Дж. М. Миро
Обыкновенные монстры. Из пыли и праха

Original title:

BRINGER OF DUST

J. M. Miro

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

Copyright © 2024 by Ides of March Creative Inc. All rights reserved.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2026

* * *

Посвящается моим братьям, Кевину и Брайану

Случилось, как он и ожидал. Он повернул голову. За ним на тропе никого не было.

Чеслав Милош

И погасли огни во всем мире. 1883

1. Таланты и монстры

Элис Куик тихо стояла под потрепанным непогодой платаном в сумраке Монпарнаса, подняв воротник плаща из промасленной кожи и следя темными глазами за тем, как со шляпы падают капли дождя.

В рукаве она прятала нож, у лодыжки – еще один. В руке сжимала похожий на дубину железный прут длиной фута четыре. За углом с грохотом и брызгами пронесся фиакр с покачивающимися боковыми фонарями; извозчика видно не было. Париж окутывала тьма, и дождь был темным, ему под стать.

Со стороны Элис казалась вполне обычной. В этом-то и заключается особенность монстров: все они выглядят именно так. Она жила в городе уже почти месяц, но до сих пор в любой толпе вызывала едва заметную волну беспокойства. Дело было не в одежде – брюках и грязном кожаном плаще; по крайней мере, в Париже в последнее время женщина в мужской одежде не воспринималась как нечто особенное. Не привлекали лишнего внимания ни костяшки ее пальцев, довольно крупные даже для некоторых мужчин, ни шрамы на запястьях, как у кузнеца, ни глина в спутанных соломенных волосах. Лишь тонкий, словно от полумесяца, блик в ее глазах, похожий на повернутый в сторону клинок, притягивал взгляды прохожих, но защищал Элис от их расспросов. Четыре месяца назад она убила своего партнера и друга, выстрелила ему в сердце, глядя прямо в лицо, а до того встречала ужасы, которые бывают лишь в страшных сказках, детей, наделенных странными способностями, и монстров, настоящих монстров, которых не переставала видеть, даже закрыв глаза. Один из них сильно ранил ее, пронзив дымным щупальцем на крыше мчащегося поезда. Какую бы заразу он ни занес, она до сих пор оставалась в ее теле. По утрам Элис просыпалась от боли и прижимала руку к старой ране, представляя, как там, под кожей, в области ребер, ползает какая-то чудовищная тварь, часть ее самой.

И вот на бульваре показалась фигура, быстро шагающая под дождем в забрызганном грязью плаще. Это была Рибс. На поясе у нее висел фонарь в форме бычьего глаза. Элис, выйдя из тени, вместе с ней поспешила к крышке уличного люка. Она приоткрыла ее железным прутом – и поток воды хлынул через край, устремившись дальше во тьму по ржавым железным скобам. Рибс забралась внутрь, и Элис спустилась за ней.

Зацепившись за железные перекладины, она потянулась вверх и задвинула тяжелую крышку, отрезая их от дождя. А после в наступившей тьме последовала за подругой вниз, вглубь парижских катакомб.

– О боже, – пробормотала Элис, ощутив, как ботинки касаются дна. Голос отозвался гулким эхом. – Есть тут хоть какой-то свет?

Спустя мгновение окно старого фонаря со вставленной в него линзой открылось – и слабый желтый луч осветил подземный проход. Сняв фонарь с пояса, Рибс прислонила его к стене, а затем откинула мокрый капюшон и пригладила рыжие волосы. В холодном воздухе ощущался кисловатый привкус.

– Никаких богов. Только я, – усмехнулась Рибс, оскалив зубы.

– Что? – окинула ее непонимающим взглядом Элис. – Я ждала целый час.

– Я не виновата, что ты так рано пришла, – подмигнула та. – А еще я раздобыла нам ужин. Ты-то о нем наверняка не позаботилась.

– Тебя никто не видел?

– Видел меня? – поведя носом, уязвленно переспросила Рибс. Она распахнула плащ и вынула сверток из грубой бумаги. – Вот, погляди. Багет и полголовки сыра. Если кое от кого здесь остались одни кости, это не повод, чтобы и мы становились такими, правда?

Элис подавила улыбку. Несмотря на то что Рибс было всего пятнадцать или шестнадцать лет, что-то в ее облике и манере держаться наводило на мысли, что та никогда по-настоящему не была ребенком. При этом казалось, что и по-настоящему взрослой она никогда не станет.

В катакомбах висела густая тишина. Три туннеля с высокими дугообразными потолками расходились в разные стороны. Элис закрыла глаза, в боку ее вновь пульсировала темная глухая боль.

Они искали второй орсин, дверь между мирами, способ проникнуть в страну мертвых, где в ловушке оставался живой мальчик. Вход располагался где-то под Парижем. Об этом много месяцев назад в залитой солнцем оранжерее в Карндейле Элис сообщил доктор Бергаст под сухой клекот сидевшей у него на запястье костяной птицы с холодными и мертвыми глазами. Почти сразу после приезда в Париж Элис ощутила боль, расползающуюся из старой раны в боку по левой руке до кончиков пальцев. Как будто, проснувшись, зашевелилась та пыль, которую в Элис оставил Джейкоб Марбер – извращенный талант, слуга зла, более страшного, чем все, что она могла представить. Пыль словно знала, что орсин уже близко, и, точно леска с крючком, потянула Элис дальше, сперва по людным переулкам и бульварам, по мостам, потом по лабиринту склепов с иссохшими костями. Идущей за ней Рибс оставалось только настороженно озираться по сторонам. Элис же просто следовала туда, где боль ощущалась сильнее.

Но вот они покинули пределы склепов. Под Парижем находилась целая сеть древних каменоломен, туннелей и вырубленных в известняке лестниц – лишь малая часть из них была известна ныне живущим. Ходили слухи о том, что в глубоких подземельях обитают бледные существа, мстительные духи. Слухи о берлогах головорезов и карманников. О потерявшихся во тьме из-за погасших фонарей рабочих, чьи тела находили уже годы спустя. Истории о внезапных обвалах, тупиках и бездонных обрывах.

Возможно, что-то из этого и было правдой. Но Элис полагала, что самое страшное в этой тьме – она сама и то, что внутри нее.

– Ну что, а теперь в какую сторону? – задорно спросила Рибс, посматривая на Элис.

Та состроила мрачную гримасу и повернула в ведущий ниже левый туннель, повторяя маршрут, проделанный ими прошлой ночью и отмеченный красным мелом. Рибс держалась позади.

Сначала туннели были широкими и сухими. Луч света прыгал по стенам в такт движениям Рибс, освещая дорогу лишь на несколько шагов вперед. Постепенно туннель поворачивал, пока не уперся в железную лестницу, установленную здесь, по-видимому, столетие назад. Осторожно перешагнув пролом в известняке, Элис с Рибс спустились, не переставая следить за оставленной красным мелом линией. Внизу начиналась галерея, потолок которой поддерживали колонны, чьи тени криво падали в черноту. Воздух стал холоднее. Путницы поспешили дальше.

Время от времени они останавливались, чтобы глотнуть воды или съесть кусочек хлеба, но надолго не задерживались. Рибс забиралась на глыбу известняка и растягивалась, свесив руки, или же плюхалась на землю, если та была сухой, и устало дышала спертым воздухом.

Именно во время одной из таких передышек Рибс упомянула их подругу, повелительницу пыли Комако. Настояв на том, чтобы действовать в одиночку, та отправилась в Испанию на поиски древнего глифика, скрывающего тайну второго орсина.

– Такая упрямая. Боже. Надеюсь, с ней все в порядке.

– Она умеет позаботиться о себе, – пробормотала Элис. – Если о ком и стоит беспокоиться, то лишь о глифике.

Рибс насмешливо фыркнула.

Тьма будто сгустилась, приглушая их голоса. Элис не понравился усталый тон подруги.

– Мы обязательно найдем этот орсин, правда?

Ответа не было.

– Рибс?

– Ну да, – наконец отозвалась та. – Но меня беспокоит то, что будет потом.

– А потом мы вытащим оттуда Марлоу. Вот что.

Рибс перекатилась на спину и подняла голову. Фонарь выхватил ее казавшееся нездорово-бледным в тусклом свете лицо.

– Даже думать не хочу о том, что еще оттуда может выйти. Тогда, в Карндейле, Чарли казался таким испуганным.

В галерее вдруг стало еще холоднее.

– Никак не могу перестать думать о нем. Особенно по ночам, когда пытаюсь заснуть.

– О Чарли?

– Нет.

Элис поняла, о чем хотела сказать Рибс. Они нечасто упоминали Марлоу вслух. Она подумала о том маленьком мальчике, которого знала, о спокойной уверенности, которую излучало его лицо, о том, как, несмотря ни на что, он верил в ее доброту, о странной силе у него внутри. Казалось, с тех пор как она впервые увидела проявление его таланта – то голубое сияние в палатке под Ремингтоном, – прошла целая жизнь. При взгляде на него даже у суровых мужчин выступали слезы. Она не знала, что сказать. Рибс тем временем села и подлила в фонарь топливо, а затем достала запасную свечу.

– Ты устремляешься в темноту, потому что там все плохо, – пробормотала она, – потому что это единственный способ противостоять злу. Я понимаю. Но в темноте легко прийти к мысли, что зло сильнее, чем оно есть на самом деле.

Элис молчала. Рибс иногда удивляла ее. Пристегнутый к запястью клинок, казалось, слегка утешал. Она подумала о том, что порой плохое находится вовсе не в темноте, а прямо на свету, перед глазами.

Элис встала. Скала над головой давила своей тяжестью. Тьма за пределами круга света казалась бесконечной.

– Идем дальше, – тихо сказала она.

В девятистах семидесяти милях к югу, в заросшем саду на южном побережье Сицилии, недалеко от виллы, не обращая внимания на развевающийся подол длинной юбки, босиком по воде шагала Эбигейл Дэйвеншоу.

Теплый ночной воздух доносил аромат базилика, росшего в горшках возле старого сарая садовника. Из-за закрытых ставнями окон слышались голоса и детский смех. Всю жизнь Эбигейл была слепой, но ее господин и благодетель, человек, который вырастил и воспитал ее, не позволил слепоте помешать ее способностям. Он часто повторял, что слепота и зрение не противоположности и что мнение об их противостоянии друг другу – это лишь предрассудок зрячих. За прошедшие годы Эбигейл узнала, что существует множество видов зрения. Она ходила не во тьме, а в некоем подобии снежной дымки, присутствовавшей по краям ее внутреннего зрения как днем, так и ночью. Она ощущала яркий свет лампы или жар солнца в ясный день, особенно когда поворачивала к ним лицо. Эбигейл по-прежнему была худой – как та школьная учительница с гордой осанкой, которой она некогда была в Карндейле, но теперь в ней ощущалось нечто новое. Груз ответственности за детей, которых она привезла из Англии, и за новое убежище, которое они строили здесь, изменил ее.

Эбигейл нравилось то время дня, когда спасенные дети под присмотром Сьюзен занимались своими делами, а она могла выскользнуть в сад и остаться наедине со своими мыслями. Теперь же подростки, которых она так полюбила, оказались разбросаны по свету: юный Оскар здесь, с ней, защищал и наставлял малышей; Рибс вместе с Элис расхаживала по бульварам Парижа; ее старшая подопечная Комако где-то в Испании охотилась за обитающим там, по слухам, глификом. Чарли, как она надеялась, был где-то в Северном море и, возможно, уже вернулся в Эдинбург. Она больше всего беспокоилась о нем, ведь он утратил свой талант хаэлана – точнее, Бергаст украл его, буквально вырвал на краю орсина. Молодой разум Чарли переполняла злоба, и он винил себя в случившемся в Карндейле – почти во всем. И где-то на задворках сознания Эбигейл всегда оставался Марлоу, маленький Марлоу, затерявшийся в мире мертвых – возможно, и сам уже ставший одним из них.

С мрачным видом она пригладила и без того туго затянутые волосы. Нет, нельзя допускать такие мысли.

Больше всего ей хотелось собрать всех вместе и предложить им убежище – тихую гавань, где они могли бы просто наслаждаться юностью, постигать свои таланты и учиться скрывать их в мире рядовых людей, которые боятся всего необычного.

Но, проводя пальцами по листьям бугенвиллеи, она с печалью думала, что, вероятно, этому не суждено сбыться.

Им повезло вообще оказаться здесь. Вилла с прошлого века находилась в доверительном управлении Карндейла, древнего убежища талантов. Это подтвердили документы, случайно обнаруженные среди бумаг Маргарет Харрогейт в Лондоне, и тогда Эбигейл приняла безрассудное решение перевезти всех на юг. Окна главного дома, расположенного на скалистом мысе у самого моря и бывшего в свое время в распоряжении некой англичанки, заколотили еще восемьдесят лет назад, в эпоху Наполеоновских войн, и с тех пор в нем никто не жил. Крыша местами провалилась. Из каретного домика произрастало дерево. Всю виллу окутывала атмосфера глубокой печали – возможно, так ощущалось уходящее время. На второй неделе Чарли с Оскаром нашли под прачечной потайную комнату – длинное помещение, вырубленное в скале, с выбитыми на стенах надписями. Эбигейл с удивлением провела по ним пальцами, прислушиваясь к эху мальчишеских шагов, и в душе ее зародилась надежда. Она изучала грубые изображения орсинов, талантов, рогатой фигуры, которая, по ее мнению, представляла другра – древнее зло, питавшееся молодыми талантами и соблазнившее Джейкоба Марбера. Здесь наверняка хранились секреты, старые истины, но можно ли было их расшифровать?

Большая часть времени уходила на тяжелую работу по восстановлению виллы. Эбигейл провела тыльной стороной ладоней по щекам и, ощутив выступающие вены, подивилась следам, что годы оставили на ее теле. Волосы она по-прежнему зачесывала назад, оставляя открытыми лицо и шею, а глаза прикрывала повязкой. Как всегда, ради детей. Старая повязка, подарок, сделанный благодетелем много лет назад, пропала, когда на них напал Джейкоб Марбер, во время пожара в Карндейле. Теперь же это была обычная черная ткань, купленная на рынке в Палермо во время сбора припасов для долгой поездки в Агридженто.

Дойдя до каменного фонтана в центре сада, она остановилась. Все дорожки, словно спицы колеса, сходились здесь. Под благоухающими гибискусами и магнолиями стояла гнилостная вонь, напоминающая тяжелый смрад скотобойни. Эбигейл повернулась к ней лицом.

– Мистер Чековиш, пожалуйста, скажите Лимениону, чтобы он отошел от фонтана.

Со стороны скамейки слева от нее раздался шум, и мальчишеский голос зашипел:

– Лименион! Я же говорил тебе не ходить туда. Это неприлично. – И тут же с сожалением обратился к ней: – Мне очень жаль, мисс Дэйвеншоу, честное слово. Просто ему нравится держать ноги в воде. Ему здесь так жарко.

– Р-рух, – произнес голем.

Послышался звук шевелящейся грузной плоти.

– Возле сарая садовника стоит бочка с водой, Лименион, – строго, но без раздражения сказала Эбигейл.

Она подумала о том, как храбро вело себя это существо во время того страшного осеннего пожара, как оно пожертвовало собой, сражаясь с Джейкобом Марбером, и как было разорвано на куски. В последние дни их пребывания в Палермо Оскар исчез, а потом появился с обновленным Лименионом. Она не стала спрашивать, откуда взялся материал для обновления.

Сам Оскар тоже изменился. Он будто взял на них с Лименионом ответственность за безопасность других детей и на удивление серьезно подошел к своей роли. Он все еще отличался некоторой робостью и нерешительностью, но теперь в его голосе все чаще звучали стальные нотки. В свои тринадцать лет он уже столкнулся с невиданными для многих ужасами и выжил. Как бы то ни было, он навсегда потерял невинность и уже никогда не обретет ее вновь.

«Как и все они, – с досадой подумала Эбигейл. – У них никогда не было настоящего детства».

– Джубал и Мередит почти закончили восстанавливать стену, как вы и просили, – сказал Оскар. – Лименион помогает. Я знаю, что они оба клинки, но они еще маленькие, долго не выдерживают. Скоро стена станет достаточно прочной, и под нее будет трудно сделать подкоп. Лименион думает, что это была собака. И еще, мисс Кроули просила передать, что в кладовой снова не хватает муки и соли. Она сказала, что повозка опаздывает, и хотела спросить вас – может, ей подыскать нового бакалейщика?

До города было около часа езды. Эбигейл покачала головой:

– Мисс Кроули привыкла к английскому расписанию. Думаю, нам всем придется привыкать к сицилийским порядкам.

– Р-р-р-р, – согласился Лименион.

– А что насчет мистера Овида? Есть какие-то новости?

– Сегодня утром из города на почту прибежал посыльный мальчишка из лавки. Чарли прибыл в Эдинбург, он в безопасности. Больше никаких подробностей.

– И ничего про надпись? Или про женщину-алхимика, которая может нам помочь?

– Наверное, он написал письмо сразу же, как приехал, – задумчиво ответил Оскар. – Ну, знаете же, как он обычно пишет. Так вот, эта записка еще короче. Но… мисс Дэйвеншоу…

– Да?

– Утром Лименион нашел кое-что у стены. Кое-что… неестественное.

Эбигейл заинтересованно повернулась к нему.

– Может, это была собака… Или раньше была. Одна из тех диких собак с холмов. Трудно точно сказать. У нее не было головы. И что-то впилось в нее, разорвало на части. Там, откуда я родом, сказали бы, что это дело рук волков. Вот только внутренности никто не съел, мисс Дэйвеншоу. Их просто… вытащили и разложили вокруг убитой. Словно… предупреждение.

Эбигейл вдруг охватила тревога. Нащупав выступ каменного фонтана, она села и провела рукой по прохладной водной глади.

– На Сицилии нет волков, мистер Чековиш. Где сейчас эти останки?

– До сих пор там. Я не хотел к ним прикасаться. Что-то в них мне показалось… неправильным. Как думаете, что это могло быть?

– Может, ничего особенного, – сказала она тихо.

Слева от нее, будто лошадь после скачки, тяжело пыхтел Лименион. В разрушенном бальном зале виллы кто-то заиграл на старой пианоле, и по саду разнеслась жутковатая нестройная мелодия. Эбигейл подумала о тайной комнате под прачечной, с древними рунами и резными изображениями талантов, и о бродящих за стенами диких собаках. Подумала о привезенных из Англии детях со слабыми, еще не до конца оформившимися талантами и о том, как Сьюзен Кроули суетилась над ними, словно заботливая мать. Это должно было быть безопасное, надежное место.

Она встала, ощущая внезапно накатившую усталость.

– И что мне делать с этими останками? – спросил Оскар.

– Закопать, – ответила Эбигейл. – Закопайте там, где никто не найдет.

* * *

Повисев на руках, Комако Оноэ спрыгнула с железных перил, ощущая, как в лицо бьет утренний барселонский дождь, и беззвучно приземлилась на булыжную мостовую.

В зубах она сжимала нож.

Человек с черной собакой – злой талант, которого здесь называли el Vicari Anglès[1], – уже скрылся за углом. Несмотря на дождь, небо было светлым, и Старый город с его каменными кварталами и неровными улицами казался Комако странным. Лучше всего она изучила его в темноте. Щурясь от света, она то и дело подносила руку к лицу. Мелкий дождь превращался в липкий туман.

На плечах ее лежал темный, пропитанный дождем плащ, ноги путались в мокрых пурпурных юбках. Сыпь на руках прикрывали перчатки. Заплетенные в тяжелую, похожую на кнут косу волосы скрывались под плащом. Комако присела, прислушиваясь. В столь ранний час узкие извилистые улицы Готического квартала Барселоны, к счастью, были пусты. Она хорошо усвоила, что в это время одинокая девушка многим могла показаться легкой добычей, а у нее не было ни минуты, чтобы учить мужчин уважению.

Хотя это навряд ли представляло для нее какие-то трудности.

Она выслеживала «английского викария» уже две недели, ночь за ночью. Говорили, что он бродит по улицам один, с черным псом, следующим за ним по пятам, – зловещая фигура, появившаяся после сожжения Карндейла. Он бежал с небольшой группой талантов, мелкими воришками, и спрятался где-то в городе. Работница красильного цеха в Вальядолиде поклялась, что они знают путь к испанскому глифику, поклялась с ужасом в глазах, когда пыльная веревка Комако стянула ей горло и оставила черные, похожие на ожоги пятна. Комако решила ей поверить.

Шаги фигуры стихли. Комако перешла на бег, смахивая капли с глаз, в которых вспыхнула стальная жестокость.

Теперь она стала другой. В ней проявились невиданная ранее холодность, суровость. Она вызвалась поехать в Испанию в одиночку, чтобы найти испанского глифика, отчасти потому, что не могла выносить присутствия остальных. Прежде всего выживших в Карндейле малышей, которых не смогла защитить. Но еще и лучшую подругу, Рибс, едва не убитую личем Джейкоба, и Чарли с грустными глазами, наблюдавшего теперь за ней как бы издалека, словно за незнакомкой. Утрата Марлоу, казалось, отдалила их друг от друга, пусть горе и было общим для всех. И темная правда – по-настоящему ужасная правда, хоть она никому никогда в ней не признается, – заключалась в том, что в глубине души Комако не верила, что Марлоу выжил. Он просто умер и пропал, как ее сестра Тэси, как и все остальные. Потому что таков мир.

Сказать по правде, после той ужасной ночи в душе Ко что-то переменилось. Там будто стало меньше надежды. Наверное, из-за того, что она вновь увидела Джейкоба, который некогда, словно старший брат, предлагал ей доброту и утешение. Она вспомнила, как они вместе сидели на крыше старого театра Кабуки под звездами, вспомнила, как он шептал ей что-то о семье и любви и о том, что никогда ее не бросит. Но потом он поддался соблазну другра… «Нет! – остановила она себя. – Скажи, как было на самом деле!» Он позволил себе поддаться соблазну, сам выбрал этот путь, превратившись в монстра. А ведь она многим на него походила. Походила всегда. И знала об этом.

Это ее и пугало.

Теперь же она единственный уцелевший повелитель пыли, единственная, кто готов сражаться. Старых талантов больше нет. Нет и Фрэнка Коултона. Да, Комако приехала в Испанию в одиночку, чтобы уберечь остальных от опасности, но, если быть до конца честной, оказалась здесь еще и потому, что не хотела, чтобы друзья увидели, на что она готова пойти.

Но на что именно?

Что бы это ни было, она это сделает.

Комако следовала за человеком с черной собакой по бульвару Ла Рамбла, держась в тени платанов, а когда тот дошел до Бокерии, нырнула в лабиринт улиц позади рынка. За древними стенами виднелась новая застройка квартала Эшампле – фешенебельные площади и новые квартиры, становящиеся выше с каждой неделей, наплевав на дождь. Но в самых старых районах, в лабиринтах переулков, где она сняла комнатушку над лавкой канатчика, царили лишь тени, раздавался скрежет тележных колес, а грязные улицы были усеяны лужами. Ее это вполне устраивало.

Мужчина пересек небольшую площадь с фонтаном в виде сатира, задержавшись на углу переулка с разваливающимися домами. Мелькнул развевающийся шарф, скрывший на мгновение поднятый воротник пальто и надвинутую на лоб шляпу. Мужчина был очень высоким. Лица отсюда не разглядеть. Он размахивал тростью с серебряным наконечником словно оружием, а мастиф рысью следовал за ним.

Подойдя к черной двери с прибитым к ней железным молотком, мужчина вынул из кармана кольцо с ключами. Пес повернул морду к дождю и посмотрел прямо на Ко. У нее перехватило дыхание: в такую погоду управлять пылью она не могла и единственным оружием оставался зажатый в кулаке нож. Но мужчина ее не заметил; пригнувшись, он вошел внутрь, и пес, будто живая тень, скользнул за ним следом.

Комако быстро пересекла площадь. За незапертой дверью она обнаружила побеленную прихожую и уходящий во мрак коридор. В нише на блюдце стояла погасшая свеча. Ко сняла перчатки, крепко сжала фитиль в кулаке – и через мгновение свеча вспыхнула.

Ей нужно было только поговорить. Эти таланты должны подсказать ей, как найти испанского глифика. Вот и все. Она не собиралась драться, не хотела причинять кому-то вред.

«Но ты ведь все равно взяла с собой нож, не так ли? – подумала она. – Вряд ли он потребуется тебе в помещении».

На мгновение она пожалела, что с ней нет Рибс или Чарли, а после нахмурилась от собственной слабости. Мокрые следы ботинок вели к двери в подвал. В воздухе ощущались странный металлический запах и что-то еще. Что-то нечистое.

Она спустилась по лестнице.

Потолок подвала держали столбы с арками из каменных блоков. Пол был уляпан грязью. Комако отложила нож и, притянув к себе пыль, почувствовала кожей старую боль. Затхлый запах казался знакомым. В дальнем углу подвала горела еще одна свеча.

Над грубым столом, спиной к ней, склонился мужчина. Тот самый талант, которого она выслеживала. Он снял шляпу, и стало видно, что с одной стороны его волосы сожжены. Ухо выглядело уродливым, словно оплавленный кусок воска. Когда она приблизилась, он чуть повернул лицо и из темноты раздалось рычание огромного черного мастифа. На плаще блестели капли воды. В темном углу виднелась куча одежды.

– Por qué me molestas aquí?[2] – спросил мужчина хриплым голосом, выпрямляясь и разворачиваясь.

Комако тут же притянула к свободной руке тугое кольцо пыли. Ее пронзила боль. Свеча за спиной мужчины обрисовывала лишь его темный силуэт – выше и шире, чем ей казалось раньше. В одной из испещренных шрамами рук он как оружие держал трость с серебряным наконечником. Когда Комако подняла свою свечу, то на мгновение смутилась, не понимая, что именно видит перед собой. Впалые, покрытые щетиной щеки, усохшие губы, расходившиеся при каждом вздохе. Слезящиеся глаза. Одно веко, тонкое как бумага, дрожало будто лист на ветру. На прорезанном глубокими морщинами лбу разметались волосы. Затем все черты сложились воедино – и она поняла, что лицо его обезображено ожогами. От изумления она задержала дыхание.

– Мистер Бэйли? – прошептала Комако.

Он, нависая, наблюдал за ней. И вдруг в его глазах блеснуло узнавание – узнавание, смешанное с отвращением.

– Мисс Оноэ, – сказал он. – Что вам нужно? Почему вы здесь?

Она поразилась тому, как быстро забилось ее сердце. В Карндейле все они опасались его, слуги доктора Бергаста, который каждому из них мог приказать отправиться в кабинет директора в любое время дня и ночи. Он никогда не улыбался, редко говорил и не придавал никакого значения страху, который внушал остальным.

Тогда она тоже боялась и ненавидела его.

Теперь же Ко трясла головой, пытаясь понять, как он здесь оказался. Мисс Дэйвеншоу ведь утверждала, что видела его мертвым, разве не так? В ту последнюю ночь в Карндейле. Мертвым, с разорванным горлом. Почему же он до сих пор жив? Но вдруг Ко поняла, что ей на это плевать. Она смотрела на него – на его шею с ужасными шрамами, на блестящие капли на лице, будь то капли дождя или слезы, – как на человека, который был ближе всех к тому, кто все это устроил. На мгновение испанский глифик, как и цель ее поисков, стерся из памяти. Остался лишь гнев. На сжатом кулаке сгустился комок пыли.

– Вы знали? – требовательно спросила она. – Вы знали о плане доктора Бергаста? Что он хотел заполучить силу другра для себя? Что он использовал нас, использовал Марлоу…

Но мистер Бэйли продолжал молча взирать на нее.

– Какое это имеет значение? – тихо сказал он. – Оглянитесь. Он потерпел неудачу. Теперь нам придется пережить последствия этого.

И тут, к своему ужасу, она поняла, что в тени лежит не куча одежды. Это были тела́. Она насчитала четыре. Три женщины и один мужчина. Сильно изуродованные, почти разорванные на части. К счастью, их лица прикрывали плащи и рубашки. К одной из стен тянулось густое пятно крови.

– Был еще один, маленький мальчик, – продолжил мистер Бэйли. – Хуан Карлос. Заклинатель.

– Ему удалось уйти?

– Никому не удается уйти.

Комако заставила себя посмотреть на тела, одно за другим. А затем спросила:

– И кто это сделал, мистер Бэйли?

Но, уже задавая вопрос, она знала ответ. Когда он произнес это слово – другр, – по всему ее телу пробежало что-то холодное, страшное. Она еще сильнее сжала кулак с густой черной пылью. Под не закрывающимся до конца веком мужчины блеснул мутный глаз с молочным отливом. Он не лгал. Но ведь ему не известно то, что знает она: что другр мертв, что доктор Бергаст уничтожил его у орсина.

– Не может быть, – прошептала она. – Вы сами видели? Как другр… сделал это?

– Сейчас везде опасно, мисс Оноэ, – сказал мужчина. – Для любого из талантов, даже для такого повелителя пыли, как вы.

Комако с трудом заставила себя вновь взглянуть в его искаженное лицо. Посмотреть по-настоящему. Она услышала достаточно.

– Я ищу «английского викария», – холодно произнесла она, сдерживая ярость. – Таланта с черным псом и серебряной тростью. Мне сказали, что он знает путь к испанскому глифику. Это вы?

– А, это… Нет. – Он тяжело опустился на стул. – Уже нет.

– Что вы хотите сказать?

Он проигнорировал ее вопрос.

– Он вернется. Это будет продолжаться, пока он не найдет меня. Думаю, он ищет именно меня. Да. Да, меня.

На пол с плаща Комако падали капли дождевой воды. Ей казалось, что мужчина наполовину безумен.

– Нам нужна ваша помощь, мистер Бэйли, – сказала она, не в силах сдержать дрожь в голосе.

Древние стены вокруг них скрипнули.

– Вам? – мистер Бэйли медленно поднял искаженное лицо с пустым взглядом. – Кому это вам?

– Мне с мисс Дэйвеншоу. И еще с некоторыми детьми. Мы выбрались оттуда.

Он изучающе посмотрел на нее. Казалось, что он что-то просчитывает.

– А с чего это вдруг мисс Дэйвеншоу разыскивает испанского глифика? Самого древнего и самого опасного из всех глификов. Он скрыт не без причин.

– Ради Марлоу, – резко ответила Комако, ощутив вспышку гнева. – Он исчез в ту же ночь, когда сгорел Карндейл. Сначала он запечатал орсин, но потом… потерялся в нем. Попал в ловушку. Мы думаем, что испанский глифик поможет вернуть его. Он должен знать способ.

Глаза мистера Бэйли расширились.

– Сияющий мальчик? Он потерялся?

– Пока что. Ненадолго.

– Он потерялся, какое милосердие, – в хриплом голосе мужчины слышалось облегчение.

Комако не была уверена в том, что правильно его расслышала. Она подумала о Марлоу, через что ему пришлось пройти, и о том, что этот человек выжил, в то время как погибло столько детей. Внезапно она притянула к себе еще больше пыли, обхватила ею руки мужчины и заставила его выпрямиться перед собой. Запястья и ладони пронзила холодная жгучая боль. Мастиф заскулил и сильнее вжался в солому. Мистер Бэйли стоял перед ней, неестественно пошатываясь, словно вырезанная из воска марионетка. Сейчас она сильнее, гораздо сильнее, чем была в Карндейле. Пусть он сам убедится. Одну струйку пыли она пустила в его ноздрю и сделала погуще. Мужчина закашлялся, стал отплевываться и ловить ртом воздух.

– Вы поможете мне, мистер Бэйли, – произнесла она сурово. – И поможете Марлоу.

В его здоровом глазу мелькнуло что-то похожее на испуг. Но это был не тот испуг, о котором подумала Комако.

– Вы не знаете, что это за мальчик, – прошептал он. – Иначе вы бы оставили его там. Темный Талант грядет, девочка. Он уничтожит все.

Гость в доме мертвых. Часть I. 1883

2. Вызов

Шаркая ногами, старуха прошла под аркой и побрела по мокрому переулку, направляясь к темному моргу. Это была Кэролайн Фик, женщина шестидесяти семи лет, кривая, как оплывшая свеча, некогда покинувшая Карндейл невестой.

То было целую жизнь назад. Теперь из нее не вытащить прошедших лет, засевших в ней, как ржавые кривые гвозди в иссохшей доске. Иногда по утрам ей казалось, что она слишком стара. Слишком стара для того, что от нее требовала жизнь.

И все же она продолжала жить, давно овдовевшая, вечно усталая. Вместе со своим братом Эдвардом она обитала в торговой лавке на площади Грассмаркет, но настоящей ее работой было мрачное исследование талантов. Они с братом ухаживали за семью детьми, размещенными в комнатах над лавкой. За детьми, наполовину превращенными в глификов ныне покойным безумцем; за детьми, потерявшими таланты, но не мужество, в своих попытках сохранить этот мир. При взгляде на них у нее разрывалось сердце. Пальцы на ее здоровой руке покраснели и покрылись мозолями от щелока и уксуса. По дороге она посасывала их, согревая. Половину другой руки она потеряла много лет назад. К культе, среди кожаных ремней и плетений, был пристегнут тонкий клинок ее собственной работы. Руку скрывала широкая зеленая шаль, но кривое плечо и наклон в сторону было не спрятать. Платок был местами залатан, а находившееся под ним синее платье с теперь заляпанным грязью подолом выцвело до серого: вид как у ведьмы из сказки. Сходство с ведьмой дополняло и то, что всю жизнь миссис Фик изучала алхимию и знала наверняка: ни одна вещь не превращается в другую без какой-то потери. Она и сама наблюдала это бессчетное количество раз. Но и в превращениях были свои секреты. Этому ее научили дети, искаженные глифики, которых она любила и среди которых жила. Ей всегда нравилась темнота, влекли тайны и секреты, а здесь, в угольно-черном переулке, освещенном лишь свечными фонарями с дымчатым стеклом, царила настоящая тьма.

Сумерки цвета оседающей на стенах сажи медленно сгущались. Холодало. Хмуро оглядевшись по сторонам и удовлетворенно кивнув, старуха поспешила через дорогу, скрипя сапогами.

Когда она вошла в морг, звякнул колокольчик.

Это место всегда навевало на нее тоску. Внутри было холоднее, чем снаружи. В суровой тишине дрожал слабый свет, отбрасываемый в коридор единственным газовым светильником за прилавком. Все те же два мягких кресла, тот же потрепанный красный шарф на вешалке для шляп, тот же помятый экземпляр «Панча» прошлой осени. Ноздри щекотал тяжелый запах цветов.

Через мгновение из задней комнаты, вытирая руки о кожаный фартук, вышел мужчина. Это был Макрей, хозяин с копной жирных, блестевших в свете фонаря неухоженных волос, с доходившими до плеч бараньими вихрами.

– Миссис Фик, – поприветствовал он ее.

Она кивнула в ответ:

– Я насчет тела. Из Лох-Фэй.

– А мы вас почти уже не ждали. Это недавняя находка, понимаете. Утопленник. Ничего общего с тем пожаром.

– Но все равно послали за мной, – позволила она себе вспышку раздражения.

– Да, послали. Из-за… некоторой необычности. Я вспомнил, как вы спрашивали, не замечали ли мы в них каких-то странностей. Ну так вот, здесь их хватает.

Он явно недовольно почесал запястье.

– Должен предупредить вас, что это нечто неестественное. Дьявольское.

– А я думала, что дьявол плавает получше.

– Ошибаетесь. Вода для него смерть. Я уже говорил вам, что Лох-Фэй – это потустороннее место. Вы и сами это знаете. Мало кто посещает его, да и Карндейл тоже. Чем ближе к его воротам, тем неприятнее ощущения. Мистер Макферсон вырос в тех краях и говорит, что богобоязненные люди даже не смотрели в ту сторону. А еще он утверждает, что этот труп пропитан озерным злом. Сказать по правде, его уже несколько дней назад надо было отправить в известковые ямы. Как подумаешь, что он лежит там, во тьме, так сразу кошки на душе скребут.

– Неизвестность пугает лишь до тех пор, пока не познакомишься с ней поближе, – сказала миссис Фик. – А потом это просто…

– Что?

– Наука.

Похоронных дел мастер горько усмехнулся и приподнял крышку прилавка, чтобы она могла пройти.

– Лучше я вам просто покажу.

Тогда, услышав новость о Карндейле, Кэролайн не сдержала слез. Истинных слез.

Она понимала, что сама была причастна к случившемуся; она читала о трупах, которые один за другим привозили в Эдинбург в полицейских фургонах. В своем воображении она представляла всполохи неестественного пламени по всему каменному зданию и старые таланты, выстраивающиеся цепочкой, пока к ним из темноты выходил Джейкоб Марбер. Она почти слышала, как с тихим грохотом рушится орсин и огонь пожирает древний вяз на острове посреди озера.

Прошло почти четыре месяца, а Кэролайн так и не собралась с духом, чтобы отправиться к развалинам и посмотреть на все своими глазами.

Вот только она продолжала ходить в морг, стоять над мертвецами и платить за их погребение не скупясь. Тяжелее всего было видеть трупы детей, но потрясали ее и тела слуг, садовников, старых талантов – многие из них были ужасным образом изуродованы. Что бы мистер Макрей с помощником ни думали о пожилой женщине в грубой одежде и с покрасневшей от труда кожей, они уважали ее. Некоторых умерших она знала по именам. Другие упокоились в безымянных могилах под стальным небом. Она да ее брат были единственными посетителями, которые ездили в черном экипаже из «Свечной Олбани» на кладбище. Ездили так часто, что кобыла в упряжке научилась сама преодолевать этот путь безо всяких понуканий.

Не проходило и ночи, чтобы она не вспоминала тех воспитанников Карндейла, которые однажды пришли к ней в поисках ответов на вопросы об искаженных глификах. Комако, Рибс, Оскар. Они были полны ярости и уверенности в своей правоте. Она же объяснила им, как можно уничтожить орсин: вырезать сердце глифика и погрузить его в портал. Но она не верила в то, что у них получится. Тогда в ней кипели гнев, злоба и обида на Бергаста. Но кто знает, правильно ли она поступила, учитывая страдания, последовавшие за этим? Иногда, закрыв глаза, она вспоминала то, что случилось, снова слышала панический стук в дверь лавки в ту роковую ночь, снова видела ту американку, мисс Куик, растерзанную и окровавленную, лежащую на крыльце в окружении испуганных детей, среди которых была Комако с друзьями.

Они провели здесь две недели, преследуемые ужасом. Сидели в подвале, теснились в коридорах, бродя по проходам, пока не было покупателей. Достаточно долго, чтобы некоторые из них оправились от пережитого, чтобы самые старшие ученики – Комако, Оскар и Рибс – смирились с тем, что никто больше не выжил. Две недели она варила жидкую кашу и раздавала им черствый хлеб. Две недели ее застенчивый брат Эдвард сидел в своей комнате, боясь показаться им на глаза. Две недели Кэролайн ходила по моргам, а потом вернулась в лавку, чтобы рассказать обо всем Элис Куик. Элис нравилась ей своими твердостью и молчаливостью, но проглядывала в этой женщине и ошеломившая Кэролайн печаль. Печаль, а под ней нечто темное. Именно Элис однажды ночью, проверив барабан своего револьвера, решила отвезти всех на юг, по старому адресу миссис Харрогейт в Лондоне. Для Кэролайн с братом их было слишком много, а площадь Грассмаркет находилась чересчур близко к руинам. Свой план Элис излагала тихо и размеренно. И именно Элис позже сообщила в письме, буквы в котором выводила старательно и усердно, о своих опасениях по поводу другра, который, возможно, и не был уничтожен, и о том, что Кэролайн следует соблюдать осторожность, поскольку ее подопечным до сих пор может угрожать опасность. Хуже того: все они боятся, что в том, другом мире может находиться одинокий мальчик Марлоу.

Кэролайн задумчиво изучила это письмо при свете лампы. Почерк Элис был на удивление плохим. Конверт отправили из Палермо на Сицилии в конце года. Со дня разрушительного пожара в Карндейле прошло четыре месяца. С тех пор не поступало никаких вестей.

Владелец морга провел ее по кирпичному коридору, поднялся по пандусу и вошел в комнату в задней части здания. Обшарпанные и промокшие обои некогда, по всей видимости, были желтого цвета. Кэролайн обратила внимание на узкие столы, свисающие с низкого потолка резиновые шланги и на большой шкаф, в котором не хватало двух ящиков. К стулу был привязан небрежно прикрытый шерстяным одеялом труп женщины с торчащими из рук и шеи трубками. Над телом трудился помощник с длинной, заправленной в фартук, рыжей бородой.

– Никаких документов у этого дьявольского отродья, конечно же, нет, – сообщил мистер Макрей. – Но, думаю, оно пробыло в воде не более одних-двух суток. Либо упало в воду, либо зашло само, если вы меня понимаете. О его пропаже никто не заявлял. Его нашел под скалами местный парень.

– Со стороны Карндейла?

– Да. Может, он ходил туда посмотреть на обгоревшие остатки. Там кое-кто бродил в последнее время – охотники за сувенирами и им подобные. Из-за публикации в газетах эта история привлекла некоторое внимание. Но если я что-то смыслю в этой жизни, никакие достопримечательности он не осматривал. Ни черта подобного.

Мистер Макрей замешкался у ведущей в подвал лестницы.

– Приехал даже инспектор из Лондона. Из Скотленд-Ярда. В связи с происшествием в Карндейле. Я ожидал, ну, разве что священника.

– Я бы не приняла вас за суеверного.

– Можно закрывать глаза, а можно смотреть фактам в лицо, миссис Фик, – бросил на нее мрачный взгляд мистер Макрей. – Говорю же вам, ничего естественного тут нет.

Вынув из кармана две пробковые затычки, он вставил их в ноздри. И еще две протянул ей.

Спустившись по лестнице, владелец морга отпер дверь и снял с крючка закопченный фонарь. Они прошли через большое помещение без окон с белыми стенами и трупами на деревянных полках. Здесь было очень холодно.

Следующая камера оказалась поменьше. Под простыней на столе лежало единственное тело. Мистер Макрей зацепил фонарь за кольцо над столом и вернулся к двери; свет немного помелькал и выровнялся. Мужчина отбросил простыню и отошел в сторону.

Мертвец, разумеется, был голым. Не похоже, что он долго пробыл в воде. Густая черная борода и тяжелые черные брови. На удивление длинные и красивые ресницы. Одна щека изуродована – шрам длиной дюйма в четыре шел от уголка губ к уху. Кэролайн не смогла представить, как можно получить такую травму при падении – нанести ее могло только лезвие. На горле, ягодицах и бедрах виднелись синяки, а на ребрах – следы когтей, как будто на него напало животное. Но не это казалось самым странным. Обе руки и вся грудь были покрыты татуировками.

– Посмотрите внимательнее, миссис Фик, – сказал похоронных дел мастер с порога.

Кэролайн пригляделась и увидела, что татуировки двигаются. Сначала она подумала, что это ей только кажется из-за тусклого света фонаря, но затем поняла, что он тут ни при чем. Татуировки лениво извивались под кожей мертвеца, словно струйки выпускаемого из трубки дыма. Отступив на шаг, она заметила нечто парящее в воздухе примерно на высоте ее лица. Пятно темноты. Она прищурилась. Облачко, похожее на клубящуюся пыль или сажу. Размером с человеческое сердце.

– Летает за ним из комнаты в комнату, – произнес по-прежнему стоявший в дверном проеме хозяин морга. – Куда ни понесешь. Инспектор предположил, что это что-то вроде магнетизма. А на мой взгляд – куда более смахивает на работу дьявола.

Кэролайн слушала вполуха. Она прошагала вдоль тела, перешла на другую сторону и вернулась. В ушах стучала кровь. Ей вдруг стало страшно, ведь она поняла: это труп извращенного повелителя пыли, чудовища Джейкоба Марбера.

Тени в морге тоже тихо двигались.

Кэролайн осторожно вытянула руку и помахала ею над клубочком пыли. Та сразу расцвела голубым сиянием, как будто глубоко внутри нее сверкнула молния. Когда Кэролайн поднесла ладонь ближе, внутри, казалось, поднялся сильный ветер, яростно закручивая сажу и пыль. Кэролайн ощутила слабый холодок на кончиках пальцев, и внутри нее что-то всколыхнулось – такого чувства она не испытывала с далекого детства. Она отпрянула, словно обжегшись. Вытерла пальцы о юбки. Голубое сияние погасло.

– О господи, – прошептал владелец морга.

В свете фонаря его лицо выглядело мрачным и странным.

– Такого никогда раньше не было, сколько бы мы ни исследовали… А мы множество раз проводили по нему руками… Что это, миссис Фик? Что они принесли в мой морг?

Испорченная пыль. Вот что это. Но она ничего не произнесла, лишь попыталась как следует все обдумать. Будь жив Генри Бергаст, он бы неплохо заплатил ей. Но она знала, что и сейчас найдется немало желающих раздобыть эту пыль. Опасных личностей, которым лучше никогда не знать о ее существовании. Например, лондонские изгнанники, безумные в своей ярости. Или та ужасная женщина во Франции, Аббатиса, со своими приспешниками. Те, кто слышал старые истории о потустороннем мире, о том, на что способна его пыль. О том, как пыль делает целым то, что было разорвано на части, как она переписывает язык этого мира.

К этому моменту миссис Фик уже кое-что решила. Она не доверяла себе. Она ощущала, как пыль хочет поработить ее, развратить, как развратила Джейкоба Марбера. Но нельзя было и оставлять ее просто так. Здесь, где ею мог завладеть кто угодно.

Повернувшись к владельцу морга, Кэролайн спросила:

– У вас есть какая-нибудь банка? Флакон? Что-нибудь чистое?

Тот вышел и вернулся с маленьким пузырьком, в котором некогда хранились чернила. Кэролайн осторожно зачерпнула пыль из воздуха. Та будто прилипала сама к себе, и, как только часть ее попала в ловушку, остальная потекла следом. Закрыв бутылочку пробкой, Кэролайн поднесла ее к свету. Внутри словно парило облачко беспорядочно клубящихся крохотных галактик, и все пылинки сверкали на свету, точно металлические опилки. Ее охватило чувство, как будто она спускается с крутого склона, и ей пришлось закрыть глаза, чтобы стряхнуть с себя оцепенение и быстро засунуть бутылочку за подкладку шали.

– Трудно отвести взгляд, правда? – пробормотал мужчина, набрасывая простыню на труп, на коже которого до сих пор едва шевелились татуировки, и снимая фонарь с кольца. – Если что-то и можно понять на моей работе, так это то, что смерть – это дверь, открывающаяся в обе стороны. Так кем же он был?

Кэролайн ответила не сразу:

– Если верить рассказам, он был опасным человеком. Возможно, даже причиной пожара.

– Так он сделал это нарочно?

– Да, – тихо кивнула она.

Она почувствовала, как свет покидает ее лицо. Долгое время никто ничего не говорил.

– Ужасное зрелище, все эти дети, – сказал владелец морга. – Не забуду их до конца своих дней. Худшее, что мне когда-либо доводилось видеть, миссис Фик. Худшее.

Он провел рукой по усам, словно смахивая с них капли воды.

– И что же нам делать с трупом?

– Сожгите его, мистер Макрей, – мрачно ответила Кэролайн. – Сожгите так, чтобы ничего не осталось.

Позже Кэролайн, то и дело поправляя шаль на голове, устало возвращалась по ночным улицам Эдинбурга на площадь Грассмаркет. Она все еще размышляла о блестящем пузырьке в кармане, о том, как с ее пальцев осыпалась пыль. И о приливе сил: словно в доме, долгие годы стоявшем темным, во всех комнатах по очереди зажглись свечи. Нужно было понять, что все это значит. На площади перед свечной лавкой горел одинокий фонарь. Эдвард запер дверь. Кэролайн опасливо посмотрела на верхние, закрашенные известью, окна, будто боялась увидеть там кого-то из искаженных глификов. Конечно же, там никого не было, а света не показалось ни единого пятнышка. Она для уверенности обошла здание, вернулась и наклонилась к замочной скважине, как вдруг услышала голос:

– Миссис Фик?

Кэролайн повернулась. В тени кто-то стоял. Высокий, широкоплечий, в низко надвинутой шляпе-котелке. Потрепанное пальто было расстегнуто и сильно порвано у плеча. Выйдя из жидкой темноты, глазам миссис Фик предстал юноша на полпути к мужчине – лет семнадцати, с еще довольно мягкими чертами лица, со смуглой кожей и скрытыми тенью глазами. Выговор у него был как у американца. Нахмурившись, Кэролайн выпрямилась и шагнула назад, она встретилась с ним взглядом и опустила пузырек с испорченной пылью глубже в карман юбки.

Юноша нащупал у себя на шее шнурок и протянул его миссис Фик. На шнурке висело кольцо с гербом Карндейла. Даже в слабом уличном свете площади кольцо казалось весьма необычным: полосы темного дерева и металла, сверкающего, словно черный иней. Казалось, будто оно всасывает в себя весь окружающий свет. Она вновь всмотрелась в черты незнакомца и вдруг поняла, кто перед ней.

– Ты Чарли, – робко улыбнулась она.

– Я не хотел вас пугать, – пробормотал тот.

Чарли Овид. Хаэлан. Юноша, о котором рассказывала Элис Куик после пожара в институте. Ему пришлось несладко, он пережил ужасное и даже попытался противостоять другру, Генри Бергасту и всему миру мертвых. А еще он потерял в орсине своего единственного друга, «сияющего мальчика» по имени Марлоу. Тогда Элис боялась, что он тоже погиб, и только позже из присланного с Сицилии письма Кэролайн узнала, что Чарли выжил.

Но что-то было не так.

Кэролайн более пристально рассмотрела стоящего перед ней юношу. Лоб его пересекала рана, из ноздрей сочилась кровь, костяшки пальцев распухли. На щеках виднелась странная сыпь, а под ухом – шрам. Глаза казались слишком старыми для его лет, и чудилось, будто он читает ее мысли.

– Я… я потерял свой талант у орсина, пытаясь остановить доктора Бергаста, – сказал он. – Я больше не хаэлан. Я обычный. Я… это просто я, – в голосе его звучала напряженность. – Я проделал долгий путь, чтобы оказаться здесь, миссис Фик. Я хотел написать вам заранее, чтобы вы знали, что я приеду. Но мисс Дэйвеншоу не сочла нужным. Она посчитала, что это небезопасно.

– Эбигейл Дэйвеншоу? Из Карндейла?

Юноша кивнул:

– Это была ее идея – найти вас. Ее и Элис.

На вымощенной булыжниками площади стояла тишина. Одинокий уличный фонарь освещал неровную поверхность, выхватывая из тьмы отдельные пятна. В ушах Кэролайн шумела кровь. Ее охватило тревожное чувство, словно она ждала этого, будто знала, что нечто подобное произойдет, с тех пор как сгорел Карндейл, с тех пор как ушли Элис, Комако, Рибс и остальные. У нее остались дети, искаженные глифики, остался брат – ей было о ком заботиться. Но, присмотревшись к стоящему в тени юноше, Кэролайн поняла, что ответственности теперь стало больше.

Чарли снял шляпу-котелок и провел длинной тонкой рукой по голове. Тьма ползла по нему, будто живое существо.

– Нам нужна ваша помощь, миссис Фик, – тихо сказал он. – Прошу вас.

«Странно, как одно решение в жизни может изменить все остальные, – подумала она, ругая себя. – Это все ты, Кэролайн Олбани Фик, и твое мягкое сердце. Однажды оно погубит тебя».

Но все же она заглушила доводы разума. Войдя в лавку, она посторонилась, пропуская паренька, а затем задвинула засов на уровне колена и сквозь мрак направилась к лестнице в подвал. Спустившись, Кэролайн зажгла свечу и жестом велела Чарли поскорее закрыть за собой дверь. Постепенно пламя разгорелось, высвечивая ступени. Этот подвал служил лабораторией на протяжении тридцати лет. Перед очагом стоял длинный дощатый стол, сколоченный Эдвардом несколько десятков лет назад; на нем вперемешку со стеклянными колбами, глиняными мензурками и пыльными дистилляторами были разбросаны стопки книг в кожаных переплетах и пергаменты с записями экспериментов Кэролайн. Повесив шаль на крючок, она придержала ее лезвием протеза, а здоровой рукой достала бутылочку с голубой пылью и осторожно поставила ее на стол.

Чарли же тем временем достал из плаща свиток, перевязанный бечевкой, и с любопытством посмотрел на сосуд.

– Что это?

Кэролайн замешкалась. Она держала огарок свечи боком, пламя разгорелось высоко.

– Я ходила посмотреть на труп, – тихо сказала она. – Труп Джейкоба Марбера. Это осталось от него.

– Джейкоба Марбера? – ноздри Чарли расширились.

– Да.

– Вы уверены? В том, что это был именно он?

– Черная всклокоченная борода. На руках и груди татуировки. Над трупом в воздухе висит облачко испорченной пыли, – она позволила себе слабо улыбнуться. – Я бы сказала, что уверена. Почти.

– Значит, он мертв, – вздохнул юноша. – Джейкоб Марбер мертв.

– А ты сомневался?

Он только кивнул.

– Значит, ты мудрее многих, Чарли Овид. А теперь скажи, что у тебя в руке? Послание?

Он молча протянул ей свиток. Кэролайн взяла его и медленно развернула, прижав угол тяжелым фолиантом. Это оказалось не сообщение, а нечто вроде рисунка, начертанного углем. Она зажгла еще одну свечу в блюдце, чтобы рассмотреть получше, и склонилась над бумагой.

– Зачем мне это?

– Мисс Дэйвеншоу сказала, что вы единственная, кто сможет прочесть.

– Это очень древние письмена, Чарли. Даже не знаю, смогу ли разобрать что-то.

– Но вы ведь знаете, что это? Знаете?

Кэролайн кивнула и спросила:

– Откуда это?

– На вилле под Агридженто нашлась… потайная комната, – ответил он. – Эти символы изображены там на всех стенах. Раньше, века́ назад, на этой вилле жили таланты. Она принадлежала Карндейлу, поэтому мисс Дэйвеншоу и отвезла нас туда. Сперва там были одни развалины, но мы постарались восстановить здание. Мисс Дэйвеншоу полагает, что эта надпись может быть ключом к открытию орсина и что она поможет нам вернуть Марлоу.

– Агносценты, – пробормотала Кэролайн. – Вот кто жил там. Они не были талантами, но жили рядом с ними, защищали их, хранили их знания.

– Агносценты, – прошептал юноша, пробуя на вкус незнакомое слово. – И как их найти?

– Найти? Ах, они давно исчезли, Чарли. О них ничего не слышно уже много веков.

Плечи Чарли поникли, и он разочарованно вздохнул. Кэролайн же поднесла бумагу совсем близко к глазам, пытаясь разобрать символы.

– Это не чистая латынь, а некая ее смесь с греческим. А вот эта пометка – древняя галльская руна. Похоже, указание на некую дверь, которая может открыться в любой стене. Дверь одна, а ключей много. Но что обозначают вот эти символы, мне неведомо. Вероятно, что-то вроде солнца. Или утро…

– Может, будет понятнее, взгляни вы на них своими глазами?

Кэролайн увидела тревожные морщинки вокруг глаз Чарли. Его послали сюда именно за этим, и он боится, что она откажет. Но Сицилия слишком далеко.

– Я не могу просто так взять и уехать, Чарли, – мягко сказала она. – Наверху у меня дети, о которых нужно заботиться. И еще Эдвард. Тут вся моя жизнь.

– Так возьмите их с собой. Что для вас осталось в этом Эдинбурге? Карндейла больше нет. Поезжайте все вместе.

– Я стара для такого путешествия. Я давно никуда не ездила.

Чарли неуверенно взял бутылочку с испорченной пылью. Было заметно, что он пытается придумать аргументы. Склянка тут же ярко засветилась. Кэролайн, заинтересованная символами, обернулась не сразу, а когда все же сделала это, то увидела, что Чарли уже откупорил сосуд. Светящаяся пыль закружилась вокруг его костяшек, словно клубок сажи в дымоходе.

– Положи на место! – грозно окликнула Кэролайн, но тут же осеклась и застыла на месте, не веря своим глазам.

Рана на лбу Чарли срасталась сама собой, будто зашиваемая невидимой нитью. Он медленно поднял руку к лицу, размазывая оставшуюся кровь.

– Зажила, – удивленно произнес он. – Моя рана…

Кэролайн выхватила бутылочку из его рук и поставила ее на стол. Вокруг ее пальцев тоже заплясали сверкающие искорки. Ее вновь окутало странное, давно забытое чувство, переполнявшее ее, словно вода чашу. Она изо всех сил вцепилась в край лабораторного стола, оставляя вмятины на дереве. Как тогда, давно, в детстве, когда еще была клинком…

– Миссис Фик? – Глаза Чарли сияли. – Мне… лучше? – потрясенно прошептал он. – Мой талант вернулся?

– Нет, – уверенно ответила Кэролайн. – Угаснувший талант не возродить. Твой талант пропал, Чарли, как и мой. Это действие пыли.

Она закупорила бутылочку, ощущая, как сила мгновенно покидает ее тело, и снова попробовала сжать столешницу. Бесполезно.

В наступившей тишине послышался скрип половиц сверху – это были тяжелые шаги ее брата Эдварда, пополнявшего запасы на полках.

Чарли разочарованно потирал заживший лоб, но вовсе не рвался к пузырьку. «Он еще так молод, – подумала Кэролайн. – Еще совсем невинный». Она вспомнила, с какой добротой о нем отзывалась Элис. А после подумала о таившейся в этом флаконе опасности, о заключенной в нем силе. О тех, кто захочет овладеть ею.

– А вы знали, что она так умеет? – спросил едва заметно дрожавший Чарли, прерывая ее размышления. – Что может заставить работать наши таланты вновь?

– Не знала, – ответила она.

– Но все было как-то не так, – продолжил Чарли. – Не так, как раньше. Я ощущал ее, эту пыль. Думаете, то же чувствовал и Джейкоб Марбер, когда применял свой талант? Словно… словно кто-то другой двигает его руками вместо него?

– Не знаю, Чарли, – тихо сказала Кэролайн, осторожно взяв бутылочку, продолжавшую светиться.

Пыль в ней будто ждала, когда до нее дотронутся вновь. Голубоватый свет выхватил из полутьмы и свиток с начертанными углем знаками.

– Мне нужно время подумать. Побольше узнать об этом.

– Хорошо, – сказал Чарли и добавил: – Это какая-то тайна?

Кэролайн взглянула на его мокрый котелок, уже начавший пахнуть затхлостью, и посмотрела во встревоженные глаза.

– Такие вещи всегда дают о себе знать. Вскоре за пылью потянутся другие.

– Но другр мертв, миссис Фик. Карндейл разрушен. Кто может прийти сюда?

Кэролайн подняла блюдце со свечой, стараясь разогнать мрак по углам.

– Мир талантов огромен, Чарли, и он не ограничивается одним лишь Карндейлом, – мрачно ответила она. – Ты не встретил и половины того, что в нем есть.

3. Костяная ведьма

В раннем детстве по ночам Джета Вайс лежала в повозке своего дяди, ощущая, как вокруг нее толкутся живые кости женщин из табора. Они пульсировали под толчками окружающей их крови, шевелились и скрипели, запертые в плоти тел. И, окутанная темнотой, она понимала – в ней пробуждается ведовство.

Она не говорила об этом никому, даже тете. Родителей она не помнила: они умерли от болезни, когда ей было всего два года. Их небольшая семья вместе с двумя другими восточными цыганскими семьями странствовала по Большому Пути между Грацем и Загребом в громыхающих повозках с парусиновыми навесами и звенящими колокольчиками. Отца и дядю Джеты в 1852 году, еще мальчишками, продали с аукциона в монастыре Святого Ильи в Валахии, а когда четыре года спустя рабство отменили, из Румынии они отправились на запад, подальше от своих сородичей, не имея при себе ничего, кроме краюшки хлеба и инструментов лудильщика. Когда ее дяде было девять, боярин отрубил ему левую руку, и тот с яростной гордостью демонстрировал обрубок всем гаджо[3], которые оказывались рядом. Вшитые в его плащ монеты блестели холодным светом, густые черные усы свисали ниже подбородка. Он ехал впереди каравана вместе с другими мужчинами, а женщины с Джетой находились в повозках позади. На перекрестках он слезал с лошади, чтобы прочесть оставленные другими цыганами путевые знаки – перевязанные тряпкой веточки, сломанные особым образом кости. А потом решал, куда поворачивать.

В южных лесах еще водились волки, но в больших городах, таких как Дубровник или Триест, уже давно властвовали люди. Цыгане занимались торговлей и кое-каким ремеслом, обслуживая местное население, и, хотя Джета ненавидела церковные дворы и скотобойни на окраинах городских кварталов, еще больше она ненавидела вечернее ощипывание и разделку куриных тушек. Уж слишком живыми ей казались кости. Но величайший ужас ей внушали человеческие мертвецы. Их кости были хрупкими и сухими, и ей, маленькой девочке в цветастых юбках, приходилось быть осторожной: они могли заплясать от одного лишь движения пальца. Она помнила, как в свете фонаря одиноко сидела у смертного одра своей даки-дедж[4], заставляя руку старухи подниматься к щеке, как делала она при жизни. И пока у костра снаружи пел и плакал табор, внутри Джеты бурлила запретная сила. Все ее кости, все ее маленькое тело охватила ответная боль, острая пульсация заставила ее задыхаться и плакать. Когда умерла даки-дедж, ей было пять лет. В ту ночь испуганная Джета поняла, что́ умеет делать.

Сращивать и разбивать кости.

Это было ее проклятием. В каждом человеческом теле примерно двести шесть костей, и Джета чувствовала каждую из них, пересчитывая их вновь и вновь. Мягкая ключица, похожая на плечики для одежды, на которых висит тело. Крошечная подковообразная подъязычная кость, не связанная ни с какими другими костями, а плавающая в мягких тканях, словно камень в банке с желе. Бедренные кости, длинные и крепкие, как дядины ломики. Она ощущала, как скрипят колени стариков, когда те идут рядом с лошадьми. Летними вечерами Джета сидела среди младенцев у костра, чувствуя, как срастаются пластины их черепов, а волосы у нее на руках встают дыбом.

Казалось, что она стоит в реке, тянущей ее за собой. Тяга к живым костям была слабее, по крайней мере поначалу. Но Джете всегда приходилось широко расставлять ноги и держаться, чтобы ее не унесло.

Со временем она уже не могла справиться с окружающим ее шорохом костей и скрывать свою истинную натуру. Рядом с большим количеством тел у нее кружилась голова, и тогда она зарывалась в тетины юбки. Родные не понимали ее, но видели, как Джета тосковала по одиночеству и свежему воздуху, как бледнела и начинала дрожать, когда они приближались к деревням и городам, и вскоре дядя, испугавшись, направил табор в глухие леса к северу от Мостара. И вот одним весенним днем, когда Джета рубила там хворост, топор выскользнул из хватки и отсек средний и указательный пальцы ее левой руки. И тогда ужас вновь нахлынул на Джету. На ее крики из-за сосен прибежал дядя, он обмотал ее окровавленную руку своей рубахой и понес девочку вниз по склону к повозкам. У нее кружилась голова, ее тошнило от боли. Но когда тетя развязала ткань, чтобы очистить рану, все увидели обрубки пальцев с окровавленным мясом, из которых, словно весенние побеги, торчали белые косточки. Ее тайна была раскрыта.

Она была уродом и монстром. И если с первым еще можно было смириться, то со вторым – никогда. В те же страшные дни к ним пришел незнакомец. В памяти Джеты все перемешалось, казалось, все произошло одновременно: топор, кровь, новые кости, гаджо, пробирающийся сквозь прохладную хвою, с красным лицом, цепляющийся большими пальцами за жилетку, хоть он и виделся ей лишь порождением воображения. В ее воспоминаниях оранжевое солнце отбрасывало длинные тени на горные склоны. Жилетка незнакомца была в пятнах засохшей крови, на голове красовалась черная шляпа с узкими полями. Он немного походил на медиума из Вены, с которым ее табор как-то столкнулся прошлой осенью. Этот человек прибыл на корабле, поезде, телеге и пешком с запада, из огромного города под названием Лондон. Его звали Коултон.

По его словам, он пришел за Джетой.

И она испугалась. Всю жизнь ее учили бояться большого мира, в котором живут гаджо. Они поработили ее народ, изуродовали ее дядю, они плевались при виде цыган, насмехались и издевались над ними с порога своих домов, когда мимо проезжали повозки. Но этот гаджо до поздней ночи сидел у их костра, и дядя, казалось, не возражал, этот человек говорил на ломаном цыганском, а ее дядя отвечал низким, грохочущим голосом. Она слышала их разговор, лежа одна под звездами, оторванная от всех, никому не нужная. Она слышала тяжелый звон монет на плаще дяди, слышала его медленные, недовольные вздохи. На следующий день он отрезал ей волосы, тетя сняла башмаки и вымыла ей ноги в тазу. После ее поставили босиком на землю, а она стояла и плакала, пока остальные члены табора собирали повозки и совершали над ней знамения мертвых, как они делали с ее даки-дедж, вот только Джета не была мертвой. Она стояла, зажав искалеченные пальцы с костями под мышкой, а боль, словно натянутая веревка, удерживала ее в вертикальном положении. Она продолжала плакать, пока повозки разворачивались и со скрипом навсегда уезжали из ее жизни, а страшный англичанин просто сидел и задумчиво глядел на пепел костра. На тот момент ей было восемь лет, и с тех пор она больше никогда не видела своих тетю и дядю.

Кости двух отрубленных пальцев восстановились, но плоть с кожей вокруг них нет, ибо то, что разрублено топором, никогда уже не станет целым.

Это случилось шесть лет назад, в другом месте. Теперь она была совсем другой. Четырнадцатилетняя Джета спокойно смотрела в дребезжащее окно наемного экипажа, наблюдая за проплывающими мимо шотландскими пейзажами, и вспоминала. О том, что было раньше, о том, что она потеряла. Ночью выпал снег, и белые дорожки уже почернели от грязи проезжающих повозок.

Детство ее выдалось не самым лучшим. Маленькой Джета испугалась бы того, во что она превратилась. Она убивала взрослых мужчин и женщин в грязных переулках Уоппинга, и вовсе не из крайней нужды; она убивала людей в Олдгейте и Саутварке ради выгоды и цели, а теперь была готова убить кого угодно в любом районе по приказу спасшего ее человека. Кожа ее была такой же смуглой, как у дяди, а смоляные волосы – как у тети. Она заплетала их в две косы, свисающих на грудь, как у даки-дедж. Густые брови соединялись в длинную строгую линию. Губы были полными, глаза – такими же черными, как и волосы, жесткими, кроме тех случаев, когда в них попадал солнечный свет. Тогда в их глубине мелькала та маленькая девочка, которой она была раньше. Но ярость к табору никогда не покидала Джету и отражалась в сжатой челюсти и свирепости взгляда. Гнев жил внутри нее так долго, что стал ее частью, как талант, как отполированные до блеска желтые кости двух пальцев на левой руке. И то, что она ненавидела больше всего, то, что винила во всех своих страданиях, в своем мрачном одиночестве, во всем, что ей довелось испытать за короткое время пребывания на этой земле, было именно тем, что делало ее особенной, – талантом. Будь все они прокляты.

Она подняла лицо. Напротив сидела мисс Рут и наблюдала за ней.

– Постараемся закончить побыстрее, – сказала та, разглаживая одеяло у себя на коленях.

Мисс Рут была намного старше Джеты и обидчива по натуре, а еще не любила надолго оставлять подземный мир Водопада. Когда-то, давным-давно, она была обращателем, пока ее не покинул талант, после чего испуганную и одинокую девочку вывезли из Карндейла. Пять лет она выступала в роли посредницы между Клакером Джеком и Джетой. Именно Рут устроила Джету в тот сомнительный пансион в Биллингсгейте, где костяной ведьме разрешили жить в обмен на кое-какие услуги.

Стальные седые волосы, бледно-голубые глаза и темно-синий плащ вкупе с ее неподвижностью придавали Рут по-зимнему холодный вид.

– Тебе нужно принять настойку, – сказала она.

Экипаж резко затормозил на покрытой слякотью дороге. Рут достала из сумки у своих ног маленький пузырек из граненого стекла и капнула три прозрачные капли во фляжку с холодным чаем. В сумке тихонько звякнули другие флаконы – яды, кислоты, темные зелья.

– Я тебе не домашняя собачка, – прошептала Джета тихо, почти про себя.

Рут лишь усмехнулась:

– Как скажешь. А теперь пей.

Джета на мгновение отстранилась, будто желая показать самостоятельность, но тут же потянулась за флягой, как делала и будет делать всегда. Чай она выпила несколькими быстрыми глотками. Почти мгновенно по костям разлилось онемение; она вздрогнула и провела дрожащей рукой по глазам. Чувствительность отступила, зелье Клакера Джека, что бы в нем ни было смешано, вновь доказало свою силу. Оно не нивелировало ее талант, а лишь ослабило его. Действовало, будто окно с плотно задернутыми шторами: свет проникал, но лишь немного. Зелье делало ее менее опасной, а заодно и приглушало муки, которые она испытывала в окружении большого количества костей. Когда-то Клакер Джек сказал, что большинство костяных ведьм живут в уединении, отшельницами в горных пещерах, сумасшедшими в лесных домиках, потому что не могут отстраниться от тяги к чужим костям.

Джета подняла взгляд к окну – они проезжали через заснеженную рощу. В окне она разглядела свое призрачное отражение. Простой плащ, под ним старое платье из разноцветных лоскутов. Неровные пуговицы из коричневой китовой кости. На левой руке гладкая перчатка из красной лайки, скрывающая два костяных пальца. На горле узкое ожерелье со сверкающей серебряной монетой.

– Ты ведь еще не бывала в Карндейле? – спросила Рут с каменным лицом. – Мерзкое местечко. Сама увидишь.

Джета старалась не показывать своих чувств. Она понимала, что эта женщина презирает ее – презирает и боится в равной степени. Как и все изгои, как их вождь и повелитель, сам Клакер Джек, Рут ненавидела таланты, ненавидела со всей страстной яростью презираемого. Ее разъедала ненависть, сырая злость на то, что кто-то может щедро пользоваться некогда принадлежавшим ей даром.

Да, Джета никогда раньше не бывала в институте. Иногда ей казалось, что ее всегда обходят стороной и не пускают туда, куда другие попадают по праву, полученному при рождении. Она никогда не спускалась и к Водопаду, где жили Клакер Джек и Рут, где в своей подземной нищете обитали изгои. Клакер Джек предупредил ее, что это место не для талантов; если бы там ее застали изгои, то разорвали бы на куски. Он держал в тайне сам факт существования Джеты ради ее собственной безопасности. Он единственный в ее ужасном детстве не бросил ее. «Ты мне как дочь», – сказал он однажды, вытягивая руку, чтобы пригладить ей волосы. Она хранила эти слова в глубине души и никогда не произносила их вслух, тем более в присутствии Рут, потому что знала: эта женщина криво усмехнется и все испортит.

Наемный экипаж неспешно остановился, извозчик спустился на землю, откинул деревянную, сильно потертую ступеньку и широко распахнул дверь.

– Вот то самое место, мэм, – обратился он к Рут, касаясь рукой полей своей шляпы. – Боюсь, тут мало что осталось. Лошади дальше не идут.

Джета вышла вслед за Рут. Под сапогами захрустел тонкий слой снега. Она столько раз за эти годы представляла это место, сначала с тоской, потом с гневом, молясь о том, чтобы его постигла самая ужасная участь. Черные ворота были закрыты, их створки – скреплены цепью, хотя было видно, что они едва держатся в петлях. На столбах лежали шапки снега, перед воротами же он был утоптан. Выведенная красной краской надпись предупреждала посторонних держаться подальше.

– Это из-за всяких зевак, – объяснил извозчик и запнулся, словно боясь их обидеть. – Конечно, я понимаю, вам хочется посмотреть место трагедии. Отдать дань уважения, как говорится. Но это небезопасные развалины. По крайней мере, не для прогулок. Осенью тут одна дама подвернула ногу. А из озера несколько недель назад вытащили труп моряка в увольнении. Должно быть, прочитал в газетах и тоже пришел поглазеть. Говорят, поскользнулся, упал и утонул.

Рут натянула перчатки и перекинула через плечо дорожную сумку, внутри которой звякнули склянки.

– Моряк утонул? Посреди Шотландии?

Возница потеребил усы и с любопытством посмотрел на сумку, словно гадая, что там могло находиться.

– Да уж. Не повезло ему.

– А как узнали, что это моряк? – спросила Джета.

Извозчик удивленно заморгал:

– По татуировкам, мисс. Уж очень странные они были. Мой кузен знаком с парнем, который его нашел. Сказал, что ужас, какая трагедия. Ну, если вы настаиваете, я бы посоветовал вам обеим быть как можно осторожнее. Держитесь подальше от озера. Могу проводить вас, если хотите. Понесу ваши… сумки и прочее.

Он кивком указал на поклажу мисс Рут.

– Мы не нуждаемся ни в носильщике, ни в сопровождении, – резко сказала она. – Только дождитесь нас. Не хотелось бы здесь задерживаться.

Джета подошла к воротам и заглянула внутрь. От холода у нее перехватило дыхание. За воротами простиралось казавшееся девственным ровное снежное поле, словно туда никогда не ступала нога человека, будто там никогда ничего не происходило. Она прошла несколько футов вдоль каменной стены, счистила локтем снег и перекинула через стену ноги. Через мгновение Рут последовала за ней.

– Если не возражаете, позвольте спросить, мэм, как долго вы с дочерью собираетесь здесь пробыть? – полюбопытствовал возница.

Но женщина не удосужилась ответить, а Джета, уже вдыхавшая странный неподвижный воздух Карндейла, даже не расслышала вопроса.

Идти было недолго. Джета остановилась на краю двора и оглянулась. Их кривые следы вели через белое поле к далекой стене, к ожидавшей за ней повозке. Рут шла рядом с ней. Джета поплотнее закуталась в плащ. Перед ними вырисовывалась засыпанная снегом разрушенная усадьба – почерневшие останки на фоне белого неба. Больше всего поражали размеры главного здания и ощущение глубокой старости. Массивная постройка из камня и мрачных обещаний. Она представила всех детей, которые приходили сюда, обретали здесь убежище, – и вновь в ней заклокотал старый гнев. Стены второго этажа местами были разрушены, внутренние помещения погружены во мрак, окна зияли. Скорее всего, стены в какой-то момент раскалились, потому что камни были опалены, а стекла в рамах расплавились. В воздухе, точно дым, висело чувство какой-то неправильности.

Волосы на затылке Джеты зашевелились. Внезапно костями она ощутила темную болезненную тягу, какую не испытывала раньше. Тягу, влекущую ее к поместью. Она резко обернулась к Рут.

– Ты сказала, что поместье заброшено.

– Так и должно быть. А что? Ты кого-то чувствуешь?

– Не кого-то, а что-то, – нахмурилась Джета.

– Кости повелителя пыли?

– Нет, чего-то… живого, я думаю.

– Может, какое-нибудь животное. – Рут достала из кармана нож и проверила лезвие пальцем в перчатке. – Но не будем мешкать. Начнем с орсина, если он еще там. Идем.

Неохотно, все еще ощущая исходящую из разрушенного строения тягу, Джета развернулась и позволила отвести себя через снежное поле к озеру. Вода походила на застывшее стекло и отражала серебристое небо. Покосившийся причал с одной стороны наполовину погрузился в воду, сквозь его доски под ногами просачивалась черная вода. Никаких лодок поблизости не было. Джета посмотрела на остров, на остатки древнего монастыря. На мгновение ей показалось, что из тени развалин на нее взирает какая-то маленькая фигура.

Тут под скрип досок к ней подошла Рут.

– Пожары по озеру не распространяются, – сказала она, указывая кивком на обгоревший остров. – Там поработал не пожар. Раньше там росло дерево. Прямо над орсином. Вяз с золотыми листьями, не облетавшими даже зимой.

– Даже зимой? – нахмурилась Джета.

– Одни говорили, что его питает глифик; другие – что глифик питается им.

Рут поправила горловину плаща и посмотрела на Джету бледными глазами, окруженными паутиной мелких морщинок.

– Тогда я была молода. Очень молода. Я стояла здесь же, и мне казалось, что глифик и дерево – это одно и то же. Мне казалось, что они поют и песнь эта обращена ко мне.

Она скорчила гримасу.

– Какой же глупой девчонкой я была! Надо было ненавидеть это место. Ненавидеть его директора.

Джета смутно вспомнила высокого, сурового и страшного мужчину. Того самого, что отправил ее в работный дом.

– Ну и черт с ним, – пробормотала она.

– Хм-м. Надеюсь, Генри Бергаст сейчас как раз с чертями в аду.

– Я бы и сама охотно отправила его туда, – сплюнула Джета.

– Ну, посмотрела бы я на твои попытки, – тихо сказала Рут, словно опасаясь, что предмет их разговора оживет. – Слабый на его месте так долго не прожил бы. Ты не единственная, кого он отверг. Клакер Джек, узнав о его смерти, поднял бокал – ты знаешь? И еще поднял бокал за всех, чья жизнь оборвалась из-за всей этой «банды талантов».

Последние слова прозвучали с отвращением. Джета попыталась представить Клакера Джека, произносящего тост. Он всегда заботился о ней, присматривал за ней, любил ее – может, даже несмотря на ее талант. Но внутри него таилась ненависть, острая ненависть к Карндейлу. Она снова посмотрела на остров и обратила внимание на то, что половина его поверхности как бы приподнята, словно крышка консервной банки. Из переплетения корней вяза в стороны торчали тонкие ветки, похожие на руки мертвецов.

Но со стороны монастыря Джета не ощущала ни тяги, ни боли, ни смутного предчувствия. Ее кости не ныли. Иначе и быть не могло. Если глифик и существовал там когда-то на самом деле, то он давно исчез с лица земли. Остров был мертв.

Они отправились в поездку ради испорченной пыли.

Они отбыли с вокзала Кингс-Кросс, всю ночь прислушиваясь к реву паровоза, и уже приближались к Питерборо, когда зимнюю тьму прорезали первые лучи красного солнца. Они проделали долгий и утомительный путь из Эдинбурга в Карндейл. Джета должна была выполнить для Рут роль ищейки – найти кости погибшего в пожаре таланта, повелителя пыли, слуги другра и убийцы детей. Кости человека по имени Джейкоб Марбер. Если его тела не окажется в Карндейле, им придется прочесать кладбища и улицы Эдинбурга. Ибо его тело должно было где-то оставаться, а пыль до сих пор сохраняла свои силы.

И Клакер Джек очень хотел бы заполучить ее.

Все это Джета знала потому, что Клакер сам решил об этом рассказать. Но она не была настолько глупа и понимала, что о многом он мог умолчать. Например, почему для такого задания потребовались они обе. Или о том, что другр может оказаться реальным существом, а не просто кошмаром. До Лондона быстро дошли слухи о сожжении Карндейла, о гибели его глифика, о разрушении его орсина. Даже Джета, державшаяся в тени, как клочок тьмы на фоне еще более кромешной тьмы, спустя несколько дней узнала о судьбе института и смерти его устрашающего директора Генри Бергаста. Услышав новости, она испытала острое чувство удовольствия. Зашла в первую попавшуюся шоколадную лавку и, не обращая внимания на взгляды других посетителей, заказала целую коробку карамелек. Она была удивлена, когда несколько месяцев спустя Клакер Джек предложил лично увидеться с ней по поводу Карндейла.

Они встретились на скотобойне и прошли между висящими на крюках, все еще истекающими кровью тушами. В дверном проеме их дожидалась Рут. С тех пор как Джета видела Клакера Джека в последний раз, он постарел. Или она повзрослела. Во всяком случае, он выглядел иначе – более хрупко, – и она ощутила это. В его глазах промелькнула нервозность, словно он совсем не доверял ей, и Джете не понравился этот всполох. Ей хотелось сказать, что она благодарна ему, что многим ему обязана, что он ей в некотором роде как отец. Разве не он спас ее, не он вырвал ее из того ужасного Общества вспомоществования дамам, не он, зная о ее таланте, все равно взял ее себе под крыло? Разве не он сказал, что она может стать чем-то бо́льшим, чем просто талант? Почему же сейчас он смотрит на нее так строго?

На сером лице застыла маска серьезности, взгляд был суров. Итак, она должна найти тело Джейкоба Марбера. Рут извлечет из трупа испорченную пыль, изолирует и сохранит ее, а Джета сотрет все улики и возможных свидетелей. В Эдинбурге они должны были узнать все о судьбе Карндейла, о том, что случилось с экспериментами Генри Бергаста. И о судьбе старых талантов. Неужели погибли все до единого? «О да, это очень любопытно, – тихо сказал Клакер Джек, раздвигая свисавшие в виде занавеса цепи. – Очень любопытно».

«Конечно же, я был знаком с Генри Бергастом, – прошептал он, придвигаясь ближе. – Не совсем мальчиком. Но уже после того, как меня выставили из Карндейла. Мы переписывались много лет. Я наблюдал за тем, как он меняется. Во многом я с ним не соглашался. Но когда мы перестаем прислушиваться к миру – мы перестаем его понимать. Бергаст отличался блестящим умом, следует отдать ему должное, но умом, лелеющим ужасные планы».

Снаружи доносилось мычание скота в загонах. Ботинки оставляли кровавые следы на бетонном полу.

Джета и Рут развернулись и пошли прочь от озера. Поднявшийся ветер разбрасывал снег и развевал их юбки. Белое небо темнело. Далеко на склоне высилась черная усадьба, похожая на терпеливо замершего на месте паука.

Джета ни за что не стала бы горевать о Карндейле, каким бы он ни был. Не стала бы скорбеть ни по глифику, который нашел ее в своих снах далеко в восточных лесах к северу от Мостара, ни по орсину, который придал глифику сил. Ни по Коултону, который привез ее в Лондон. Сначала они ехали в поезде из Вены, где ее доводили до обморока полчища человеческих костей, а затем, уже медленнее, по пустым сельским пейзажам, пока Коултон продолжал наблюдать за тем, как девочку мучает ее собственный талант. Ведь в конце концов он тоже бросил ее. Она не стала бы горевать и о Харрогейт, той ужасной женщине в черной вуали, которая держала ее в подвале, испытывая и задавая вопросы. Не стала бы горевать и обо всех детях, которые счастливо жили здесь в своего рода семейной обстановке, окруженные никогда не ведомыми ей заботой и любовью. Нет. И никогда-никогда она не будет оплакивать то чудовище Бергаста, который приехал в Лондон, чтобы ночью посмотреть на нее в свете кривого фонаря и с неодобрением покачать головой в знак отказа.

«Она нам не подходит», – сказал он.

На следующее утро Коултон оставил ее на пороге работного дома для сирот в Степни с пожертвованием в две гинеи на содержание и складной коробкой, в которой лежала единственная смена одежды. По ночам она закрывала глаза, и, пока другие дети спали, от тяжести их костей у нее кружилась голова, ее тошнило. Теперь ее табором были эти гаджо. Весь нечистый мир. Она представляла большой зал Карндейла, каким его описывал Коултон, смех таких же, как она, маленьких костяных ведьм и прочих бегающих по коридорам талантов, собирающихся вместе за едой. В восемь лет она еще очень плохо понимала английский и постоянно плакала во сне. В Степни Джета пробыла недолго; ее койку с явным удовольствием отдали другой сиротке, а она отправилась бродяжничать среди сточных канав в трущобах Сент-Джайлс-Хай-стрит, воруя, вступая в драки за объедки с другими бездомными. И постоянно сжимая руками череп от боли из-за тысяч мелких костей в этих телах, обматывая собственные костяные пальцы тряпками, словно прокаженная, чтобы скрыть правду о себе. Вплоть до того дня, когда перед ней появился высокий грязный мужчина в плохо подходящих друг другу предметах гардероба. Он опустился рядом с ней на колени, снял с головы шелковую шляпу и прошептал, что знает, кто она такая.

Так она впервые увидела Клакера Джека.

Он забрал ее из трущоб, забрал из прежней жизни, все время шепча о том, что Бергаст и Карндейл поступили с ней плохо, о том, что его когда-то бросили, как и многих других, и что они с Джетой не такие уж и разные, несмотря на ее талант. Они могли бы стать почти что семьей. В стоявшем у обочины обшарпанном экипаже сидела мисс Рут, которая осмотрела ее с ног до головы, словно оценивая кусок мяса, а затем отвернулась.

– Мы будем кормить тебя и заботиться о тебе, дитя, – сказал Клакер Джек, похлопывая по перегородке и подавая сигнал извозчику. – А со временем ты найдешь способ отплатить нам.

Маленькой цыганской девочке, выросшей в балканских лесах, Лондон представлялся бурым от копоти кошмаром. Во всем были виноваты люди из Карндейла во главе с Бергастом – это они ввергли ее в этот ужас, а потом бросили умирать. Все они видели, кто она, и осуждали ее за это.

Все, кроме этого странного, грязного человека.

– Но ты никому не должна доверять, – добавил он, – никому, кроме меня. Что такое? Это из-за костей вокруг? У меня есть лекарство, которое поможет тебе справиться с болезнью. Ты хочешь его принять, да? Ну ладно, успокойся. Ты будешь моей тайной, а я – твоей.

Она ощущала, как покачиваются его кости, как шевелятся кости запястья поправляющей юбку Рут, как поднимаются и опускаются кости рук сидящего впереди извозчика.

– Ты не обидишь меня? – пропищала Джета.

– О дитя, – вздохнул Клакер Джек и медленно, словно стараясь не напугать робкого зверька, протянул руку и прижал Джету к себе. От прикосновения другого человека, даже сквозь пальто и перчатки, от ощущения его тяжелой руки на плечах, она совершенно неожиданно и беспомощно расплакалась.

Джета вспоминала ту первую их встречу, вспоминала, как покачивался экипаж, как пахло табачным дымом шерстяное пальто Клакера Джека, и думала о том, насколько давними кажутся эти воспоминания. Между тем Рут привела ее к покрытому снегом двору и к парадному входу в поместье Карндейл.

– Ну так что? Повелитель пыли похоронен здесь или нет? – спросила она.

Джета ответила неуверенным взглядом и вошла в дверь. Крыша обвалилась. Джета подняла глаза к белому, ослепительно яркому небу. Силуэтом выделялись обугленные балки. Огромная лестница белела нетронутым слоем снега, а там, куда снег не добрался, была черной от некогда бушевавшей здесь огненной бури. Перила исчезли, половина ступеней провалилась. И все же Джета ощущала себя как во сне, она переживала те моменты, которые давно представляла – как она опаздывает на завтрак, бежит по фойе под руку с другой девочкой, как они вместе смеются. Как считают ступеньки, прыгая по ним во время детской игры. Как она удивленно всматривается в огромное витражное окно, за которым встает солнце. Она развернулась. Стена обвалилась, и от былой красоты, от знаменитого витража не осталось и следа. Вдруг Джета вновь ощутила тягу, похожую на поток холодной воды, – тягу, будто дергавшую ее за одежду и волосы.

– Рут, – прошептала она резко и указала на потолок.

Подобрав юбки и опираясь руками в перчатках на разрушенную балюстраду, Джета направилась наверх. На полпути ей пришлось перепрыгнуть через провал. Рут следовала за ней, позвякивая склянками в сумке.

На втором этаже царил полумрак, нарушаемый лишь пятнами света из пустых окон среди обугленных стен. Они медленно шли по широкому коридору, мимо выгоревших комнат со сломанными каркасами кроватей и клочьями занавесок. Влекущая Джету темная тяга не походила ни на что испытанное раньше. Невозможно сильная. В мозгу засвербила боль. Джета потерла запястья, поморщилась и замедлила шаг.

Тяга привела ее в комнату в конце коридора. Перешагнув через звенящие на полу обломки, она растерянно заморгала от внезапного дневного света. Задняя часть комнаты обрушилась, и теперь на этом месте снежные поля спускались к сланцево-серому озеру. На груде обломков сидело нечто, в чем Джета не сразу опознала повернувшую голову птицу.

Птицу, целиком состоявшую из костей. Из костей и оборванных перьев. Металлическая грудная пластина скрывала сросшиеся вместе вилочковую кость и грудину. Безглазые глазницы смотрели в пустоту. Птица – или каким бы существом она ни была – отрывисто хрустнула костями и снова замерла.

Словно в трансе, осторожно, чтобы не напугать существо, Джета шагнула вперед, сняла перчатку с левой руки и протянула к нему два своих костяных пальца. Существо на мгновение замешкалось, а затем прыгнуло на них и снова затихло.

– О боже, – прошептала стоявшая в дверном проеме Рут. – Это костяная птица.

Джета подняла другую руку и провела пальцами по тонкому скелету. Как же она была прекрасна!

– Костяная птица, – пробормотала она в изумлении.

Никогда раньше она не представляла ничего подобного. Она восхищалась изысканным мастерством, с которым было создано это существо, восхищалась переплетением узлов и невидимых нитей, благодаря которому кости держались вместе. Хвостовые позвонки птицы слегка подрагивали. Наверняка это дело рук сильной костяной ведьмы, куда более могущественной, чем она.

– Она кажется… такой старой, – пробормотала Джета.

– Считалось, что все они уничтожены, – помрачнев, сказала Рут. – Когда-то их было девятнадцать. Или примерно столько. Я читала о них. Их создала одна костяная ведьма лет сто назад. Сама она умерла, а ее творения сохранились.

Рут покачала головой, лицо ее побледнело.

– Любопытно, что доктор Бергаст хранил ее все это время. Говорят, эти создания были посланниками из нашего мира в другой. Но что они передавали в мир мертвых, кому… никто об этом не писал. В этом-то и кроется проблема истории: нам известно лишь то, что решили сохранить живые. И кто скажет, сколько знаний утрачено?

К одной ноге птицы бечевкой был привязан бумажный свиток. Джета сняла его и изучила. Это было адресованное Генри Бергасту предупреждение, отправленное еще до пожара. В нем упоминались Джейкоб Марбер, лич и возможная гибель глифика. Джета передала записку Рут, та прочитала ее и подняла глаза.

– Это из Лондона. Отправлено несколько месяцев назад. Похоже, не успело прибыть вовремя. Значит, это… существо находилось здесь с самого пожара. Просто ждало.

– Лондон, – медленно произнесла Джета. – Наверное, прибыла с Никель-стрит-Уэст. От Харрогейт.

– Скорее всего. Одному Богу известно, что замышляла Маргарет. Презренная женщина, вечно сующая всюду свой нос.

Сложив бумагу, Рут засунула ее в перчатку.

– Ты ощутила ее там, внизу?

– Не знаю. Может быть. Трудновато чувствовать с… лекарством.

– Думаю, это была она. Зло призывает зло, не так ли? Впрочем, костяная птица вряд ли поможет нам найти кости повелителя пыли. Ну-ка, дай мне ее.

Рут вытянула обе руки, костяная птица же на пальцах Джеты щелкнула и задрожала. Мгновение девушка не понимала, что Рут имеет в виду, а затем отшатнулась от нее.

– Нет, не надо.

– Что не надо? Уничтожать ее? – выгнула брови Рут. – Почему бы и нет?

Джета замялась. Ей хотелось привести какие-то убедительные доводы, чтобы Рут согласилась. Но вместо этого, не удержавшись, она пробормотала:

– Потому что она красивая.

Рут презрительно рассмеялась.

– Не надо, – с убийственной мягкостью повторила Джета. – А то я сама сверну тебе шею.

– И разочаруешь своего драгоценного Клакера Джека? – спросила Рут, ничуть не смутившись. – Ну уж, не думаю, собачка. И что ты с ней сделаешь? Будешь держать в Биллингсгейте? Надеешься, хозяйка не заметит ее? Или кто-то из жильцов? Нельзя скрывать свою истинную сущность и при этом держать такое существо.

Джета шагнула еще дальше к стене:

– Не трогай ее.

Рут переплела пальцы и уставилась на нее бледными и мутными, как у ящерицы, глазами. А затем медленно подняла брови.

– Ну что ж, пожалуй, нам лучше разделиться, – наконец произнесла она. – На севере темнеет рано, хотелось бы вернуться до наступления ночи.

– Тогда иди, – сказала Джета.

Рут слабо улыбнулась и на мгновение задержала на ней взгляд, а после вышла из комнаты.

Оставшись одна, Джета шумно выдохнула. Она подошла к разрушенной стене и посмотрела на заснеженные поля. Ее била дрожь. Она была еще ребенком, но рано повзрослевшим. Вот что с ней сделал мир. Стоило Джете провести скелетными пальцами по черепу костяной птицы, как она ощутила в руке слабое покалывание.

– Что бы ты сказала, умей ты говорить? – пробормотала она. – Может быть, ты знаешь что-нибудь о повелителе пыли по имени Джейкоб Марбер?

Неподвижная птица хранила молчание.

Затем Джета ощутила что-то еще. Разглядывая покрытое снегом поле и выпуская клубы пара изо рта, она пыталась разгадать это чувство. Волоски на ее шее встали дыбом. Казалось, будто совсем рядом, в соседней комнате, перешептывается целая толпа народа. Но здесь никого не было, на снегу виднелись следы лишь ее и Рут, ведшие по тропинке в сторону озера. Джета повернулась, чтобы уйти, но тут же замерла.

В дверях стоял маленький мальчик в грязной одежде и с подвернутыми рукавами, гораздо моложе Джеты, очень бледный. Сквозь его тело просвечивала стена. От его кожи исходило слабое голубоватое сияние, а сам он выглядел размыто, словно его лицо и тело впопыхах набросали углем, а затем размазали рисунок пальцем. Черные волосы развевались на воздухе, будто под водой. Он явно был одним из талантов, но раньше Джета не видела никого подобного ему.

– Кто ты такой и что тебе надо? – спросила она чуть более требовательно, чем хотела.

Мальчик не шелохнулся. Время, казалось, замедлилось. Что-то в этом ребенке вызывало в Джете жалость, и она закусила губу. Холодный мир вокруг отдалялся от нее. Она вспомнила о том, как сама была одинокой маленькой девочкой в Лондоне, как над дверной коробкой у теплых труб, за которыми она пряталась, просачивался желтый туман. Как капала вода в темном переулке. Какой холодной была рука мистера Коултона, когда он вел ее по ступенькам работного дома для сирот, как она дрожала, когда врач взял у Коултона гинею, а затем, поправив жилетку, приказал ей никогда не показывать костяные пальцы другим…

Джета растерянно моргнула. Костяная птица на запястье щелкнула и снова затихла. Вокруг скрипел огромный особняк, будто в его комнатах двигалось нечто. Что-то тут было не так. И Джета поняла, что именно. Кости мальчика не тянули ее к себе. Совсем. Словно он состоял из одних лишь пыли и света, а также из печали, столь же бесплотной, как воспоминания.

Призрак. Мальчик, мерцающий и смотрящий на нее мертвыми глазами, был призраком.

– Ты не Чарли, – прошептал он.

4. Темный помощник

В первые вечера в Эдинбурге, несмотря на смешанную со снегом слякоть, Чарли отправлялся на север по Вест-Боу к улицам Старого города с фонарем в одной руке и принадлежащим Элис Куик кольтом «Миротворец» в другой. Он вспоминал ощущение от испорченной пыли в подвале миссис Фик, вспоминал, как в его плоти вновь вспыхнул талант и сладость покалывающих огоньков, что тот нес с собой.

Он ожил в нем, существовал по-настоящему, а потом вновь исчез. Чарли даже не знал, как к этому относиться. Поэтому он оставлял миссис Фик и ее брата спать в их ветхой лавке и выходил на ночные улицы, вспоминая своих друзей – как бы странно ни звучало для него сейчас это слово, – друзей, разбросанных по свету. Одни жили теперь на вилле под Агридженто, другие плыли на пароходе по освещенным водам где-то к востоку от Александрии. Комако вела охоту на улицах Барселоны. Но, по крайней мере, убеждал он себя, они были в безопасности. В безопасности и сухости. И как всегда, мысли его перескакивали к Марлоу. Он вспоминал, как смотрел на него ночами в Карндейле, как они шептались, как маленькая рука Марлоу лежала в его большой, как мальчик икал, когда смеялся, и не мог остановиться. В такие моменты Чарли плотнее надвигал капюшон на лицо, благодарный за темноту, ведь по его щекам стекали уже не только капли дождя. На площадях из тумана выплывали каменные церкви, приземистые и черные, плащ тяжелел от сырости, а Чарли продолжал шагать вперед, вспоминая бледное лицо Марлоу, словно искал его. Но на деле он искал лишь неприятностей и нового для себя ощущения томительной боли, ведь пожар в Карндейле изменил все.

В том числе и его самого.

Так, например, теперь его тело покрывали шрамы. И не только миссис Фик заметила это. Он ненавидел, что все остальные смотрели на него так, будто он чрезвычайно хрупкое существо. Ко так и вовсе предпочитала держаться от него подальше. А Элис дала свой револьвер и кучу патронов для надежности, после того как внимательно оглядела длинный шрам под его ухом и еще один на горле. И царапины на руках. Обкусанные до крови ногти. Гладкая раньше кожа Чарли покрылась прыщами. Со времени Карндейла он не вырос, но раздался в плечах и груди и от этого казался шире. Ловя свое отражение в окнах, он видел все те же темные, широко расставленные глаза, но с застывшим в них теперь выражением печали. И дело было не только в Марлоу. Он просто забыл о том, другом мире, о скрываемых им ужасах. Ему было известно лишь то, что Мар заперт в нем, как муха в янтаре, но он не мог вспомнить, что это означает.

Но больше всего его раздражала новообретенная слабость. Ощущение боли, продолжительной боли, и медленное восстановление, если раны вообще заживали. Вся странность происходящего заставила его сомневаться в том, кто он на самом деле. Всю жизнь он был неуязвимым. Человеком, любые раны которого мгновенно затягивались. Все это исчезло враз с его талантом, вырванным из него Бергастом на краю орсина. На долгом пути в Эдинбург Чарли всю ночь просидел в каюте второго класса, нанося длинные порезы на руки и предплечья, с недоверием ощущая боль и размазывая кровь в едва теплившейся надежде на возвращение таланта. Но он так и не вернулся. Теперь Чарли был самым обычным человеком, таким же, как все. И для спасения Марлоу стал бесполезным.

«Ты должен найти способ, – сказал ему Мар вчера во сне. – Способ вернуть меня. Должен. Должен».

Высокий голосок Мара звучал в голове Чарли постоянно – ровный и спокойный, как в ту последнюю ночь. Убежденный в том, что это возможно. Верящий в него. Никто из остальных, как бы он ни любил их, – ни Ко, ни Рибс, ни Оскар, ни Элис – не подвел Мара так, как подвел он, пусть в тот момент они и находились далеко. Они не жили с этим чувством вины, не расхаживали по палубе наемного средиземноморского судна в бессоннице, преследуемые призраками и мыслями не о будущем, а об оборвавшейся в прошлом жизни. Мисс Дэйвеншоу привезла их на юг, на старинную виллу под Агридженто на Сицилии – на виллу, которая уже более ста лет находилась в собственности Карндейла и некогда была убежищем для талантов. Таковой она будет опять. Новый Карндейл. Это было ее мечтой. А затем на камне в потайной комнате под прачечной они нашли надписи, причем на языке, которого не знала даже мисс Дэйвеншоу. Но висевший за алтарем древний гобелен дал им подсказку: открывающийся орсин с выходящими из него фигурами, окутанными тенью. Мисс Дэйвеншоу надеялась, что это инструкции по обращению с орсином. Возможно, даже описание, как найти талант и вернуть его в этот мир. Если бы только они могли его прочесть!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Английский викарий (кат.).

Вернуться

2

Почему вы меня беспокоите? (кат.)

Вернуться

3

Гаджо – не цыган или же цыган, воспитанный вне цыганских традиций. Прим. ред.

Вернуться

4

Даки-дедж в цыганской культуре называют бабушку по материнской линии. Прим. ред.

Вернуться