ДимДимыч Колесников
Вечные вещи, или Манифест человека разумного

Глава 1

ШЕСТЕРНЯ

«Человек есть мера всех вещей» (с) Протагор из Абдер (ок. 490 – ок. 420 до н.э.).

Все имена и события вымышлены, любые совпадения с реальными организациями, компаниями, объединениями, людьми, местностью, объектами и событиями случайны. Идея книги появилась достаточно давно, и предполагалось что события происходят в ближайшем будущем.

Кухонный комбайн умер в среду, четырнадцатого марта, в шесть часов сорок три минуты вечера – Никита запомнил точно, потому что именно в этот момент Маша попросила его взбить тесто для шарлотки, а он, вместо того чтобы просто нажать кнопку и взбить, услышал короткий треск, запах горячего пластика и тихое жужжание электродвигателя с периодическим хрустом чего-то внутри.

– Ну вот, – сказала Маша, заглядывая через его плечо. – Опять.

Слово «опять» было несправедливым. Комбайн Küchen Pro X 5- серебристый, солидный, с хромированными вставками и надписью «German Engineering» на корпусе – работал у них всего три года и два месяца. Гарантия закончилась два месяца назад.

Никита выдернул шнур из розетки и перенёс комбайн на обеденный стол, застеленный газетой, одной из тех, которые периодически оказывались в их почтовом ящике. За окном мартовский Петербург сочился серым светом: Фонтанка внизу ещё не освободилась ото льда, а фасад дома напротив – доходного дома, построенного в том же 1901 году, что и их собственный, – отражал закатное солнце, пробившееся сквозь облака.

– Ты же не будешь его разбирать прямо сейчас? – спросила Маша. – Ужин через час.

– Быстро гляну.

Маша вздохнула – она знала, что означает это «быстро гляну» – и вернулась к плите, где в кастрюле булькал борщ по рецепту её бабушки.

Никита инженер по первому образованию, после магистратуры переключился на более интересный ему IT, и сейчас работал специалистом по информационной безопасности – пентестером, как это называлось в профессиональной среде. Компании платили ему и его команде за то, чтобы они пытались взломать их системы, находили уязвимости и писали отчёты. Работа требовала определённого склада ума: видеть то, что скрыто, задавать вопросы, которые другие не задают, не принимать «так устроено» за ответ.

Этот же склад ума делал его невыносимым в быту – по крайней мере, так говорила Маша.

Он достал из ящика комода набор отвёрток – Wera Kraftform, подарок отца на тридцатилетие, – и начал откручивать нижнюю панель комбайна. Четыре винта, пластиковые защёлки по периметру. Конструкция не предполагала, что владелец будет заглядывать внутрь: защёлки были хрупкими, одна сразу сломалась.

Внутри активно пахло пластиком. Никита направил свет настольной лампы в корпус и сразу увидел проблему.

Редуктор – узел, передающий вращение от мотора к насадкам – состоял из нескольких шестерён. Две из них, ведущие, были пластиковыми. Белый пластик, вероятно, полиоксиметилен или что-то похожее. Одна шестерня раскололась пополам, вторая потеряла три зуба.

Никита осторожно вынул обломки и положил на газету. Пластик был хрупким, почти как старое мыло. Он попробовал согнуть один из осколков – тот сломался без сопротивления.

– Маш, – позвал он. – Иди сюда.

Она подошла, вытирая руки о полотенце.

– Смотри. – Он показал ей обломки. – Вот почему он сломался. Шестерни пластиковые.

– И что?

– Они должны быть металлическими. Это силовой узел, он передаёт крутящий момент от мотора. Пластик здесь – как бумажный мост. Вопрос не в том, сломается ли он, а когда.

Маша пожала плечами:

– Может, так дешевле?

– Дешевле для кого? – Никита взял телефон и открыл AliExpress. Набрал «Küchen Pro X 5 gear replacement». Через секунду экран заполнился результатами: металлические шестерни, латунь и сталь, от 340 до 800 рублей за комплект. – Вот. Металлические шестерни. Стоят копейки. Если бы их поставили на заводе, комбайн работал бы двадцать лет.

– Но не поставили.

– Не поставили.

Он заказал комплект – доставка из Китая, две-три недели – и вернулся к разобранному комбайну. Мотор выглядел нормально, проводка цела. Только шестерни. Только эти чёртовы пластиковые шестерни.

Маша вернулась к борщу, а Никита сидел и смотрел на обломки, и в голове у него вертелся вопрос, который не давал покоя.

Почему?

Не «почему сломалось» – это было понятно. А почему так спроектировали . Инженеры – не идиоты. Они знают, какие нагрузки испытывает редуктор. Они знают, что пластик стареет, становится хрупким, особенно при нагреве. Они знают , что эти шестерни сломаются через три-четыре года.

И всё равно ставят пластик.

Он встал, подошёл к старому буфету – массивному, дубовому, купленному на барахолке за смешные деньги – и открыл нижнюю дверцу. Там, за коробками с ёлочными игрушками и старыми фотоальбомами, стоял футляр из потёртого картона.

Никита достал его и открыл.

Внутри лежал ручной миксер «Страуме» – латвийского производства, модель 1973 года. Корпус из бежевого пластика, но тяжёлый, основательный. Хромированные венчики. Переключатель скоростей с приятным механическим щелчком.

Этот миксер принадлежал его бабушке. Потом маме. Теперь – ему.

Никита включил миксер в розетку и нажал кнопку. Мотор загудел ровно, без вибрации, венчики завертелись.

Пятьдесят один год. Миксер работал пятьдесят один год.

– Маш, – снова позвал он.

Она обернулась от плиты и увидела миксер в его руках.

– О, бабушкин! Работает?

– Работает.

Она улыбнулась:

– Помню, твоя мама им безе делала.

Никита выключил миксер и положил на стол рядом с разобранным комбайном. Контраст был разительным: современный комбайн, напичканный электроникой, с сенсорными кнопками и LED-дисплеем – мёртвый. Советский «Страуме», простой как топор, – живой.

Он снова взял обломок пластиковой шестерни и покрутил в пальцах.

Три года против пятидесяти одного.

Почему?

После ужина – борщ удался, Маша была довольна – Никита засел за ноутбук. Маша устроилась на диване с книгой, но он видел, что она поглядывает на него с лёгким беспокойством. Она знала этот взгляд: Никита вцепился в задачу и не отпустит, пока не разберётся.

Он начал с простого: «planned obsolescence» – запланированное устаревание. Термин, который он слышал раньше, но никогда не изучал глубоко.

Первые результаты были ожидаемыми: статьи в Википедии, публицистика, пара документальных фильмов. Он пролистал по диагонали, выхватывая ключевые факты.

Картель Phoebus, 1924 год. Крупнейшие производители лампочек – Osram, Philips, General Electric – договорились ограничить срок службы ламп накаливания. Компании, чьи лампы работали дольше, штрафовались.

Никита перечитал абзац дважды. Штрафовались. За то, что делали слишком хорошо.

Он полез глубже. Нашёл оцифрованные документы картеля – протоколы встреч, таблицы штрафов, технические спецификации. Всё было задокументировано с немецкой педантичностью. Инженеры специально разрабатывали лампы, которые перегорали быстрее.

Потом – история General Motors и «модельного года». Альфред Слоан, 1920-е: идея, что автомобиль должен устаревать не физически, а морально . Новый цвет, новые хромированные детали, новый силуэт – и прошлогодняя модель превращается в старьё, даже если ездит отлично.

Потом – история Dupont и нейлоновых чулок. Первые нейлоновые чулки, выпущенные в 1940 году, были почти неубиваемыми. Женщины жаловались, что не могут их порвать. Dupont отправил инженеров ослаблять материал.

Далее попалась статья и стало ещё интересней:

«Покупая вещь, мы рассчитываем, что она будет служить нам долго. И нередко ошибаемся. Гарантийный срок – уловка маркетологов. Есть известная теория конспирологическая о том, что производителям не выгоден долгий срок службы техники, потому что нужно обновлять модельные ряды. "Человека обманывают. Называется это маркетинг, но вроде он как согласен обмануться в итоге". Даже догадываясь о хитростях и ловушках маркетинга, мы всё равно идем в магазины, чтобы тратить снова и снова. Техника манипуляций покупателями отработана и, как правило, сбоев не даёт. Сегодня лучшим становится не тот, кто произвел качественный товар, а тот, кто удачнее провел маркетинговую кампанию.

"Общество потребления является в глазах маркетологов даже не мыслящим стадом, а лучше что бы это было просто стадо, а помыслят за него они". Мы работаем настойчиво и напряжённо, чтобы позволить купить себе всё больше и больше. Но почему чем больше мы зарабатываем, тем больше тратим? Парадокс. Или замкнутый круг, из которого мы не можем вырваться? 1929 год. Начало мирового экономического кризиса, который современники назовут Великой депрессией. Глобальные потрясения, сломавшие судьбы миллионов людей. Америка на грани. ВВП сократился на 31 процент. Обанкротилось более 130 тысяч фирм. Уровень безработицы вырос в 4 раза. За три года работы лишились более семнадцати миллионов американцев – каждый третий. На бирже паника. Лучшие экономисты не знают, как вывести страну из кризиса.

И вот в 1932 году в свет выходит работа крупного торговца недвижимости Бернарда Лондона с интригующим названием "Конец депрессии через планируемое устаревание". Основная и, по тем временам, поистине революционная мысль – ограничить срок годности товаров массового потребления. Лондон предложил установить для каждого товара срок годности, по истечению которого пользоваться им будет запрещено. Многим экономистам идея показалась безумной, но крупнейшие американские промышленники и банкиры Морганы и Рокфеллеры решили её использовать в своих целях. "Некоторые самые крупные банкиры, такие как Морган, Рокфеллер заранее вывели свои капиталы с биржи и тем самым избегли этого всеобщего краха".

Стратегия запланированного устаревания, придуманная в чёрные дни Великой депрессии, с успехом работает и сегодня. "Маркетинг готовит человека к тому, что через полгода выйдет действительно какая-то новая модель и ему нужно будет покупать, чтобы угнаться за этими улучшением".

Общество потребления характеризуется массовым потреблением материальных благ и формированием соответствующей системы ценностей и установок. За последние 40 лет личные расходы на товары и услуги во всем мире возросли более чем в четыре раза – с 4,8 млрд долларов в 1960 году до 20 млрд в 2000 год. Как утверждает Фромм, не находя радости в работе, человек пытается восполнить свой дискомфорт самым простым путём – начинает приобретать всё больше товаров и в этом находит удовольствие и утешение. Самооценка человека зависит от того, сможет ли он удачно продать себя, чтобы купить любимый товар и ощутить свободу. Свободу потребителя. "Покупая что-либо они получают такое удовольствие, для некоторых сравнимо с сексуальным удовольствие, что естественно находясь в такой эйфории в принципе больше никто и не нужен". Человек становится шопоголиком – буквально помешанным на покупках. Главная потребность в жизни для него – потребление.

Поначалу карты позволяли получать практически неограниченные кредиты от банков. На владельца кредитки смотрели восхищённо – богатый человек, может позволить себе любые покупки. Сегодня-то мы знаем, сколько переплачивает клиент банка за право покупать в кредит. Но жажда приобретения сильнее доводов рассудка. Непогашенные кредиты есть сейчас у более половины экономически активного населения страны. Число людей, которые уже не могут выплатить кредиты, неуклонно растёт, и они должны банкам триллионы рублей. Покупай всё больше и больше. Чтобы быть не хуже других. У вас последняя новинка – значит, вы достойны уважения. Вам будут завидовать. Об этом кричат рекламные слоганы. Везде. В торговых центрах, на улицах, с экранов телевизоров. Бурно развивается так называемая "новая экономика", то есть отрасли, связанные с рекламой, оптовой и розничной торговлей. Именно сюда направляют поток инвестиций. Принцип простой: лучше изъять один доллар из производственного процесса и направить в сферу продвижения. И всё ради того, чтобы покупатель оставил свои деньги у продавца. А что потом? Серые будни. Дом-работа-дом. Иногда в этот распорядок вклинивается магазин. Или банк, чтобы заплатить за кредит. Раньше в изготовлении важных деталей техники использовали металл, а не пластик. Телефоны были тяжелее, зато долговечнее. Ещё одна хитрость современных производителей: ненадёжную деталь прячут в такие недра, что при поломке аппарат придется разобрать чуть ли не полностью. Проще купить новый. Современные гаджеты работают полтора – два года и имеют гарантийный срок в один год. Как раз к этому времени на рынок выходят обновленные модели. Именно такую стратегию проводит компания, выпускающая яблочные смартфоны. Результат – убедительная победа над конкурентами.. Эти деньги оплачивают растущую мощь финансовой верхушки – в первую очередь, Соединённых Штатов Америки. Обычный человек, отправляясь за покупками, вряд ли думает о глобальных процессах мировой экономики. Всё гораздо проще. Больше покупаем, больше платим, а значит, нужно больше работать. И всё быстрее, быстрее. Азартная игра "бег за счастьем". Или программа, которую в нас вложили?

Новая школа социальных исследований США. Частное учебное заведение. Основано в 1919 году по инициативе группы учёных, которые искали возможности для свободного обмена идеями – без всякой цензуры. Сам замысел воодушевляет. Но неужели создатели этого нового острова свободы были совершенно бескорыстны. Работу лучших учёных мира оплачивали Карнеги, Форд, Морган и Рокфеллер. Стабильно, без перебоев даже во времена экономического кризиса. И это были огромные деньги. "Конечно, уже в то время такие крупные финансовые лидеры могли себе позволить мыслить категориями целой нации, а возможно и всего мира для того, что бы совершить определенные изменения и возможно психологии и в конечном итоге капиталист мог получать свою прибыль непрерывно. И вот эта задача Школой была выполнена". Культурная революция 60-х годов – один из переломных моментов в жизни человечества – возникла не сама по себе. Её спланировали и дали ей первоначальный толчок в стенах Новой школы. И прологом этой революции стал искусственно созданный "потребительский бум".

В 1954 году американский дизайнер и стилист Брукс Стивенс выдвинул сенсационную идею – "как заставить покупателей снова и снова возвращаться в магазин". Пусть вещь, писал он, остается более или менее технически исправной. Но ее дизайн нужно постоянно менять. Чем чаще, тем лучше. Вчерашняя модель должна казаться "немодной" и не такой хорошей, как вещь в рекламном ролике. С этого момента начинается отсчёт классического маркетинга, построенного на желании покупателя приобрести то, в чём он в принципе не нуждается. А производители во всем мире подчиняются негласному закону: "если товар хороший – скоро его перестают выпускать".

Маркетологи поставили три ловушки на пути у покупателя: кредит, реклама и запланированное устаревание. Теория Стивена Брукса уже давно вошла в учебные программы в школах инженерии и дизайна. Будущих специалистов учат разрабатывать изысканный хлам с коротким сроком годности. Психологи утверждают: огромная масса людей подвержена магическому влиянию брендов, то есть известных торговых марок с устойчивой репутацией.

Мода. Еще одна ловушка, в которую попадает большинство потребителей. На моду сегодня равняются почти все. Многие просто живут по её канонам. Мода изменчива и прихотлива. Почему коллекции модных домов обновляются четыре раза в год? Может быть, для того, чтобы мы чаще заглядывали в бутики и покупали обновки? Даже те, кто к моде равнодушен, чувствуют на себе ее влияние. Если ты вышел на улицу в старых туфлях, обязательно найдётся человек, который на тебя косо посмотрит. Проще купить новые туфли, как у всех, чем испытывать психологический дискомфорт. Потраченные деньги – и тот же душевный дискомфорт, который был до похода по модным бутикам. Как поднять настроение? Нужен новый шопинг.

Психологи говорят, что безудержная потребность потребления приводит к серьёзным психологическим расстройствам и даже к болезням. "Непрерывная погоня за всё новыми и новыми товарами повлияет не только на психику человека, он ещё и физически изменится. Самое первое, что у него изменится, это взгляд, у него будет бегающий взгляд тревожного, абсолютно больного человека. Как следствие, эти люди перестают даже следить за собой, у них нарушается обмен веществ и происходит серьёзный сбой в организме".

К каким последствиям приводит придуманное в Америке запланированное устаревание? Чтобы производить всё новые и новые товары, требуется больше ресурсов, а они вовсе не безграничны. Да и старые товары уже просто некуда девать. Чем быстрее развиваются технологии, тем больше становится товаров, которые быстро выходят из строя, а переработать их дёшево и безопасно просто невозможно. Значит, свалки постоянно будут расти. Можно ли остановить расползание мусора по всей планете? Невзирая на все предупреждения, человечество продолжает гонку за призраком счастья, которое якобы приносит обладание новыми вещами. Нам расхваливают товары "с пожизненной гарантией" – но это время жизни товара, а не владельца. Даже полная утилизация отходов не решит проблему.

Единственное, что может нас спасти – ограничить потребление. Что мы оставим будущим поколениям в наследство, если вещи стремительно устаревают? Планету? Но где гарантия, что срок её службы не будет ограничен сроком нашей жизни?»

Никита откинулся на спинку стула.

– Что нашёл? – спросила Маша, не отрываясь от книги.

– Кроличью нору.

Он продолжил копать. Современные примеры посыпались как из рога изобилия:

Apple и «batterygate»: компания намеренно замедляла старые iPhone через обновления софта, объясняя это «заботой о батарее». Коллективный иск, штраф 113 миллионов долларов – капля в море при годовой выручке в 365 миллиардов.

Принтеры Epson и HP: чипы на картриджах, которые блокируют печать, когда чернила «закончились» – хотя в картридже остаётся до 40% краски. Принтеры, которые отказываются работать с неоригинальными картриджами. Принтеры, которые требуют подключения к интернету и перестают печатать, если не оплачена подписка.

Трактора John Deere: фермеры не могут ремонтировать собственную технику, потому что программное обеспечение заблокировано. Чтобы заменить деталь, нужно вызывать официального техника с ноутбуком для «авторизации» ремонта.

Смартфоны: средний срок службы – 2,7 года. Не потому что ломаются физически, а потому что производитель прекращает обновления безопасности, и телефон становится уязвимым. Или потому что новые приложения требуют больше памяти, а память нельзя расширить. Или потому что батарея деградирует, а заменить её без специальных инструментов невозможно.

Никита потёр глаза. Было уже за полночь.

– Иди спать, – сказала Маша. Она давно отложила книгу и просто ждала.

– Сейчас.

Он хотел закрыть ноутбук, но взгляд зацепился за ссылку в самом низу страницы. Форум ремонтников бытовой техники, тема: «Внутренние документы [название бренда удалено модератором]».

Никита кликнул.

Тема была создана два года назад. Автор – аноним с ником «ServiceEngineer_SPb» – писал, что работал в авторизованном сервисном центре крупного производителя бытовой техники. В первом посте он выложил скан документа на немецком языке.

Никита скачал файл и открыл. Его немецкий был на уровне «читаю со словарём», но некоторые слова не требовали перевода:

«Solllebensdauer» – расчётный срок службы.

«Verschleißteile» – изнашиваемые детали.

«Kostenoptimierung» – оптимизация затрат.

Документ был таблицей. В левой колонке – названия узлов и деталей. В правой – цифры в месяцах. Подшипники барабана стиральной машины: 36 месяцев. Нагревательный элемент: 48 месяцев. Плата управления: 42 месяца.

Три года. Четыре года. Три с половиной.

Аккурат после окончания стандартной гарантии.

Под таблицей была приписка, которую Никита перевёл слово за словом:

«Превышение расчётного срока службы более чем на 15% требует согласования с отделом финансового планирования».

Он прочитал ещё раз. И ещё.

Превышение срока службы требует согласования . Не «поощряется». Не «является целью». Требует согласования.

Делать вещи слишком надёжными – проблема, которую нужно решать.

Никита посмотрел на дату документа: 2019 год. Посмотрел на комментарии под постом: тема была закрыта модератором через три дня после публикации. Автор больше не появлялся на форуме.

Он сделал скриншот, сохранил документ в облако и закрыл ноутбук.

– Никита, – голос Маши был сонным, но настойчивым. – Час ночи.

– Иду.

Он встал, выключил свет и подошёл к окну. Фонтанка внизу блестела в свете фонарей. Дом напротив – сто двадцать три года, а фасад всё ещё крепкий, лепнина на месте, балконы не отваливаются. В квартире над ними жила старушка, которая помнила блокаду; её паркету было столько же лет, сколько дому, и он всё ещё скрипел под ногами.

Сто двадцать три года – дом.

Пятьдесят один год – миксер.

Три года – современный кухонный комбайн.

Отец, инженер ещё советской школы, толи в шутку толи всерьёз когда-то говорил: «Золотое правило конструктора: цена и масса детали должны стремиться к нулю, ресурс к бесконечности.»

Что-то изменилось , подумал Никита. Что-то принципиально изменилось в том, как мы делаем вещи. И это изменение – не случайность.

Он лёг рядом с Машей, но долго не мог заснуть. В голове крутились цифры, даты, обломки пластиковых шестерён.

И вопрос, который теперь не отпускал:

Почему так? Кому это выгодно? К чему мы идём?

Утром, за завтраком, Маша смотрела на него с выражением, которое он знал слишком хорошо.

– Ты опять не спал, – сказала она. Не вопрос – утверждение.

– Спал. Немного.

– Никита.

Он отложил вилку.

– Маш, я нашёл кое-что странное. Документ. Внутренний документ производителя техники. Там прямым текстом написано, что детали проектируются так, чтобы ломаться после гарантии.

– И что тебя удивляет? – Она пожала плечами. – Все знают, что техника сейчас одноразовая.

– Все знают , но никто не думает . Это же не просто жадность. Это система. Продуманная, задокументированная система. И она работает уже сто лет.

Маша налила себе ещё чаю.

– И что ты собираешься с этим делать?

Хороший вопрос. Никита и сам не знал.

– Пока – разобраться. Понять, как это работает. Кто за этим стоит. Почему никто не сопротивляется.

– Никита, – Маша поставила чашку и посмотрела ему в глаза. – Мне нужно тебе кое-что сказать.

Что-то в её голосе заставило его замолчать.

– Я вчера была у врача, – продолжила она. – Хотела дождаться подходящего момента, но, похоже, подходящего момента у нас не бывает.

Никита почувствовал, как сердце пропустило удар.

– Маш?

Она улыбнулась – той особенной улыбкой, которую он видел у неё редко, только в самые важные моменты.

– Семь недель. Я беременна.

Мир остановился.

Потом – запустился снова, но уже другим.

Никита встал, обошёл стол, обнял её. Она уткнулась ему в плечо, и он почувствовал, что она дрожит – не от страха, от волнения.

– Семь недель, – повторил он.

– Семь недель.

Он держал её и счастливо улыбался. А потом опять подумал о пластиковых шестернях. О доме, которому сто двадцать три года. О миксере, который пережил три поколения. О мире, в который придёт их ребёнок.

В каком мире он будет жить?

Вопрос, который вчера был абстрактным, стал личным.

– Маш, – сказал он тихо. – Я хочу разобраться в этом. По-настоящему. Не ради статьи, не ради лайков. Ради… – он запнулся, подбирая слова. – Ради того, чтобы понять, можно ли это изменить.

Она отстранилась и посмотрела на него.

– Ты же понимаешь, что это не просто сломанный комбайн?

– Понимаю.

– И что это может быть… небезопасно?

Он вспомнил закрытую тему на форуме. Автора, который исчез.

– Понимаю.

Маша долго смотрела на него. Потом кивнула.

– Ладно. Но обещай мне: если станет опасно – ты остановишься. Ради меня. Ради… – она положила руку на живот.

– Обещаю.

Он не знал, сможет ли сдержать это обещание. Но в тот момент – верил, что сможет.

После завтрака Никита написал сообщение в групповой чат, который они с друзьями называли «Распределённый офис». Там были Андрей из Мюнхена (инженер-электронщик в автомобильной компании), Илья с Кипра (финансовый аналитик, ушедший на вольные хлеба), Саша из Сан-Франциско (юрист, специализирующийся на интеллектуальной собственности), Катя из Шэньчжэня (логист, работающая с китайскими фабриками) и Марк из Тель-Авива (венчурный инвестор, бывший инженер).

Они дружили со студенческих времён – вместе учились в Политехе, потом разъехались по миру, но связь сохранили. Созванивались раз в месяц, иногда чаще. Помогали друг другу советами, контактами, информацией.

Никита написал:

«Народ, странный вопрос. Кто-нибудь сталкивался с темой запланированного устаревания? Не на уровне слухов, а на уровне документов, инсайдов, реальных данных?»

Первым ответил Андрей – в Мюнхене было на час меньше:

«О, ты тоже в эту кроличью нору полез? У меня есть что рассказать. Созвонимся вечером?»

Потом Илья:

«Есть кое-что интересное. Отчёт одного сервисного центра, попал ко мне случайно. Скину в личку.»

Потом Саша:

«Planned obsolescence – это моя больная тема. В штатах сейчас движение Right to Repair набирает обороты. Могу дать контакты людей, которые копают глубоко.»

Потом Катя:

«С фабриками работаю каждый день. Могу рассказать, как это выглядит изнутри. Спойлер: ты не готов.»

Последним – Марк:

«Интересная тема. Я видел несколько стартапов, которые пытались делать "вечные" вещи. Все закрылись или были куплены. Совпадение? Не думаю.»

Никита смотрел на экран и чувствовал странную смесь тревоги и азарта. Ту самую смесь, которую он испытывал в начале каждого серьёзного пентеста – когда понимаешь, что система, которую ты собираешься взломать, гораздо сложнее, чем казалось.

Только на этот раз система была не корпоративной сетью.

Система была – всем.

Он написал:

«Созваниваемся сегодня в 21:00 по Москве. Тема серьёзная. Есть о чём поговорить.»

И добавил:

«P.S. У меня будут новости. Хорошие.»

Вечером, когда Маша уснула – она теперь уставала быстрее, первый триместр давал о себе знать – Никита сел за ноутбук и открыл видеозвонок.

Пять окошек на экране. Пять лиц. Пять часовых поясов.

– Ну, – сказал Андрей, – рассказывай, что за кроличья нора.

Никита рассказал. Про кухонный комбайн. Про шестерни. Про миксер «Страуме». Про документ на форуме. Про картель Phoebus и «batterygate». Про вопрос, который не даёт ему покоя.

Когда он закончил, повисла тишина.

Первым заговорил Марк:

– Ты понимаешь, что это не просто «интересная тема»? Это триллионы долларов. Вся мировая экономика построена на том, что люди покупают снова и снова. Если вещи перестанут ломаться – рухнет всё.

– Не всё, – возразила Катя. – Рухнет модель. Но модели менялись и раньше.

– Модели менялись, когда это было выгодно тем, кто наверху, – сказал Илья. – А здесь – невыгодно никому из тех, кто принимает решения.

– Это не совсем так, – вступил Саша. – В штатах Right to Repair уже пробивает себе дорогу. Законы принимаются. Медленно, со скрипом, но принимаются. Значит, есть силы, которые заинтересованы в изменениях.

– Или которые хотят контролировать изменения, – заметил Андрей. – Чтобы они шли в нужном направлении и с нужной скоростью.

Никита слушал и думал. Друзья были правы – каждый по-своему. Тема была огромной, опасной, системной. Но именно поэтому она его и зацепила.

– Я хочу разобраться, – сказал он. – По-настоящему. Не написать статью и забыть. Понять, как это работает. Кто принимает решения. Где слабые места системы. И можно ли что-то изменить.

– Зачем? – спросил Марк. – Серьёзно, Никита, зачем тебе это? У тебя хорошая работа, нормальная жизнь. Зачем лезть в эту историю?

Никита помолчал. Потом сказал:

– Маша беременна. Семь недель.

Снова тишина – но другая. Тёплая.

– Поздравляю, – сказала Катя. – Это прекрасно.

– Поздравляю, бро, – добавил Андрей.

Остальные присоединились.

– Спасибо, – сказал Никита. – И вот поэтому. Я хочу понять, в каком мире будет жить мой ребёнок. И можно ли сделать этот мир хоть немного лучше.

Марк хмыкнул:

– Идеалист.

– Может быть. Но идеалисты иногда меняют мир.

– А иногда мир меняет их, – сказал Илья. – Ладно. Я с тобой. Что нужно делать?

Один за другим они согласились. Андрей – потому что сам видел, как в его компании принимаются решения о «плановом устаревании». Саша – потому что это была его профессиональная территория. Катя – потому что знала изнанку производства. Марк – потому что видел, как хоронят хорошие идеи. Илья – потому что умел считать деньги и видеть, куда они текут.

– Тогда начнём, – сказал Никита. – Каждый копает в своём направлении. Собираем факты, документы, контакты. Через неделю – снова созваниваемся и делимся.

– И Никита, – добавил Андрей. – Будь осторожен. Я серьёзно. Эта тема… она не любит, когда в неё лезут.

– Буду.

Он отключился от звонка и откинулся на спинку стула.

За окном Петербург погружался в белую ночь – март ещё не давал настоящих белых ночей, но небо уже не чернело до конца, оставаясь сизым, прозрачным.

На столе лежали обломки пластиковых шестерён.

Рядом – миксер «Страуме», переживший полвека.

А в соседней комнате спала Маша, и внутри неё росла искорка новой жизни.

Никита не знал, куда приведёт его это расследование. Не знал, что найдёт и чем это закончится.

Но он знал одно: он больше не мог делать вид, что всё нормально.

Что-то было сломано в самом устройстве мира.

И он собирался понять – что именно.

Глава 2

СТАРЫЙ ДОМ

Дом на берегу Фонтанки построил купец второй гильдии Степан Афанасьевич Морозов в 1901 году – Никита знал это точно, потому что нашёл архивные документы, когда они с Машей покупали квартиру.

Морозов торговал лесом, разбогател на поставках для железных дорог и решил увековечить себя доходным домом в центре столицы. Пригласил архитектора Павла Сюзора – того самого, что построил здание компании «Зингер» на Невском. Сюзор спроектировал шестиэтажный дом в стиле модерн: гранитный цоколь, кирпичные стены толщиной в метр, лепнина на фасаде, чугунные балконы, парадная лестница с мраморными ступенями.

Дом пережил три революции, блокаду, перестройку и точечную застройку нулевых. Ему было сто двадцать три года, и он стоял крепко.

Никита думал об этом, спускаясь по лестнице субботним утром за свежим хлебом. Мраморные ступени были истёрты миллионами шагов – в центре каждой образовалась неглубокая ложбинка, – но сами ступени держались. Чугунные перила, покрытые облупившейся краской, не шатались. Лепные розетки на потолке парадной потеряли часть завитков, но общий рисунок читался.

Сто двадцать три года.

Он вышел на улицу. Мартовское солнце било в глаза, отражаясь от луж на тротуаре. Фонтанка освободилась ото льда за последнюю неделю – серая вода несла к Неве остатки зимы.

Наискосок, вдалеке высился новый жилой комплекс – двадцатиэтажная башня из стекла и бетона, построенная в 2019 году. Никита помнил, как её возводили: сначала снесли старый дом (тоже дореволюционный, но «аварийный»), потом два года грохотала стройка, потом – торжественное открытие с шариками и рекламой «элитного жилья в историческом центре».

Сейчас, пять лет спустя, фасад новостроя выглядел уставшим. Вентилируемые панели кое-где отошли от креплений и дребезжали на ветру. На остеклении балконов появились трещины. Входная группа – помпезная, с колоннами из искусственного камня – уже требовала ремонта: штукатурка пошла пятнами, автоматические двери заедали.

Пять лет против ста двадцати трёх.

Никита дошёл до булочной на углу – она тоже располагалась в старом доме, в полуподвальном помещении с низкими сводчатыми потолками. Купил бородинский хлеб, ещё тёплый, и багет для Маши. На обратном пути остановился у парапета Фонтанки, глядя на воду.

Вчерашний разговор с друзьями не выходил из головы. Каждый обещал копать в своём направлении. Андрей – изнутри немецкого автопрома. Илья – через финансовые потоки. Саша – через юридические прецеденты. Катя – через китайские фабрики. Марк – через венчурный мир и похороненные стартапы.

А он сам? Что он мог сделать из Петербурга?

Начать с того, что знаю , подумал Никита. С того, что вижу каждый день.

Он поднял взгляд на свой дом – на морозовский дом – и вдруг увидел его по-новому. Не как место, где живёт, а как артефакт. Как доказательство того, что люди умели строить на века.

И как вопрос: почему перестали?

Маша сидела на кухне, завернувшись в плед, хотя в квартире было тепло. Первый триместр делал её зябкой и сонливой.

– Хлеб, – Никита положил пакет на стол. – Тёплый.

– Спасибо. – Она улыбнулась, но улыбка была усталой. – Меня опять мутило утром.

– Врач говорит, это нормально?

– Говорит, к двенадцатой неделе пройдёт. – Маша отломила кусок багета. – Ты опять полночи не спал?

Никита не стал врать:

– Читал. Про дом.

– Про наш дом?

– Про то, как строили раньше. И как строят сейчас.

Он сел напротив и рассказал ей про соседний новострой. Про вентилируемые фасады, которые рассчитаны на пятнадцать-двадцать лет. Про стеклопакеты, которые теряют герметичность через десять. Про инженерные системы, которые устаревают быстрее, чем здание успевает состариться.

– Наш дом, – сказал он, – построен из кирпича, который обжигали 10-12 дней, после чего кирпич становился прочным. Раствор – на основе извести, он со временем только крепчает. Фундамент – бутовый камень на деревянных сваях, сваи в воде не гниют. Перекрытия – металлические балки, арки с кирпичными сводами. Всё это рассчитано на сотни лет.

– А новострой?

– Монолитный железобетон. Срок службы каркаса – пятьдесят лет при хорошем раскладе. Но отделка, коммуникации, фасад – всё это нужно менять каждые десять-двадцать лет. И это заложено в проект.

Маша нахмурилась:

– Заложено? В смысле – специально?

– В смысле – никто не пытается сделать иначе. Застройщику выгодно строить дёшево и быстро. Покупателю… покупатель не думает о том, что будет через тридцать лет. Он берёт ипотеку и радуется новой квартире.

– А через тридцать лет?

– Через тридцать лет дом потребует капитального ремонта. Или сноса. И кто-то снова заработает на строительстве нового.

Маша помолчала, глядя в окно. Там, за стёклами с деревянными рамами (оригинальными, 1901 года, Никита только заменил стёкла на энергосберегающие), виднелся фасад дома Капустина – такой же старый, такой же крепкий.

– Получается, – сказала она медленно, – что мы живём в мире, где всё специально делают недолговечным? Не только комбайны, но и дома?

– Не специально в смысле заговора. Просто… так устроена система. Каждый оптимизирует свой кусочек, а в сумме получается мир одноразовых вещей.

– И одноразовых домов.

– И одноразовых домов.

Маша положила руку на живот – жест, который у неё появился недавно и который Никита находил одновременно трогательным и пугающим.

– Я не хочу, – сказала она тихо, – чтобы наш ребёнок жил в одноразовом мире.

Никита накрыл её руку своей.

– Я тоже.

После завтрака он засел за ноутбук в кабинете – маленькой комнате, которая когда-то была, вероятно, комнатой прислуги, а теперь служила ему домашним офисом. Окно выходило во двор-колодец, типичный для петербургских доходных домов: узкий, глубокий, с чёрными лестницами и сохнущим бельём на верёвках.

Первым делом он открыл почту. Илья прислал обещанный документ – отчёт сервисного центра, который попал к нему «через третьи руки».

Никита скачал файл и начал читать.

Отчёт был на русском, датирован 2022 годом. Авторизованный сервисный центр одного из крупных брендов бытовой техники (название вымарано, но по контексту угадывался европейский производитель). Внутренний документ, не предназначенный для публикации.

Статистика поломок по категориям техники. Стиральные машины: 73% обращений – выход из строя подшипников барабана, средний срок до поломки – 3,2 года. Посудомоечные машины: 68% – отказ циркуляционного насоса, средний срок – 2,8 года. Холодильники: 54% – утечка фреона из-за коррозии трубок, средний срок – 4,1 года.

Но самое интересное было в разделе «Рекомендации по ремонту».

«При обращении клиента с техникой старше 3 лет рекомендуется предлагать замену на новую модель. Обоснование: стоимость ремонта составляет 40-60% стоимости новой техники, при этом ресурс отремонтированного изделия ограничен. Клиенту следует объяснить экономическую нецелесообразность ремонта.»

Никита перечитал абзац. Рекомендуется предлагать замену. Не «рекомендуется ремонтировать качественно». Не «рекомендуется устанавливать улучшенные детали». Замену.

Дальше – ещё интереснее.

«Запасные части для моделей старше 5 лет не поставляются. При обращении клиента с такой техникой следует информировать о невозможности ремонта и предлагать утилизацию со скидкой на новую модель.»

Пять лет. Через пять лет техника становилась официально неремонтопригодной – не потому что её нельзя починить, а потому что производитель прекращал выпуск запчастей.

Никита вспомнил свой комбайн. Три года и два месяца. Шестерни, которые можно заказать на AliExpress за копейки, но которые производитель не продаёт отдельно. Официальный ремонт – замена всего редуктора в сборе, стоимость – почти как новый комбайн.

Система работала безупречно.

Он написал Илье:

«Получил. Откуда это?»

Ответ пришёл через минуту:

«Знакомый работал в этом сервисе. Уволился, забрал с собой. Говорит, у него есть ещё документы, но он боится публиковать. Были прецеденты – людей увольняли за утечки, некоторых судили.»

«Судили? За что?»

«Нарушение коммерческой тайны. Ущерб деловой репутации. Формулировки найдутся.»

Никита откинулся на спинку стула. Вот оно. Первый признак того, что тема не просто «интересная», а опасная. Люди боялись говорить. Документы приходилось добывать через третьи руки. За утечки – суды.

Он написал:

«Можешь связать меня с твоим знакомым? Анонимно, если нужно.»

«Попробую. Но не обещаю.»

Следующее сообщение было от Андрея. Он прислал голосовое – в Германии была суббота, и он, судя по фоновому шуму, гулял где-то в парке.

«Никита, привет. Слушай, я вчера после нашего разговора полез в нашу внутреннюю документацию. Ну, ты понимаешь, у меня доступ к инженерным базам, я же в R&D работаю. И нашёл кое-что интересное.

У нас есть понятие – Ziellebensdauer , целевой срок службы. Для каждого компонента автомобиля прописан этот срок. И вот что интересно: для критических компонентов – двигатель, трансмиссия, несущие элементы кузова – срок большой, пятнадцать-двадцать лет. А для всего остального – электроника, пластиковые детали интерьера, уплотнители – три-пять лет.

И это не потому, что нельзя сделать лучше. Это потому, что не нужно . Есть внутренний документ – я тебе его не пришлю, сам понимаешь, – где прямым текстом написано: превышение целевого срока службы некритических компонентов ведёт к снижению потока клиентов в сервисные центры и, как следствие, к падению выручки послепродажного обслуживания.

Понимаешь? Они специально проектируют машины так, чтобы через три-пять лет ты приезжал в сервис. Не потому что машина сломалась по-настоящему, а потому что какая-нибудь фигня – кнопка, датчик, уплотнитель – вышла из строя. И ты платишь. Или покупаешь новую машину, потому что «старая уже сыпется».

Я двенадцать лет в этой индустрии. И только сейчас, когда ты задал вопрос, я посмотрел на это со стороны. И мне стало… не по себе, честно говоря.

В общем, копаю дальше. Но осторожно. У нас с этим строго.»

Никита прослушал сообщение дважды. Превышение целевого срока службы ведёт к снижению выручки. Вот она, формула. Простая, циничная, эффективная.

Делать вещи слишком хорошо – плохо для бизнеса.

К обеду пришло сообщение от Саши из Сан-Франциско – там была глубокая ночь, но Саша всегда работал по странному графику.

«Никита, по твоей теме. Есть несколько интересных судебных дел, которые я отслеживаю.

Первое – Apple и замедление iPhone. Ты наверняка слышал: в 2017 году выяснилось, что Apple через обновления iOS намеренно снижала производительность старых телефонов. Официальное объяснение – защита батареи от перегрузки. Реальная причина – стимулирование покупки новых моделей. Коллективный иск, Apple заплатила 500 миллионов долларов компенсаций. Звучит много, но это меньше 0,2% их годовой выручки. Штраф за ведение бизнеса.

Второе – Epson и чипы на картриджах. Принтеры Epson отказываются печатать, когда чип на картридже сигнализирует, что чернила закончились – даже если в картридже ещё 20-40% краски. Иск в Италии, 2021 год. Epson оштрафовали на 10 миллионов евро. Опять же – копейки для корпорации.

Третье – John Deere и право на ремонт. Фермеры в США не могут ремонтировать свои трактора без авторизации производителя. Программное обеспечение заблокировано, и даже замена простой детали требует визита официального техника с ноутбуком для «активации». Фермеры судятся уже десять лет. Прогресс есть – несколько штатов приняли законы о праве на ремонт – но John Deere сопротивляется каждому шагу.

Общая картина: корпорации знают, что делают. Они закладывают штрафы в бюджет как «стоимость ведения бизнеса». Пока штрафы меньше прибыли от запланированного устаревания – система будет работать.

Но есть и хорошие новости. Движение Right to Repair набирает силу. ЕС принимает директивы о ремонтопригодности. Калифорния, Нью-Йорк, Массачусетс – законы о праве на ремонт. Это медленно, но это движение.

Если хочешь, могу свести тебя с людьми из iFixit – они в авангарде этой борьбы. И с юристами, которые ведут дела против корпораций.»

Никита ответил:

«Да, свяжи. Спасибо, Саша.»

И добавил:

«Вопрос: почему корпорации не боятся? Почему продолжают, несмотря на иски и штрафы?»

Ответ пришёл через несколько минут:

«Потому что система на их стороне. Законы пишутся под их лоббистов. Суды длятся годами. Штрафы – смешные. А потребители… потребители забывают. Купил новый телефон – и забыл, что старый «убили» обновлением. Это не заговор, Никита. Это просто бизнес. Очень, очень большой бизнес.»

Вечером Никита сидел в гостиной, глядя на старый буфет. Дубовый, массивный, с резными дверцами и латунными ручками. Они купили его на барахолке за пятнадцать тысяч рублей – продавец сказал, что буфету «лет сто, не меньше».

Никита тогда не поверил, но потом нашёл клеймо на задней стенке: мастерская Мельцера, Санкт-Петербург, 1912 год. Сто двенадцать лет. Буфет пережил революцию, войну, блокаду – и стоял в их гостиной, крепкий и красивый.

Рядом с буфетом – книжный шкаф из IKEA, купленный три года назад. Уже начал расшатываться: ДСП, из которого он сделан, не держит шурупы после первой разборки-сборки. Ещё год-два – и придётся выбросить.

Сто двенадцать лет против трёх.

Маша вошла в комнату с чашкой травяного чая – кофе она теперь не пила – и села рядом.

– О чём думаешь?

– О буфете.

– О буфете?

Он рассказал ей. О клейме мастерской Мельцера. О том, как делали мебель сто лет назад: массив дерева, шиповые соединения, натуральные лаки. О том, как делают сейчас: ДСП, эксцентриковые стяжки, плёнка под дерево.

– Знаешь, что самое странное? – сказал он. – Мы можем делать вещи лучше, чем сто лет назад. У нас есть материалы, технологии, знания. Но мы делаем хуже. Намеренно.

– Потому что так выгоднее?

– Потому что так устроена система. Вся экономика построена на том, что ты покупаешь, выбрасываешь, покупаешь снова. Если вещи будут служить вечно – экономика остановится.

Маша отпила чай.

– Но ведь это безумие, – сказала она. – Мы тратим ресурсы планеты на то, чтобы делать мусор. Мы работаем, чтобы покупать вещи, которые сломаются. Мы берём кредиты, чтобы покупать снова. Это же… замкнутый круг.

– Беличье колесо, – кивнул Никита. – Бежишь, бежишь, а остаёшься на месте.

– И все это понимают?

– Не все. Большинство просто живёт. Не задаёт вопросов. Принимает как данность.

– А ты?

Никита помолчал.

– Я больше не могу принимать. После вчерашнего… после того, что я узнал… Это как увидеть изнанку фокуса. Нельзя развидеть.

Маша поставила чашку и взяла его за руку.

– Никита, я понимаю. Правда понимаю. Но я боюсь. Ты говоришь о системе, о корпорациях, о триллионах долларов. Это не сломанный комбайн. Это… – она запнулась, подбирая слова. – Это как бороться с океаном.

– Я не собираюсь бороться с океаном. Я хочу понять, как он устроен. Откуда берутся волны. Где слабые места.

– И что потом?

– Не знаю. Честно – не знаю. Может, ничего. Может, просто напишу об этом, чтобы другие тоже увидели. Может… – он замолчал.

– Может?

– Может, найду способ что-то изменить. Маленькое. Локальное. Но реальное.

Маша долго смотрела на него. Потом сказала:

– Ладно. Но обещай мне две вещи.

– Какие?

– Первое: ты будешь осторожен. Если станет опасно – остановишься.

– Обещаю.

– Второе: ты не будешь делать это один. У тебя есть друзья. Используй их.

Никита улыбнулся:

– Уже использую.

Ночью, когда Маша уснула, он снова сел за ноутбук. Открыл документ и начал писать – не статью, не отчёт, а просто заметки для себя. Попытку систематизировать то, что узнал за последние два дня.

«Запланированное устаревание – не заговор. Это система.

Система состоит из множества элементов, каждый из которых действует рационально в своих интересах:

– Производители хотят продавать больше. Долговечные вещи = меньше продаж. Решение: делать вещи, которые ломаются.

– Финансисты хотят роста. Рост = больше потребления. Решение: кредиты, рассрочки, подписки – всё, что стимулирует покупать.

– Маркетологи хотят создавать спрос. Решение: мода, тренды, «моральное устаревание» – твоя вещь работает, но она «старая», «немодная», «не статусная».

– Потребители хотят удобства. Решение: не думать, не чинить, не разбираться – просто купить новое.

– Государство хочет экономического роста. ВВП = потребление. Решение: не мешать системе, а иногда – помогать.

Каждый элемент действует «правильно» с точки зрения своих интересов. Но в сумме получается мир, где:

– Ресурсы планеты тратятся на производство мусора.

– Люди работают, чтобы покупать вещи, которые сломаются.

– Свалки растут, океаны загрязняются, климат меняется.

– И никто не виноват, потому что «так устроена система».

Вопрос: можно ли изменить систему? И если да – как?»

Он перечитал написанное. Слишком общо. Слишком абстрактно. Нужны конкретные примеры, цифры, доказательства.

Нужно копать глубже.

Он открыл браузер и набрал в поисковике: «Phoebus cartel documents».

Следующие три часа он читал историю картеля, который сто лет назад изменил мир – и о котором почти никто не помнит.

Картель Phoebus был основан в Женеве 23 декабря 1924 года. Участники: Osram (Германия), Philips (Нидерланды), Compagnie des Lampes (Франция), General Electric (США через дочернюю компанию), Tungsram (Венгрия) и ещё несколько производителей. Вместе они контролировали почти весь мировой рынок ламп накаливания.

Официальная цель картеля – «стандартизация» и «обмен технологиями». Реальная цель – ограничение срока службы ламп.

До 1924 года лампы накаливания служили в среднем 2500 часов. Некоторые – до 5000. Это было плохо для бизнеса: люди покупали лампочки редко.

Картель установил новый стандарт: 1000 часов. Компании, чьи лампы служили дольше, штрафовались. Инженерам дали задание: разработать лампы, которые перегорают быстрее, но при этом выглядят качественными.

Они справились. К 1930 году средний срок службы лампы упал до 1200 часов. К 1940 – до 1000.

Картель просуществовал до Второй мировой войны, но его наследие живёт до сих пор. Современные лампы накаливания – те, что ещё производятся – служат примерно 1000 часов. Стандарт, установленный сто лет назад.

Никита нашёл оцифрованные документы картеля – протоколы встреч, таблицы штрафов, переписку инженеров. Всё было задокументировано с пугающей откровенностью. Люди, которые это делали, не считали себя злодеями. Они были бизнесменами, решающими бизнес-задачу.

«Срок службы лампы в 2500 часов экономически нецелесообразен» , – писал один из инженеров Osram в 1926 году. «Оптимальный срок – 1000 часов – обеспечивает баланс между удовлетворённостью потребителя и объёмом продаж.»

Баланс. Оптимальный срок. Экономическая целесообразность.

Те же слова, что в документе, который прислал Илья. Те же слова, что в голосовом сообщении Андрея.

Сто лет – и ничего не изменилось. Только масштаб вырос.

Под утро Никита закрыл ноутбук и подошёл к окну. Небо над Петербургом светлело – март уже давал намёк на белые ночи.

Он думал о картеле Phoebus. О людях, которые сто лет назад решили, что лампочки должны перегорать быстрее. О том, как это решение – принятое в комнате переговоров в Женеве – изменило мир.

Миллиарды лампочек. Миллиарды тонн стекла, металла, вольфрама. Миллиарды часов труда на производство вещей, которые могли бы служить в два с половиной раза дольше.

И никто не заметил. Никто не возмутился. Потому что это было сделано тихо, постепенно, «в интересах бизнеса».

А что ещё было сделано так же тихо? , подумал Никита. Сколько решений, принятых в комнатах переговоров, изменили мир – и никто об этом не знает?

Он вернулся к ноутбуку и написал в групповой чат:

«Нашёл кое-что интересное про картель Phoebus. Это не просто история – это шаблон. Модель, которая работает до сих пор. Нужно понять, где ещё применялась эта модель. И кто её применяет сейчас.»

Ответы начали приходить через несколько часов – друзья просыпались в своих часовых поясах.

Андрей: «В автопроме – точно. Я копаю.»

Илья: «В финансах – косвенно. Потребительские кредиты привязаны к циклу замены техники. Это не случайность.»

Саша: «В софте – прямо. Подписочная модель, прекращение поддержки, несовместимость версий. Всё то же самое, только в цифре.»

Катя: «На фабриках – ежедневно. Я вижу, как это работает изнутри. Могу рассказать.»

Марк: «В венчурном мире – через убийство конкурентов. Стартапы, которые делают «слишком хорошо», выкупаются и закрываются. Или топятся исками.»

Никита читал сообщения и чувствовал, как картина складывается. Не заговор – система. Не злодеи – рациональные агенты, каждый из которых оптимизирует свой кусочек.

Но в сумме – мир одноразовых вещей.

Он написал:

«Созваниваемся в воскресенье. Каждый готовит свой кусок. Будем собирать пазл.»

И добавил:

«P.S. Маша просила передать: будьте осторожны. Все.»

В воскресенье утром, за завтраком, Маша сказала:

– Я хочу показать тебе кое-что.

Она достала из шкафа старую жестяную коробку – ту, что привезла из родительского дома после смерти бабушки.

– Открой.

Никита открыл. Внутри лежали вещи: серебряная ложка с монограммой, потёртый кожаный кошелёк, механические часы «Победа», связка писем, перевязанная бечёвкой.

– Это бабушкино, – сказала Маша. – Ложка – от её бабушки, то есть моей прапрабабушки. Кошелёк – дедушкин, он носил его сорок лет. Часы – тоже дедушкины, он получил их в 1956 году за ударный труд.

Никита взял часы. Циферблат пожелтел, стекло было поцарапано, но стрелки двигались – он поднёс часы к уху и услышал тихое тиканье.

– Они работают?

– Работают. Шестьдесят восемь лет.

Он положил часы обратно в коробку и посмотрел на Машу.

– Почему ты мне это показываешь?

– Потому что я поняла, о чём ты говоришь. – Она взяла серебряную ложку и повертела в пальцах. – Эти вещи – не просто вещи. Они – связь. С людьми, которых уже нет. С историей семьи. С чем-то большим, чем мы сами.

– И современные вещи так не работают.

– Современные вещи – одноразовые. Их нельзя передать детям. Нельзя сохранить как память. Они ломаются, устаревают, выбрасываются. И вместе с ними… – она запнулась.

– Что?

– Вместе с ними выбрасывается что-то важное. Я не знаю, как это назвать. Связь времён? Преемственность? – Она покачала головой. – Звучит пафосно, но я не могу сказать иначе.

Никита молчал. Он думал о миксере «Страуме», который работал пятьдесят один год. О буфете мастерской Мельцера, которому сто двенадцать. О доме, в котором они жили, – сто двадцать три года.

И о кухонном комбайне, который сломался через три года.

– Маш, – сказал он. – Я хочу, чтобы у нашего ребёнка были такие вещи. Вещи, которые можно передать дальше. Вещи, которые связывают с прошлым и будущим.

– Я тоже.

– Тогда я должен понять, почему мир стал другим. И можно ли это изменить.

Маша положила ложку обратно в коробку и закрыла крышку.

– Я знаю, – сказала она. – Поэтому и показала тебе это. Чтобы ты помнил, ради чего.

Вечером состоялся созвон. Пять окошек на экране, пять лиц, пять историй.

Андрей рассказал о немецком автопроме: как проектируются «слабые звенья», как рассчитывается «оптимальный» срок службы, как сервисные центры зарабатывают больше, чем производство.

Илья – о финансовых потоках: как потребительские кредиты синхронизированы с циклом замены техники, как банки и производители работают в связке, как создаётся «долговая ловушка».

Саша – о юридических битвах: о движении Right to Repair, о законах, которые пробиваются через лоббистское сопротивление, о маленьких победах и больших поражениях.

Катя – о китайских фабриках: как одна и та же линия производит «премиум» для Европы и «эконом» для развивающихся рынков, как заказчики требуют «оптимизации» (читай: удешевления), как инженеры знают, что делают плохо, но выполняют заказ.

Марк – о стартапах: о компаниях, которые пытались делать «вечные» вещи и были куплены или уничтожены, о патентах, которые скупаются и кладутся на полку, о венчурных фондах, которые не инвестируют в «слишком долговечное».

Когда все закончили, повисла тишина.

– Итак, – сказал Никита. – Картина складывается. Это не заговор, но это система. Каждый элемент работает на одну цель: заставить нас покупать снова и снова.

– И что мы с этим делаем? – спросил Марк. – Серьёзно, Никита. Мы шестеро против… всего этого?

– Мы не против, – ответил Никита. – Мы – внутри. Мы часть системы. Но мы можем понять, как она работает. И найти слабые места.

– Какие слабые места?

– Пока не знаю. Но они есть. Всегда есть. – Он помолчал. – Картель Phoebus работал двадцать лет, пока не развалился. Почему? Потому что война изменила правила игры. Система устойчива, пока условия стабильны. Но условия меняются.

– И что изменится сейчас?

– Экология. Ресурсы. Климат. – Никита загибал пальцы. – Мы не можем бесконечно производить мусор. Планета конечна. Рано или поздно система упрётся в предел.

– Рано или поздно – это когда? – спросила Катя. – Через сто лет? Нас уже не будет.

– Может, раньше. Может, мы можем ускорить.

– Как?

Никита не ответил сразу. Он думал о Маше, о ребёнке, о жестяной коробке с вещами, которым десятки лет.

– Информация, – сказал он наконец. – Люди не знают. Они принимают систему как данность, потому что не видят альтернативы. Если показать им, как это работает… если дать им выбор…

– Ты хочешь написать книгу? – спросил Саша. – Статью? Снять фильм?

– Я хочу собрать доказательства. Документы, свидетельства, цифры. Всё, что мы находим. И потом – да, рассказать. Так, чтобы люди услышали.

– Это опасно, – сказал Андрей. – Ты же понимаешь.

– Понимаю.

– И всё равно хочешь?

Никита посмотрел на экран – на пять лиц, пять друзей, разбросанных по миру.

– Да, – сказал он. – Хочу.

После звонка он долго сидел в темноте, глядя на спящий город за окном. Фонтанка блестела в свете фонарей. Дом Капустина напротив – тёмный, только в двух окнах горел свет.

Сто двадцать три года. Сто двадцать три года этот дом стоит на этом месте. Видел революции, войны, блокаду. Видел, как менялся мир. И стоит до сих пор.

Можно строить на века , подумал Никита. Можно делать вещи, которые служат поколениям. Мы это умели. Мы это умеем.

Почему перестали?

Он знал ответ – теперь знал. Потому что кому-то это невыгодно. Потому что система устроена иначе. Потому что «так принято».

Но «так принято» – не закон природы. Это выбор. И выбор можно изменить.

Он открыл ноутбук и начал писать – не заметки, не план, а письмо. Письмо своему будущему ребёнку, которого ещё не было на свете.

«Привет.

Ты ещё не родился (или не родилась – мы пока не знаем). Сейчас март 2024 года, тебе всего семь недель, и мы только узнали о тебе.

Я пишу тебе, потому что хочу объяснить, почему делаю то, что делаю. Почему не сплю ночами, почему читаю странные документы, почему разговариваю с друзьями о вещах, которые большинству людей кажутся скучными.

Я хочу, чтобы ты жил (жила) в мире, где вещи служат долго. Где дом, в котором ты вырастешь, простоит ещё сто лет. Где миксер твоей прабабушки будет работать, когда у тебя появятся свои дети. Где ты сможешь передать своим детям не только деньги, но и вещи – вещи с историей, с памятью, со смыслом.

Сейчас мир устроен иначе. Вещи ломаются, устаревают, выбрасываются. Люди работают, чтобы покупать, и покупают, чтобы выбрасывать. Это называется «экономика потребления», и она разрушает планету, на которой тебе предстоит жить.

Я не знаю, смогу ли что-то изменить. Может быть, нет. Может быть, система слишком большая, слишком сильная, слишком укоренившаяся.

Но я хочу попробовать. Ради тебя. Ради мира, в котором ты будешь жить.

Если ты читаешь это – значит, я не забыл сохранить. Значит, хотел, чтобы ты знал (или знала).

Люблю тебя.

Папа.»

Он сохранил файл и закрыл ноутбук.

За окном светало. Новый день. Новый шаг.

Расследование только начиналось.

Глава 3

ГАРАНТИЙНЫЙ СЛУЧАЙ

Сервисный центр Küchen Pro располагался на Лиговском проспекте, в здании бывшего завода – одном из тех краснокирпичных гигантов, которые в девяностые превратились в бизнес-центры, торговые комплексы и офисы. Никита приехал к открытию, в девять утра, с комбайном в заводской коробке и чеком трёхлетней давности.

Очередь уже была. Человек двенадцать – в основном женщины средних лет с пакетами, из которых торчали шнуры и ручки неисправной техники. Пожилой мужчина держал под мышкой кофемашину. Молодая пара – блендер в прозрачном пластиковом кейсе.

Никита занял очередь и огляделся. Стены украшали плакаты с улыбающимися людьми и сияющей техникой. «Küchen Pro – техника для жизни». «Немецкое качество в каждой детали». «Гарантия надёжности».

Он достал телефон и сфотографировал плакаты. Потом – очередь. Потом – информационный стенд с расценками на ремонт.

– Вы тоже с комбайном? – спросила женщина впереди него. Лет пятьдесят, усталое лицо, в руках – коробка, подозрительно похожая на его собственную.

– Да. PRO 5.

– И у меня. – Она невесело усмехнулась. – Третий год, да?

– Три года и два месяца.

– У меня три и четыре. Шестерни?

Никита кивнул.

– Шестерни.

Женщина вздохнула:

– Я уже была здесь полгода назад. С пылесосом. Тоже Küchen Pro, тоже три года. Сказали – ремонт нецелесообразен, покупайте новый.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.