.

Мы оба понимаем: разговор не закончен. Он просто отложен.

Я закидываю сумку на плечо и иду к выходу.

У самой двери он останавливает меня взглядом.

– Ты сегодня тренируешься?

– Конечно.

– Тогда оставь свою сумку в тренерской. Мы же только перекусить.

Он кивает ещё раз.

И в этом кивке – облегчение, тревога и что-то очень человеческое.

Я выхожу на улицу и впервые за утро чувствую, как внутри становится теплее.

Мне семнадцать.

И, кажется, кто-то наконец заметил, что со мной не всё благополучно.

И это чертовски приятно.

✦✦✦

Глава 3

Дом Олега

Олегу повезло. По-настоящему.

Его дом каким-то образом не попал под денационализацию. Может, стоял не в том месте. Может, не заинтересовал нужных людей. Может, просто проскочил между строк.

Но факт оставался фактом – шикарный пятиэтажный дом Ульмановских времен (времена последнего президента довоенной Латвии 1936-1940) – его не отобрали. Людей не выгнали и не обложили дополнительными платежами “на бедность владельцу”

Счастливые жильцы организовали собственное самоуправление, скинулись и облагородили подъезд и двор. В котором свободно могли припарковаться машин десять наверное. Но стояло не больше трех.

Большая четырехкомнатная квартира досталась Олегу от родителей. Я не спрашивала где они сейчас. А Олег не рассказывал.

Такие хоромы, я раньше видела только в кино. Телевизора, как вы понимаете, у меня никогда не было.

Высокие потолки с лепниной, от которой невозможно было отвести взгляд. Стены, которые будто помнили слишком много. Подъезд закрывался на замок и открывался широкой, тяжёлой дверью – такой, что я каждый раз ловила себя на странной мысли: сюда и коня можно было бы ввести.

Лестничная клетка была просторная, с красивыми перилами, отполированными тысячами чужих рук. Ступени – потёртые временем, но не убитые. Они не просили ремонта, они просто были сделаны с любовью и на века.

Я поднималась по этим лестницам медленно, почти торжественно.

И каждый раз чувствовала себя немного не на своём месте. Не могла же я пожизненно поселиться в семье Олега.

Иногда я думаю, что это были самые счастливые и беззаботные полгода моей жизни и случились они тогда, когда я меньше всего этого ожидала.

Я не сразу это поняла. Тогда я просто жила.

А сейчас понимаю: это было настоящее.

У них было уютное гнездышко. Кухня, где всегда кто-то что-то готовил. Коридор с обувью, которая никогда не стояла ровно. Комнаты, в которых жили, а не интерьер на показе мод.

И ощущение – что тебя ждут.

Я приходила поздно. После тренировок, после уборки. Чаще всего почти без сил. И всегда знала: дверь откроется. Свет будет включён. Нели спросит, ела ли я.

Эта женщина была удивительно спокойной. Не ласковой показательно, не холодной – просто настоящей. Она не лезла ко мне с вопросами, не играла в спасительницу. Просто оставляла для меня место. На кухне. За столом. В разговоре.

Иногда мы сидели вечером втроём. Ужинали. Разговаривали ни о чём и обо всём сразу.

Про зал. Про школу. Про новости. Про глупости.

Я ловила себя на том, что улыбаюсь просто так. Без причины.

Иногда между ними возникали споры. Не громкие. Не страшные. Обычные семейные – кто забыл купить хлеб, кто слишком устал, кто слишком много работает. Они могли замолчать, разойтись по разным комнатам, а потом снова встретиться на кухне, будто ничего не произошло.

И в этом было столько жизни, что у меня внутри всё сжималось.

Потому что я никогда так не жила.

Я не была гостем. Скорее я чувствовала себя приёмным ребенком. Впервые в жизни. С меня не брали оплату, от меня не требовали “отработать проживание”

Я была частью этого дома и этой семьи.

Мне могли сказать:

– Крис, помой, пожалуйста, посуду.

Или:

– Твои ботинки всё еще стоят в ванной и сами себя не помоют.

И я старалась помогать с уборкой и делала это с каким-то странным удовольствием.

Потому что это значило: я здесь своя.

Иногда мы смотрели телевизор. Иногда просто сидели молча. Иногда Олег рассказывал комические истории из спортивной жизни, а его жена закатывала глаза и смеялась.

Это была семья.

Настоящая.

Со своими трещинами, привычками, усталостью и теплом.

И даже когда позже всё начало рушиться, даже когда слова стали тяжелее, паузы – длиннее, я всё равно знала:

это было круто.

Если бы меня спросили, что такое дом – я бы не сказала «стены» или «адрес».

Я бы сказала:

это когда тебе наливают чай, даже если ты не просила.

Когда помнят, что ты не пьёшь кофе.

Когда тебя не спрашивают, почему ты молчишь. И молчание комфортно и свободно.

Эти полгода остались со мной навсегда.

Как доказательство того, что так бывает.

Что семья – это не миф.

И что я когда-то была её частью.

Глава 4

Тренировки, тренировками, а обед по распорядку.

Первая неприятная новость заключалась в том, что на одной только мечте стать тренером далеко не уедешь.

Вернее, уедешь – но недалеко и, скорее всего, пешком.

Даже если у тебя есть спортивный зал пополам с каким-то акробатом.

Олег, к счастью, был человеком разумным и имел вполне осязаемую инженерную специальность. Он ходил на нормальную работу в какое-то конструкторское бюро, где людям платили деньги. Настоящие. Каждый месяц. За чертежи, а не за удары ногами.

А я, между прочим, собиралась поступать в спортивную академию.

М-да.

Планы, конечно, были прекрасные.

Реальность – чуть менее.

Моя школьная успеваемость никогда не была ни блестящей, ни хотя бы приличной. Скорее – уверенно посредственной. Но я решила не паниковать заранее. В конце концов, паника ещё никому экзамены сдать не помогла.

– Прорвёмся, – сказала я себе.

Себе я обычно верю.

Олег предложил мне попробовать себя в роли тренера у первогодок.

Сказал это между делом, будто речь шла о том, чтобы вынести мусор.

– Ты справишься. И они тебя слушают.

Я кивнула.

Мне даже в голову не пришло отказаться.

Во-первых, деньги для меня никогда не бывают лишними.

Во-вторых, отсутствие у меня чёрного пояса легко объяснялось простой и понятной причиной: жалко такие деньжища за экзамен платить. Философия выживания, ничего личного.

Но сдать мне придется, ибо на чемпионат мира без черного пояса никак.

Так у меня появился режим.

Утром – школа.

Днём – тренировки.

Потом – мои тренировки.

Потом – уборка.

Иногда казалось, что я живу в зале.

Иногда – что зал живёт во мне.

И, честно говоря, меня это полностью устраивало.

Первогодки оказались шумными, неуклюжими и с одинаковым вопросом в глазах:

– А когда я смогу, как Джеки Чан?

Я смотрела на них, вздыхала и терпеливо объясняла, что как Джеки Чан здесь не сможет никто.

Ни сегодня.

Ни завтра.

И, скорее всего, никогда.

Но стремиться должен каждый, ведь мы пошли путем “руки и ноги” и это душевное самосовершенствование через физические дисциплины. И у каждого это свой собственный путь.

Но мне всё равно нравилось.

Нравилось, как у них загораются глаза.

Нравилось, как они замолкают, когда я в прыжке показательно разбиваю доски.

Нравилось это ощущение – когда ты для кого-то внезапно становишься примером, а не просто человеком с тряпкой в руках.

Я тренировалась ещё жёстче.

И тут случилось чудо. Или, скажем, вторая неприятная новость.

Спасибо нормальному питанию – вес начал падать.

Тихо. Скромно. И незаметно.

И однажды выяснилось, что я, оказывается, потеряла килограмм так… семь.

Причём незаметно для себя и очень заметно для окружающих.

Моя весовая категория решила, что ей со мной больше не по пути.

Из тяжа я сползла вниз.

А там…

Милена.

Блин.

А всем известно: чем легче вес – тем выше скорость.

Милена хороший боец. И очень хорошо чувствует себя в этом весе.

А я тут новичок. У меня удар тяжелый и мощный. А вот со скоростью пока так себе. Совсем так себе. Тут психологию менять надо. А я еще не перестроилась.

В общем, попадалово.

Но, если честно, в тот момент меня это даже немного радовало.

Я же девочка. И мне тоже хочется нравится парням не как бой-баба. И крутая девка с яйцами. А как девушка, которую хочется пригласить на свидание. Ведь у меня же должны быть свидания когда-нибудь.

Поэтому это были хорошие проблемы.

Из тех, которые означают: ты живёшь, двигаешься и, что самое главное, – у тебя белая полоса.

✦✦✦

Глава 5

Финляндия чемпионат Европы по нашей версии.

Мы ехали автобусом долго.

Через Эстонию. Паромом. С остановками, с термосами, с этой дорожной усталостью, которая сначала кажется пустяком, а потом вдруг накрывает так, что даже сидеть тяжело, потому как всё уже затекло. Но по Финляндии нам еще было ехать и ехать. Высоко на север.

Кто-то дремал, уткнувшись в стекло.

Кто-то тихо смеялся. Мелкие бегали по автобусу и перебрасывались каким-то мягким мешочком.

Кто-то просто смотрел в окно, будто там могло случиться что-то важное. А там лишь заснеженный лес.

Ещё лес и ещё. Я бы сейчас в снег нырнула, чтобы остудиться. И пофиг что минус десять за окном. А ещё после соревнований нам обещали в аквапарк. Большой. Со стеклянными окнами с видом на вот такой заснеженный лес. Хочу. И можно без сариков. Волнуюсь что-то.

Я была уверена, что знаю, что такое напряжение перед соревнованиями.

Оказалось – я вообще ничего не знаю. Нет, со мной все впорядке. Взвешивание и жеребьевку прошла. И мне очень повезло, что нас с Миленой развели по разным веткам. И с ней я встречусь только если выиграю два или три боя. А это в любом случае будет не сегодня.

Милена вышла на маты размятся.

Не собранная – именно спокойная.

Слишком.

Я сначала не поняла, что меня насторожило. Просто было это странное чувство – как будто смотришь на знакомого человека и вдруг видишь его иначе. Она повзрослела. Движения стали осторожнее. Не слабее – аккуратнее. Будто она всё время себя сдерживала.

И в какой-то момент меня просто ударило.

– Да, она беременна! Офигеть!

Я не могу объяснить, как я это поняла.

Я не считала, не анализировала.

Я просто увидела. Мгновенно. Холодное лимкое ощущение пробежало по коже под кимоно. Как я раньше не заметила! У неё же животик уже округлый!

Меня накрыло так, что стало трудно дышать.

Мало того, что она таки добилась своего!

Она еще и собирается биться!

Я повернулась к Олегу и спросила, как он мог допустить её к спаррингу.

Он смотрел на Милену стеклянными глазами и я сразу поняла, он не знал.

Этот взгляд невозможно перепутать.

Когда человек всё ещё смотрит, но уже не здесь.

Он всегда считал себя бесплодным. Они с женой были одинаково со слабыми возможностями.

Я это знала. Все знали.

Восемь лет брака. Врачи. Анализы. Лечение. Постоянные «нет».

И вдруг – вот это.

Я даже не знаю, что было страшнее.

То, что он станет отцом.

Или то, что его жена Неля – никогда.

Милена вела себя тихо. Очень.

Она не лезла к Олегу, не говорила лишнего, не пыталась что-то объяснять или себя ему навязать.

Она знала, что рано. Что ещё ничего не готово. Что любое слово сейчас может всё добить окончательно и не в её пользу. Она выжидала.

Но факт уже существовал.

И от него нельзя было отвернуться.

Соревнования прошли как в тумане. Для меня мой маленький островок семьи, тоже рушится.

Я почти не помню боёв. Заняла бронзу. А Милена золото. И мы с ней в поединке не встретились.

Результаты не имели значения.

Мы все были где-то не здесь.

А потом всё это начало выползать наружу.

Дом перестал быть домом не сразу.

Сначала стало тише.

Потом холоднее.

Потом – пусто.

Неля начала сдавать буквально на глазах.

Она будто сдувалась.

Молчала больше, чем говорила. Смотрела мимо. Иногда резко. Иногда так, что от этого взгляда хотелось исчезнуть.

Я не могла её поддержать. Она была зла на меня.

Очень.

Не за то, что произошло.

А за то, что я не сказала.

За то, что не предупредила.

За то, что позволила Олегу продолжать видеться с Миленой, когда ещё ничего не было решено.

Я не знала, как ей объяснить, что я сама не знала.

Или знала не полностью. Я об этом не думала! И вообще на окружающих мало обращаю внимание.

Я просто не имела права вмешиваться.

Я смотрела на всё это и чувствовала ужас.

Не театральный для того чтобы выразить своё к этому отношение. Нет. Самый настоящий, тихий ужас.

Потому что взрослый мир оказался местом, где нет правильных решений.

Где любой выбор – это ответственность.

И в какой-то момент стало ясно: ничего уже не вернуть.

Олег разведется и построит новую семью, но уже с Миленой.

А Неля, она сильная и как оказалось ещё не старая, ей всего двадцать девять. Она справится.

Я собрала уже две своих сумки и поехала к маме. Ничего перетопчемся пару месяцев. Сдам экзамены и начну новую жизнь.

Глава 6

Мама или здравствуй жопа – новый год

Это важно. По крайне мере она точно будет дома.К маме я приехала в субботу.

Мама с отчимом предпочитали совмещать.Суббота – день, когда люди либо отдыхают, либо пьют.

Новый район выглядел так, будто его строили наспех и без особой веры в будущее, временно на двадцать пять лет. Круто, а что потом?

Одинаковые дома, одинаковые подъезды, одинаковые лавочки у входа, на которых сидят одинаковые люди с одинаковыми бутылками пива Алдарис. Раньше, говорят бабки с семечками сидели. А сейчас, то ли еще холодно, то-ли семечки ещё в продажу не поступили. Короче новый район – новые правила.

Подъезд пах сыростью, кошачей мочой и стойким запахом сигаретных окурков, которые наверное пытались, но так и не перебили кошачий запах. Лифт не работал – разумеется. Я поднялась пешком на пятый этаж девятиэтажки, считая пролёты и заранее настраиваясь.

Как же быстро люди деградируют. На сколько я могу судить здесь был какой-то рыбный завод и еще ремонтные доки. Консервирование сократилось, кораблики, то уплыли. Заказы сократились. А местные бандиты или государственные чиновники никак добро поделить не могут. Ну и разогнали работяг на время.

Потому что в таких квартирах кухня – это и столовая, и гостиная, и место силы.

Квартира однокомнатная и мама встретила меня сразу на кухне. Потому что в таких квартирах кухня – это и столовая, и гостиная, и место силы.

На столе – бутылки.

Много бутылок.

Пустые, полупустые, «на потом».

Их не убирали.

Потому что зачем?

Пиво у них вообще не считалось алкоголем.

Алкоголь – это водка.

А пиво – это так… попить.

За ужином обычно уходило литра два.

Иногда больше.

Иногда «давай ещё одну и хватит», после которой открывалась ещё одна.

Отчим сидел за столом в выцветших и растянутых до прозрачного состояния тренировочных штанах времён первых советских спартакиад. Я не знаю, где такие вообще ещё можно найти, но у него была целая коллекция. Майка-алкоголичка дополняла образ человека, который давно решил, что бороться за внешний вид – это переоценено.

Он кивнул мне, не вставая.

– Приехала.

Это был весь разговор.

Мама суетилась у плиты. Макияж у неё был слегка смазан – не потому что она плакала, а потому что день уже прожит. Она была добрая. Очень. Просто… не всегда трезвая.

– Проходи, – сказала она. – Сейчас поедим.

Я поставила сумку у стены в прихожей и огляделась.

Места было ровно столько, чтобы не мешать друг другу – если очень постараться.

Кухня шесть метров. Может, семь.

Мой будущий дом на ближайшие месяцы.

Я налила себе чай.

Чай – мой способ держать дистанцию.

Алкоголь я не пила. Не потому что принципиальная.

А потому что видела слишком много примеров того, как он упрощает жизнь до состояния, в котором больше ничего не хочется. Мне просто страшно.

Отчим открыл очередную бутылку.

Пшшш.

Этот звук здесь был как часы.

– Ты надолго? – спросила мама.

– Пока экзамены не сдам.

Она кивнула, будто мы обсуждали погоду.

– На кухне тесно, – сказала она.

– Нормально, мне только ночевать, – ответила я.

Я села на табурет, обняла кружку с чаем и подумала, что, в принципе, всё честно. Но хотелось бы всё таки больше радости от встречи.

Они просто живут, как умеют.

Суббота шла своим чередом.

Пиво – своим.

А я сидела на кухне среди бутылок, чужих привычек и своей усталости – и почему-то чувствовала странное спокойствие.

К вечеру мама с отчимом вынесли из кухни стол, стулья и кинули на пол довольно хорошо сохранившийся матрац. Я расчехлила свой спальник.

Ладно.

Перекантуемся.

Глава 7

Выпускной

Школа закончилась как-то буднично.

Без ощущения чуда, без хлопков и фейерверков. Просто – всё.

Последний раз прошла по коридору, посмотрела на стены, которые видели меня каждый день, и вышла, даже не обернувшись.

А вечером была дискотека. Никто не собирал денег на столы или рестораны. У большинства из моих однокласников ситуация была не лучше. Многие сразу после собираются уезжать за границу на заработки. Здесь сейчас развелось много фирм по трудоустройству. Но почему то все они работают на заграницу.

Поэтому дискотека!

Моя первая дискотека. О-Йо!

Я надела своё единственное платье. То, самое, которое мне подарила Неля. Когда я еще жила у них.

Тонкое, светлое, аккуратное. Оно было просто летнее, как сказала мне подруга, но очень красивое, поэтому она схватила его без примерки. Дома увидела, что платье слишком тонкое и слегка великовато. Да и висело на Неле оно, как на вешалке. Для меня же это было сокровище.

Я выше Нели сантиметров на десять. И платье на мне село, как влитое. И длина юбки была чуть ниже колена. Я в нём двигалась осторожно, боялась испортить. Берегла, на выпускной. Всё таки я девочка, такая девочка. По случаю даже накрасилась.

В клубе было жарко и тесно. Музыка била по ушам, пол лип к подошвам моих кроссовок. Стыдно сказать, но туфли я не нашла. Покупать не стала даже в секонд хенде. Там надо ловить. А у меня на это не было времени. Слышала как за спиной шушукались девчонки, когда я шла за своим дипломом по красной дорожке. Но мне настолько глубоко наплевать. Что просто посмеялась.

Воздух был тяжёлый от духов, дезодорантов и пота. Все вдруг стали громкими, красивыми и уверенными в том, что теперь им можно всё. Мы взрослые! Многим уже восемнадцать. Мне будет через пару месяцев. Ура!

Мне сунули бокал фирменного латвийского полусладкого шампанского.

Того самого – которое вроде праздничное, а на вкус как обещание, что дальше будет весело.

Я сделала глоток.

Потом ещё один.

Вкусненько.

Мир стал мягче.

Люди – симпатичнее.

Музыка – правильнее.

Теперь я знаю, что диско-тряски я люблю.

Я смеялась, танцевала, крутилась среди своих или не очень – и вдруг всё пошло не так.

Как будто кто-то дёрнул за нитку.

Кто-то кого-то толкнул. И все утверждали, что это была я. Ну ребята, я же не специально!

Кто-то что-то сказал. Мне реально нахамили. А я в душе всё еще “тяж”.

Слова стали резкими, движения – быстрыми.

Я даже не успела понять, как оказалась там. Просто увидела, как мою одноклассницу дёрнули за волосы – и тело сработало само на опережение. Без тормозов. Без размышлений.

Дальше всё было фрагментами.

Руки.

Голоса.

Чьи-то ногти.

Чей-то крик.

Вот такую дискотеку я вообще люблю. Это ж моё!

И этот звук.

Сухой. Короткий.

Тррр.

Я посмотрела вниз и поняла, что платья больше не существует.

Моё единственное платье. Может можно зашить?

Ну, что ж. Хорошо, что не свадебное.

– Полиция! – кто-то крикнул.

И тут мы побежали.

Я бежала, задыхаясь от смеха и адреналина, кроссовки скользили по мокрому полу, платье хлопало по ногам, волосы липли к лицу. Рядом оказался парень – я не знала его, но в тот момент это было совершенно неважно. Чертовски симпатичный парень.

– Сюда! – крикнул он, и я не задала ни одного вопроса.

Мы влетели в женский туалет.

Вломились – вот это правильное слово. Вылезли через окно на покатую крышу. Двери хлопали, кто-то визжал, кто-то матерился.

Я бежала, задыхаясь от смеха и адреналина, кроссовки скользили по мокрому покрытию, платье хлопало по ногам, волосы липли к лицу. Рядом оказался парень – я не знала его, но в тот момент это было совершенно неважно. Чертовски симпатичный парень.

– Сюда! – крикнул он, и я не задала ни одного вопроса.

Мы влетели в женский туалет.

Вломились – это правильное слово. Вылезли через окно на покатую крышу. Двери хлопали, кто-то визжал, кто-то матерился.

Я выбралась наверх и вдруг поняла, что смеюсь так, что не могу остановиться. Ноги дрожали, сердце колотилось, город лежал внизу – спокойный, равнодушный, ночной.

Мы спустились на другую улицу по пожарной лестнице. Она была холодная и совсем вся металическая прикрепленная к вертикальной стене. Хорошо, что я не боюсь высоты. Да и метра два, здесь не борльше. А ещё парень встречал меня внизу. И я весело отметила, что мои трюселя сейчас сверкают на всю улицу. И почувствовала какой-то задор. Этакое мини-хулиганство. Как продолжение непонятной, но очень вдохновляющей драки

В переулке было тихо. Совсем.

Он посмотрел на меня, растрёпанную, в порванном платье, с размазанной тушью, наверное, и улыбнулся так, будто это самое нормальное состояние человека.

– Ты всегда так отрываешься? – спросил он.

– Только по особым случаям, выпускной как-никак, – ответила я.

Мы стояли слишком близко. Я чувствовала его дыхание, тепло, запах – что-то простое, живое. И под этот адреналин, под шум крови в ушах он наклонился – неловко, чуть неуверенно – и поцеловал меня.

Мой первый поцелуй.

Идеальный.

Смешной.

С привкусом шампанского и бегства.

Я стояла на ночной улице, в разорванном платье. Сердце выпрыгивало из груди.

И знала, что именно так я и запомню этот вечер.

Не как выпускной.

А как момент, когда жизнь впервые включилась на полную громкость.

Глава 8

Мой парень Константин

Мы встретились на следующий день – и на этом можно было бы закончить любые сомнения.

Он стоял, засунув руки в карманы, чуть щурился от солнца и улыбался так, будто знал какой-то секрет.

Высокий, худощавый, с коротко стриженными тёмными волосами и этой хищной походкой людей, которые привыкли быстро реагировать. У него были внимательные глаза цвета грозового неба. Удивительно притягательные. И в них невероятно легко залипнуть, и очень тяжело отвести взгляд. И пухлые упругие губы. Глядя на которые меня искрило тысячами бабочек и томило внизу живота. А ещё мужественные скулы, по которым хочется провести ладонью и проверить гладкость кожи своими пальчиками. Не ошибусь, если скажу – он красавчик.

И я прямо влюбилась. Надо же как мне повезло. И школу закончила и жизнь начинается новая и сразу бац и так всё вокруг меня закрутилось.

У меня настоящее свидание. И мне есть в чём пойти. У меня есть на это время! А Костя, он замечательный!

– Ну что, – сказал он, – ты вчера убежала, как будто за тобой гнались.

– А ты не побежал. Значит, не сильно хотел догнать, – ответила я.

Он рассмеялся.

Легко. По-настоящему. Вот есть такие породистые самцы. Им и делать ничего не надо. Просто обратить на тебя внимание и всё, ты уже скручиваешься кошечкой у его ног.

– Я вообще то в этот момент был на работе. И отходить от своего охранного объекта реально не мог.

Мы поцеловались почти сразу. Прямо посреди улицы. Как будто продолжили разговор, начатый вчера. Я почувствовала его руки – уверенные, тёплые – и вдруг поняла, что улыбаюсь так широко, что у меня, наверное, глупое лицо.

И мне было всё равно.

Мы гуляли. Просто шли куда глаза глядят, покупали какую-то ерунду, смеялись, сидели на бордюре, делили одну булочку на двоих и спорили, у кого жизнь страннее.

– Если ты был на работе, то как оказался в зале круба? – поинтересовалась я.

– В ночном клубе,самом весёлом месте города, где и встретил боевую тебя? Я там работаю охранником. А точнее начальником смены.

Я слегка ошалела от информации и подняла бровь.

– Откуда я по твоему знаю все пути отхода. Вот увидел тебя и мне сразу захотелось тебя спасти.

– А себя?

– Себя потом. Я герой, но не дурак.

Он рассказывал про ночи, про драки, про людей, которые считают, что правила для них не писаны. Говорил спокойно, без бравады, но в каждом слове чувствовалось – он знает, что делает.

А потом вдруг посмотрел на меня по-другому.

– Слушай… – сказал он. – Ты вообще понимаешь, какая ты сильная?

– В смысле?

– В прямом. Ты двигаешься как человек, который может уложить половину зала. Я сначала думал – показалось.

Я усмехнулась.

– Хочешь проверить?

Он засмеялся, но глаза у него загорелись.

– Напомни мне никогда с тобой не ссориться.

Мы сошлись быстро.

Слишком быстро, чтобы это можно было объяснить.

Но идеально – чтобы это можно было почувствовать.

Через какое-то смешное количество дней у нас уже была однокомнатная квартира. Маленькая, но с ремонтом, с мебелью и всем необходимым. Съемная, но с ощущением, что это наше. Мы валялись на полу, ели из одной сковородки и смеялись над тем, как внезапно всё случилось.

– Слушай, – сказал он однажды, – а ты знаешь, что можешь работать охранником?

– Я?

– Конечно. Экзамен простой. А с твоей подготовкой… тебя ещё и с руками оторвут.

Я посмотрела на него и вдруг поняла:

а почему, собственно, нет?

Экзамен я сдала легко. Правда пришлось заплатить за двухнедельный курс. Без этого никак. И это правильно.

А работу нашла ещё быстрее – проходная кондитерской фабрики.

Белые халаты, запах сахара, люди с пропусками и я – по другую сторону стекла. Мне нравилось.

И веселые несуны. Как только народ не извращается, лишь бы украсть.

– Видишь, – сказал он, целуя меня в висок, – я же говорил.

Я была счастлива.

Не громко. Не показательно. Просто шаг за шагом я шла к нормальной жизни. Глядишь, и квартиру свою преобретем. Ребеночка рожу.

Просто так, как бывает, когда вдруг всё складывается.

Мы смеялись. Мы целовались. Могли весь день после ночных смен проваляться в постеле.

Мы не строили планы, не задумываясь, насколько они долговечны. Костя любил фразу – мы живем здесь и сейчас. И никто не может знать, что будет дальше. Крис, не мечтай просто живи сегодня.

И, может быть, именно поэтому это было так хорошо.

Спорт потихонечку я забросила. Он меня не кормит. А тренерство очень уж нервно и не перспективно в денежном эквиваленте.

Проще одну лишнюю смену на проходной взять, чем месяц детишек тренировать.

У Олега с Миленой родилась дочь. И к этому моменту они уже жили в его квартире. Неля просто собрала свои вещи и ушла вслед за мной.

Еще и это меня немного отдалило от Олега. Но он всё равно имеет в моей душе особое место.

Глава 9

Ля-ля нечаянно нагрянет

Я закрылась в ванной и включила воду.

Горячую.

Почти до боли.

Пар быстро заполнил пространство, зеркало запотело, и я обрадовалась этому – не хотелось видеть себя. Не сейчас. Не такую.

Я села на край ванны и уставилась в кафель. Белый. Безликий. Совершенно равнодушный к тому, что у меня внутри всё разлетается на куски.

Сначала я просто дышала.

Потом слёзы пошли рекой, как будто кто-то открыл кран. Я зажала рот рукой, но это не помогло. Звук всё равно вырвался – глухой, чужой, унизительный.

– Почему… – прошептала я, но вопрос даже не успел оформиться.

Мне хотелось кричать.

Не от боли – от бессилия.

Я встала и ударила стену.

Один раз.

Потом ещё.

Это было глупо. Я знала. Но в тот момент мне нужно было, чтобы боль стала настоящей, осязаемой, физическую легче перенести, чем душевную.

Я била, пока руки не онемели. Костяшки разбила. По кафелю пошли тёмные следы. Внутри не стало пусто. Но это на время. Точно знаю, такая рана не заживет вместе с моими руками. Это я буду помнить всю оставшуюся.

Я сползла по стене на пол и уткнулась лбом в колени.

В голове крутились обрывки – его голос, его запах, его чужая близость с другой.

Не мимолётная. Внезапно вспыхнувшая влюблённость. А настоящая. Проверенная временем. Он всегда любил не меня. Я лишь инструмент, который помог Той принять решение. И она, сука, приняла. Ей понадобилось полтора года! И это были мои полтора года счастья и стабильности.

Она развелась и решила начать жизнь заново с Ним. Мне больно называть их имена.

Он смотрел, слегка виновато, своими серо-голубыми, бездонными глазами. А я всё ещё в них тону. И он был счастлив. Я это увидела. Это чужое счастье сквозило через его кожу. Потому что он дождался. А я лишь в моменте.

Предательство – в моменте, когда жизнь наладилась. Когда я поверила в своё счастье. Да, – удар ниже пояса. И полный нокаут.

– Крис, ты же умная девочка, я всегда тебе говорил, что у нас все “одним днем”. Просто ты не хотела слышать. Ты найдешь ещё свою любовь.

Я смеялась.

Потом плакала.

Потом снова смеялась – истерично, срываясь.

Почему Его любовь важней моей?

Вода всё лилась и лилась, как будто пыталась смыть меня целиком. Стереть. Сделать вид, что этой версии Крис никогда не существовало. Ну и пусть льётся, теперь мне за эту воду не платить. Может мебель поломать? Пусть платит. Ладно, вроде выдохлась.

Когда силы закончились, я просто сидела.

На холодном полу.

В пару.

С дрожащими руками.

Я смотрела на стену – испачканную моей кровью, поцарапанный местами кафель – и вдруг поняла, что это единственное честное, что сегодня произошло.

Я оставила след. И пусть не попадается на моём пути. Желательно – никогда больше.

Некрасивая сцена. Не достойная истерика.

Зато моя.

Потом я встала. Перевязала руки кое-как эластичным бинтом ( другого не нашла). Натянула на себя старую футболку, она же домашняя пижама, и вышла из ванной.

Квартира была чужой.

Город – чужим.

Жизнь – в развалинах.

И именно в этот момент мне стало ясно:

я больше не могу оставаться здесь.

Не потому что больно.

А потому что если я останусь – я начну привыкать к этой боли. Привыкать, что о меня можно вытирать ноги. Я лишь девочка на перепихнуться. Так, всё.

Мне всего лишь двадцать один и у меня вся жизнь впереди. Контракт лежал в сумке. Я ещё хотела посоветоваться с Ним, но и без советов уже решила.

Я достала бумажку мокрыми руками и подписала, не читая строчек, которые и так вроде как уже изучила. Но это мне не сильно помогло.

Италия.

Отель.

Чужие кровати.

Чужие простыни.

Там мне не нужно будет быть любимой.

Там от меня будут ждать только чистоты и тишины.

И ещё уроки итальянского.

Я собрала вещи медленно.

Впервые – медленно.

Я не убегала.

Я уплывала в дальние края.

Потому что больше не хотела идти его дорогами.

Не хотела быть той, кого бросили. Неле было намного тяжелее. Так, что я раскисла?

Я вышла из квартиры и закрыла дверь аккуратно, почти вежливо, и как уже повелось, бросила ключи в почтовый ящик.

В этот момент что-то во мне сильно надломилось.

И из трещины в моей душе, выглянул монстрик.

✦✦✦

Глава 10

Горничная.

Согласно моему договору, мне должны были предоставить курсы Итальянского.

А по факту они тут бесплатны, типа государственной программы CPIA (Centri Provinciali per l’Istruzione degli Adulti) и они доступны всем приезжим иностранцам.

Учительницу по итальянскому звали Синьора Мария.

Ей было около пятидесяти, она всегда носила блузки пастельных тонов и улыбку человека, который искренне верит, что язык решает всё.

– Buongiorno, ragazze! – говорила она с таким энтузиазмом, будто мы не отработали шесть дней по десять часов, а вышли на утреннюю прогулку с собаками.

Синьора Мария была человеком, который искренне любил свою работу. Это чувствовалось сразу. Она смотрела нам в глаза, называла по именам и никогда не повышала голос. И говорила что знание итальянского языка откроет нам все двери этой страны. Найти работу, оформить необходимые документы. Снять жилье.

Мы верили. Потому что очень хотелось верить хоть во что-то.

Мы учили итальянский старательно.

Язык шёл тяжело – в голове всё ещё крутились тележки, номера и простыни. И английский вперемешку с латышским, родной язык у меня русский. И школу, как и шестьдесят процентов всех жителей Латвии, я закончила русскую. Поэтому каша в голове из отрывков различных фраз, на совершенно не итальянском, варилась знатная.

Я выучила слова «letto» и «asciugamano» быстрее, чем «здравствуйте» и «до свидания». Приоритеты расставлялись сами.

Коллектив горничных в отеле у нас был разношёрстный, отель большой. Были и итальянки. Но они жили в городе и даже убирали на других этажах.

Со мной в комнате жили Анна из Польши – громкая, злая с вечной сигаретой и сарказмом размером с чемодан.

И Илона из Литвы – молчаливая, аккуратная, всегда с тетрадкой, будто она здесь временно и вообще это ошибка. Но она была русскоговорящей и мы сразу нашли с ней общий язык.

Я была латышкой.

Это означало примерно ничего, но звучало экзотично.

Каждый день начинался одинаково.

Форма. Тележка. Коридоры.

А ещё – дежурство на ресепшене.

Ресепшн и другие публичные зоны мыли по очереди и исключительно контрактницы типа меня и Илонки. Полы, стойку, стекло, туалеты, всё должно было блестеть до семи утра. Это называлось «поддержание порядка» и не оплачивалось. Просто потому что «так принято». Я сначала удивилась, потом перестала. Удивление здесь быстро затыкалось и притуплялось.

Зарплата сначала показалась мне гигантской.

Я сидела с расчётным листком и думала: вот это да, я почти богатая.

А потом начались вычеты.

За питание и проживание. Даже за стирку униформы.

А все потому, что в отеле я официально не работаю. Я работаю на компанию, которая отелю предоставляет услуги по уборке номеров. А отель платит практически двойную оплату рекрутинговой компании. Поэтому мы работали по десять часов вместо восьми и выходной у нас был раз в неделю и исключительно в день курсов итальянского, соответственно ни разу не суббота или воскресенье.

Сумма в конце месяца выглядела уже куда скромнее.

Не нищета.

Но и повод для радости особо не наблюдался.

И тут появился Карло. Он был всегда, а появился он на моем горизонте. Заметил так сказать.

Администратор наш, шкура менеджерская, лощёная, одна единица.

Он был слегка полноват, но подтянут, передвигался плавно с достоинством неся свою тушку, как бывший официант или танцор. Не жирный – ухоженный. Рубашки всегда чистые, волосы уложены, улыбка – как у человека, который привык получать своё. А своё – это все на что упадет его похотливый глаз. Возраст определить было невозможно: то ли тридцать пять, то ли сорок пять. Такой вечный администраторский возраст.

Он говорил мягко.

Слишком мягко.

– Кристина, – произносил он моё имя так, будто пробовал его на вкус.

– Ты сегодня хорошо выглядишь, просто белла.

Я кивала и уходила.

Он подходил слишком близко.

Спрашивал, как у меня дела.

Клал руку на спинку стула, мог поправить фартук на мне.

Ничего такого, чтобы можно было ткнуть пальцем и сказать: «вот».

Но достаточно, чтобы хотелось мыть после него руки.

Я видела в нём не мужчину.

Я видела – эксплуататора.

Жабу, которой позволено всё, потому что она здесь давно и он

часть власть имущих.

Я старалась избегать Карла.

Меняла маршруты.

Выходила из комнат раньше.

Не задерживалась в коридорах.

Пока не могла ответить. Пока не знала, как.

Илона однажды сказала:

– Он как плесень. Если не реагируешь – расползается.

Я запомнила. И стала учиться усердней.

Мы смеялись.

Очень много смеялись.

Иначе нельзя. И наш Карлуша был переименован в сеньора

Пленень.

Юмор был нашим оружием. Сарказм – бронёй. А обсуждать можно было все что угодно. Труселя молодых англичан, которые весело надувались в бассейне и становились совершенно прозрачными являя миру естество своего владельца. Постоянную смену одежды итальянцев и их спутниц. Вот реально на неделю приехали. А одежду меняют три раза в день. Если не чаще. А потом посмеяться, как они тырят шампуни и другие мелко упакованные гигиенические флакончики. Серьезно! Заплатить по сто пятьдесят евро за ночь и позарится на мыльца и шампуньки?

Работа в отеле была однообразной, но каждая комната – немного отличалась. Где-то всегда оставляли включённый свет. Где-то – окна настежь. Иногда попадались семьи, иногда – одинокие мужчины, иногда – пары, которые, судя по всему, ненавидели друг друга. Иногда было страшно войти в номер. Потому что там был настолько феерический срач, что навевало на мысли об обыске и спрятанный где-то за диваном трупп.

Я научилась многое замечать:

по разбросанной одежде;

по смятым полотенцам;

по тому, как оставлена кровать.

Это не было интересно. Просто со временем начинаешь видеть больше, чем хочется.

А после работы я приходила в свою комнату, садилась на кровать и зубрила итальянский.

Я видела себя успешной леди в будущем. И возвращаться в Латвию не собиралась.

✦✦✦

Комо. Надо же. Я работаю в городе на озере.

Через некоторое время я адаптировалась. И начала вылезать из отеля не только на урок итальянского.

Комо – это город, который сначала кажется открыткой, а потом понимаешь, что у тебя вход с заднего двора, там где мусорные контейнеры с отходами.

Отель, в котором я жила и работала, находился в самом центре. И до туристической набережной не более пятнадцати минут медленным шагом. Повезло. Еще мне повезло, что отель имел свой ресторан с двухразовым питанием. Плохо, что кормили нас после завтрака и после ужина господ постояльцев и тем что осталось.

И чисто технически, я плачу за объедки! Их же все равно выбросят! Но, правда символическую цену, учитывая цены в городе. Как вообще можно жить с такими ценами? Бред какой- то. Вот и получается, что завтракаем мы взятыми пирожными с ужина. А обедаем в десять утра господским завтраком. После смены я пью чай с булочками взятыми с завтрака. Ужин в девять вечера. Мне бы уже в койку завалится, но прилипший к стенке желудок бурными трелями выдвигает нашу рабскую компанию к кухне. И на таком режиме с этой нагрузкой и неограниченным питанием, в огромной массе – это хлебобулочные, я раскоровела. Жирной я бы себя не назвала. До борца сумо я пока не дотягиваю, но дамочной в теле. Да! При мне было все и сиськи и бедра и животик. Но это все пока не вываливалось. Но униформа обтянула мою фигуру, как в фильмах для взрослых. Поэтому пришлось идти к Карлуше и просить комплект на размер больше.

А ему, плесени вонючей, всё нравилось! Ему совсем ничего не хотелось мне выдавать. И тем более менять. До сих пор не могу в себя прийти. Такое унижение. И эта липкая улыбочка, с которой он пялился на мою грудь.

Я не стала ссорится. Договорились, что при заказе формы для следующего года он учтет мои пожелания. Я стою, как говном облитая. И больше всего на свете хочу разбить ему лицо. Просто ударить один раз, чтобы навсегда стереть с лица эту слащавую, доброжелательную улыбку.

Не хочу больше испытывать такое унижение. Любой человек, делающий свою работу хорошо, заслуживает уважения.

Пришлось пошляться по магазинам и немного потратиться на цивильную одежду и черную майку. Зато “мадэ ин итали”. Теперь пуговички моего форменного платья были расстегнуты до пупа, под платьем черная майка, а сверху белый передник. Пусть только вякнет, придушу на месте.

Утром Комо пах иначе, чем вечером. Вероятно утро ассоциировалось у меня с ранними подъемами и жесткими недосыпами.

А вечера – были сказочными. Даже на фоне усталости.

Озеро всегда чувствовалось: даже если его не видно, воздух был влажный и прохладный. Иногда туман поднимался так низко, что казалось – город ещё не проснулся и можно пройти сквозь него незамеченной.

Я выходила с чёрного входа, потому что служебный вход всегда чёрный. Проходила мимо контейнеров, мимо припаркованных машин персонала, и только потом попадала в город.

Комо старый.

Улицы узкие, кривые, выложенные камнем, который скользит после дождя. Дома стоят близко друг к другу, окна почти смотрят в окна. На первых этажах – магазины, кафе, бары. Выше – обычная жизнь, до которой туристам дела нет.

В центре всегда было много людей. Туристы ходили медленно, смотрели по сторонам, фотографировали всё подряд: стены, двери, цветы на балконах. Я шла быстро. Рабочая привычка. Город для меня был не декорацией, а просто привычным маршрутом.

Набережная тянулась вдоль озера, аккуратная, ухоженная.

Лавочки, фонари, редкие пальмы в кадках. Днём там гуляли семьи и пожилые пары. Вечером – туристы и такие, как мы. Те, у кого выходной совпал с остатками сил.

Иногда я останавливалась и просто смотрела на воду. Озеро Комо глубокое и тёмное. Оно не бурное, как море. Скорее спокойное и

Слушала, как говорят люди, как смеются, как зовут друг друга по именам.

Итальянский здесь был живым. Не учебным. С акцентами, с эмоциями, жестикуляцией. Я запоминала слова не потому, что надо, а потому что они цеплялись за слух. Английский был тоже разный. Я стала отличать носителей языка и иностранцев, которые использовали английский потому что не знали итальянский или были уверены, что английский знают все. Ха, ха. Был и русский. Но я делала вид, что не понимаю. Они сюда прилетели отдыхать и мне до них, как до вершины горы, в шлепанцах и трусах.

Комо был обычным курортным городом.

Днём – работа, форма, тележки, чужие комнаты.

Вечером – озеро, свет, музыка из баров, ощущение, что жизнь где-то рядом.

Летом здесь особенно жарко. И я скрепя зубами, купила себе купальник. Купаться в вечерней озерной воде, это как смыть всю дневную усталость. Ради такого счастья стоило жить.

Я не прониклась любовью к этому городу, он прежде всего ассоциировался с жестким обманом работодателей. Но и ненавидеть такую красоту, было невозможно.

Он просто был частью моей жизни. Некий этап. Как говориться "мы, конечно гнемся под обстоятельствами, но не ломаемся"

Глава 11

Ночной Комо, когда он только для нас

Сегодня мы идем танцевать. Завтра на работу. Мы психи. И это весело, как мелкое хулиганство.

– Крис, ты опять бормочешь, как сумасшедшая, – смеялась Илона.

– Я учусь, – отвечала я.

– Учись молча, а то подумают, что мы туристы.

– А что, плохого?

– Туристы здесь счастливые. Нам нельзя.

– О, тогда я сегодня турист. И оторвусь на полную катушку!

Мы выходили раз в неделю. Это было правило.

Если не выходить – можно было просто лечь и не встать. Но были и нюансы, так сказать. Выходной один и он в среду. Во вторник никто, нигде не танцует. Поэтому если хочешь праздник сегодня, завтра ты об этом пожалеешь. Но если никуда вообще не ходить, ты пожалеешь, что вообще родился. Так можно себя закопать в рутину, что депрессия и остаток жизни на таблетках тебе обеспечена. Ну, уж нет. У меня феерические планы на эту жизнь. И только вперед!

Мы шли быстро – не потому что спешили, а потому что ноги иначе не умели. Рабочий шаг. Или возбуждение в ожидании своего праздника.

– Ты вообще понимаешь, что мы сумасшедшие? – сказала Илона.

– Да.

– Мы сегодня встали в шесть.

– В пять тридцать.

– Вот. А сейчас почти полночь, и мы идём танцевать.

– Зато завтра будет что вспомнить.

– Завтра я буду ненавидеть тебя.

– Завтра ты меня не узнаешь. Я буду в форме и с тележкой и на своем этаже.

Клубы были не для нас. Это было видно сразу. Там отдыхали те, у кого был отпуск, деньги и сон. Туристы, вальяжно передвигались от ресторана к ресторану, лениво кидая взгляд на меню, выбирая где бы сегодня перекусить. Мы же приходили в бар, как будто из другого мира – с чуть усталым взглядом, но с каким-то голодным упрямством.

Музыка была громкая. Такая, что мысли вылетали из головы сразу.

И это было хорошо. Мы танцевали долго, можно сказать до упаду.

Не красиво. Но весело и своим задором заводили публику.

Тело должно помнить, что оно живое. Ходили в самый ближайший барчик и нас там уже знали. Кажется это было Лидо ди Комо с открытой площадкой для диско тряски. Гдавное у воды. Главное вход бесплатный. И один коктейль я себе могла позволить.

Иногда к нам подходили мужчины. Иногда – нет. Мы не искали ничего особенного. И уж точно не до романов. Нам важно было просто оторваться. Это был просто миг передышки перед тем, как утром опять вспомнить, что же я всё таки здесь делаю.

– Ты понимаешь, что мы завтра сдохнем? – крикнула Илона мне в ухо, протягивая мой фирменный коктейль. Мартини разбавленный со спрайтом.

– Завтра уже сегодня, но еще не утро. И это проблема утренней меня.

– Ненавижу её заранее.

Мы выходили за пару часов до начала рабочего дня. Усталые, еле волоча ноги и с ужасом понимая, как тяжело нам будет работать.

Небо начинало светлеть. Остается принять контрастный душ и выпить литровую чашечку крепкого и очень сладкого чая и всё путем.

Иногда я думала, что именно эти ночи меня и держат.

Не работа. Не деньги.

А возможность раз в неделю быть просто телом, которое движется под музыку, а не рабыней компании по трудоустройству с восточной Европы.

И если честно – я не знаю, откуда у нас на это брались силы.

Наверное, потому что мы были редкостью и ещё очень молоды.

Таких, как мы, чтоб до утра и практически на одном коктейле? Кто ещё так может?

-–

Глава 12

Одиннадцатый месяц или начало конца.

Я пила чай. Часто и много.

Он был горячий, крепкий, без вкуса. Я заваривала его снова и снова, потому что руки должны были быть чем-то заняты. Ногти я грызла автоматически и останавливалась только тогда, когда становилось больно.

Контракт подходил к концу.

Одиннадцатый месяц.

Это чувствовалось во всём – в разговорах, во взглядах, в том, как со мной стали говорить.

Карл позвал меня поговорить без лишних ушей. Не в кабинет, не официально – просто в пустом коридоре, между номерами на моём рабочем этаже.

Он сказал прямо.

Если я хочу остаться, есть вариант.

Не через фирму.

Напрямую в отель. И через годик официальный вид на жительство.

Для отеля это выгодно – меньше посредников, больше контроля.

Для меня – больше денег.

Для него – тоже всё понятно.

Он не делал вид, что это что-то другое. Не говорил про чувства. Не врал. Он просто предложил обмен. Я ему – тело. Он мне – работу, продление рабочей визы и свободу от контракта.

Я слушала и чувствовала, как внутри всё холодеет.

Не от страха – от ясности и ярости. А ещё от тихого бессилия. Я бесправная рабочая лошадь одна единица.

Я сказала «нет» и ушла.

После этого многое встало на свои места.

Я давно замечала, какая здесь злая Анна. Она работала в отеле уже много лет. Без контракта на прямую. Но у нее и паспорт Евросоюза.

Свободно могла найти работу и по лучше.

Она постоянно была напряжённая, резкая, смотрела на новичков так, будто мы пришли отнять у неё что-то личное.

И только теперь я поняла почему.

Анна практически жила с этим менеджером.

И он при этом спал со всеми, с кем хотел.

С теми, кто соглашался. И девушек таких, в большом отеле, как блох на собаке.

Анна это знала. И бесилась. Не на него – на нас. Потому что мы были новыми. Потому что он смотрел на нас так же, как когда-то на неё. И потому что у неё по всей вероятности к нему чувства. А она для него наверное просто удобный перепихон.

Теперь её злость перестала быть такой раздражающей.

Я снова сидела в комнате, пила чай и смотрела в стену.

Подписывать новый контракт я не хотела.

Принимать его предложение – тем более.

Оставался вариант улететь домой. Вернее туда, где нет дома.

Но есть родные, друзья, знакомые. Или найти другой выход.

Илона устроилась барменшей в наш бар на берегу Комо.

И мне показалось она там с кем-то замутила.

Глава 13

Лугано

Я уже говорила, что мне везёт? Конечно говорила.

В каждом этапе моей жизни именно в тот момент, когда я просто стою на перепутье, и не знаю куда сделать шаг.

Появляются люди, берут меня за руку и ведут в другое место. Здесь Крис, ты уже закончила, давай собирай вещички и познавай мир. Со всех сторон. Примерно так, я зацепилась за не очень молодых, но и не старых итальянцев. Пара искала себе прислугу в из большой дом. И буквально за пол часа переговоров с ними, именно в тот момент, когда я убирала их номер в гостинице, они меня соблазнили на авантюру.

Меня привезли в Лугано и высадили у дома, который выглядел как мечта всех женщин мира.

Он стоял отдельно, чуть в стороне от дороги, с собственной территорией, аккуратно отгороженной от любопытных глаз. Никаких заборов с шипами – просто красивая живая изгородь.

Дом был не огромный, но очень правильный. Такой, где каждая деталь знает своё место.

Два этажа.

Двести пятьдесят – квадратных метров – может немного больше. В самый раз на семью с тремя детьми, которые привыкли к пространству. И у которых есть бабушки и дедушки. А у итальянцев так оно обычно и есть.

На втором этаже четыре спальни, две из которых имеют свои ванные комнаты и две спальни типа “джек и джилл”, что обозначают смежную ванную комнату с двумя отдельными спальнями. Очевидно для детей или супругов, которые спят в разных комнатах.

Даже и подумать не могла, что могу войти в такой дом! Красотища.

И не важно,что это не мой дом. Я здесь буду жить! И мне ещё за это будут платить. Неверится.

Окна выходили в сад, и всё выглядело так, будто здесь всегда солнечно. Даже когда вечер.

На первом – большая гостиная, кухня, столовая и веранда, и ещё одна пристройка.

Свой вход. Своя спальня. Свой душ и туалет. И своя маленькая кухня. Хозяева называли это гостевой домик и теперь он принадлежал мне.

Мне сразу стало ясно, где моё место. Это было феерически!

Дом был светлый. Дорогой, но без показной роскоши. И сразу видно, уборщицы у них не было давно. Дорогая мебель, которую придется как-то отмыть. В серванте красивая посуда. За стеклом бокалы. Много и разных стаканов, рюмок, бокалов. Вот же буржуи живут!

Немного ваз, картин и статуэток. Совсем не много. Но это всё надо протирать, полировать и мыть.

В саду росли маленькие, аккуратные деревья – ухоженные до неприличия. Я не знала их названий, но они выглядели так, будто за каждым кто-то ухаживает отдельно. Всё было чисто, спокойно и… слишком красиво для моей жизни.

И самое главное, сад в мои рабочие обязанности не входит.

Я стояла с сумкой и думала, что если бы такие дома могли разговаривать, они бы много что могли рассказать. Но они молчат, потому что счастье любит тишину.

Лугано пах иначе, чем Комо. Чище. Спокойнее. И дороже. А может, просто время осеннее и туристов не так и много.

Всего сорок минут на машине, а цены на еду выше. И для меня это было актуально. Меня наняли быть уборщицей. И только.

И никто кормить меня не будет.

Но и за жилье платить не надо. А за пятьдесят евро в день, я точно себя прокормлю. Это же за неделю я получу столько, сколько в отеле за месяц могла отложить. Да и жрать меньше надо. А то скоро и в эту одежду не влезу.

Я говорила на итальянском – и меня понимали. Это было почти странно: язык остался прежним, а жизнь уже нет.

Я смотрела на дом и чувствовала двоякое ощущение. Некий червячок скребся за грудиной. Холодок, как у язвенников.

С одной стороны – безопасность.

С другой – очень чёткое понимание: это не мой мир.

Я здесь не гостья.

Не хозяйка.

Я – нелегал.

Хоть Латвия уже вступила в Евросоюз и в теории можно жить или хотя бы находится в любой из европейских стран. Я имею паспорт пришельца, да, да не постоянный житель, не временный, а именно пришелец – ALIEN. Так написано в моем паспорте. И юридически я никто в любой стране мира. В Европе это никому не понятно. Но дополнительные визы требуют все.

Я вылетела в Италию имея на руках трудовую визу. К шенгенской она не имеет никакого отношения. Да и после того, как я отказалась продлевать контракт, думаю визу мою быстренько закроют.

И всё же…

После отеля с двухчасовым графиком, и бесконечных простыней – этот дом казался чем-то нереальным.

Я занесла сумку, закрыла за собой дверь и впервые за долгое время позволила себе выдохнуть.

Лугано принял меня тихо и с комфортом.

✦✦✦

Глава 14

Мне двадцать два, и я наконец выспалась.

Это было странное, почти забытое чувство – проснуться не от будильника и не от трескотни девчонок нашей общаги, а потому что тело само решило, что хватит. Я лежала и слушала тишину. Не глухую, как в подземелье, а живую: хлопнула дверь, проехала машина, хозяева ушли и снова тишина.

Я знала: до озера недалеко.

Это ощущалось сразу, ещё до того, как я вышла на улицу.

День был тёплый, сентябрьский, такой, когда солнце уже не жжёт, а просто лежит на коже. Я шла медленно, рассматривала всё подряд, будто боялась что-то пропустить. Дома, балконы, ставни, аккуратные вывески. Люди здесь не спешили – они шли так, словно у них всё уже есть. И похоже так они и было.

Когда я вышла к набережной, я остановилась и огляделась.

Оградки вдоль воды были почти такие же, как в Риге. Не точь-в-точь, но похожие – ритм, рисунок, металл. Я даже улыбнулась. Это было глупо, конечно, но мне вдруг стало спокойно, как будто город сказал: я тебя узнаю.

Озеро. Вот ты какое. Вода отражала горы и небо, и всё это казалось слишком красивым, чтобы быть частью обычного дня. Я шла вдоль воды, касалась перил ладонью и ловила себя на том, что мне хорошо. Просто хорошо.

Я работала с девяти до пяти.

Пока жильцы были на работе, дом пустовал, и никто не стоял надо мной. Никто не смотрел, как я двигаюсь, сколько времени трачу, правильно ли выжимаю тряпку. Я делала свою работу и знала: после пяти – всё. День закончен. А что не успела сегодня, то доделаю завтра.

Меня немного огорчало, что работать нужно пять дней в неделю. Это минус пятьдесят евро, на которые я уже мысленно рассчитывала. Я честно это считала. Привычка никуда не делась.

Но тут же ловила себя на другой мысли:

у меня наконец есть отпуск.

Настоящий. Не по бумаге, не в теории, а по ощущению. Я просыпаюсь отдохнувшей. Я знаю, когда у меня заканчивается рабочий день. Я иду гулять и не думаю, что завтра меня могут не позвать.

Я сидела у воды, щурилась на солнце и чувствовала странное, тёплое возбуждение от жизни. Не телесное – другое. Как будто всё внутри открылось и ждёт. Я смотрела на людей, на лодки, на горы, и мне хотелось запомнить этот день целиком, до мелочей.

Мне было двадцать два.

Я была счастлива.

И впервые за долгое время это счастье не требовало объяснений.

Я прогуляла весь день, вечерело. В воздухе уже чувствовалась осень. Сентябрь подходил к завершению.

Людей было больше, чем днём, но никто не мешал – все как будто шли рядом, каждый в своём темпе.

Я подумала, что вечером, наверное, где-то танцуют.

Не потому что мне срочно хотелось танцевать – просто стало любопытно. Хотелось понять, как здесь живут по вечерам, куда идут, где собираются.

Я как раз проходила мимо места, где стояли стойки для велосипедов, когда увидела его.

Парень, точно местный. Значит итальянец. Мне очень сильно захотелось с ним поговорить.

Велосипед был городской, не новый, но ухоженный. На руле – корзина, а в ней кто-то шевелился. Парень наклонился, зафиксировал велосипед, проверил замок, потом осторожно вытащил из корзины маленькую собаку.

Она была совсем крошечная. Белая, пушистая, с длинной шерстью, которая торчала в разные стороны, и с таким серьёзным выражением морды, будто она не щенок, а важный чиновник. Типичная болонка, только очень уверенная в себе. Он поставил её на землю, и она сразу огляделась, словно проверяя территорию.

Мне стало смешно.

Парень показался мне милым и каким-то безобидным. Не шумным, не суетливым. Обычный. Спокойный. Он не оглядывался по сторонам, не смотрел на людей – просто делал своё дело и держал поводок так, будто это самое естественное занятие в мире.

Я постояла секунду, потом подошла.

– Извините, – сказала я по-итальянски, стараясь говорить ровно и не слишком быстро. – А не подскажете, где здесь вечером можно потанцевать?

Он поднял голову и посмотрел на меня. Улыбнулся легко, без удивления, как будто к нему часто подходят с такими вопросами. Собачка в этот момент потянулась к моим ногам и обнюхала кроссовки.

– Здесь, – сказал он и кивнул в сторону озера. – В нескольких местах. Всё зависит от настроения.

– Настроение – просто потанцевать, – сказала я и сама удивилась, как это просто прозвучало.

Он снова улыбнулся, уже шире.

– Тогда вы по адресу, если вы поможете мне выгулять мою Луну, я составлю вам компанию в баре.

Он сказал это так спокойно, что мне вдруг стало очень легко. Как будто этот вечер уже знал, чем закончится, и не собирался меня пугать.

Мы стояли у воды, рядом с велосипедом, маленькой собакой и тёплым сентябрьским воздухом, и я поймала себя на мысли, что мне нравится этот город ещё больше, чем утром.

И день, который начинался так спокойно, явно не собирался на этом заканчиваться.

Глава 15

Этот чудесный день и удивительная ночь.

Мы вернулись поздно.

Я была разгорячённая, ни капельки не уставшая и счастливая – вот этим странным счастьем, которое появляется после музыки, когда тело ещё помнит ритм, а голова уже нет.

Я смеялась, пока снимала пиджачок, и говорила что-то лишнее, быстро, слишком много. Он смотрел на меня так, как смотрят, когда слова лишь фон.

– Ты сейчас другая, – сказал он.

– Я просто танцевала, – ответила я.

– Ты выглядишь очень соблазнительно.

В комнате был полумрак, и от этого всё казалось мягче. Я почувствовала, как он подошёл ближе – не торопясь, будто давая мне время подумать. Его рука коснулась моей талии, и я вдруг вспомнила, как он держал меня на танцполе – уверенно, спокойно, будто мир никуда не денется.

Я обернулась. Он был совсем рядом. Слишком близко, и было уже не до разговоров .

Я поцеловала его первой. Не потому что спешила – просто потому, что больше не могла держать это внутри. Он ответил сразу, глубже, медленнее. Я чувствовала его дыхание, его тепло, и от этого у меня слегка кружилась голова.

Мы раздевались постепенно. Через поцелуи, слегка отрываясь друг от друга. Кажется, постанывать я начала уже на этом этапе.

Как же хорошо! И как давно у меня ничего подобного не было.

А до этого давно, вообще не было.

Он снимал с меня вещи так, будто раскрывал подарок, с восторгом обнаруживая следующий этап. Я ловила себя на том, что хочу запомнить всё: как его пальцы задерживаются, как он смотрит, как улыбается, когда я тянусь к нему сама.

Мы оказались на кровати почти незаметно. Я прижалась к нему, слушая, как бьётся его сердце. Это всегда успокаивало меня. С ним я не думала, как выгляжу, правильно ли двигаюсь, достаточно ли хороша. Я просто отключилась, качаясь в море блаженства.

Он целовал меня медленно, никуда не спешил, расстягивая удовольствие. У нас было время. И в этот момент мне казалось, что так и есть. Что этот вечер не закончится. Что завтра – не существует.

Я закрыла глаза и позволила себе просто чувствовать.

Потом мы лежали молча. Я – у него на груди, он – с рукой на моей спине. За окном было тихо. Где-то далеко ещё играла музыка, но сюда она уже не доходила.

– Ты счастлива? – спросил он вдруг.

Я не ответила сразу.

Я просто кивнула.

И в тот момент это была правда.

Глава 16

Антонио у меня проблемы

Первые два месяца я отмывала дом.

Не образно – буквально.

Комнаты, ковры, ванные, лестницы, кухня, окна, углы, которые никто не трогал годами. Я мыла так, как умею: медленно, до конца, пока не становилось понятно, что дальше уже только краска. Дом постепенно начинал выглядеть иначе – чище, светлее, дороже. Даже воздух менялся.

Я практически не уставала, и мне это нравилось.

Это была идеальная работа, дом был мягко говоря загажен поэтому всё что я отмывала, было видно. Постельное белье я тоже все перестирала и перегладила. А также занавески. Не во всех домах они есть, но здесь были и их было море.

Потом меня позвали поговорить.

Они сказали это спокойно, максимально доброжелательно. Дом, приведён в идеальный порядок. Теперь нет смысла работать по восемь часов – достаточно четырёх. Поддерживать чистоту, а не наводить её заново. Все спальни каждый день мыть не нужно, график можно упростить.

Пятидневка остаётся.

Четыре часа в день.

Я сразу поняла, что это значит.

Зарплата уменьшилась ровно вдвое.

Я кивнула. Что тут скажешь. Это звучало логично, даже разумно. Только почему-то внутри стало тревожно.

О чем я вообще думала, соглашаясь с этими незнакомцами. Я про них вообще ничего не знала. Они даже в отеле на Комо всего пару дней провели. А я так хотела побыстрее решить свою проблему, что поверила первым встречным, поперечным. И села к ним в машину. Погналась за длинным евро. В сказку поверила.

И как же мне повезло, что они не оказались бандитами, кто продают девушек в бордели!

Я так заработалась в этом долбаном Комо, что совсем связь с реальностью потеряла.

Мне всё это перестало нравится и я спрятала деньги. В отеле я получала на банковский счет и пользовалась картой, которую тоже просто так в моей сумке не найти. А здесь я получала наличные в евро! И мне надо было менять их на франки в банке. И не смотря на то что на сто евро я получала сто пятьдесят франков, все равно здесь все дороже. На питании я экономила жестко. Деньги таяли на глазах. Если бы не свидания с Антонио, где меня всегда кормили, все заработанные улетали бы в мою прожорливую тушку.

Но я очень экономная. И потихонечку сумма росла.

Что такое тысяча евро в начале столетия, а полторы? А я вам скажу дофига. Особенно в Латвии. Когда моя мама получала двести евро в месяц.

Поэтому я распределяла бумажки и зашивала в подкладку сумки, куртки, купила мягкую игрушку, корову. Они здесь везде. Сувенир, что-то национальное. Распорола животик коровы по шву, запихнула часть денег туда. Это наверное чуйка человека, который с пятнадцати лет решает свои финансовые проблемы сам.

Через какое-то время начались очередные звоночки.

Хозяйка стала говорить про кофейный аппарат. Сначала я подумала, что плохо его помыла. А она оказывается говорила

про картриджи. Они, по её словам, стали уходить слишком быстро, и покупать их приходится почти в два раза чаще. А кофе очень дорогой. Она сказала это так, будто ответ был очевиден.

Я сказала, что не пью кофе. Вообще.

Что я этим аппаратом не пользуюсь.

Что я его только мою.

Она посмотрела на меня, поджала губы и промолчала. Странно, когда я их встретила, мне эта женщина показалась удивительно милой и доброй. Сейчас же я видела ее по-другому. Куда-то делась её красота. Её легкость. Осталась лишь стареющая озлобленная сука. Как её муж только терпит?

Но я поняла – мне не жить. Меня начали штрафовать. За тряпку, которая осталась на кухне, за плохо вымытую духовку. Потом заявили, что я должна заплатить за вазу, которая треснула. Я эту вазу вообще не помню! А в субботу, когда я пришла от Антонио, поняла, что у меня рылись в вещах.

Мои заначки не так легко обнаружишь, но здесь я закончила.

Я ничего не сказала.

Просто взяла сумки и пошла к Антонио.

Это было странно. Немного стыдно. Неуверенна, что это вообще уместно. Но это единственное, куда я могла обратиться.

Я доверяла ему больше, чем людям, чей дом я с таким усердием отмывала от говна.

Да и видимся мы почти каждый день, уже два месяца. И у меня к нему чувства и надеюсь у него тоже.

Когда я пришла к Антонио с сумкой, он не задавал вопросов. Он вообще так не делает – он сначала приготовит покушать, болтая о погоде и путешествиях, а потом уже разговаривает по делу. И вообще итальянцы не такие уж эмоциональные и шумные, как показывают в фильмах.

Антонио был тем самым жгучим итальянцем, про которых у нас принято говорить мачо, но в жизни всё выглядело иначе. Он спокойней, чем кто либо из моих знакомый.

И милый и тёплый. В домашних мягких штанах со сниженной талией. Со своей подрастающей Луной. Отношения у нас были нежные, без бешенной страсти. Я его любила и ему это нравилось.

Тёмные волосы, чуть волнистые, будто их никогда толком не расчёсывали. Карие глаза – тёплые, внимательные, не сверлящие, не оценивающие. Он был высокий, худощавый, спокойные движения, уверенность без демонстрации. Выйди он на центральную улицу Старой Риги и его точно бы приметили. И обязательно увели бы. Минут за десять. У нас там такие красивые женщины. Да ещё уверенные в себе и без комплексов. В дорогой одежде с макияжем и колечками на пальчиках с шикарным маникюром. Я, конечно не такая. И даже не знаю буду ли такой, когда разбогатею.

Антонио всегда двигался так, будто никуда не опаздывает. Даже когда опаздывал. Как будто не спешит жить. И отмерено ему лет двести.

У него дома было… по-другому.

Не как у нас. Не стерильно. Не «чтобы красиво». А просто удобно.

На кухне стояли чашки – разные, не из сервиза. В холодильнике всегда было что-то простое: сыр, хлеб, овощи, оливковое масло, яйца и прашуто. Никакой показной экономии и никакого изобилия. Просто еда. Потому что надо есть.

Он сразу поставил чайник – для меня. Сам налил себе воды. Сел рядом, положил руку мне на плечо и просто сидел. Не лез. Не утешал словами.

Антонио был очень тактильный, прижать, обнять, погладить, поцеловать в висок, проходя мимо. В этом он весь.

Потом он встал, открыл шкаф и вытащил чистое полотенце.

– Душ, – сказал он. – Потом поговорим.

И это было настолько нормально, что у меня вдруг защипало в глазах.

Антонио жил спокойно без лишнего шума и суеты, но при этом всё в доме происходило само собой. Он мог готовить и говорить одновременно. Мог молчать и при этом быть рядом так, что я чувствовала его участие в моей жизни.

Антонио не воспринимал мою ситуацию как «катастрофу». Для него это была несправедливость, да. Проблема – да. Но не конец света. Он не драматизировал, не жалел, не охал.

Он сказал просто:

– Ты у меня. Значит, всё остальное – решаемо.

И ещё одна вещь, которая для меня тогда была открытием:

он не чувствовал себя обязанным меня спасать.

И при этом помогал.

Итальянцы вообще такие. Они могут быть эмоциональными, громкими, смеяться, жестикулировать, спорить, но в быту – они удивительно земные. Они не выносят ненужных трагедий. Они не любят людей, которые делают из ситуации излишнюю театральность. Думаю, женскую истерику он бы не вынес. Хорошо что я не такая.

Антонио не делал из меня «бедную девочку».

Он делал из меня женщину, с которой живут.

Глава 17

Счастье, которое здесь не ждала

Я до сих пор не понимаю, как можно есть пасту каждый день.

Правда. Каждый. День.

В первый раз я подумала, что это офигенно классно. Во второй – думаю Антонио просто любит пасту. На третий день я спросила, а у него дома вообще бывает что-нибудь ещё. Антонио посмотрел на меня так, будто я задала самый странный вопрос в его жизни, и сказал, что паста – это и есть «что-нибудь ещё». Потому что в основном в рабочие дни они кушают багет с прошутто, сыром и овощами. Свежий салат с оливками, помидорами и паприкой.

Пица, как засохший лаваш, на который накидали то, что не съели вчера. Булочки на завтрак. Очень редко омлет.

Анчоусы – фу. Я честно пыталась. Один раз. Больше не смогла. Он смеялся и говорил, что я просто «ещё не выросла до этого вкуса». Я отвечала, что если вырасти – значит начать есть анчоусы, то я, пожалуй, останусь маленькой.

Иногда мне казалось, что он издевается. Паста с маслом. Паста с томатами. Паста с чем-то, что он называл «очень вкусно», а я называла «опять паста». Но потом я вдруг поймала себя на мысли, что это лучше, чем пицца каждый день. Пицца это хлеб. А паста – нет. Она какая-то… разная. И макароны все разные и названия у них разные. Даже цвет у них разный. Есть даже зеленые. Меня научили готовить болонез. Вот спагетти болонез, это с мясом и это очень вкусно. Пришлось полюбить салаты. С разными листиками, моцареллой и оливками. Еще помидоры. Это здесь просто нереально вкусно. А фрукты Антонио почти не ел. Я покупала себе яблоки и бананы. Я к ним привыкла и отказываться не желала. А денежка моя, потом и кровью заработанная, таяла на глазах, хотя я практически ничего не покупала, шампунь, гигиеническое, кремчик Ну и яблоки. Но время шло. А я никак не могла придумать, как легализоваться.

Он учил меня готовить так, будто это веселый разговор.

– Не мешай соус постоянно.

– Подожди.

– Сейчас.

– Нет, не сейчас.

Я злилась, потому что не понимала, когда «сейчас», а когда «нет», а он смеялся и говорил, что я слишком стараюсь всё контролировать.

Мы очень много говорили. Мне кажется, я никогда в жизни столько не говорила. Иногда я говорила неправильно. Иногда – смешно. Иногда – вообще не то слово. Антонио не исправлял меня прямо. Он просто повторял мою фразу нормально, и я вдруг понимала, как надо. Без неловкости. Без ощущения, что я глупая.

В какой-то момент я заметила, что перестала переводить в голове. Я просто говорила, возможно заученными фразами. Но, говорила. И он понимал. И это было… невероятно. Я чувствовала себя умнее. Живее. Свободнее.

Мы смеялись постоянно. Над моей реакцией на всё что для меня в новинку. Над тем, что я считала пасту одинаковой. Над тем, как я путала слова и иногда говорила такие вещи, что сама краснела. Он говорил, что я смешная. Не «милая». Не «хорошая». А именно смешная. И мне это нравилось.

Иногда мы ели на кухне. Иногда – прямо на диване. Иногда – поздно ночью, потому что он возвращался с работы, а я ждала его и делала вид, что не ждала. Я вообще много делала вид, что мне всё равно. А на самом деле мне было очень не всё равно.

Я привыкала к нему так незаметно, что даже не поняла, когда это произошло. Его вещи в квартире перестали быть чужими. Его голос – привычным. Его смех – необходимым.

Это было счастье.

Настоящее.

Такое, про которое не забывается.

Рождество

Рождество в Лугано было тихим.

Не тем, из кино – со снегом в альпийской деревне, с подарками и обязательным счастьем. Здесь было по-другому. Мягко. Сдержанно. Без бурных плясок и шумного веселья.

Мы гуляли по набережной. Люди шли медленно, парами, семьями. Говорили негромко. Мне нравилось, что никто никуда не спешит, будто этот вечер действительно важен.

Антонио держал меня за руку. Просто держал, но я ловила себя на мысли, что он не со мной. Он был немного огорчен. Чуство, что он скучает, или вспоминает.

Я ловила слова вокруг и понимала их почти все. Итальянский больше не пугал. Он стал частью меня – как будто язык сам нашёл во мне место.

Он рассказывал, как у них принято праздновать Рождество. Что это не шумный праздник, а семейный. Что вечером – ожидание, а не суета. Что католическое Рождество – про тишину и присутствие, а не про подарки. Я слушала и думала, что мне неожиданно хорошо в этой тишине. Но точно поняла, что он скучает по своей семье. Интересно, где сейчас его родители?

Дома было тепло. Я рассказывала ему о себе. Больше, чем обычно. Как будто этот вечер позволял. Про прошлую жизнь, про ошибки, про страхи. Он слушал внимательно, не перебивал. Иногда задавал вопросы. Иногда просто молчал, и это молчание не давило.

И в какой-то момент – я до сих пор не знаю, почему именно тогда – я сказала это.

Не громко. Не специально. Просто вылетело слово.

– Я беременна.

Слова вышли спокойно. Почти буднично.

А потом мир слегка сместился.

Антонио не ответил сразу. Он замер. Потом сел. Я увидела, как он перестал быть тем лёгким, беззаботным мужчиной, которого я знала. Он стал другим – собранным, тяжёлым. Как человек, которому вдруг вернули прошлую жизнь.

Он спросил, уверена ли я. Я кивнула.

Он провёл рукой по лицу. Вздохнул.

Потом он начал говорить. Медленно. Осторожно. Очень простыми словами. И для меня стало понятно, что ему важно объяснить мне ситуацию. Но ещё и то, что я попала.

Он сказал, что в состоянии затяжного развода. Развод тянется уже год. У него двое детей. Двое! Я обалдела. Он, милый мальчик. И я думала ему двадцать шесть, самый максимум тридцать лет. А он уже пожил, да еще и развелся, почти.

Они делят имущество. И решают другие вопросы. Например, если жена отсудит дом, кто будет платить ипотеку. И сколько он тогда должен будет платить алименты. И при каких условиях его бывшая жена позволит Антонио видеть детей. Если же они продадут дом, то какая часть от этого будет принадлежать Антонио.

Короче, я поняла одну вещь. Они делят не детей. А деньги, которые Антонио должен будет платить. Жена хочет больше, он соответственно меньше.

Его бывшая семья живет в Италии. Он – в Швейцарии. Мы с ним живем уже четыре месяца. И он ни разу никуда не выезжал. Он реально все это время не видел детей!

Он живёт в квартире родителей. В их “holiday apartment” – сказал он почти шутя, но мне вдруг стало не до смеха.

Его жена и дети живут в их общем доме. Всё это время.

Он говорил спокойно. Без оправданий. Как человек, который давно живёт в этом напряжении и просто устал.

Потом он сказал, сколько ему лет. Тридцать семь.

Я переспросила. Не потому что не услышала – потому что не поверила.

Тридцать семь!

Я смотрела на него и пыталась совместить эту цифру с тем, каким я его знала. Он выглядел моложе. Он смеялся, как будто у него нет за плечами тяжёлых решений и ответственности за жизни детей!.

Он говорил дальше. Что сейчас очень сложный момент. Что он не знает, как это решить. И чисто технически, он не может сделать мне визу “для невесты”, потому что официально еще не развелся. А если он обо мне заявит, то жить нам будет не на что, совсем.

Он не сказал ни одного грубого слова.

Он не повысил голос.

Он просто был в шоке.

И вот в этот момент Рождество закончилось. Как гаснет свет – постепенно, но окончательно.

Для меня это была жизнь.

Для него – задача без решения.

Я сидела молча. Слушала. И думала о себе. О том, что я нелегал. Что у меня нет страховки. Что это дорогая страна. Что я даже не могу просто улететь, если станет слишком тяжело.

Мы больше не говорили о празднике. Не говорили о будущем. Только о сложностях. О реальности. О том, как всё запутано.

И в ту ночь я впервые почувствовала, что счастье может быть настоящим – и при этом очень хрупким.

Что оно не обязательно рушится с криком.

Иногда оно просто тихо отступает, как отлив в море, оставляя после себя один-единственный вопрос:

Что делать?

Глава 18

Здравствуй новая-старая жизнь, опять

Я сижу в доме Олега – и мне кажется, что я ошиблась адресом.

Дом тот же. Высокие потолки. Лепнина. Свет, который падает не спеша, как падал всегда. Но что-то в нём сбилось, словно внутренний ритм, по которому раньше дышали стены, вдруг перестал существовать. Как будто прошли столетия, и не самые лучшие, а не каких-то неполных пять лет.

Очевидно, что здесь живет совсем другая семья.

Вещи лежат повсюду. Беспорядок – усталость, разлитая по комнатам. На кухню без боли и взглянуть невозможно. Откровенная грязь. Детские кофточки на спинках стульев, игрушки под ногами, коляска, застрявшая в коридоре с грязными колесами.

Всё здесь говорит не о жизни, а о выживании.

Когда-то этот дом был уютным гнездышком дорогих мне людей.

А сейчас, я даже не знаю.

Это странное чувство – сидеть с человеком, с которым тебя связывает слишком многое, но при этом между нами всегда была дистанция. Мы не были подругами. Никогда. Мы были одной командой. А это совсем другое.

Раньше между нами была ещё одна разница – социальная.

Она это знала. Я – тоже.

Это не обсуждалось, но всегда чувствовалось.

– Ты изменилась, – говорит она первой. Не как упрёк. Как констатация.

– Ты тоже, – отвечаю я.

Она усмехается. Коротко.

Сегодня выходной, решила заскочить к друзьям. Бедность пока не нависает над моей головой и я разжилась вполне приличным мобильным телефоном. Вот хотела собрать все контакты нашей команды, да и поболтать. “Чо, как” узнать.

Милена встретила меня довольно приветливо. Я с удивлением поняла, что у них родился ещё один ребенок. Но по усталой и реально недовольной физиономии Милены, я поняла, что не все так славно в Датском королевстве.

Олега дома нет.

Он на тренировках – как всегда. Теперь он почти всегда там. Семья видит его только вечером, уставшего, выжатого, как после длинного боя без правил.

Конструкторское бюро “приказало долго жить” и помахала своим бывшим работникам белым платочком.

Зал работает на полную катушку. Партнер Олега организовал разные йоги, пилатесы и курсы по повышению самооценке. Олег же там взял взрослую женскую группу на Таэ-бо

– Это что за бои? – заинтересовалась я новым названием.

– А, это Крис, новая мода, полуголыми сиськами и накаченными жопами перед женатым мужиком крутить. Не спорт это, а так. Стойки, переходы и удары в воздух под музыку. Прям танец несбывшихся желаний, – зло огрызнулась Милена

Вот тут я в шоке. Такой, я сильную уверенную в себе Милену ещё не видела.

– А, ты что ревнуешь? – удивилась я.

– А, ты как думаешь? Я Олегу ни на грамм не верю. Ты что думаешь, я первая его от жены увела? Твоя распрекрасная Неличка Олега у первой жены увела. И без всякого ребенка. Я его третья жена!

Оу, Живешь как в анекдоте, когда трудно убедить бывшую любовницу, ставшую женой, что женатый мужчина жене не изменяет.

В точку. Тем более он уже дважды такой финт ушами провернул. А я, даже в зал потренироваться не имею возможности пойти. Мне бы в форму себя привести, а с мелкими посидеть некому. А няню нанимать не на что.

Милена многозначительно посмотрела на меня…

А, что? Не, не, не. Я с детьми не умею. И бесплатно не работаю с детства.

Да я и не настаиваю. Просто демала, может потренироваться хочешь

Милена хохотнула и посмотрела на часы. Для меня это означал сигнал, что скоро проснуться дети и мне пора сваливать.

И за Нелю можешь не беспокоится. Она благополучно вышла замуж за молодого адвоката на четыре года моложе её. И опа! Благополучно родила! И живёт припеваючи в доме где-то в Иманта.

Хорошо, что я сидела. Это была такая замечательная новость, что я даже не скрывала своего счастья!

– Милен, а у тебя случайно нет её телефона?

– Есть и совершенно не случайно. Олег со своей бывшей сейчас в великолепных отношениях. Но к ней я не ревную. Просто бешусь. Она, кстати, нянечку ищет. Не хочешь к ней устроиться? У нее как раз есть возможность платить. А зная Нельку, она будет очень хорошо платить. Ты же Крис, у нас уникальная, все с заработков с деньгами приезжают, квартиры покупают, а ты с пузом. Беда с тобой.

– Ну, я не совсем без денег, да и отец ребенка помогает, так что выживу. Может через годик уже с ребенком к нему поеду.

—Ты ещё не растеряла свою наивность? – спрашивает она.

– Да. Пока я верю в то что говорю.

Она кивает. В этом кивке нет ни радости, ни сожаления. Только понимание.

– Наверное, так будет правильно.

Я допиваю чай. Он давно остыл.

Мы не обнимаемся.

Не обещаем друг другу звонить.

Но в этом разговоре есть что-то важное – признание.

Мы действительно одна команда.

Просто каждая пошла своим путём, но очевидно не далеко друг от друга.

✦✦✦

Глава 19

У мамы – опять двадцать пять

У мамы дома чисто.

Не просто чисто, аккуратно и старательно вылизано буквально всё.

Так бывает у людей, которые почти в завязке. Когда пить уже не на что, а жить по-другому ещё не получается. Полы блестят, посуда стоит по линейке, полотенца висят ровно, как на проверке. В этом порядке слишком много напряжения.

Отчим молча смотрит телевизор. Он потерял работу.

Это чувствуется сразу – по тому, как он держится, по взгляду, который всё время уходит в сторону, по этой особенной тишине мужчины, у которого больше нет почвы под ногами.

Денег у них нет.

Мама говорит об этом сразу.

Вместо “здрасте” вам.

Без разогрева.

– Ты знаешь, сколько у нас долг по квартире?

Я качаю головой. Меня не было почти два года. И я совершенно не так предполагала нашу встречу.

– Коммуналка растёт каждый месяц. Свет вот-вот отключат.

Она смотрит на меня так, будто я должна была всё это знать.

– А ты… – она делает паузу, – такие деньги зарабатывала. И ни разу нам не помогла.

Я не сразу понимаю, что это сказано мне.

Слова доходят медленно, как сквозь вату. Интересно как я могла это сделать?

– Я… – начинаю я и замолкаю.

Она продолжает, не давая вставить ни слова:

– Я так надеялась. Я думала, что ты хоть что-то пришлёшь. Хоть раз. Мы же семья.

И тут она говорит главное. Тихо, почти с обидой:

– А ты живешь припеваючи. … Живот нагуливаешь, хоть кто отец, знаешь?

Меня будто ударили.

Не громко.

Под дых.

Я смотрю на неё и не понимаю, как мы оказались по разные стороны этого разговора. В голове пусто. Ни оправданий, ни защиты.

Я проглотила оскорбление. И задумалась. Я реально не думала, что кому-то в этой жизни ещё должна.

– Серьезно? Я с пятнадцати лет голодаю. Меня никто не кормил, не одевал. Я гуляла с соседскими собаками за бутерброд, пока не устроилась уборщицей в зал.

Вообще.

– А ты просила? – вдруг спрашивает мама осипшим голосом.

Мама присела за стол и сложила на колени руки. Они поддрагивали. Отчим вышел из комнаты и просто меня обнял. Не помню чтобы это случалось раньше. Но я ему в этот момент была очень благодарна.

– Ты нам хоть что-то сказала? Мы думали, что ты живёшь с папашей, как за каменной стеной. От нас нос воротишь. И не можешь нам простить развод.

Вот это – самое больное.

Я молчу.

Потому что правда здесь не в словах.

Я действительно не просила.

И не рассказывала.

И не считала их частью своей жизни выживания.

Потому что привыкла быть одна.

Потому что, когда тебе пятнадцать и ты сам решаешь, где жить и что есть, взрослые автоматически перестают быть опорой. Они становятся фоном. И раздражительным фактором.

Я стою посреди идеально чистой кухни и чувствую, как внутри что-то окончательно сдвигается. Не ломается – становится на место.

Мы все жили в разных иллюзиях.

И вот они закончились.

Мама смотрит на меня влажными глазами с ужасом.

Я смотрю на неё в шоке.

И вдруг понимаю:

Она реально не знала ситуацию. Телефонную линию в новые дома еще не провели. Мобильников не было. Даже сейчас у них один на двоих, купленный за копейки, но с подключением на два года.

Папаша заявил, что я ушла из дома. А не что меня выселили!

И это теперь мамины проблемы меня искать по всему городу.

И они ждали меня пол года.

Папашка, оказывается ей писал все эти два года. Что со мной все хорошо. Учусь, тренируюсь. Он просто детали не описывал. Несущественно. Зато про мою чердачную комнату отчитался полностью. Детально, что навело на мысль о сдельной оплате за это. А потом заявил, что я съехала. Наверно к какому-то хахалю. Девка взрослая – уже семнадцать.

Я взяла платежки, посмотрела. Ну не так там и много. Двести евро всего и полтинник за свет.

– Я оплачу по банку, денег у меня реально не много и наличных нет вообще.

✦✦✦

Глава 20

Ресторан Лидо и новое знакомство

В «Лидо» невозможно не стоять в очереди. Народу куча!

Это закон природы. Да и классно здесь. Вроде столовка в национальном стиле, а вокруг зона отдыха с территорией, детскими аттракционами и деревянными домиками. Где продаются мороженки, сувениры, выпечка. Зимой, говорят еще и каток заливают. Пипец, как мило.

Дерево, резьба, национальные узоры, официанты в стилизованных латышских костюмах, подсветка тёплая, как будто тебя сейчас не кормить будут, а принимать в древнее племя. И при этом – огромная столовая. Красивая. С меню, от которого хочется взять всё и сразу, даже если ты понимаешь, что потом не встанешь. И главное, ты всё видишь, платишь за тарелку, в которую положишь, что хочешь. Есть маленькие, средние и большие. Мне уже здесь нравится. Круто.

Я стою на раздаче.

С животом, который уже не скрывается ни под чем. Семь месяцев – это когда ты уже не «немного беременна», а официально беременна со всеми вытекающими: уважением в очереди и внезапными комментариями от незнакомых людей.

Передо мной – пара.

Девушка. Молодая. С ярким макияжем и ультра модной одежде. Такая, которая думает, что она красивая и образованная. Рядом – иностранец. По виду – представительный, у таких всегда слегка удивлённое лицо и вежливые паузы в разговоре.

Девушка оживлённо показывает на витрины:

– This… is very traditional… Latvian food… very, eh… tasty-tasty…

Она говорит громко. С выражением. С таким видом, будто сейчас проводит экскурсию в Британском музее.

Иностранец кивает. Вежливо. Немного потерянно.

Она машет руками, объясняет, что вот это – meat, а это – also meat, а это – special fish. Видно, что она старается. Очень. Но словарного запаса явно не хватает. Но мужик же не слепой, он и сам видит, где мясо, а где рыба или гарнир. А для тех кто не в курсе, таблички стоят с названиями аж на трёх языках. Мне стало смешно.

И тут они подходят к повару на раздаче.

Повар улыбается.

Спокойно. Широко. И – на идеальном английском, с великолепными оборотами, мягким юмором и абсолютным знанием дела начинает рассказывать:

– If you like rich flavors, I would recommend this one. It’s traditional, but not too heavy. And this dish works very well if you’re not used to our cuisine…

Он говорит легко, уверенно, с таким акцентом, который можно было бы преподавать в университете. Он не просто переводит – он объясняет культуру через еду.

Иностранец расцветает.

Девушка застывает.

Я смотрю на эту сцену и понимаю, что это прекрасно.

Просто идеально.

Вся её театральная подача рассыпается за тридцать секунд профессионального спокойствия человека, который просто знает своё дело и язык.

Я ловлю себя на том, что улыбаюсь.

Потом – что улыбаюсь слишком явно.

Потом – что смотрю на повара дольше, чем положено.

Он невысокий. Широкоплечий. Спокойный. Немного полноват. Но повару я прощаю это. Движения уверенные, без суеты. И эта редкая комбинация – человек, который одинаково хорошо обращается и с едой, и с людьми.

И мне вдруг очень хочется с ним познакомиться. Мысленно уже понимаю, что с таким мужчиной я бы не перебивалась с макарон на пиццу.

В нём есть то, что я всегда замечаю в первую очередь – адекватность. И чувство юмора, которое живет в ритме с телом.

Он переводит взгляд на меня.

Замечает живот.

Улыбка становится чуть теплее.

– Вам что-нибудь посоветовать ? – спрашивает он уже по-русски.

– Мне… – говорю я, – как человеку, который ест за двоих, но платить хочет за одного.

Он смеётся. Настояще. Не дежурно.

– Тогда я вас спасу. Меня Эдгар зовут,– сказал он между делом, технично накладывая мне на ровные отбивные, курицу и аккуратно укладывая все это богатство пловом. Он меня этим покорил.

– А я Крис, и я совершенно свободна.

Это пипец, я клею мужика на восьмом месяце беременности.

И в этот момент я понимаю, что это будет очень интересное знакомство.

Я все-таки реально влюбчивая особа

Эдгар

Эдгара я так и не научилась сразу понимать.

То ли он шутит, то ли говорит всерьёз.

Причём он сам, кажется, не всегда знает разницу.

– Я вообще-то почти идеальный мужчина, – сказал он мне в третий день знакомства, совершенно серьёзным голосом. – Просто скрываю это из скромности.

Я посмотрела на него.

Он улыбался.

– Ты сейчас шутишь?

– Нет. Но если тебе так легче – считай, что да.

Вот примерно так он и жил.

Мы сблизились быстро. Думаю, я из тех людей, которые сразу понимают что хотят, а уроки флирта и светские отношения мне преподавать было некому. Я живу, как на татами. Пришел, увидел победил. В нашем случае – определился.

Не потому что «ах, любовь», а потому что всё было удобно и легко.

И его, собственная жилплощадь. Вот в моём положении вообще актуально.

Не надо меня осуждать, но переехала к нему я на пятый день знакомства. Но напоминаю – я беременна на восьмом месяце и никаких, кроме дружеских поцелуев в щеку, отношений не было.

Он появлялся ровно тогда, когда у меня начинала болеть спина, и исчезал ровно тогда, когда мне хотелось побыть одной – как будто угадывал.

– Ты заметила, – сказал он однажды, – что мы уже живём вместе, но ещё не договорились об этом?

– Да, – сказала я. – Это настораживает. А ещё, если ты заметил, я у тебя живу. Даже если ты называешь это – снимаешь у меня комнату.

Он покупал детские вещи с таким видом, будто это часть квеста.

Кроватку выбирал долго.

– Эта слишком мрачная, – говорил он. – Алексей подумает, что жизнь – это отстой.

– А эта?

– Эта хорошая. В ней можно спать и видеть сказочные сны.

Коляску он катил по магазину и комментировал:

– Смотри, управляемость отличная. Я бы на такой сам ездил.

Я смеялась. Часто. Много. Иногда – до слёз.

Иногда он смотрел на мой живот и говорил:

– Ну что, человек, ты там как? Нормально всё устроили?

Я вдруг ловила себя на мысли, что рядом с ним мне не страшно.

Вообще.

Про итальянца он знал. Как и про всю мою бренную жизнь.

Я не скрывала.

– Двести евро? – переспросил он однажды. – Это что, благотворительный взнос или подписка?

– Он считает, что помогает.

– Потрясающе, – сказал Эдгар. – Я тоже буду иногда считать, что делаю что-то важное. Главное быть в этом уверенным.

Я понимала, что там, скорее всего, уже идёт развод. Что у него будут алименты. Большие. Что эти две сотни – не помощь, а жест, чтобы совесть не звонила по ночам.

И чем ближе было время родов, тем отчётливее становилось:

он не приедет.

А когда выяснилось, что просто записать ребёнка «со слов» нельзя – нужен отец, живой, с паспортом, – всё окончательно встало на свои места.

Итальянец не приехал.

А Эдгар сидел на полу, собирая кроватку, и сказал:

– Ну, если что… я могу прийти и сказать, что я отец. Я, правда, не уверен, что нас потом не попросят доказать это каким-нибудь тестом днк.

Я смотрела на него и смеялась.

Потому что иначе было бы слишком страшно.

Он поднял на меня глаза.

– Слушай, – сказал он уже серьёзно. – Я не знаю, как правильно. Но я здесь. И это не шутка.

И вот тут я поняла, что за месяц он стал мне кем-то большим, чем «мужчина, с которым весело».

Он стал тем, кто остался, обещая семью и опору.

А это, как выяснилось, и есть самое редкое качество мужчины.

Глава 21

Неля

Когда я пришла к Неле, первое, что меня ударило, – это тишина.

Такая правильная, уютная, семейная тишина, в которой ничего не орёт, не падает и не требует немедленных решений.

У них было чисто. Не «вылизано на нервах», как у мамы, а просто… нормально. Как будто порядок здесь живёт сам по себе и не нуждается в постоянном контроле. Детские вещи сушились на веранде кучками, игрушки были только на ковре, где играла двух годовалая малышка.

Неля смеялась.

Не нервно, не на показ – а легко, как смеются люди, у которых всё в целом хорошо. Она выглядела расслабленной. Домашней. Сытой. Даже счастливой, прости господи.

Её муж сидел на полу и возился с ребёнком. Молодой, заботливый, с тем особым выражением лица, которое бывает у мужчин, неожиданно обнаруживших, что им нравится быть отцами. Он строил какую-то башню, комментировал процесс, как спортивный матч, и совершенно не стеснялся выглядеть глупо.

Я смотрела на это и думала:

Ну вот. Так, значит, тоже бывает.

– А угадай что? – сказала Нелли с таким видом, будто собиралась сообщить, что выиграла холодильник.

– Ты ищешь нянечку и собираешься выйти на работу?

– А вот и не угадала! Я опять беременна. И поэтому уже не ищу никаких нянечек. На работе договорилась, что буду работать из дома. Бухгалтеру с этим легче.

Я расхохоталась.

– Ты издеваешься? Как такое возможно! Вы с Олегом восемь лет пытались и не смогли. А сейчас у каждого из вас по парочке малышей!

А тебя не смущает, что тебе тридцать пять!

– Мои тридцать пять – это преимущество, – она пожала плечами, открыла холодильник и достала творожную запеканку к чаю.

Знает, как я люблю её вкусняшки. Неля поставила тарелку на стол, улыбнулась, нагнулась ко мне и почти шепотом сказала:

– Я, чувствую себя молодой. И нам всё нравится. И, говорят что мамочки постарше воспринимают материнство, как счастье, а не как рутинную работу. Это я в пользу старшего поколения мамочек тебе сейчас говорю.

Мы пили чай. Я вывалила на Нелю всю свою историю сразу. Про Антонио. Про Эдгара с его шутками. Про то, что я до сих пор не понимаю, как я так смогла. Про кроватку, которую он собирал три часа, потому что «инструкция написана человеком, который ненавидит людей». Про коляску, которую он катил по магазину с видом эксперта Формулы-1. И явно выбирал для себя.

Нелли смеялась, вытирая слёзы.

– Ты счастливая, – сказала она вдруг.

Я задумалась.

– Я… странно счастливая, скорее везучая, – честно ответила я. – Как будто у меня есть сильный ангел хранитель, который всё время меня спасает.

– Это точно. С тобой ангелу и моргать опасно. Можно и опоздать.

Я смотрела на неё. На её дом. На её мужа. На её дочь. На её плоский живот, который снова начнет округляться.

И сравнивала. Не с завистью – с удивлением.

У неё всё было как положено.

У меня – как получилось.

И впервые в жизни мне не хотелось срочно менять свою реальность на чужую.

Мы сидели, смеялись, перебивали друг друга, обсуждали глупости, и в какой-то момент я поймала себя на мысли, что это и есть редкое счастье – когда ты можешь прийти к человеку, без маски, без необходимости что-то доказывать.

Просто прийти в гости.

И быть собой.

✦✦✦

Глава 22

Я, Крис – женщина, которая знает чего хочет

После родов я перестала стесняться себя.

Не сразу – но однажды вдруг поймала момент, когда смотрю в зеркало и больше ничего не прячу. Ни взгляд, ни живот, ни следы жизни на коже. Моё тело перестало быть «после». Оно стало настоящим.

Эдгар это почувствовал раньше меня.

Он никогда не торопился. В этом было что-то обезоруживающее – будто он знал, что всё случится само, если не мешать. Его прикосновения начинались не с желания, а с внимания. Ладонь – на талии. Пальцы – чуть ниже. Как будто он проверял, здесь ли я, не убежала ли снова в себя.

– Ты изменилась, – сказал он тихо.

Я улыбнулась.

– Я родила человека. Было бы странно, если бы я осталась с животом.

Он наклонился ближе. Его дыхание коснулось шеи – и у меня перехватило воздух. Не от неожиданности. От того, что я хотела этого. Сама.

Я потянулась к нему первой.

Это было новое чувство – быть уверенной в себе женщиной не смотря ни на что. Я знала, что мне нравится, и позволяла себе это. Его кожа под пальцами была тёплой, знакомой. Я чувствовала, как он реагирует на каждое моё движение – без слов, но очень отзывчиво.

Он целовал медленно. Так, будто у нас был целый вечер и ночь, а не несколько украденных минут, пока ребенок спит. Я закрыла глаза и позволила себе раствориться в ощущениях – в его руках, в своём теле, в этом странном спокойствии, когда ничего не нужно доказывать.

Я больше не была девочкой, которой стыдно хотеть.

Я была женщиной, которая берёт.

Он прошептал моё имя так, будто это был ответ на вопрос. Я улыбнулась и прижалась ближе, чувствуя, как между нами нарастает напряжение – тёплое, плотное, живое.

Когда всё стихло, мы лежали рядом, переплетённые, как будто мир за пределами этой комнаты временно отменили. Он провёл ладонью по моей спине и сказал:

– Ты невероятная.

Ночью я проснулась от того, что он смотрел на меня.

– Ты почему не спишь ? – спросила я, не открывая глаз.

– Любуюсь, – ответил он.

– Это опасно, – усмехнулась я.

Он наклонился ближе. Я почувствовала его дыхание, тёплое, спокойное, уверенное.

– Ты знаешь, – сказал он тихо, – я так долго ждал, что не совсем поверил, что это случилось?

Я открыла глаза. Мне было так хорошо. И так естественно, что сон, как рукой сняло. И очень захотелось пошалить.

– Похоже, нужно это закрепить, чтобы ты поверил, – сказала я и потянулась к нему.

Я чувствовала себя сильной, живой, наглой – и мне это нравилось. Моё тело стремилось к сексу. И оно скучало по разрядке.

– Ты сейчас играешь, – сказал он.

– Нет, – ответила я. – Я выбираю способ получение удовольствия.

В сиянии, долбанного уличного фонаря нам в окно, я хорошо видела Эдрага.

Он улыбнулся – той самой улыбкой, в которой было слишком много понимания. Его ладони легли на меня так, будто он проверял, настоящая ли я. Я была. Более чем.

Я чувствовала, как внизу живота скручивает напряжение – плотное, медленное, как гигантский шар, что тронулся с места и покатился с горы. Не вспышка. Глубина. Эдгар играл на моем теле симфонию. Возбуждение проскакивает все стадии и еле держиться натянутой струной и в итоге стреляет раньше Эдрага. Бурно, шумно. Я никогда так не орала. Просто отключился мозг. И странно, что ребенка не разбудили. Я вообще тихая была, раньше. Теперь понятно почему.

– Ты как, жива? – сказал он снова.

– Терминатор, – прошептала я.

Он тихо засмеялся, и этот смех прошёлся по мне, как прикосновение. Я прижалась ближе, позволяя себе всё то, что раньше откладывала «на потом». Потом больше не существовало.

Настало здесь и сейчас.

Когда всё стихло, я лежала, уткнувшись ему в плечо, и думала о странной вещи: я не чувствовала ни вины, ни сомнения. Только тепло и ту самую редкую уверенность, что я на своём месте.

– Крис, – сказал он сонно.

– М?

– Ты опасная женщина.

Я улыбнулась в темноте.

– Ты даже не представляешь, насколько.

✦✦✦

Глава 23

Вы как хотите, а я поступаю в институт

Полгода

С малышом я справлялась отлично.

Не потому что была идеальной матерью – просто потому что относилась ко всему с юмором. А без него в этом деле никак.

Частенько я брала кенгуру цепляла Алешу к себе на груди, шла по своим делам. Парочку раз была у Нели. Она уже круглая и неповоротливая. А мы с Алешкой, как ветер. Куда хотим, туда и летим. В пределах города, конечно.

Полгода – это такой возраст, когда ребёнок уже не «ой, какой маленький», но ещё и не человек, с которым можно договориться. Он смотрел на меня серьёзно, как будто всё понимал, и иногда я ловила себя на мысли, что если он заговорит – первым делом скажет что-то очень ехидное.

Антонио присылал двести евро в месяц. Я присылала ему фото малыша.

Регулярно. Стабильно. И абсолютно оскорбительно. И если бы я жила, как и оформлена – матерью одиночкой. Я реально бы не выжила. Даже не представляю? И ещё ему хватало наглости спросить когда я смогу сдать на гражданство, чтобы легально к нему приехать. Серьёзно?

Двести евро – это когда вроде бы деньги, но по факту – милостыня. Символический взнос в пользу голодающих. На подгузники и одежду. А он считает, что обеспечивает нас? Ненавижу.

Я прекрасно понимала: ребёнку уже полгода, я не замужем, и если я сейчас не выйду работать, то дальше будет только хуже. Не трагичнее – именно хуже. А я так не люблю.

Мама с отчимом согласились помогать с ребенком, а я с оплатой их счетов.

Поэтому я собралась и пошла.

С коляской, а пусть знают все и сразу. Если возьмут такой, то увольнять из-за болезни ребенка, точно не будут.

Я пошла прямиком в лучший отель города – Lаtvija.

Я, знаете ли, без лишних комплексов.

Здание большое, солидное, с таким видом, будто оно смотрит на тебя полностью стеклянными стенами с зеркальным отражением, и думает: ну давай, удиви меня. Я зашла внутрь и сразу поняла – вот здесь я и хочу работать. Даже если не сегодня. Даже если не сразу.

Да, хоть барменом на один из этажей. Куда возьмут.

Я выложила документы.

Год реального опыта в Италии.

Языки: русский, латышский, английский, итальянский.

Не только курсы, а реальная жизнь.

Со мной разговаривали вежливо.

Заинтересованно. Сейчас я не восемнадцатилетняя девчонка. Хотя уже тогда у меня двухлетний стаж работы был. Я работник со стажем и ответственностью.

– Вы понимаете, – сказали мне, – что на ресепшен у нас работают люди с профильным образованием?

Я кивнула. Хотя не очень понимала, не бухгалтера же с юристами тут сидят.

– Но у вас очень хороший практический опыт. Поэтому давайте так: полгода вы поработаете, что уже умеете. Горничной. А параллельно потом поступите в институт. Потом – все двери будут открыты.

Я улыбнулась.

– То есть… тряпки?

– Временно.

– Отлично, – сказала я. – Похоже, это моя судьба.

Менеджер засмеялся.

Я тоже.

Я выходила из отеля с ощущением, будто только что подписала договор не на работу, а на билет в бизнес класс. Всё честно. И по силам. Всё по плану.

Я шла по улице и думала, что униформа и тряпки, судя по всему, будут сопровождать меня ещё долго. Но, если честно, меня это вообще не пугало.

Пока я двигаюсь – я живу.

А остальное…

Ну, остальное мы потом тоже как-нибудь отмоем.

Глава 24

А какое оно – это счастье

Обычной рижской квартире в многоэтажке на первом этаже – не новой, но крепкой. С высокими потолками, скрипучим паркетом и окнами во двор. Во дворе – качели, облезлая песочница и вечная парковка «кто первый встал, того и место».Мы жили в квартире.

Кухня маленькая. Стол у окна. Газовая плита, которая зажигается только со второго раза. Подоконник – моя личная полка, детский склад и временная библиотека одновременно.

Утро начиналось одинаково.

– Ты сам уже десять минут. Второй носок надеваем вместе.– Алёша, носок, – говорила я, удерживая его колено одной рукой. – Я сам!

Алёша сидел на табуретке, болтал ногами и делал вид, что мир держится исключительно на его упрямстве. Комбинезон лежал раскрытый на диване, шапка где-то исчезла – потом мы находили её в районе мусорного ведра (спасибо промахнулся) или под подушкой.

Эдгар в это время стоял у плиты. В домашней футболке, с растрёпанными волосами. Он всегда готовил завтрак, даже если уходил раньше нас.

– Тогда ты опоздаешь.– Ты уверена, что сегодня минус? – Я уверена, что вчера было минус, сегодня будет лёд. – Тогда берём санки. – Тогда он не дойдёт до садика. – Тогда я понесу его.

Всегда так.Мы переглядывались и улыбались.

Выходили всей командой, когда получалось. Коляска скрипела на гололёде, колёса ехали куда хотели, а не куда надо. Я шла осторожно, как сапёр. Эдгар толкал коляску и комментировал:

– Быстрые падают. Умные доходят. Или доезжают на колясках.– Не бежим. Мы не олимпийская сборная. – Я быстрый! А мама не быстрая.

Я ловила этот звук и думала, что вот оно – счастье. Без лозунгов.Алёша хихикал.

У развилки на перекрестке мы прощались. Эдгар целовал меня в висок, Алёшу – в макушку.

– Ты забывал вчера.– Вечером заберу. – Не забудь хлеб. – Я никогда не забываю хлеб.

Мы расходились каждый по своим делам, и в этом не было тревоги. Мы знали, что вечером снова соберёмся на этой же кухне. Что будет суп. Или картошечка жареная, как я люблю. Или просто бутерброды с мясом – неважно.

По вечерам я купала Алёшу, а Эдгар сидел на краю ванны и рассказывал, как прошёл день. Алёша плескался, брызгал водой, смеялся. Пол был мокрый, полотенца – везде, но это никого не раздражало.

– Я не ныряю, я просто учусь плавать.– Мам, смотри! – Вижу. Только не ныряй.

Мы укладывали его спать вдвоём. Один читал, второй поправлял одеяло. Потом выключали свет и выходили на кухню.

Иногда мы просто молчали. В этот момент я думала, что неплохо было бы сводить Алешу в бассейн. У нас как раз какой-то аквапарк открылся. Но совершенно не понимаю, как освободить под это мероприятие время. Иногда говорили о будущем – без больших планов, без пафоса. Про ремонт. Про отпуск. Про то, что Алёше пора покупать новые ботинки.

Это была жизнь. Рутина. Но это была моя жизнь.

Та самая, от которой не хочется убегать.

И именно поэтому я тогда ничего не заподозрила.

Глава 25

Первая сессия сдана!

Я сама до конца не поняла как, но факт оставался фактом – я её закрыла. Без хвостов. Оказалось, учиться я умею.

Мы с девчонками – и, что особенно удивительно, с парнями тоже, потому что в Турибе они водились – решили это дело отметить. Не чаем с печеньем, конечно. А как нормальные студенты.

Дискотека. Ночной клуб. А Рига весьма богата на развлечения.

Музыка была громкая, свет – дерганый, пол сначала ужасно скользкий, затем определенно липкий, как и положено уважающему себя заведению через три – четыре часа работы. Я заказала себе мартини со спрайтом. Потом ещё один. И честно решила, что на этом всё.

Оказалось, двух слабеньких коктейлей мне вполне достаточно, чтобы внезапно почувствовать в себе желание восстановить справедливость во вселенной.

Кто-то кого-то толкнул.

Кто-то что-то сказал.

Кто-то посмотрел не так.

Я даже не помню деталей. Собственно почему даже! Я никогда не помню деталей. Наверное я алкоголичка. Как бы смешно это не звучало. Я совершенно не пьющий человек. Но мой организм отключает мой мозг сразу после капли спиртного.

Помню только, что в какой-то момент поняла: о, знакомое чувство эйфории. Значит, вечер удался.

Немного криков.

Немного рук.

Много охраны. Меня не так легко удержать! Горжусь.

И вот я уже стою на улице, тяжело дышу, смеюсь и узнаю, что мне закрыт вход в одну из дискотек Риги. Навсегда. Или до следующей смены владельцев – тут уж как повезёт.

Я ржала так, что у меня слёзы текли.

– Ну всё, – сказала я сама себе. – Теперь официально. Дискотека без мордобоя – это не моё.

Домой я пришла поздно. Очень. Скорее рано.

Открыла холодильник, и начала доставать всё подряд, выкладывая на стол. Потому что танцы, эмоции и справедливость требуют компенсации.

Эдгар вышел из спальни и сел напротив меня.

Он слушал. Спокойно.

Молча.

С тем самым выражением лица человека, который уже понял, что его жизнь никогда не будет скучной.

– То есть, – уточнил он, – тебя выгнали.

– Не выгнали, – поправила я. – Мне закрыли возможность посещать это заведение. Это меня “забанили”.

– Навсегда?

– Пока да. Но я не исключаю, что меня там ещё простят.

Он усмехнулся.

– Ты знаешь, что ты немного…

– Да, – перебила я. – Знаю. Люби меня какая есть. Можешь даже приступать прямо сейчас.

Я доела, откинулась на спинку стула и подумала, что жизнь у меня, конечно, странная. Но очень живая.

А он просто сидел рядом, улыбался, и слушал.

И этого было достаточно.

Глава 26

Дорогая, ты только не волнуйся, тут из тюрьмы освобождается…

Я замерла.

Потом посмотрела на него.

Потом – расхохоталась.

Смех вышел слишком громким, нервным. Я даже ладонью прикрыла рот, будто боялась разбудить кого-то постороннего.

– Подожди. Давай по порядку, – сказала я, стараясь вернуть голосу серьёзность.

– Давай, – кивнул он.

– У тебя есть мама. И она живёт не за границей?

– Есть. Нет, – ответил Эдгар сразу на оба вопроса.

Он выглядел очень взволнованным. Пальцы сцеплены, плечи напряжены. Я никак не могла понять, в чём дело. Эдгар мялся, строил глазки кота в сапогах из «Шрека» – тот самый взгляд «ну прост-и-и меня».

Я попыталась отмахнуться от неприятного предчувствия, но оно уже накрывало меня – как мокрое, тяжёлое снежное одеяло.

– Она сидит в тюрьме? За что? – уточнила я.

А то мало ли… убила кого. Его папу, например.

– Сидит.

– И за четыре года ты ни разу об этом не упомянул?

– Ну… – он пожал плечами, будто речь шла о потерянных ключах. – Повода не было. Да и кто знал, что её выпустят на три года раньше срока.

Мне сразу расхотелось смеяться. Улыбка будто стёрлась с лица. Он ещё что-то говорил, объяснял, оправдывался, а я уже понимала, насколько сильное влияние эта женщина имеет на сына.

– Подожди, – сказала я, вытирая слёзы – уже не от смеха. – То есть ты хочешь сказать, что я живу с человеком, у которого идеальный английский, вернее австралийский. У него в Австралии была работа, налаженный быт, друзья. Он всё бросил и уехал обратно в Латвию только потому, что мама сказала вернуться, чтобы передачи ей в тюрьму присылать?

– Да.

– А маму депортировали из Австралии?

– Да.

– Потому что она аферистка?

– Ну… там что-то по финансам, налогам и обманутым вкладчикам. Но её подставили.

– И потом её посадили в Латвии?

– Технически её не депортировали, а экстрадировали, – уточнил он машинально, будто это делало ситуацию приличнее.

Алёша слушал нас с огромным интересом, зависнув посреди игры.

– Пап, а тюрьма – это где?

Эдгар замялся.

– Это… такое место, где взрослые думают о своих поступках.

– А мультики там есть?

– Нет.

– Тогда я туда не пойду, – серьёзно заявил Алёша и вернулся к экрану.

Мы снова рассмеялись.

Мне было не смешно.

Если подумать, моя жизнь давно перестала меня удивлять. Но мне не понравилось, что Эдгар ничего не рассказал мне про ТАКУЮ маму.

И тут я вспомнила, что сама тоже не всё рассказала.

– Знаешь, меня тоже депортировали, – сказала я тихо.

Он поднял глаза.

– Серьёзно?

– Ага. Из Швейцарии. Когда я пришла в отделение и пыталась объяснить, что попала туда случайно – на машине. Проехала совсем немного. Границ не видела. Была приглашена работать по уборке дома. Пыталась обратить внимание властей на своих бывших работодателей. И на то, что они не заплатили мне за неделю работы. Спасибо, что я плохо говорила – сотрудница решила, что мне вообще ничего не заплатили. А меня фактически выкрали из соседней страны.

Я усмехнулась. Горько.

Меня могла спасти «виза невесты». Её могли оформить, если бы Антонио мог её запросить. Но он не мог.

И тогда милая женщина оформила мне депортацию и билет на самолёт за счёт государства.

А тех работодателей уже не было. Дом снимала другая семья. А мой паспорт с пометкой «Alien» посчитали подозрительным. Они никак не могли понять, что в мире бывают люди вообще без гражданства.

Просто спасибо, что не было за что сажать.

Он улыбнулся, но взгляд у него был другой – напряжённый. И грустный.

И вот тут что-то чуть-чуть сдвинулось.

Я увидела в его глазах страх.

Ну нет же.

– Ты ведь специально не говорил, да? – спросила я спокойно.

Он выдохнул.

– Я не скрывал. Я просто… не рассказывал.

И это была та самая тонкая грань, на которой держатся взрослые отношения.

Я вспомнила, как недавно он предложил мне выйти за него замуж. Не на колене. Не с кольцом в ресторане. Просто за завтраком. Между тостами и чаем.

И сейчас я поняла, почему тогда сказала «нет».

Во-первых, я девочка. И у меня в голове это выглядит иначе.

Во-вторых, я правда не поняла – зачем так внезапно?

Замуж я как раз хочу. В нашем обществе так принято. Все женщины хоть раз, но должны туда сходить.

Я просто не поняла, как можно за завтраком сказать:

«Слушай, может, заявление в ЗАГС подадим?»

Ага. Четыре года живём – и тут «нате, дратуте». И без цветов.

Глава 27

Было бы смешно, если бы не так грустно

В детстве смотрела фильм, назывался он “Не бойся – я с тобой”. Фразочка там была очень на мою жизнь смахивает.

«Туда ехали – за ними гнались. Оттуда едут – за ними гонятся. Какая интересная у людей жизнь!»”

За мной никто не гонится, но я опять бегу. И жизнь при этом у меня не очень интересная, зато разнообразная.

Берлин

Итак, Берлин.

Почему Берлин? Потому что Лондон – это куда все. А я никогда не умела делать «как все». Да и конкуренция там большая.

В Германию, почти никто не хочет. Значит мне туда надо.

Берлин – тяжёлый. Холодный. Неприветливый к тем, кто не говорит на немецком. Слышали бы вы этот язык. Европейцы, когда его слышат, считают, что какая-то секта сатанистов вызывает своего лорда. Я с ними искренне согласна. Уши заворачивались. Мозг в ужасе отключается. И я думала дальше “гутен морген” я далеко не продвинусь.

Но мне любое море по колено. Это жэ я! Да и ставка изначально была выше и жильё по договору. А мне теперь не только накопить, мне ещё маме на ребёнка присылать надо.

Я прилетела туда с ощущением, что снова начинаю сначала. Не в первый раз – поэтому без истерик. Просто открыла новый уровень сложности.

Ну, конечно, с горничной.С чего я начала?

Потому что язык я не знала ни слова. Ни «здравствуйте», ни «извините», ни даже «это не я». Зато я отлично знала, как убирать номера, улыбаться людям и делать вид, что всё под контролем.

И вот тут – сюрприз.

Нормальная система. Институт. Программа занятости. Работа по специальности.Это была уже совсем другая история, не Италия семилетней давности. Никаких мутных контор. Никаких «ты должна».

И сразу же дали жильё, согласно договору.Меня приняли с удовольствием.

А двухкомнатную квартиру в обычной берлинской высотке, обычного спального района на восточной стороне от разрушенной стены. Но оно и понятно. Кто мог, уже перелез через стену и бежал. Восточный же Берлин ничем не отличается от наших советских городов. Когда Германия объединилась, все кто имел нужное образование и немного деньжат, перебрались на западную сторону. А квартиры остались. Они государственные. Их никто не приватизировал и ни продать, ни обменять ты её не можешь.Не койко-место в ночлежке. Не комнатку в комуналке.

Я стояла посреди пустой квартиры и смеялась. По-настоящему. Потому что это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Государственное жильё. Государству я плачу аренду и коммуналку. Всё честно. Всё понятно. Всё – по-человечески.

Мне это безумно понравилось. Но пришлось первым делом потратиться на надувной матрац. Потом накоплю на нормальную мебель.

И внезапно – очень знакомая по духу.Учёба была в центре.

Не языком – логикой. Как в Латвии: хочешь работать – знай язык. Хочешь лучше работать – знай его по категории. Сдал категорию – открылся следующий уровень.

И меня повысили.За пару лет я сдала на B1. Я – крута! И теперь я могу претендовать на постоянного жителя. И я это сделаю.

Человека, который распределяет смены, отвечает за всё и за всех. В пределах своего этажа и этот, блин этаж просто километровый.Из горничной – в “коридорную”. Начальницу участка.

Платили лучше. Существенно. Но питание своё. Оно и понятно. Но здесь еда стоит дешевле, чем в Латвии. Бонус, однако.

Работа стала… веселее. И к такому загрузу готова я не была.

И научилась заставлять людей делать их работу.Потому что сначала я переубирала за всех. Потом поняла, что если так продолжать, я просто умру где-нибудь между тележкой и лифтом.

Это был важный навык. Возможно, даже важнее языка.

Последние три месяца, пока училась и сдавала последние экзамены, я тоже там жила, у мамы. Опять. Уже не на кухне – прогресс, как ни крути.Дни летели со скоростью света. Моргнуть не успевала, как пролетал месяц за месяцем. Ребёнок в это время был у мамы. Я скучала.

Мы разделили комнату перегородкой типа ширма и спали с Алешей на раскладном диване.

Потому что когда у меня есть план, будет работа и жильё.И, что самое смешное, мне было хорошо.

И шли бы все мужики с их мамами далеко в туман. Не дам больше никому рвать мне душу. Достали.