Виктория Орлова
Фея на районе

Глава 1

Петрова звонит мне в восемь утра в воскресенье и тоном, не терпящим возражений, заявляет:

– Сегодня едем к Сергеичу на дачу, форма парадно-выходная, штаны удобные, но стильненькие, и вообще, оденься прилично. Заеду через час, чтоб была готова. До встречи, – и вешает трубку.

Петровой наплевать, что у меня единственный выходной: с понедельника по пятницу я вкалываю в офисе специалистом нереально широкого профиля. Должность моя пафосно именуется офис-менеджер, но так-то я простая секретарша с околонулевой зарплатой. Кроме того, для денег и радости подрабатываю переводами с французского. Потому в субботу тоже встаю рано – утром голова лучше работает. И только воскресенье – это святое. В воскресенье я позволяю себе поваляться подольше. И тут Петрова. Какая дача, мне утром на работу! И кто такой этот Сергеич? Я не знаю его!

Все это я мысленно выкрикиваю в трубку, пока принимаю душ и ищу в шкафу «штаны удобные, но стильненькие» и что-нибудь парадно-выходное в том же духе. Я бы сказала это Петровой и вслух, но она же не стала меня слушать! И когда приедет, не станет. А если я не буду готова, прочтет громогласную нотацию в том смысле, что нельзя же все время работать и спать, надо же когда-нибудь отдыхать по-человечески и знакомиться с нормальными людьми. Я, конечно, все равно не буду готова, но время нотации напрямую зависит от того, сколько я еще буду копаться. Если я буду копаться совсем немножко, то и нотация будет коротенькая, а коротенькую нотацию от Петровой я как-нибудь вытерплю. Все-таки она моя единственная подруга. Так уж вышло.

Выскакиваю из душа, не успев как следует обтереться, потому что телефон, кажется, скоро надорвется. У меня в квартире старый телефон, дисковый еще. И звук у него такой противный, что я бы его выключила навсегда к чертовой бабушке. Кому вообще нужен этот антиквариат, когда весь мир уже в смартфоне. Будь моя воля, я б давно его отключила. Но нельзя – это хозяйский телефон, и хозяйка требует, чтобы я к нему подходила, когда она звонит. Старушка считает, что ей так дешевле. Понятное дело, звонит она всегда рано утром – у нее бессонница, а я с утра гарантированно дома.

Разговоры наши начинаются обычно с фразы: «Скоро срок платежа, милочка, вы не забыли?». Я и без этого помню, конечно, и плачу без задержек. Просто ей приятно еще раз дать мне понять, что я здесь на птичьих правах. В прошлый раз, говорит она, к примеру, в ванной был сырой пол и грязное зеркало. Так не годится. Вы клялись мне, что будет идеальный порядок. И я всякий раз прощу пощения и обещаю, что это не повторится, а она сурово предупреждает: еще один такой случай, и можете искать себе другую квартиру.

Но сегодня ее голос, против обыкновения, любезен. Она даже здоровается и интересуется моим самочувствием. Это заставляет меня насторожиться – и правильно. После того, как я сообщаю, что со здоровьем у меня полный порядок, голос старухи становится приторным до омерзения:

– Тогда вам, милочка, не составит труда в течение двух недель найти себе новое жилье. А здесь будет жить мой племянник Петечка из Талды-Кургана.

И она еще минут десять рассказывает, какой распрекрасный младенчик был Петечка в раннем детстве, когда она однажды ездила в гости к сестре. Я рассеянно сушу волосы полотенцем, плечом придерживая возле уха тяжеленную трубку. Наконец, хозяйка вскрикивает:

– Боже мой, кажется, Петечка звонит! – и, не попрощавшись, отключается к вящему моему облегчению.

Телефон противно пищит в мое несчастное распухшее ухо.

Талды-Курган, боже мой. Где это вообще? Впрочем, неважно, где. Не в этом дело. Дело в том, что я никуда не еду. О чем и сообщаю Петровой, когда она стремительно врывается в дверь, проносится на кухню, наливает себе кофе, плюхается на мою любимую табуретку и открывает рот, чтобы приступить к нотации. Я быстро выдаю историю про хозяйку, Талды-Курган и Петечку. Петрова закрывает рот. Прихлебывает кофе. Смотрит на меня. На часы. За окно. Снова открывает рот и произносит своим фирменным тоном:

– Мне на Петечку плевать. В понедельник возьмешь отгул и найдешь себе квартиру. А сегодня на дачу. И, может быть, – добавляет она загадочно, – никакую квартиру тебе искать не придется.

Спорить с Петровой у меня не хватает духу, и мы едем.

По дороге Петрова, к моему изумлению, молчит. Молчащая Петрова – это нонсенс, так вообще не бывает. Но сегодня какой-то, видимо, волшебный день. Она молчит и даже не критикует джинсы с декоративными нашивками,

выкопанные, можно сказать, со дна комода. А я-то думала, всю дорогу ворчать будет – Петрова в жизни такое не наденет, в ее картине мира такое на «стильненькое» никак не тянет. Но «стильненьких по Петровой» вещей у меня отродясь не водилось – на работу я хожу в строгом костюме (у меня их два, чтоб совсем уж не засохнуть), а в прочих торжественных случаях надеваю любимые клеши, которые Петровой категорически не нравятся.

Петровой хорошо, у нее фигура. А у меня недоразумение. Что ни надень – все как на вешалке. В школе меня дразнили макароной, и с тех пор мало что во мне изменилось. Петрова, впрочем, уверяет, что завидует мне, потому что ей постоянно приходится сидеть на диете, а я могу себе позволить жрать все на свете. Но мне не хочется жрать все на свете – я вообще есть не очень люблю. Разве что мороженое. Мороженого я могу сколько угодно слопать. И поскольку Петрова молчит, я перестаю беспокоиться о поиске жилья и начинаю думать о мороженом. Я даже предлагаю Петровой остановиться возле тетки с тележкой хладкомбината и купить по стаканчику. Но Петрова делает вид, что не слышит, и продолжает молчать. А я продолжаю думать о мороженом и пялиться в окно.

Город готовится к зиме. Дворники деловито сметают с тротуаров последнюю желтую листву, деревья ёжатся голыми ветками, голуби, нахохлившись, толкутся возле пустых скамеек, бродячие собаки греются на колодцах теплотрасс. Солнце периодически выглядывает из-за туч и ласково гладит прохожих по непокрытым еще головам. Прохожие поднимают глаза, щурятся и благодарно улыбаются в ответ.

Впрочем, непокрытых голов уже не слишком много – солнце солнцем, а ветер студёный, простыть недолго. Я вот, к примеру, в шапке. Петрова её тоже ругает, говорит, несолидно. А мне нравится – объёмная, с большим пушистым помпоном. Вся моя шевелюра в нее отлично помещается. И ушам тепло. Правда, у Петровой в машине и без шапки тепло. Журчит какая-то музыка. Молчит сама Петрова. А на улице холодно, и, наверное, скоро пойдет снег. Вот бы вместо снега выпало мороженое, думаю я. Закрываю глаза – и представляю, как наш город засыпает мороженым. И пусть оно будет разное, ладно? – прошу я кого-то, кто наверняка меня не слышит. Фисташковое пусть будет, и шоколадное, и ванильное. И пусть оно падает с неба крупными хлопьями. А мы будем задирать головы, открывать рты и ловить эти хлопья языком. Они будут таять, и мы будем таять от счастья…

– Голову мыть задолбаешься, – слышу голос Петровой.

– Ну и что, – отвечаю, – мы что-нибудь придумаем, специальные шляпки-тарелки, например, так даже удобнее мороженое собирать.

Но Петрова вместо ответа больно толкает меня в плечо, а потом вдруг начинает трясти и вопить:

– Да просыпайся же, соня! Приехали!

Открываю глаза. И правда, приехали. Только вот куда? Вместо нормальной человеческой дачи перед нами – средневековый замок. Маленький такой, но вполне настоящий. Обнесенный внушительной каменной стеной. Наверное, сплю еще. Закрываю глаза, чтобы проснуться. Снова открываю. Нет, стоит замок. Значит, точно, настоящий.

– Вылезай, говорю, – настаивает Петрова.

Послушно вылезаю. Под ногами каменная мостовая.

– А где дача? – спрашиваю.

– Вот она дача, – тычет Петрова в замок. – Сергеич банальщины не любит. Зато он любит средневековую Европу, ну и организовал себе тут кусочек. Благо, есть на что. Иди позвони.

Над калиткой висит внушительных размеров колокольчик. Дергаю за веревку. Раздается мелодичный басовитый звон. Открываются массивные ворота.

Петрова газует и въезжает во двор. Вслед за машиной захожу и я. На каменном крыльце стоит хозяин. С первого взгляда я узнаю в нем Деда Мороза – окладистая борода, синие глаза из-под густых бровей, нос картошкой. Правда, вместо шубы, шапки и валенок на нем толстый свитер с оленями, мягкие фетровые брюки и шоколадного тона ботинки.

– Катюша, дорогая, а мы тебя ждем!

– Здрасьте, Алексей Сергеич! Вот, привезла, как просили, знакомьтесь, это Анька – рапортует Петрова и тут же поправляется: – Анна, моя подруга. Я вам говорила про нее.

– Здравствуйте, Анна, рад познакомиться, – голос у него тоже как у настоящего Деда Мороза, низкий и теплый. – Милости прошу!

Он распахивает дверь, Петрова подталкивает меня в спину, и мы обе входим в просторную прихожую. Вопреки ожиданиям, внутри дом совершенно не похож на замок – обычная дача, правда, весьма причудливо обставленная. Алексей Сергеевич помогает нам раздеться, и жестом приглашает за собой.

В комнате, куда мы входим следом за ним, уже накрыт стол, за которым восседают две дамы в возрасте и один старичок. Все они сидят лицом к нам, и, если бы не многочисленные угощения на столе, чашки с дымящимся чаем, пирожок в руке у старичка и набитый рот одной из дам, я бы решила, что мне предстоит суровый экзамен.

– Всем здрасьте! Привет, теть Ира! – Петрова подходит к сухонькой пожилой даме с буклями, бесцеремонно целует ее в щеку и плюхается на соседний стул.

Я остаюсь стоять.

– Познакомьтесь, это Анна, – говорит Алексей Сергеич.

– Она вам подойдет, – заявляет Петрова своим фирменным тоном. Алексей Сергеич делает вид, что не услышал и продолжает:

– Анна, позвольте вам представить моих коллег. Ираида Антоновна, биохимик, доктор наук, – он указывает на «теть Иру». Ираида Антоновна смотрит на меня оценивающе, потом поджимает тонкие губы и чуть наклоняет голову. Я кланяюсь в ответ.

– А это Виталина Георгардовна…

– Ой, давайте без Георгардовны и уж тем более без титулов! – перебивает его вторая дама. Она значительно моложе Ираиды Антоновны, но тоже в возрасте, что-то около шестидесяти, наверное, только на пенсию вышла, – Виталина, деточка, зовите меня просто по имени. Мне так удобнее. Да и вам язык не ломать.

И Виталина широко улыбается. Она вообще вся такая… широкая. На щеках румянец… или румяна? А, неважно. Ей идет. Помада яркая, кофточка в блестках, красный нос и рыжая густая шевелюра. Волосы крашеные, конечно, но это определённо не парик.

– Виталина у нас специализируется на психологии, – поясняет Алексей Сергеевич.

– А я Соломон Аркадьевич, техник-технолог – привстает со своего места щуплый старичок в очках и костюме-тройке. Я подавляю желание сделать книксен и вместо этого снова кланяюсь. Как-то само получается.

Алексей Сергеич провожает меня к столу, галантно отставляет стул и придвигает его, когда я сажусь.

– Чай, кофе? – спрашивает он. И, не дождавшись ответа, ставит передо мной чашку кофе со сливками, а перед Петровой – стакан чаю в серебряном подстаканнике. Откуда он знает, что я люблю кофе, а Петрова его терпеть не может? Хотя, может, она и рассказала – похоже, Катерина здесь не в первый раз.

– Ну что, обсудим наши дела?

– Про дела меня Петрова не предупреждала, – честно сообщаю я.

Петрова фыркает и впервые на моей памяти краснеет ушами:

– Тебя предупреди, все дела с перепугу и провалишь. Трусиха.

– Это не страшно, – ласково улыбается Соломон Аркадьевич. – Дела у нас подготовки не требуют. Мы просто хотели на вас посмотреть и задать вам несколько вопросов.

– Для чего? – настораживаюсь я. Что может быть нужно от меня этим достойным людям?

– Скажем так, мы могли бы предложить вам работу. Если вы нам, конечно, подойдете.

У меня вспыхивают щеки.

– Я вообще-то не набиваюсь. У меня вообще-то есть работа, и я вообще-то не собираюсь ее менять.

– А она вам нравится, деточка, ваша работа? – участливо интересуется Виталина.

– Ну, так… – задумываюсь я. Конечно, она мне не нравится – чего хорошего день изо дня перебирать бумажки, отвечать на бесконечные звонки и доделывать за всеми дела, которые все не успевают, не могут или не хотят доделать. Но повышения мне не предлагают, а уйти из нашей конторы – значит потерять единственную возможность видеть Витьку. А этого я себе пока позволить никак не могу.

– Не нравится, – констатирует Соломон Аркадьевич.

– А что вы любите делать? – спрашивает, поджав тонкие губы, Ираида Антоновна.

Я опять задумываюсь. В сущности, я много чего люблю, но все это не имеет ни малейшего отношения к моим деловым качествам. Впрочем, я здесь случайно, какую работу мне предложат, еще неизвестно, работы у меня и так по горло, зарплата вот копеечная. Но вряд ли здесь мне предложат больше. Так что я не сильно расстроюсь, если вдруг меня не возьмут. Совсем, то есть, не расстроюсь. Поэтому честно отвечаю:

– Я люблю гулять по городу, валяться на диване и смотреть на облака. А еще мороженое, воздушные шары и Париж.

– А животных? – интересуется Виталина.

– Смотря каких, – уклончиво отвечаю я. Мышей и тараканов я не люблю, это уж точно.

– Ну что вы навалились на человека, – урезонивает коллег хозяин. – Давайте для начала всё-таки чайку-кофейку.

Чай мы пьем долго, они все расспрашивают меня, и я, непонятно зачем, рассказываю им про себя все-все, и про детство, и по маму, и про институт, и про любимые книжки, и даже про… стоп, про Витьку я все-таки умалчиваю, про Витьку, кроме меня, не должен знать никто. Умолкаю на полуслове, чуть не проболтавшись. Они слушают, кивают головами, улыбаются мне ласково – все, даже сухая как солома Ираида. И кофе такой вкусный, и печенье тоже – сливочное, рассыпчатое. Такое пекла мама, а потом я уже больше нигде такого не ела. Поэтому я ем много, пью тоже много и болтаю совсем не в меру. И мне от этого хорошо. Так хорошо, что я абсолютно забываю о времени.

А время обо мне помнит. Как только я заканчиваю очередную пулеметную фразу, раздается мелодичный звон. Это бьют часы – старинные, массивные. Сверху – деревянная фигурка кота, выкрашенная белой краской. Ой, вовсе не деревянная! Кот потягивается и спрыгивает наземь. Я могу поклясться, что он вырос в прыжке! На часах сидел маленький, сантиметров двадцать – а приземлился роскошный пушистый котяра с полметра, не меньше, и это не считая хвоста! Кот подходит ко мне, внимательно на меня смотрит зеленущими глазищами. Потом вспрыгивает на соседний стул, взглядывает на хозяина и важно кивает. Сергеич кивает ему в ответ.

– Ну, пора вас познакомить, наконец, – обращается он ко мне. Сергеич, не кот. Хотя я б не удивилась, если бы кот. – Это наш Альбано.

Кот поворачивается ко мне и снова кивает. Я тоже киваю ему. Он совершенно точно понимает, о чем идет речь. Я одна тут, по-моему, ничего не понимаю. А, нет. Вон сидит Петрова с печеньем в руке, отвалившейся челюстью и глазами размером с блюдца. Этими глазами она смотрит то на кота, то на меня. Значит, тоже ничего не понимает, а главное, весь этот пассаж с котом мне не приснился. Хорошая новость.

Но Петрова есть Петрова. Мгновенно придя в себя, она вдруг отряхивает пальцы от крошек и тянется через весь стол к коту:

– Ой какая киисаа!

Это она зря. Котяра шипит и возмущенно шваркает Петрову по пальцам мохнатой лапищей, вызвав тем самым ее искреннее недоумение: за что?

– Альбано не выносит фамильярности, – поясняет Сергеич скорее мне, чем Петровой, которая обиженно дует на пальцы – царапина легкая, едва заметная, но как он мог, она ж из лучших побуждений!

Мне немножко жалко Петрову, но, правда, зачем она? У этого зверя на лбу крупными буквами: не подходи, убьет. И глаза слишком умные, чтобы можно было позволить себе обозвать его «кисой». Нашла кису, тоже мне.

Виталина, меж тем, наливает в блюдце сливки, ставит перед котом, и тот с достоинством приступает к трапезе. Казалось бы, что такого – кот из блюдца лакает. Но мы все почему-то замолкаем и почтительно смотрим, как он это делает. В конце концов, это просто красиво! В то же время я кожей чувствую какое-то напряжение, как будто вот-вот должно решиться что-то важное.

Наконец, блюдце пустеет. Кот обмахивает языком усы, и опять не мигая смотрит на меня. Долго смотрит – так, что мне становится не по себе, и я вдруг чихаю. А кот… улыбается. Точно, точно, это улыбка! С этой улыбкой он аккуратно перебирается со своего стула ко мне на колени, устраивается поудобней и слегка прикрывает глаза.

– Можете его погладить, деточка, – уголками губ улыбается Ираида. Я осторожно провожу рукой по мягкой шерсти. Альбано довольно урчит.

– Ишь ты, признал! – хмыкает Соломон Аркадьевич.

– Ну вот и славно! – облегченно вздыхает Виталина.

– Альбано вас одобрил, – Алексей Сергеич окончательно становится похож на Деда Мороза. – У коллег, похоже, тоже возражений нет, – он обводит глазами коллег, и все, даже Ираида, согласно машут головами и дружно смотрят на меня.

Я, признаться, растеряна. Конечно, мне очень приятно, что меня все одобрили, даже Альбано. И мне здесь тепло, уютно, и очень нравится запускать пальцы в густую мягкую шерстку зверя. Но вообще я не очень понимаю, почему меня-то никто не спрашивает, как я к этому всему отношусь? И, собственно, к чему к этому? Мне до сих пор никто ничего не объяснил!

– Деточка, вы, кажется, расстроены? – обеспокоенно замечает Виталина.

Я мотаю головой – нет, не расстроена! Но…

– А кто-то уже объяснит человеку, что происходит-то? – выпаливает вдруг Петрова. – Я, между прочим, как вы просили, ничего ей не объясняла. На вас рассчитывала, между прочим.

Петрова набирает в грудь воздуха, чтобы продолжить тираду, но Соломон Аркадьевич мягко кладет ей руку на плечо, и она замолкает.

– Пожалуй, ты права, моя дорогая, – шелестит Ираида Антоновна. – Может быть, Анна и не захочет принять наше предложение. Но ведь, согласитесь, если бы мнение Альбано оказалось отрицательным, мы категорически не могли бы раскрыть детали того дела, которое намерены ей поручить. Если она, конечно, согласна.

Все снова смотрят на меня, Альбано тоже. Я замираю. Что я должна ответить? Я ведь даже не представляю, о чем идет речь! Но вместо того, чтобы выяснить подробности поручаемого мне дела, я вдруг впадаю в самоуничижение:

– А вдруг я не справлюсь?

– Справитесь, в этом нет никаких сомнений, – машет пухлой ладошкой Виталина.

– А… а как же моя работа?

– В сущности, – Соломон Аркадьевич поправляет очки, – вы можете совмещать свои текущие обязанности с должностью дежурной районной феи, но…

Моя рука, до этого размеренно двигавшаяся вдоль котовой спины, замирает.

– Какой, простите, должностью? Я, должно быть, ослышалась…

– Дежурной феи, деточка, именно так! – восклицает Виталина.

–… Но опыт показывает, – повышает голос Соломон Аркадьевич, – что совместительство такого рода не доставляет удовольствия, и, как следствие, пагубно влияет на эффективность сотрудника.

– Проще говоря, ваша старая работа будет портить вам настроение, и вы не сможете в полной мере насладиться преимуществами новой, – поясняет Ираида Антоновна. – Вы нас понимаете?

Я неопределенно мычу. Нет, меня, конечно, периодически именуют офисной феей, но это ж так, фигурально! Да и вообще, какие феи? Откуда? С ума они тут, что ли, посходили все? Смотрю на Петрову – и замечаю, что она тоже несколько растеряна. Но для Петровой это не помеха.

– Алексей Сергеич, дорогой мой, – сердито смотрит Петрова на хозяина дома. – Может, вы объясните Анне более внятно, что имеется в виду? И мне заодно, а? Вы мне что сказали? Что вам нужна мечтательница для несложной высокооплачиваемой работы, так?

– Так, – соглашается хозяин. Он абсолютно серьезен.

– Я вам притащила лучшую мечтательницу нашего города, так?

– Похоже, именно так, – кивает Алексей Сергеич.

– А вы тут шутки шутить вздумали? Игры играть? Какие феи, вы все о чем? Я все дела бросила, эту святую душу выходного лишила, думала, приличное место ей найду, чтоб она больше чашки за офисными балбесами не мыла, а вы – фея? Вы издеваетесь, что ли?

– Катенька, деточка – теряет терпение Ираида, – мне крайне неловко, но я вынуждена попросить тебя помолчать. Да, мы не все тебе объяснили. Но если бы мы объяснили тебе все, ты бы никогда не привезла к нам эту милую девушку, чрезвычайно подходящую для исполнения обязанностей дежурной феи! Ты бы нам просто не поверила – а если и поверила бы, вряд ли смогла бы толком объяснить все своей подруге.

– Вот уж не думала, что вы мне настолько не доверяете, тетечка Ирочка, – обиженно бурчит Петрова.

– Не доверяли бы – не просили бы о таком важном деле! – возражает «тетечка Ирочка», и я вдруг замечаю, что они с Петровой очень похожи!

А еще по сощуренным глазам Петровой я понимаю: сейчас она со всеми тут передерется! Я этот взгляд хорошо знаю. Если Петрова так смотрит – добра не жди. Пару раз нам приходилось улепетывать из баров, куда Петрова имела обыкновение затаскивать упирающуюся меня по пятницам после зарплаты. Один раз она устроила там настоящее побоище с непочтительным идиотом, посмевшим хлопнуть ее на танцполе пониже спины, а в другой раз, чтобы другой непочтительный идиот не приставал к девушке за соседним столиком, запустила в него подставкой для салфеток. Оба раза, заметим вскользь, эта Афина Паллада была совершенно, абсолютно, хрустально трезва – мы даже коктейли не заказываем, потому что Петрова вечно за рулем, а я пью только молочные, которые не в каждом баре имеются. Зачем в таком случае шастать по барам, спросите вы меня. Спросите лучше Петрову, это ее идея.

В общем, я понимаю: щас тетечка Ирочка и остальные сильно рискуют огрести. После чего мы с Петровой рискуем огрести значительно сильнее.

– А что делать-то надо? – спрашиваю. И чувствую, что урчание Альбано становится прямо-таки одобрительным: молодец, мол, соображаешь!

– О, делать не надо почти ничего! – восклицает Виталина. – Велопрогулки три раза в день, внимательное наблюдение окружающей действительности, исполнение желаний – сущая ерунда!

Мои глаза округляются:

– То есть как это?

– А что в этом такого сложного, я не понимаю? – удивляется Соломон Аркадьевич, – Вы что, на велосипеде ездить не умеете?

Вообще-то я имела в виду исполнение желаний, но на велосипеде ездить я действительно не умею. Удрученно киваю головой.

– Нашла проблему, – фыркает Сергеич. – сейчас научим! Аркадьич, иди доставай машину. Все во двор!

И мы все, включая Альбано, идем во двор.

***

– Ну, вот и ваш железный конь! – возвещает Сергеич. – Надеюсь, вы подружитесь!

Я выдавливаю из себя невнятный звук и косенько улыбаюсь. Конструкция, которую вывел из сарайчика Соломон Аркадьевич, конечно, отдаленно напоминает велосипед – но велосипед начала прошлого века. Огромное переднее колесо, маленькое заднее, причудливо изогнутая рама и руль, за который я никогда не научусь держаться. Даже если сумею когда-нибудь оседлать этого монстра.

Оглядываю присутствующих. Все радостно улыбаются – ни тени сомнения в моих возможностях. Беспомощно смотрю на Петрову: спасай, мол.

– А что, – говорит коварная Петрова, – ничего себе лошадка. На такой даже я смогу.

И она решительно направляется к веломонстру. Соломон Аркадьевич пытается возражать – но возражать Петровой он слабоват, и вот она уже в седле. Я прямо чувствую, как по ее несгибаемой спине носятся туда-сюда стада мурашек (по моей тоже) – но на лице только отвага. И, если уж совсем честно, капля слабоумия. Кто бы в здравом уме согласился кататься на велике, если взбираться на него надо по лестнице (пусть это даже специальная маленькая изящная лесенка)?

– Ну, поехали, – и Петрова нажимает на педаль.

Ираида Антоновна успевает только выдохнуть: «Осторожнее!» – а Петрова уже летит. На землю. Приземляется, правда, в крепкие руки Сергеича, неизвестно как оказавшегося в нужный момент рядом. Но велосипедным рулем по башке все-таки немножко огребает. Совсем чуть-чуть. Тут же подскакивает Аркадьич, на удивление ловко приводит машину в исходное положение.

– Теперь вы попробуйте, деточка, – предлагает мне Виталина. И все (кроме Петровой, которая трет шишку и мрачно пялится в сторону ворот) смотрят на меня добрыми глазами. Петрова, значит, не смогла, а я, значит, давай. И потом каждый день вот так? Нет уж, увольте.

– Боюсь, я вынуждена отклонить ваше предложение… – начинаю осторожно.

– А вы не бойтесь – и все получится! Ну же, вперед!

Не успеваю опомниться, как Соломон Аркадьевич с монстром оказывается рядом. Алексей Сергеевич подает мне руку – и мне ничего не остается, как шагнуть на лесенку. Я почти не соображаю от страха – и не понимаю, как оказалась в седле.

– Только не волнуйтесь! – слышу голос Виталины. Нога сама собой нажимает на педаль. Огромное колесо начинает вращение. Готовлюсь падать – и вдруг понимаю, что… еду! Ноги сами крутят педали, руль очень послушный и, если совсем честно, не так уж далеко, в случае чего, до земли лететь. А если повернуть? Ура, получается! А теперь чуть ускориться? Могу!

Делаю круг почета по двору под бурные аплодисменты и радостные возгласы зрителей. Вдруг машина вздрагивает и становится, как будто, тяжелее. Продолжая движение, осторожно оглядываюсь: в багажнике-корзинке позади седла уютно устроился Альбано. Поймал мой взгляд и мотнул башкой недовольно: на дорогу, мол, смотри.

Да смотрю я, смотрю. До забора еще далеко, не волнуйтесь, сударь.

Вот и второй круг позади. Ноги, надо сказать, подустали. Это, конечно, ерунда по сравнению с тем, что я, вместо того чтобы сто раз с велика упасть, еду. Хотя вообще никогда не умела. Один раз только, мне лет десять было, подружка дала велик на часок погонять, так я с него сто раз упала и с тех пор навеки оставила мысль на чем-нибудь кататься, кроме общественного транспорта. Благо, в нашем городе он имеется в количестве. Даже метро есть.

Удивление мое так велико, что я даже не замечаю, как наворачиваю еще пару кругов по двору. Ноги с непривычки становятся деревянные. Пора притормозить. А вот тормозить-то я и не умею! Что делать-то?

– Педаль назад! – долетает до меня чей-то голос. Послушно откручиваю педаль – и, как по команде, торможу. Рядом немедленно оказываются Сергеич и Аркадьич, фиксируют аппарат. Сергеич торжественно подает мне руку, и я, не очень понимая, как мне это удалось, спрыгиваю с велосипеда.

– Ну как?

Потрясенно молчу. Я из автобуса-то без травмы не всегда выхожу, а тут… Как? И это… лесенка где? Теперь я могу легко поставить ногу на педаль без всякой лесенки. И до руля дотягиваюсь самостоятельно. Машинка будто подстроилась под меня. Чудо?

– Чудо, чудо, – улыбается Сергеич. – И далеко не последнее в вашей новой жизни.

– Видите, как легко, а вы переживали, – щеки Виталины, кажется, стали еще румянее, а улыбка еще шире, хотя куда уж. – Осталось всего-навсего научиться исполнять желания.

***

На обратном пути Петрова опять молчит. И гонит как ненормальная. Я сижу рядом и чувствую себя так, как будто только что парня у нее отбила. На заднем сидении, в специальной корзинке, подремывает Альбано. В зеркало я вижу, как иногда, когда Петрова уж слишком вдавливает педаль газа в пол, он приоткрывает глаза и пристально смотрит ей в затылок. Петрова слегка отпускает педаль – и зеленые щелки исчезают.

Закат догорает. Салон окрашивается в алые тона. Петрова резко бьет по тормозам и паркуется недалеко от придорожной кафешки.

– Чортова кукла! – зло бросает она.

– Кать… ну ты ж сама меня туда поволокла, я ж…

– Ты-то тут причем? Я про Ираиду. Старая ведьма, прости господи. Прям зла не хватает!

В зеркале загораются два зеленых огня – Альбано поднимает голову и тяжело глядит в затылок Петровой. Катька вздыхает, смотрит в окно. В ее глазах вспыхивают отблески заката. Наконец, она поворачивается ко мне и грустно улыбается.

– А знаешь, наверное, это правильно.

– Да что правильно-то?

– Правильно, что они тебя взяли. Я бы это все не потянула. Ну какая из меня фея?

– А из меня какая?

– Из тебя отличная получится. Только я Ирке все равно не прощу, что за нос меня водила. Ненавижу, когда меня в темную используют. Чародеи, блин!

– Кать, а они вообще кто?

– Кто-кто. Ираида – тетка моя. Мамина старшая сестра. Часто меня по выходным забирала. Книжки читать заставляла, сказки в основном. Терпеть не могу, ты ж знаешь. Учила всякому. То за травами потащит, то шить-вязать заставит, то пироги печь.

– Ираида пироги печет? А так не скажешь.

– Да не печет она. Меня типа научить хотела. Возьмет книжку, пальцем тыкнет: действуй строго по рецепту. И стоит над душой, пока я мучаюсь.

– И как?

– Носом квак. Сдались мне пироги эти!

Это она из Петровой фею хотела сделать! – догадываюсь я. Петрова теперь, судя по всему, тоже догадывается. Детские воспоминания явно не доставили ей никакого удовольствия. Я сочувственно молчу.

– Когда я на экономиста поступила, она приперлась, за столом вздыхала, а потом и говорит: ну, может, оно и к лучшему. И ведь ни словом не обмолвилась! Представляешь, как круто было бы – тетка – фея!

– Так ведь она и теперь фея!

– И что? На кой мне это бесценное знание? У меня теперь фирма своя, я тремя языками владею и кандидатскую защитила! Я с налоговой ладить умею – без всякого волшебства! Я, может, теперь, вообще в фей не верю. А вот когда мне было десять… Вся жизнь пошла бы по-другому, скажи она мне раньше. Ну да что теперь. Может, оно и правда к лучшему.

– А остальные? – спрашиваю.

– А, эти… Этих тоже с детства знаю. Бывали они у нее, правда, по одному. Она мне всю жизнь говорила, что коллеги из НИИ. Сергеич у них типа завлаб. А оказалось, значит, не тот это НИИ, про который я думала.

Да, наукой в том, что поручили мне эти четверо, не пахло. Если честно, я до сих пор не понимаю, как это должно работать. Но Виталина сказала, поначалу это и не обязательно – понимать.

– Ладно, поехали, дежурная фея. – На меня смотрит прежняя, жизнерадостная как танк и уверенная в себе как звездное небо над головой Петрова. – У тебя завтра первый рабочий день, да и у меня дел по горло.

Мы трогаемся с места в карьер, и вот уже я стою возле подъезда с велосипедом в одной руке и специальной лежанкой для кота в другой. Сам Альбано стоит рядом и вопросительно смотрит на меня. Я судорожно соображаю, как бы открыть дверь – руки-то заняты. Альбано издает досадливый мявк – и дверь открывается сама собой. Точно, я ж теперь фея! Должна такие штуки уметь проделывать силой мысли. Но я пока не умею. Альбано для того со мной и отправлен – учить и контролировать на первых порах.

Завтра действительно трудный день.