Владимир Малыгин
Крылья Империи 2

Крылья Империи 2

Глава 1

– Александр Матвеевич, почему нет движения по моему рапорту? – сразу после утреннего развода на занятия вошёл в кабинет начальника Школы.

Сидящие в приёмной офицеры Школы пропустили вперёд без вопросов, только проводили сочувствующими взглядами. Адъютант, молоденький совсем прапорщик, назначенный сюда на замену прежнему подпоручику, вскинулся, но узнал и замер, смешно приоткрыв рот, оборвав на полуслове какую-то фразу.

Закрыл за собой тяжёлую дверь, и в кабинете стало тихо.

Полковник посмотрел на меня поверх очков, вздохнул и отложил в сторону какие-то бумаги:

– Николай Дмитриевич, совести у вас нет. Только-только собрался поработать и тут вы. Другого времени не нашли? А кто занятия с курсантами проводить будет? – Кованько провёл пальцем по расписанию занятий. – У вас сейчас аэродинамика? Ну и ступайте в аудиторию, а то вас там слушатели заждались.

– Ничего с ними не случится, – возразил. Вежливо. А то с начальника станет, посчитает моё возражение за хамство и… Нет, наказывать-то не станет, но выставить прочь из кабинета, выставит. Ещё и слова подберёт при этом такие, что мне потом стыдно станет. Опыт, м-да. Но отказываться от своего намерения и отступать не стал. – Подождут. Офицеры всё же, не институтки. По моему рапорту вы так и не ответили, что с ним?

– А что с ним не так? – Кованько удивился и выдвинул верхний ящик стола. Достал папку, развязал тесёмки и показал мне мой же листок. – Вот он лежит, в целости и сохранности.

– Александр Матвеевич, почему? – рассердился.

– Почему? – полковник устало вздохнул и разложил на столе остальные документы из этой папки по кучкам. – Утро только началось, а я уже так устал, так устал. Вот это все ваши рапорта. Сколько вы уже написали?

– Этот четвёртый, – упрямо сжал губы. – Почему они у вас лежат без движения?

– Четвёртый, – согласился со мной полковник. – А вот ещё три рапорта от моего заместителя. И ещё по столько же от каждого, повторюсь, каждого, моего подчинённого. Я ещё пойму подобный порыв энтузиазма у моего адъютанта, он ещё слишком молод, чтобы взвешенно и ответственно подходить к подобному решению. Тоже мне вчера рапорт на стол положил. Но вы-то не адъютант, Николай Дмитриевич, не желторотый юнец, вы пороху понюхали, в сражениях побывали, крови насмотрелись. Не надоело? А кто будет имеющиеся у вас знания и опыт курсантам передавать? Адъютант? Было бы смешно, если бы не было так грустно. Поймите же вы, наконец, я вас не выпроваживаю прочь из кабинета только по той причине, что не будь вас, не было бы ни самого кабинета, ни меня в нём, и даже нашей Школы не существовало бы. И отлично помню, что именно вы пропихнули в это кресло мою кандидатуру, за что я вам премного благодарен. Но это не значит, что вы вольны врываться сюда без доклада и разрешения и требовать от меня ответа в столь категорической форме!

Кованько встал, навис над столом, встопорщил усы, словно рассерженный кот, только что не зашипел и вперил в меня строгий взгляд:

– Вы понимаете, что будет со Школой, если я дам ход всем этим рапортам? Ничего не будет, ни Школы, ни нас с вами. Потому что без слушателей смысл нашего с вами нахождения здесь пропадёт!

Я поморщился – хитрый ход, знает полковник, на что давить, на сознательность и ответственность. Но решил не отступать просто так:

– Всем рапортам давать ход не прошу, а мой прошу завизировать и передать по команде. Инструкторский состав у вас имеется, отличные ребята, между прочим. Преподавать тоже есть кому, так что не вижу ни малейшего препятствия, чтобы не отпустить меня в действующие войска.

– В качестве кого, Николай Дмитриевич? – устало вздохнул Кованько и махнул рукой. – Присаживайтесь, что уж теперь. Всё равно день испорчен.

– Так в качестве кого вы видите себя на фронте? – дождался, пока я усядусь на предложенный мне стул для посетителей, и продолжил вопрошать Кованько.

– В качестве лётчика, конечно же, – ответил без промедления. – Боевого опыта у меня, в отличие от всех других много, и никто кроме меня, опять же, не сможет применить его в реальных условиях с наибольшей эффективностью.

– Вот об этом я и говорю! – мой начальник и что уж греха таить, старший товарищ, даже рукой по столу прихлопнул от переизбытка чувств. – Ни у кого нет опыта, а единственный имеющий этот опыт человек норовит сбежать, и значит что? А значит это, если вы не понимаете, что он отказывается передавать молодёжи свои знания и собирается бросить их в кровавую мясорубку войны без должной подготовки. Как вы после такого спать будете, Николай Дмитриевич?

– Хорошо буду спать, – буркнул в ответ. – Вы сейчас передёргиваете, Александр Матвеевич. Знания и опыт в полном объёме я уже передал. Нынешним инструкторам. Вот они и пусть передают его дальше.

– Довольно! – рыкнул полковник и встал с кресла. – У вас на всё есть отговорки. К сожалению, я не стану давать ход вашему рапорту.

Я тут же подскочил, вытянулся.

– Можете идти, господин поручик, – приказал Кованько. – Потрудитесь вернуться к своим служебным обязанностям.

– Слушаюсь, ваше превосходительство! – молодцевато гаркнул, но уходить не спешил. Не закончен ещё разговор. – Так что с моим рапортом? Подпишете?

– Да вы! – снова встопорщил усищи полковник. – Да я вас под суд отдам! Под трибунал у меня пойдёте!

– Рапорт, – глазами указал на ящик с папкой.

Начальник ещё какое-то время попыхтел, старательно разгоняя ярость, но я-то знал, что это наносное, на самом деле никакой ярости нет. Явно в другом тут дело. В чём? Так и спросил. И ответу не удивился.

– Думаете, вы один такой, Николай Дмитриевич? – соизволил ответить Кованько. – Меня ведь тоже не отпускают. Да садитесь вы уже, что вскочили.

Он уже забыл, что только что с шумом и криками выпроваживал меня прочь из своего кабинета и вернулся к своему обычному поведению, более сдержанному.

–И вас никто никуда не отпустит, князь, – признался полковник. – Указание такое было. Оттуда, от самого.

И он чуть заметным поворотом головы указал на портрет государя за своей спиной.

– Вот теперь понятно, – задумался я. – А если в отставку?

– Что?! – вскинул голову полковник и побагровел. – Вы в своём уме, поручик?! Военное время, а вы в отставку? Мальчишка!

– Ну при чём тут мальчишка или не мальчишка, Александр Матвеевич? – поморщился. – Если так не отпускают, так хоть штатским туда поеду, своим ходом доберусь до Памира. А там точно без дела не останусь.

– Николай Дмитриевич, право, ну что вы заладили, поеду, поеду. Я же говорю, указание от самого, личное, никуда вас не отпускать до окончания войны, ни на Памир, ни в отставку. Всё, разговор окончен, ступайте. У меня вы не один такой, в приёмной офицеров видели? Сидят, ждут. Ни у кого дел больше нет, как мне рапорта носить…

Вот где собака порылась. Я надеялся, что он, государь наш, наоборот, рад будет окончательно от меня избавиться. Всё-таки война, а на войне стреляют, и мало ли что может со мной там, в горах южного Памира, случиться. К его радости. Припомнил недавние события…

***

А ведь так хорошо всё начиналось…

За несколько лет после своего провала сюда, в какую-то другую, параллельную Россию, я сумел многого добиться. Нет, не рвался на приём к императору или военному министру, не бил себя в грудь тапком, выдавая чужие достижения, идеи и мысли из моей прошлой реальности за свои настоящие. Зачем? Мне и своего личного опыта достаточно. Так оно и вышло.

Попадание воспринял спокойно. Читал об этом много, поэтому не удивился, когда и со мной произошло такое же. Там, я это знал точно, погиб во время выполнения боевого вылета, здесь дали ещё один шанс. Почему, с какой целью, не знаю, да и не ломал особо над этими вопросами голову, принял, как есть. Случилось и случилось, дали и дали. Спасибо за жизнь.

Сидеть в отцовском имении на родительской шее последнее дело, поэтому осмотрелся, вник в окружающую реальность и взялся за дело. Сначала, как водится, подтянул свою физическую форму. Здесь когда-то прочитанные книги не соврали, бывший хозяин этого тела оказался хлюпиком. Со всеми полагающемуся ему по закону жанра, прелестями.

Ситуацию потихонечку начал исправлять. Когда окреп, принялся за работу, начал делать то, что хорошо знал и умел ещё в той жизни, строить самолёты. Ну и летать на них, само собой.

Повезло, что авиация, как таковая, только зарождалась, где-то за океаном братья Райт подняли в небо первый аэроплан, поэтому мне, с моими знаниями и навыками было где развернуться. Я и развернулся. Да так, что буквально за полтора года стал довольно известной личностью в Империи. Появились собственные деньги, независимость. Удалось экстерном, на основании тех моих знаний, получить диплом об образовании.

Пришлось и погоны надеть. Насчёт этого не возражал, наоборот, считал, что в офицерском качестве быстрее сделаю карьеру. А, значит, и пробиваться по жизни будет проще, и свои знания передавать будет легче. Сначала так и было. А потом всё пошло наперекосяк…

Злые и завистливые языки сильно подкузьмили, очернили перед государем моё честное имя, и он, славившийся выдержкой и рассудительностью, от души «махнул шашкой». В результате последовавшей опалы я лишился почти всего, что успел заработать в последнее время. Меня даже с Путиловского завода попёрли, где я успел хорошо развернуться и наладить кое-какое производство лёгких самолётов и моторов к ним. Что-то в казну ушло, что-то родителю передали. В общем, отобрали не только движимое, машины, например, но и недвижимое имущество в виде купленных на моё имя участков земли под расширение производства. Государь в гневе оказался страшен, но хорошо хоть титул оставил, и ордена не отобрал. А ведь мог и на это запросто пойти. Ещё бы! Ведь ему нашептали, что я с одной из его любимых дочерей амуры крутил! Бред же!

Впадать в депрессию и предаваться унынию не стал, благо успел свести тесное знакомство с золотодобытчиком Второвым, активно осваивающим Москву и её пригороды, вкладывающим средства в новое производство. Он и предложил начать совместное дело, а я отказываться не стал. Но, наученный горьким опытом, решил до поры до времени никакие активы на себя не записывать. Официально. А между собой мы с ним заключили негласный договор, в котором прописали всё, и вкладываемые доли, и проценты от дохода. И ответственность, само собой.

Делать будем всё. Из крупного и основного – строить самолёты и автомобили, выпускать собственные моторы. Прикупили под это дело большой участок земли рядом с Московской международной Выставкой. Ну и два павильона кирпичных на территории самой выставки тоже выкупили, чтобы было где и откуда новое дело начинать.

В общем, жизнь продолжается, и в будущее я смотрю с оптимизмом. И смотрел бы ещё веселее, если бы не эта клятая опала. И, главное, вины за мной нет. Да, чины и награды из рук его величества получал, так за дело же, не просто так. Больше того, у меня и намерений-то приближаться к императорской семье не имелось, а всё-таки вляпался! На пустом месте.

Но когда я узнал, кто именно нашептал государю обо мне, многое стало ясно. Императрица наша постаралась, что-то ей где-то привиделось, что-то показалось, и она не нашла ничего лучшего, чем ударить на опережение. Связь дочери с каким-то захудалым князем из глухой, ну, почти из глухой, провинции, семье Романовых, как она искренне считала, была абсолютно не нужна!

Этой дочерью оказалась Ольга, её высочество, весело прыгающая по жизни, что было немудрено за спиной таких-то родителей. Встретились мы тут случайно в Гатчине во время фейерверка, когда ей каким-то чудом удалось ускользнуть от охраны, вырваться на свободу, как она мне чуть позже с апломбом заявила, и отправиться в одиночку гулять по Школе, удовлетворять своё разгоревшееся любопытство. Хорошо, что у нас было спокойно, территория закрытая и охраняемая по периметру, и никаких приключений на свою очаровательную задн… мордочку она не нашла. Ну, если только не считать таковой неудачное столкновение со мной грудь в грудь на центральной аллее жилого городка.

Словно по закону подлости именно в этот момент высоко в небе прямо над нашими головами с грохотом и яркой разноцветной вспышкой расцвёл очередной цветок праздничного фейерверка. И надо же было такому случиться, что мы оба в одно и то же мгновение тут же отвлеклись на это великолепное зрелище и позадирали наши головы вверх, продолжая между тем по инерции шагать вперёд. И, конечно же, столкнулись…

Я-то устоял на ногах, а вот девушка отлетела назад и плюхнулась на утоптанный снег сломанной куклой. Так я вживую познакомился с той, с которой, по мнению всех тех, кто и распускал про меня эти омерзительные слухи, я уже давно был отлично знаком.

Потом меня просто вынудили, и не было никакой возможности отказаться, провожать девушку до трибун, передавать в цепкие лапы охраны. Впрочем, разве они цепкие, если умудрились упустить подопечную? И провожал я не девушку. Упс, девушку, конечно же, но разве столь высокородное лицо из монаршей семьи может быть просто девушкой? Это же великая княжна. Ох, что-то я запутался…

Но и отказываться провожать не стал. Почему? А так рассудил – в конце-то концов хуже уже точно не будет и терять мне вроде бы как больше и нечего. Всё, что у меня нынче осталось, записано не на меня. Если только титул отберут? Ну, его-то вряд ли посмеют лишить. Иначе вся имперская и не только имперская знать мигом вскинется. Подобный прецедент ей не нужен совершенно. А то сегодня меня титула лишат, а завтра кого? То-то…

Ну и, само собой, наше совместное появление у трибун не прошло незамеченным. А уж когда глаза её величества остановились на моей руке, которой я вежливо придерживал Ольгу под локоток, они полыхнули гневом не меньшим по силе вспышки, чем пока ещё продолжающийся салют.

А меня смех разбирает. Комическая же ситуация, ну правда же. Терять всё равно нечего, теперь я везде устроюсь. Поэтому и не переживал особо. И мысли в голове интересные крутились. Например, а за чей счёт этот банкет с фейерверками? Это же огромные деньги в буквальном смысле на ветер выкинуты. Вон как густой дым в сторону относит. Или не дым, а как раз потраченные средства.

Понимаю, первый в истории России выпуск лётчиков, присутствие императора с семьёй, но лучше бы эти деньги на развитие той самой авиации потратили. Выбивал я тут деньги из ГАУ на свои самолёты, то ещё испытание.

Смотрю, а рядом с военным министром наш начальник Школы стоит, показывает ему на салют и что-то поясняет. Лучше бы денег попросил.

Как раз движение пошло. Государю супруга что-то тихонечко проговорила, и это что-то явно меня касается. Вон как оба косятся. Дыру прожгут, так смотрят. Куропаткин забеспокоился, тоже заметил, свитские на меня же волками с трибуны поглядывают. Александр Матвеевич обратил внимание, охнул и, судя по жестикуляции губ, выругался. Рукой мне незаметно, как ему кажется, показывает, чтобы я прочь убирался. А зачем мне убираться? Не хотел бы, не пошёл. А я хотел. Вот правда, очень хотел посмотреть на их лица, когда они меня под ручку с княжной увидят! Да мне даже на душе легче стало от такого замечательного вида, отомщённым себя почувствовал.

А Ольга не замечает родительского гнева, продолжает меня к трибуне тащить и всё про полёты выспрашивает, страшно ли мне, когда я на такой хрупкой этажерке в небо поднимаюсь? Отвечаю правду, мол, всяко бывает. Что тот не боец, кто страха не испытывал. Ну и прочее, что обычно говорят в подобных случаях девушкам. Единственное, так это не хвастался и нигде не перегибал. Но пару шуток в тему рассказал, не без этого. Особенно ей понравился анекдот про красный нос инструктора в кабине.

Потом страху нагнал, а то ещё подумает, что летать проще простого. И кто его знает, каким боком нам всем подобное мнение аукнется в будущем. Они же все между собой плотно общаются, и кто-нибудь соблазнится, точно в кабину полезет. А мне Ташкентских приключений с опальным великим князем хватило выше крыши. Опальный то он опальный, но Его величество всю кровушку после возвращения из меня по капле выцедил. Мол, кто позволил великого князя пилотированию обучать? М-да…

Ольга же не унимается, в лицо заглядывает, что-то спрашивает. Что?

– Князь, неужели на самом деле такое бывает? – и смотрит на меня своими огромными восторженными глазищами. Ротик буковкой «О» сделала, с нетерпением ответа ждёт, а глазищи так и сверкают. Или это звёзды в них отражаются?

– Чего только в небе не бывает, ваше высочество, – оправдываю девичьи ожидания и отворачиваюсь в сторону. – На земле-то пожар страшен, а уж в небе… Одно спасение, прыгать.

– А вы прыгали? – чуть ли не забегает вперёд, старается сбоку в глаза заглянуть. Чисто ребёнок маленький. И что она в моих глазах увидеть хочет? Не обманываю ли, наверное.

– С парашютом? – тут же уточняет. А в голосе столько восторга и ужаса одновременно, что невольно улыбаюсь. И поспешно стираю улыбку с лица, а ну как со стороны неправильно истолкуют?

– И не один раз, – киваю с самым серьёзным видом, а сам на трибуны кошусь. Вижу, как охрана засуетилась, вниз по лестнице побежала.

– Ах, как бы и я хотела хоть разочек прыгнуть, – мечтательным голосом тянет великая княжна. – Но мне папа́ и мама́ вообще запрещают к самолётам подходить.

Ого! Целая команда бежит княжну спасать! Стоим рядом с трибуной, я локоток девичий отпустил и отступил на шаг. Не вышло отстраниться, девица тут же сократила расстояние между нами до прежнего, на такой же шажок вперёд шагнула. И этот шажок не остался незамеченным её величеством, государыня меня взглядом прожечь старается. Да между нами воздух едва не заискрился, настолько рассердилась императрица!

– И вы меня уверяли, что его императорское величество будет благодарен мне за ваше спасение? – хмыкнул тогда на ушко Ольге, оценив глубину той пропасти, в которую мне предстояло падать.

Хотя я и так уже находился, по моему мнению, на самом её дне. И ошибся, как оказалось. Император тоже изволил гневаться. И почему-то в качестве жертвы выбрал не свою взбалмошную доченьку, а меня. Вот и помогай после такого всяким симпатичным барышням. Да чтобы я ещё хоть раз! Да ни в жизнь!

А уж какие яростные стрелы летели в мою сторону из глаз Марии Фёдоровны, это я вам скажу, не каждый способен выдержать. Сразу стало понятно, что нужно было не поднимать под локоток принцессу, а бежать подальше от неё со всех ног. Пусть её кто-нибудь другой находит и поднимает. М-да, все мы сильны задним умом. Я ведь действовал из лучших побуждений, а оно вон как вышло…

Потом меня вежливо оттёрли от княжны, и даже не дали ей со мной попрощаться. Так и увели прочь в плотном окружении. Ну и я поспешил ретироваться, пока ещё что-нибудь более поганое не случилось. А то государь в порыве гнева да науськанный супругой сейчас запросто может шашкой махнуть. Да и Кованько за спиной Куропаткина мне затянутым в лайковую перчатку кулаком больно сурово погрозил.

Вздохнул, покосился на трибуны, оттуда в мою сторону никто показательно не смотрел, игнорировали напрочь, развернулся и направился в сторону дома. Нечего мне здесь делать, всё что можно испортить я уже испортил. С другой стороны ни о чём не жалел, честно говоря, по душе мне пришлась девичья непосредственность. А как отражались звёзды в её глазах… Так, стоп! Куда-то не туда мои мысли свернули.

Вот такая история со мной произошла. И ведь не собирался к власть имущим приближаться, а жизнь заставила. Наверняка те, кто меня сюда закинул, постарались. Смеются, небось, надо мной в своих небесных чертогах…

***

Вышел из кабинета, остановился, оглядел ожидающих приёма офицеров. Адъютант, мальчишка, глазами поедом ест, глаз с моих орденов не сводит. Понятно, детство в душе играет. Шагнул дальше, да один из новоиспечённых инструкторов остановил вопросом:

– Николай Дмитриевич, ну что, получилось? Принял Александр Матвеевич ваш рапорт?

– Отказал, – развернулся лицом к сидящим, вынуждая их тем самым вскочить на ноги. – И вам откажет. Шли бы вы, господа, делом заниматься, знания новому набору слушателей передавать.

Развернулся и направился к выходу из кабинета. За спиной ещё кто-то что-то возразил, но я уже не слушал, у меня своих дел по горло…

Глава 2

– Николай Дмитриевич, голубчик, ну как же так? – восклицает в который уже раз Второв, и по-бабьи всплёскивает руками в порыве отчаяния. – Мы же уговорились, по рукам ударили…

Примчался вчера, не усидел в своей Москве, как будто дел других у него нет больше. Здоровый мужик, познавший на своей собственной шкуре все прелести золотоискательства, немало времени проведший в тайге и превосходно умеющий в ней выживать, в данный момент никак не может с собой совладать. Сильно переживает за общее дело.

А я ворчу, потому что прекрасно понимаю, что дел сейчас там, на стройке, невпроворот. А я вынужден сидеть здесь. Не отпускают меня ни-ку-да. Ни в действующую авиацию, ни… Даже занятий с курсантами пока нет, организационные мероприятия идут и идти будут ещё неделю, как минимум. Пока из частей все слушатели сюда съедутся, пока то, сё. И всё равно мне запрещено покидать территорию Школы. Словно под арестом нахожусь. Распоряжение самого государя, етить его, лишь бы никто не услышал моего чертыхания в сторону венценосца. Донесут ведь, завистники.

Сейчас выслушиваю от компаньона разумные претензии и вяло оправдываюсь. Потому как понимаю, справедливо упрекает. В отличие от меня в наше совместное предприятие, будущее, конечно, только его средства вложены.

– А вот так, Николай Александрович, и никак иначе, – уже в который раз пытался успокоить разволновавшегося промышленника. – Если бы это от меня зависело, тогда… А так… Все претензии к его величеству.

– Ну какие претензии, Николай Дмитриевич, какое его величество? У меня работы стоят, а рабочим, которых, между прочим, вы наняли, каждую неделю платить нужно! Без вас инженер наш, чтобы его на том свете черти жарили, к новому этапу строительства приступать не хочет!

Второв наклонился над столом, придвинул голову как можно ближе ко мне и зашептал:

– И на бумаги с планом работ не смотрит, окаянный! Без его светлости, говорит, дальнейшие работы невозможны. Нет, вы слышите? Невозможны! Я ему говорю, вот график работ, он же мне в ответ на вас ссылается! Мол, его светлость обещался лично к началу второго этапа строительства прибыть. Вот и ждёт вас. Зато деньги каждую неделю берёт, паршивец этакий, без зазрения совести. Вот не стану выплачивать ему следующую зарплату, Николай Дмитриевич! Видит Бог, не стану.

– Успокойтесь, – в который уже раз пытаюсь усовестить компаньона. И всё зря, не успокаивается он никак, накопленное за время моего отсутствия раздражение требует выхода. И выплёскивает он его на меня.

– А если я ему приказ на бумаге составлю и с вами передам? А, Николай Александрович? – предлагаю хороший, как мне кажется, выход из положения.

Со слов компаньона о проделанной работе вроде бы как никаких сложностей не вижу. И думаю, если они и есть, эти сложности, то вряд ли большие. Скорее всего, инженер наш просто перестраховывается. Может быть станки в единую плоскость не встали, или ещё какая мелочь, вот он и волнуется, не хочет на себя ответственность брать. Тут я сам виноват, задачу ему такую поставил, чтобы всё в линеечку было.

А Второв снова кривится:

– Не пойдёт, сказываю же. Шельмец этот без вас отказывается работу продолжать. Говорит, что-то там этакое, что только он, то есть ты, Николай Дмитриевич, решить можешь. А ведь это ты, твоя светлость, настоял, чтобы мы именно его приняли. Рекомендации, отзывы, – передразнивает он меня, вспоминает мои же слова. – Вот и сидим теперь, ждём у моря погоды. А работа стоит.

– Интересно, и что же это, – пропускаю сарказм мимо ушей и задумываюсь. Инженера я и впрямь нанимал по рекомендации, проверил его, насколько это было возможно, и на тебе. А ну как и впрямь без моего личного присутствия дело не сдвинется? Не стал бы он упираться по пустякам, отзывы о его работах и правда были толковые. Похоже, зря я на инженера бочку покатил, видимо и впрямь что-то там не складывается с работой.

Резко встаю, компаньон от неожиданности слегка отшатывается. Хмыкаю:

– Хорошо, я всё понял. Пошли со мной к начальнику. Уговоришь Александра Матвеевича отпустить меня в Москву на несколько дней, значит, тебе повезло. Если же нет, то ждать придётся до окончания войны.

– Да как же так! – возмутился Второв. – Что значит «не повезло»? У меня же деньги какие в дело вложены! И теперь им без движения лежать? Нет, так дела не делаются.

Задумывается на секунду и вспыхивает неожиданным предложением:

– А если твоему начальнику занести? И побольше? Глядишь, и сладится дело. Только один пойду, без тебя. Так-то оно лучше будет. Коли уж не отпускают тебя на войну, так пусть со мной отпустят, всё равно ты пока без дела сидишь.

– Кому ты заносить собрался, Николай Александрович? Кованько? Полковнику? Не глупи, это тебе не московские чинуши. Нет, здесь лучше правду сказать. Глядишь, и войдёт в положение.

– У меня там деньги пропадают! – горячится Второв. – Прямо сквозь пальцы утекают. Рабочие простаивают, стройка замерла. Что же он, не человек, что ли? Ну да как скажешь, не стану заносить. Предлагаешь вместе пойти? А и пошли! Я не я буду, если не уговорю полковника…

***

– Поручик, вы в своём уме? – после высказанной просьбы Второва начальник школы молчит почти минуту и, наконец-то, прерывает затянувшееся молчание. Лучше бы и дальше молчал.

С упрёком кошусь на компаньона, а тому хоть бы хны. Он же, шельмец, на меня все стрелки перевёл. Как только в кабинет вошли, так весь свой гонор и растерял.

– Господин полковник, войдите в положение, – промышленник чуть ли не слезами умывается. Фигляр. Но дело чётко знает, не смотря на лёгкую опаску при виде золотых полковничьих погон свою линию гнёт. – Нам и нужно-то всего несколько дней. Туда и обратно, и там день, не больше. Благое дело сделаете. Ведь не для себя, для Державы стараемся.

– В смысле для Державы? – не пропустил заключительную фразу Второва Александр Матвеевич. – Объяснитесь.

– Так ведь мы тоже самолёты делать будем. Уже и с заводом Лесснера договорились, они нам готовы первую партию моторов отгрузить. Станки установили, мастеров подобрали, а электричество подвести не можем. Николаю Дмитриевичу самолично разбираться требуется, указания инженеру дать, – Второв сама искренность. И, главное, ни слова не соврал, всё правильно.

Про моторы я ему наводку дал, мол, через моего хорошего знакомого господина Луцкого этот вопрос запросто можно решить. Второв и решил, сумел договор заключить. И вовремя сумел, буквально за несколько дней до начала военных действий. Сейчас бы у него ничего не получилось, в частные руки подобную продукцию никто не отдаст. И ещё непонятно, в силе ли останется наш договор или в одностороннем порядке будет пересмотрен. Война, не хрен собачий.

Кованько откидывается в кресле, задумывается, легонько барабанит пальцами по столешнице, это у него вроде любимой привычки, как задумывается, так и принимается по какой-нибудь поверхности кончиками пальцев постукивать. Легонько, еле слышно.

Мы с Второвым замерли, почуяли, что полковник сейчас очень непростое решение принимает. С одной стороны делать мне в школе пока нечего, запас по времени около недели точно есть и отпустить меня вроде бы как и можно. Успею до начала занятий обернуться. Но с другой стороны приказ его величества – никого никуда из расположений не выпускать! А уж меня-то…

– Господин Второв, прошу вас, выйдите, – полковник прикрывает глаза, медленно и тяжело, как будто на плечах неподъёмный груз держит, поднимается с кресла. – Нам с его светлостью téte a téte переговорить нужно.

Николай Александрович замирает, неверящим взглядом смотрит на полковника, потом вскакивает и торопливо идёт к двери:

– Да-да, конечно, ваше превосходительство.

Аккуратно прикрывает дверь и в последний момент успевает бросить в мою сторону предостерегающий взгляд. Опасается, что лишнее брякну. Уже знает, что вся эта ситуация с запретами мне как красная тряпка для быка.

– Николай Дмитриевич, – тихо произносит полковник после того, как дверь плотно закрылась и смотрит прямо на меня. – Вы понимаете, что просите?

– Конечно, – не отвожу глаз в сторону.

– Нет, не понимаете, – качает он головой и поясняет. – Вы предлагаете мне нарушить приказ, данный мне его величеством и отпустить вас из расположения части в кратковременный отпуск. Вот что вы предлагаете. И это в тот момент, когда все отпуска вообще запрещены.

– Так я не в отпуск, – так же тихо отвечаю. – Я же для дела. И не предлагаю вам ничего нарушать. Просто вы не станете поднимать тревогу, если меня несколько дней на утреннем построении не окажется. Ведь и раньше подобное частенько случалось, не так ли?

– Раньше войны не было и прямого приказа тоже, – сердится полковник.

– Но вы же понимаете, что это несправедливо? – теперь уже я начинаю так же сердиться. – Почему всем офицерам можно покидать расположение Школы, а меня даже за ворота не выпускают? Словно я арестант какой или преступник. И вы, Александр Матвеевич, прекрасно знаете, где собака порылась.

– Это вы кого с собакой сравниваете? – полковник просто опешил. – Вы в своём уме?

– Да я-то в своём, – машу рукой. – Отставку не дают, за ворота не выпускают, а у меня дело стоит. И времени-то мне нужно всего ничего, за три дня обернусь. Всё равно у себя дома безвылазно сижу. Да никто и не заметит моего отсутствия.

– Не успеете за три, – отворачивается в сторону Кованько. Молчит секунд двадцать, потом выпрямляется и смотрит на меня строгим командирским взглядом.

Вытягиваюсь. Понимаю, что начальник принял решение. Какое? Вот сейчас и узнаю.

– Господин поручик, приказываю вам на закреплённом за вами самолёте выполнить задание по рекогносцировке местности в районе Тосно и Великого Новгорода, – полковник внимательно смотрит на меня и добавляет. – Для поиска полигона, подходящего Школе для практических бомбометаний. С собой на вылет приказываю взять авиационного наблюдателя. Приказ понятен?

– Так точно! – как не стараюсь сдерживаться, но предательская улыбка всё-таки наползает на моё лицо.

– Вылететь приказываю немедленно! Срок выполнения два дня, – Александр Матвеевич отворачивается в сторону, кривится и ещё раз повторяет. – Чтоб через двое суток был здесь. Как штык.

– Слушаюсь, – стираю улыбку с лица. – Разрешите выполнять?

– Выполняйте, – Кованько внимательно провожает меня глазами и уже у самых дверей останавливает тихим предостережением. – Лишнего там не болтайте, Николай Дмитриевич.

Ничего не говорю, киваю только. Уже протягиваю руку к двери, но Кованько останавливает и как-то по-отечески, что ли, напутствует:

– Удачи вам. И самолёт берите тот, что на лыжах. У нас-то снег ещё не сошёл…

***

Второву прямо у себя дома предлагаю свой демисезонный комбинезон. Вдобавок выкладываю шерстяной свитер, шарф, маску и рукавицы. На ноги валенки. Ещё одних унтов у меня нет. Переодеваемся быстро, торопимся.

И выдвигаемся на пятачок. Оттуда нас подхватывает дежурный грузовичок и отвозит на аэродром, прямо к моему ангару. Механик уже ждёт, насколько я знаю, указание начальника школы ему должны были передать. Значит, и самолёт должны были выкатить на рулёжку и расчехлить. Ну и, само собой, мотор прогреть.

Кованько мог бы не напоминать про лыжи, они у нас все такие. Первый выпуск программу долётывал зимой, а по снегу на колёсах не покатаешься. Пусть даже и по укатанному.

Останавливаемся, не доезжая метров двадцати до самолёта. Грузовичок тормозит, несколько метров проходит юзом и наконец-то окончательно останавливается.

Кузов у грузовичка тентованный, поэтому выпрыгиваю через задний борт, и войлочные подошвы унтов практически бесшумно ударяются о снег. Помогаю приземлиться Второву. В отличие от меня прыгать он не рискует, к моей одежде не привык, да и размерами она несколько меньше, поэтому Николай Александрович тяжело переваливается через борт на животе и съезжает вниз, где я его и подхватываю.

Выглядываю из-за борта и машу рукой шофёру. Мол, свободен. Грузовичок рыкает, обдаёт нас снежным крошевом из-под колёс, окутывается облаком выхлопа и уезжает.

А я уже самолёт осматриваю. Вот так, издалека, чтобы окинуть его быстрым взглядом, составить предварительное впечатление о готовности к полёту. Увиденное радует.

Пока Второв отряхивается сам и сбивает снежную крошку с меня – ох, и задам я шофёру по возвращении, тьфу-тьфу три раза через левое плечо. Нельзя загадывать! В общем, пока стряхиваем с себя снег, я любуюсь своим аппаратом. Двукрылая учебная машина, за основу взята Поликарповская разработка, почему-то получилась удивительно похожей на У-2. Прямо один в один. Ещё бы, конструкцию этого аппарата я досконально изучил в своё время. И создать здесь нечто подобное почти никакого труда не составило при таких-то возможностях станочного парка Путиловского завода и неограниченного доступа к необходимым материалам. И с привлечением квалифицированных мастеров, что тоже немаловажно.

Даже движок удалось сделать. Бензиновый, автомобильный. Фиатовский, четырёх цилиндровый. Посчитал что он полностью подойдёт для всех моих самолётов с кое-какими доработками, ну и для будущих задумок в особенности. Каких? А не нравятся мне здешние автомобили. Ретро какое-то. Вот и задумал я что-то более современное создать, даже один разваленный заводик на окраине Петербурга под эту задумку приобрёл. А тут как раз Второв подвернулся, вот я и подумал, а почему бы не использовать его в этих целях? Тем более, он и сам рвался в бой, за славой и популярностью. Ну и за деньгами, само собой, тоже.

В общем, Густав Тринклер, светлая голова, сконструировал нам новый мотор. Под моим чутким руководством, само собой. Очень он удивлялся, откуда у меня в голове берётся столько оригинальных и прогрессивных решений? Ну и дальше пусть удивляется. Но за подсказки мои хватается мёртвой хваткой. То-то.

От оригинала новый мотор несильно отличается, если только материалами и немного навесным оборудованием, но мне полного соответствия и не нужно было. Лишь бы моя новая разработка летала и, по возможности, летала очень хорошо. Так и вышло, как планировал.

Правда, признаюсь честно, на первых моделях приходилось использовать немецкие моторы, которые нам с московского завода Лесснера исправно поставлял господин Луцкий.

Потом год непрерывного совершенствования и вот он, новый самолёт. Правда, уже не совсем новый, ведь курсантов первого выпуска под конец обучения натаскивали именно на этой машине…

– Филипп Иванович, готов самолёт? – подхожу к своему технику.

– Так точно, ваше благородие, – пытается тот выполнить что-то похожее на строевую стойку.

Только получается это у него с трудом. Зима на исходе, но ещё холодно, и одежда у всех на аэродроме соответствующая температуре. Это не то что мы, лётчики. Технический состав в классах не сидит, он большую часть рабочего времени на открытом воздухе проводит и с железками возится.

– Заправка? – уточнить не помешает.

– Под пробку, – тут же откликается Иваныч и машет кому-то рукой. Смотрю в сторону. От ангара бежит механик, помощник Иваныча с канистрами в обеих руках. – С собой возьмите, ваше благородие. Дозаправитесь там.

И поясняет:

– Не успели загрузить. Сейчас мы их в багажный отсек поставим.

Есть у нас таковой. Небольшой, как раз для подобной мелочёвки. Но пара канистр свободно помещается, и место ещё остаётся. Есть и инструмент – набор ключей, домкрат, большая жестяная воронка. Последняя как раз для заливки бензина в бак.

Помогаем вдвоём с Иванычем посадить Второва в пассажирскую кабину. На этот раз не в переднюю, замёрзнет он там в такой одёжке. Посадили в заднюю, там отбор от движка идёт, всё теплее на высоте будет. Ну а я в передней как раз и полечу.

Пристегнули пассажира, проконтролировали, закрылся ли замок. А то бывали уже прецеденты, когда замок вроде бы как защелкивался, а потом в полёте при выполнении фигур под нагрузкой открывался. Хорошо, что обошлось без последствий, но после того случая перед вылетом все замки положено проверять на закрытие.

Залез на своё место, осмотрел приборы, проверил тумблеры и начал готовиться к запуску и полёту. Карту в целлулоидном планшете с нанесённым наскоро маршрутом на колено пристегнул, карандаш простой на правую горизонтальную панель приспособил. Есть там подходящее местечко, откуда его никакими перегрузками не сдвинешь. Как в креплениях лежит.

Запустились. Мотор остыть не успел, схватился сразу, затарахтел ровно. Иваныч тянуть не стал, сразу колодки из-под колёс выдернул и в сторону их потащил. Ну и правильно сделал, нам лишнее время на земле терять не стоит, у нас топлива в обрез. Поднял руку, запросил руление. Техник отмашку дал, я и поддал газку.

Самолёт хвост приподнял, после тёплого ангара на воздухе лыжи успели примёрзнуть к снегу, но слегка газанул, и он рывком стронулся, пошуршал вперёд. Чем дальше, тем легче скользили лыжи, на ходу очищаясь от намёрзшей корки снега.

Радио нет, разрешения на взлёт спрашивать не у кого, поэтому докатился до взлётно-посадочной полосы, развернулся носом на юг и вывел обороты мотора на максимальный режим. Тормоза сразу отпустил, они тут лишь на рулении работают, на оборотах чуть больше малого газа лыжи всё равно будут скользить.

Взлетел. Воздух морозный, плотный, самолёт, словно зверь, вперёд рвётся. Сразу после взлёта взял курс на Новгород и приступил к набору высоты. Дальше тысячи метров не полез, смысла нет, так на этой высоте дальше и пойдём. Прибрал обороты, оттримеровал самолёт и только теперь оглянулся назад. Нужно же убедиться, что с пассажиром всё в порядке?

Второв руку в рукавице вверх поднял, большой палец в сторону оттопырил, чую, что улыбается. Доволен, что скоро в Москве будем. Ну, скоро не скоро, а почти пять часов терпеть придётся.

Над Гатчиной погода хорошая, небо чистое, ни облачка над нами. А уж видимость вообще отличная. Если бы не морозная дымка по горизонту, то после набора столичные дымы бы увидели, а так только пелена расплывается в той стороне. Николай Александрович уверял, что и в Москве погода стоит хорошая, которую неделю солнце светит, снега давно не падало. Ну и славно…

К исходу пятого часа даже я замёрз. Всё-таки сидеть почти без движения в такой мороз, а на высоте каждая тысяча метров даёт минус шесть с половиной градусов к температуре у земли, очень тяжко. Промерзаешь насквозь, и даже обдув тёплым воздухом практически не спасает. Выдувает встречным потоком напрочь всё тепло. Это во второй кабине более или менее терпимо, она там хоть как-то закрыта.

Чтобы не замёрзнуть, приходилось всю дорогу активно шевелить руками и ногами, и это хоть как-то помогало. Давил на педали, чтобы мышцы работали под нагрузкой, самолёт вилял хвостом, пассажир мой орал что-то неразборчивое, а я даже не оглядывался, пусть терпит.

Зато когда начали снижаться, потепление сразу почувствовали. Пусть на ерунду, но и несколько градусов в нашем положении уже хорошо. Нет, всё-таки подобные расстояния зимой, да без промежуточных посадок, без горячего чая и отдыха, серьёзное испытание для организма. Каким бы закалённым он не был. Да мы ещё и торопились поскорее до места добраться.

Ну а раз торопились, то и набегающий поток обдувал нас сильнее, и мороз, соответственно, был крепче. Ведь основная причина, из-за которой в основном и гнали – садиться абы куда в темноте никак нельзя было. Никто нас в Москве с распростёртыми объятиями не ждал, посадочную полосу не готовил и не подсвечивал..

Вопроса, куда именно сажать аппарат, у меня не было. Есть уже опробованное место, так им и воспользуюсь. Тем более, оно наше, мы эту землю выкупили. И идти недалеко нужно будет, купленные нами павильоны всего-то в нескольких десятках шагов окажутся.

На последних каплях горючего иду вниз, и мотор глохнет метрах в трёхстах от намеченной точки выравнивания. Слышу из-за спины сдавленное оханье. Значит, не околел ещё мой пассажир, живой. Из-за отсутствия тяги вынужден садиться чуть раньше, но поверхность под нами ровная, ям, а тем более, оврагов нет, поэтому сажусь смело.

Нет, опаска, само собой, присутствует, ведь под снежным покровом всё что угодно может таиться. Дерево там какое-нибудь, камень или кусок торчащей из земли арматурины. Впрочем, тут я загнул, откуда арматура здесь возьмётся? Если только рабочие неиспользованный кусок от нашей опалубки сюда забросили? Но это настолько маловероятно, что я даже не смеюсь. Но учитывать подобную вероятность всё равно обязан. Поэтому всё внимание посадке и поверхности перед самолётом.

Сели нормально. Несколько раз хорошо так подпрыгнули, не без этого. Но а как иначе? Место для посадки нам никто не готовил, снег не укатывал и не расчищал. А его, снега этого, со времени прошлого моего сюда прилёта ох как много нападало.

Но не козлили, а просто несколько раз на буграх подпрыгнули. Подъёмная сила-то никуда не делась, вот машина по привычке на воздух и опирается, пока скорость не потеряла.

Развернулся на одной лыжине, на какое-то мгновение даже на бок встали, законцовка крыла в опасной близости от снега прошла, чуть было не чиркнула по насту, и порулил к нашим павильонам. Чем ближе по инерции подрулю, тем нам со Второвым идти будет меньше. А из печной трубы-то дымок еле заметный поднимается! Значит, скоро в тепле окажемся.

Остановился практически под стеной, притормозил, электрику в кабине обесточил. Посидел, подождал пока отпустит и сердце перестанет в груди бу́хать, только тогда оглянулся:

– Всё, добрались! Можно вылезать, Николай Александрович.

И закряхтел, пытаясь на ноги подняться. Задубел сильно, и даже адреналин на посадке не помог согреться…

Глава 3

На земле очутился, даже не заметил как. Привычно не обратил внимания, просто покинул кабину на автомате, и всё. Должные навыки уже в подкорку въелись. Развернулся спиной к самолёту, выпрямился и огляделся – а ведь как вовремя сели. Стоило нам только докатиться до стоянки, как всё, наступила практически полная темнота. Ночь словно своё непроницаемое покрывало на землю накинула. Напрягай глаза, не напрягай, а всё равно дальше десятка шагов ничего не увидишь. И то лишь потому, что на фоне белого снега всё тёмное хорошо видно.

Из задней кабины кряхтение послышалось, ругань сдавленная донеслась:

– Леший их задери, эти ваши ремни, – еле слышно бурчит раздражённо Второв и чуть громче просит меня. – Да помогите же мне из них выпутаться!

Точно! Он хоть и не в первый раз со мной летит, но всю «прелесть» ночных полётов на своей шкуре ещё не испытывал. Немудрено, что не сумел разобраться с ремнями, освещения-то в кабине нет, поэтому без опыта никуда, приходится действовать на ощупь.

Пришлось карабкаться назад. Сначала левой на подножку, тут ногой об ногу похлопал, чтобы снег с обувки сбить, потом правой на центроплан и бочком, бочком, чтобы не соскользнуть, к пассажирской кабине. Войлочные подошвы унтов, как их не оббивай, а всё равно в снегу, и по плоскости крыла они скользят как намыленные. А не обобьёшь, так и на центроплане не устоишь, как бы за обрез проёма кабин не хватался. Ноги просто-напросто из-под тебя вылетают.

Наклонился, на пассажира ругнулся, но без злобы, только чтобы дёргаться перестал и успокоился, сел ровно. А то ведь и сам справиться не может, и мне не даёт к замку ремней подобраться, всё руками цапает. А сам замок простейший, без зазрения совести из той моей жизни сплагиаченный. Пружины, правда, хлипкие, оттого и заедает их порой. В основном, вот в таких подобных условиях, на морозце.

Ну да ничего, нажал посильнее на лепестки, замок и сработал. Защёлки тут же из пазов вылетели, ремни ослабли, Второв вперёд лицом и сунулся. Хорошо, что я не успел руку от замка убрать, так он на неё навалился, удержался, а то бы точно носом в окантовку проёма врубился. Ну и, соответственно, без последствий бы точно не обошлось, проходили уже подобное, кровищей бы мне тут из разбитого носа всё заляпал, отмывай потом.

Помог ему из кабины на крыло вылезти, потом и на землю спуститься. Пришлось даже его ноги в скобы подножки засовывать, сам-то он вряд ли справился бы, ногой по борту шарит, а нашарить ступень не может. Опыта нет. Или навыка, что одно и то же.

Пока помогал, за всей этой суетой немного согрелся. Поэтому сразу заставил компаньона прямо тут, у самолёта, размяться. Понимаю, что замёрз, так потому и заставляю. Попрыгать там, на месте побегать, руками помахать. Особенно круговые движения помогают, кровь от центра к периферийным сосудам центробежными силами разгоняется. Это опять же из опыта.

Огляделся. Пока пассажиром занимался, одноглазая луна из-за горизонта выплыла. Не вся, полдиска ровно посерёдке обрезано, но сразу же стало светло. Снег помогает, отражая лунный свет.

Картина получилась просто феерическая. Ночь, на небе ни облачка, звёзды высоко-высоко яркими бриллиантами сверкают, ломтик жёлто-оранжевого ночного светила сияет, да ярко так, что вся округа проявилась. Тени вытянулись, длинные, чёрные на белом снегу, фантастически причудливые.

А морозец к ночи прижимает, изо рта пар белыми облачками клубится, снег под ногами поскрипывает, тишина такая, что слышно, как где-то далеко возок проехал, полозья по снегу провизжали. Собака протявкала, ворона невдалеке спросонок каркнула и притихла. Остывающим металлом мотор потрескивает-пощёлкивает. Насторожился, что за шум подозрительный появился? С мотором нелады?

Подошёл к капоту, приник, прислушался. Нет, тихо, не от мотора шум. Отпрянул, покрутил головой, уши у шапки от головы убрал и прислушался. Компаньон мой тоже насторожился, мои манипуляции с головным убором повторяет.

Ага, понятно. Топот это. Чуть слышный. Где-то за павильоном на территории выставки. Приближается, всё громче и громче становится. Уже заполошный даже. Множество ног по снегу подошвами отбивают, скрипят в нашу сторону, это чётко слышно, торопятся. Однако, не нравится мне всё это.

Так что мы развернулись на источник звука и приготовились. К чему? А ко всему. Непонятно, что за толпа летит. Нет, что какая-то охрана с Выставки, это ясно. Больше просто некому ночами здесь шастать. И вроде бы радоваться нужно, что службу бдят, но сам факт, что так заполошно летят, не понравился. С испугу затормозить не успеют, крылья в темноте пробьют, поломают что-нибудь сдуру. Они же на деревянном наборе собраны. А времени ремонтироваться нет, нам улетать завтра-послезавтра.

Ну и как их остановить? Я даже пистолет из внутреннего кармана попытался достать, чтобы в воздух бахнуть, сигнал подать, предупредить. Лишь бы остановились, а потом разберёмся. Не вышло. Задёргался – на мне же куча одёжек, и чтобы до оружия добраться, столько всего расстегнуть нужно, что ужас. Плюнул от досады на свою неловкость, на темень, на луну эту бесполезную, на саму дурацкую ситуацию.

Так что переглянулись с Второвым, вышли вперёд, к крылу и сгруппировались, придвинулись друг к другу. Так, чтобы на себя первый удар принять. Ну и чтобы отбиваться нам, если что, удобно было.

А потом тусклые огоньки фонариков замелькали, и я с облегчением выдохнул – сумеют разглядеть, куда бегут. Тут же из-за угла павильона, нашего, между прочим, серая людская масса вывалилась и покатилась по снегу в нашу сторону.

Хорошо, что с фонариками. Осветили нас, остановились, замерли на секунду. Слышно хриплое дыхание, запыхались, видать. Вот что значит спортом не заниматься. Воздух морозный, плотный, не только каждый шорох отлично слышно, но и запахи тоже. По крайней мере, вонь дешёвого табака я задолго унюхал. И сейчас стараюсь дышать через шарф – похоже, господа полицейские в баню ходят редко, и запах застарелого мужского пота прямо с ног сшибает.

– Стой! – раздался из толпы хриплый крик. – Кто такие будете!

Переглянулись со Второвым, он решительно шагнул вперёд. И правильно, он-то уже успел охране примелькаться, его они точно знают.

– Кто старший? – напрягает голос Николай Александрович. А голос-то командный, спесь с прибежавших враз слетела. Это было заметно по тому, как они дружно переглянулись и присмирели, что ли. А промышленник рявкает. – Старший охраны ко мне!

Правда, голос на морозе сел, петуха дал на завершающем слоге, впечатление оттого и смазалось. Но это мне так показалось, а вот охрана даже вроде бы как меньше стала, ужалась плотнее, в росточке потеряла и притихла. И меньше пыхтеть стала, отдышалась, наверное. Из толпы после короткой паузы чёрный силуэт выдвинулся и в нашу сторону с опаской потопал. Хруп-хруп по снегу сапогами.

Остановился в нескольких шагах, фонариком лица осветил. Второв поморщился, но закрывать лицо не стал.

– Ваше благородие, – узнал промышленника околоточный и подтянулся.

Серебро погон в лунном свете так и сверкает, оттого и я тоже узнал подошедшего. Виделись в прошлый раз.

– Хорошо, что службу добросовестно бдите, – похвалил Второв служивого. – Мы с его светлостью господином поручиком самолёт под твою охрану оставим. Ты уж наряд сюда выставь и распорядись, чтобы ни одна душа к нему не приближалась, включая твоих орлов. А то помнишь же, какой скандал в прошлый раз случился?

– Отчего же не помнить, помню, конечно, – полицейский внимательно слушает и, когда надо, кивает.

– И своим, повторю ещё раз, строго-настрого накажи, чтобы в кабины не лезли. Узнаю, мало никому не покажется, – заканчивает короткую накачку околоточного Второв и поворачивается ко мне. – А мы с князем, пожалуй, ко мне домой поедем. Не откажете мне в такой малости, ваша светлость?

Причём вижу, что говорит он это на полном серьёзе, не хохмит и не шутит. Похоже, перед полицейскими мой статус показывает. Впрочем, какая мне разница? И до полицейских этих дела нет, пока они добросовестно свою службу нести будут. Иначе же…

А что иначе? Влияния у меня никакого теперь нет, я сам по себе отныне. Ну, Второв ещё есть, в какой-то мере можно на него и на его деньги рассчитывать. Но только лишь в какой-то мере, доверять полностью никому не нужно. Активы? Стройка? Заводик наш? Ничего на меня не записано? Так и не надо. Пока. Бумага о распределении долей есть, нотариус её завизировал, вот это главное.

– Не откажу, Николай Александрович, – соглашаюсь, принимаю приглашение…

***

После плотного обеда, который я по той ещё привычке называю ужином, мы с хозяином дома уединяемся в его кабинете. В полёте всё думал, что именно мы будем выпускать? И пришёл к выводу, что делать нужно что-то особенное, чего ещё не было. И пришла мне в голову идея заняться воздушными перевозками. Нет, я и раньше задумывался над этой темой, но как-то прочие дела затягивали и не позволяли на ней сосредоточиться, так как нужно было закладывать основы Военно-Воздушных сил Российской Империи, что я успешно и сделал. Истребительная авиация есть, бомбардировочная тоже. Даже свой Командующий в лице великого князя появился.

И бомбы в Петербурге выпускать начали. Процесс налажен, работа идёт, и моё непосредственное участие уже не требуется.

Так что я даже благодарен императору за свою опалу, появилась возможность реализовать новые задумки.

А перевозками можно не только в гражданских целях заниматься, но и в военных. В военных даже больше. По прошлому моему Памирскому вояжу отлично знаю, так сказать, убедился на собственном опыте, насколько сильно снабжение запаздывало. Сидеть в ожидании подвоза необходимого нам снаряжения приходилось очень долго.

Наличие какого-нибудь транспортного самолётика сильно облегчит выполнение любого задания командования. Это я не говорю о высадке или выброске десанта и техники. Ох, что-то меня понесло. Слона будем есть по кусочку.

А автомобили немного подождать могут. Запустим одно производство, приступим к другому, время и возможности есть. И я вроде бы как официально здесь вообще не при делах…

– Коньячку? – мимоходом бросает Второв и проходит мимо небольшого шкафчика с напитками.

– Благодарю, нет, – отказываюсь. И чего предлагал, если всё равно мимо прошёл?

Сажусь в то самое кресло, которое облюбовал во время моего прошлого посещения этого дома. Вытягиваю натруженные ноги, откидываюсь на спинку и на мгновение прикрываю глаза. Всё-таки устал. Столько времени провести в постоянном напряжении, управляя самолётом на морозе, да под обжигающим лицо ветром, это вам не хухры-мухры. Даже мой молодой тренированный организм выматывается и требует отдыха.

Николай Александрович тактично не мешает, не надоедает разговорами и даёт время немного отдохнуть. Приоткрываю глаза и наблюдаю, как он тихо шуршит обёрткой в коробке, как щёлкает гильотинкой, чиркает спичкой и раскуривает сигару. Как выпускает облако синего дыма, жмурится довольно, переводит взгляд на меня…

Я морщусь, и он тут же спохватывается, торопливо машет рукой, разгоняет дым и с явно читаемым на лице смущением отворачивается в сторону. Тянется к пепельнице, но не удерживается от ещё одной затяжки. Нужно отдать ему должное, на этот раз сразу выдыхает дым в сторону, тут же гасит сигару и встаёт, идёт к окну, отдёргивает в сторону штору и открывает форточку.

– Не удержался, – винится за доставленное неудобство.

– Ничего страшного, – улыбаюсь и полностью открываю глаза. – Главное, что вовремя спохватились и погасили сигару. А я не успел дыма наглотаться.

– Как же так, Николай Дмитриевич, случилось, что вы дым на дух не переносите? – возвращается на своё место Второв и смотри с любопытством, ждёт ответа.

– Аллергия, наверное, – продолжаю улыбаться. Слухи о моём отвращении к куреву и табачному дыму и сюда докатились. Поясняю. – У меня от дыма страшно болит голова. Язык словно мылом намыливают, и подташнивать начинает. Я потому-то и чую издалека запах табачного дыма.

– Никогда не слышал ничего подобного, – в удивлении качает головой Николай Александрович и в который уже раз переводит разговор на интересующую нас обоих тему с задержкой строительства. – Как думаете, в чём может быть дело?

– А я знаю? – теперь уже мне приходится удивляться. И тоже в который раз. – Это не я всё время здесь, в Москве, был, а вы. И, признаться, я удивлён, почему вы до сих пор не выяснили, в чём там проблема.

– Пытался. Выяснял я, – с досадой хмыкает в рыжие от табачного дыма усы Второв. – Да только ничего не понял. Слишком мудрёными словами инженер наш объяснял. А когда я ему на это указал, так он и посоветовал за вами съездить. Всё равно, мол, никто кроме вас этот вопрос решить не сможет.

– А почему вы всё это там, в Петербурге, не рассказали? – хмурюсь.

Я уже всё это не один раз слышал, но лучше о стройке говорить, чем наши будущие проекты обсуждать. Раньше времени не люблю подобным заниматься, сглазить можно. Уже один пример есть – только собрались автомобили строить и на тебе, опала приключилась. Так что тьфу-тьфу, но лучше о стройке.

– А вы бы тогда поехали? – вопросом на вопрос отвечает компаньон.

– Вряд ли, после короткой паузы признаюсь. – Скорее всего, по телеграфу бы постарался узнать, в чём дело.

– То-то и оно, – хмыкает Николай Александрович. Наклоняется вперёд, тянется рукой к сигаре, и, не успев дотронуться, тут же отдёргивает руку, смотрит на меня и с досадой цыкает. – Аллергия же.

– Благодарю, – киваю. – Устал я, Николай Александрович. Может, спать?

– Коньячку на сон грядущий точно не желаете? – с хитрецой во взгляде смотрит на меня Второв.

Отказываюсь и поднимаюсь на ноги. Какое-то время стою, чтобы в себя прийти. Второв же тем временем подходит к заветному шкафчику, достаёт оттуда бутылку хорошего коньяка, откупоривает пробку и аккуратно, тонюсенькой струйкой, нацеживает в хрустальный пузатый бокал граммов пятьдесят. Возвращает бутылку на место, осторожными круговыми движениями размывает напиток по стенкам бокала и с наслаждением принюхивается. И вроде бы как оправдывается передо мной:

– А я с вашего позволения да с устатку приму. В оздоровительных целях, как доктор прописал.

– На здоровье, – откланиваюсь и, наконец-то, отправляюсь в спальню. До чего же день нервный получился…

***

С утра пораньше едем на Выставку. А куда же ещё? Наше приобретение пока никакого официального названия не имеет. Называть его предприятием или заводиком рано, язык не поворачивается, так что пока так. От входа идём пешком, по пути отвечаем на приветствие полицейских. Первым делом проверяю, цел ли самолёт. Дежурившему там патрулю от щедрот даю серебряный рубль. Второв хмурится недовольно, не по душе ему подобное расточительство, но молчит. Зато городовые при виде его недовольной физиономии подтягиваются. Ничего, зато охранять будут лучше. Предупреждаю, что сегодня к самолёту, вот прямо с утра, должны будут подвезти банки с бензином. НЗ трогать пока не собираюсь, пусть лежит. И где-то через час я лично подойду и займусь переливанием бензина в бак самолёта.

– Городовой в чине урядника кивает и осторожно удивляется:

– Неужто сами, ваша светлость, переливать станете?

– А кто же ещё? – смотрю на него. И добавляю. – Помощников у меня здесь нет.

– Так вы скажите, что делать нужно, мы и сделаем, – предлагает городовой И торопливо добавляет. – А вы присмотрите, чтобы мы всё правильно сделали.

– Хорошо, – киваю. – Вот ещё рубль за инициативу.

– Лишнее это, – произносит полицейский, но рублишко тут же исчезает в его широкой ладони. – не беспокойтесь, лично всё сделаю.

Теперь можно и в павильон пройти. А там работа идёт ни шатко, ни валко, больше для видимости, чем для дела. Инженер наш, Виктор Аполлинарьевич, при виде меня в буквальном смысле расцветает:

– Ваше благородие, наконец-то! – бросается навстречу, заставляет меня притормозить и напрячься. А ну как налетит и с ног собьёт. Очень уж он экспрессивен в своём неудержимом порыве.

– Доброго утра, – приходится отступить на шаг, поскольку инженер тут же принялся объяснять, в чём причина задержки. Горячится, раскраснелся, пытается за руку меня схватить и потянуть за собой. Показать что-то хочет. Не стал обламывать Виктора Аполлинарьевича в его душевном порыве. За дело ведь горит, подобное рвение приветствовать надо, а не глушить на корню.

– Показывайте, в чём загвоздка? – мановением руки посылаю его вперёд.

– Извольте последовать за мной, – тут же переходит на деловой тон инженер и вся его горячность мигом улетучивается…

А всё дело в том, что после установки станков на размеченные места свободного пространства в павильоне оказалось гораздо меньше, чем прикидывали мы с Второвым.

– Видите? – показывает на пол инженер и тут же протягивает мне листок с чертежами проекта. – Если здесь поставить козловой кран, как вы хотите, то вот эти наружные стены не выдержат. Они же в один кирпич сложены. Придётся усиливать. А это время и дополнительные расходы. И для сборочного цеха места совсем мало останется.

– И что вы предлагаете? – спрашиваю, потому что вижу, готовое решение у него уже есть.

– Предлагаю полностью переделать проект и соединить ваши два павильона в один. Справа так и останется производственный цех, слева будет сборочный. И с прокладкой рельс для крана никаких проблем не будет. По центру со стороны поля большие ворота установим.

– А столярка и инструменталка? – предложение мне нравится, но кое-что уточнить не помешает. – Склад где планируете разместить? И кран тогда в производственном цеху такой грузоподъёмности не нужен, как вы вначале запланировали. Максимум, что от него требуется, готовый мотор поднять со стапеля и на тележку установить. Но тогда рельсы придётся тянуть до сборочного, это вы понимаете? Для разгрузки.

– Именно это я и собирался вам предложить, – словно ребёнок радуется Виктор Аполлинарьевич. – Тогда у нас остаются площади под другие вспомогательные помещения. Мало ли что ещё потребуется?

– Потребуется обязательно, – разглядываю предварительные наброски на протянутом мне листе бумаги. Вроде бы всё ясно, и предложение вполне себе толковое. Лучше моего точно. Но. – А почему вы раньше это решение не предложили? И почему этот вопрос с моим компаньоном не решили?

– Я пробовал, – он с беспомощным видом смотрит на Второва и разводит руками в стороны. – Но Николай Александрович не стал решать этот вопрос. Он объяснил так – любой финансовый вопрос пожалуйста, а всё, что касается технической части проекта должны вы решать. А не предлагал лишь потому, что в тот момент не знал, для чего всё это будет предназначено.

– А теперь, выходит, узнали? – оглядываюсь на компаньона, и Николай Александрович тут же отворачивается в сторону. Делает вид, что его что-то там очень сильно заинтересовало. Что интересного может быть в обыкновенной кирпичной стене?

Впрочем, понятно. Сердиться за то, что проболтался, нет никакого желания, в данный момент его болтовня даже на пользу пошла.

– Хорошо, я вас понял, – я действительно всё понял. Поворачиваюсь к Второву, окликаю его. – Николай Александрович, будем делать так, как нам предлагает господин инженер.

– Нужно будет ещё кирпич закупить, – осторожно вклинивается Виктор Аполлинарьевич. – И цемент с арматурой для заливки плиты во втором павильоне. Рельсов и шпал тоже не хватит.

– С этими вопросами обращайтесь напрямую к Николаю Александровичу, – отмахиваюсь. – У вас предварительные чертежи перепланировки готовы?

– Нет, кто же знал…, – тушуется инженер. Но тут же спохватывается и даже вскидывается. – Но если вы согласны изменить проект, то я в течение двух дней всё подготовлю.

– Двух дней у меня нет, – тяну задумчиво. Времени у меня и правда нет, подводить полковника просто не имею права. – Постарайтесь за сегодня сделать основные наброски и вечером ждём вас у Николая Александровича дома. Проверим, обсудим. Заодно и поужинаете…

***

День прошёл в беготне и суете. До обеда. Нужно было провести послеполётную подготовку, заправить самолёт и подготовить его к завтрашнему перелёту. В Москву тоже потихонечку приходило тепло, и я с тревогой смотрел на полуденное по-весеннему жаркое солнце. А ну как растопит снег и что мне, по лужам, что ли, разбегаться?

Потом я отсыпался. Вечером после ужина тщательно просмотрел подготовленные чертежи, обговорил непонятные мне моменты на схемах и дал добро на переделку. После позднего и подзатянувшегося ужина снова завалился в кровать. Утром встал ни свет, ни заря, позавтракал плотно, с собой взял НЗ в виде нарезанных с ветчиной бутеров, и сразу же после завтрака уехал к самолёту.

То ли в Москве холоднее, чем в Петербурге, то ли отсутствие пассажира во второй кабине сыграло свою роль, но длина разбега оказалась чуть ли не в полтора раза короче позавчерашней. Плюс взлетал в предрассветных сумерках, чтобы только-только выдерживать направление разбега. И высоту набрал быстро, и скорость держал повыше, поэтому уже после полудня садился в Гатчине.

Заход на посадку и сама посадка никакой сложности не составили. Да и вообще, после столь длительного, как у меня, перерыва в полётах, навыков пилотирования не потерял и восстановился сразу. Это как на велосипед садиться после многолетнего перерыва. Если в детстве научился ездить, то кататься в любом возрасте будешь. Самолёт даже такой простой это, конечно, далеко не велосипед, их даже сравнивать нельзя, но основной принцип тот же.

И вообще тут всё попроще. Захотел лететь – лети, понадобилось приземлиться – только смотри, чтобы площадка нормальная попалась. Дли́ны разбега и пробега небольшие, скорости и веса́ смешные, даже попавший под колесо камень не всегда к поломке приводит. Но этот плюс так же даёт и минус. Невеликие скорости значительно увеличивают время полёта. Ползёшь этакой букахой по небу, а часики тикают. Это вокруг аэродрома летать хорошо, а между городами уже тяжко, долго и нудно. И в туалет не сходишь, и косточки не разомнёшь, терпеть приходится.

Ещё и с бензином проблема, не везде его можно приобрести, и это тоже учитывать приходится. Прощёлкаешь расход, не уследишь за остатком топлива в баке по какой-либо причине, и придётся садиться на вынужденную. И всё, взлететь уже не сможешь, придётся где-то бензин добывать. А это время и не всегда его будет вдоволь. Потому-то и сам вожу в багажном отсеке запас бензина и курсантам своим то же самое советую делать.

А ещё что хорошо, так это не нужно ни у кого запрашивать разрешение на взлёт, получать добро на посадку у аэродрома прилёта, не требуется диспетчерское сопровождение по маршруту. В общем, сам себе голова…

В Гатчине садился на раскисший снег. Полуденное солнце хоть и весеннее, но жаркое, оттого на посадочной полосе образовались лужи. И я в эти лужи плюхнулся!

Нет, притёр аппарат как положено, и лыжи даже заглиссировали. Но в первый момент. Дальше как водится, всё наперекосяк пошло. Самолёт юзом повело, боком разворачивать стало. Я педалями стараюсь момент компенсировать и аппарат по курсу выровнять, да куда там! Упёрся ногой в педаль, давлю что есть силы, а толку ноль, как шёл самолёт боком, так и идёт. Хорошо хоть не хвостом вперёд, вот бы смеху было. День же, народа на стоянке хватает, потом обязательно шуточки бы пошли, смешочки. А мне оно надо?.

Состояние полной беспомощности, когда от тебя ничего не зависит. Бесит. И ничего не сделать, остаётся набраться терпения и ждать. Мгновения, растянутые в минуты.

Потом скорость упала, лужи-то не везде оказались, самолёт просел, а поскольку так и шёл боком, то врубился в снежную слякоть со всей своей авиационной нетерпимостью к твёрдым земным поверхностям. Да так, что только ледяные брызги во все стороны веером полетели. Словно фонтан под фюзеляжем заработал, крылья от ударивших по ним брызг загудели. Я даже испугался, что полотно пробили. Не и мне, само собой, тоже досталось, надуло в кабину воды, словно ледяной душ принял.

Потом сцепление появилось, выровнял аппарат, отрулил к своему ангару. Из кабины вылез мокрый, вода с меня ручьём бежит. Первым делом к печке кинулся, нужно было в срочном порядке от промокшей одежды избавиться. Холодно, промёрз моментально, зуб на зуб не попадает. Разделся, закрутился вокруг буржуйки, поворачиваюсь то одним боком, то другим, сушиться пытаюсь.

Таким и нашёл меня в ангаре Кованько, в нательном мокром белье, продрогшего до синевы.

– Орёл! – хмыкнул, оглядел меня с ног до головы. – Докладывай, как слетал?

– Ваше превосходительство, – вытянулся и приступил к докладу. – Полёт в обе стороны прошёл нормально, техника отработала без замечаний.

Кованько покосился на мои босые ступни, я переступил с ноги на ногу, поёжился.

– Да грейся ты уже, – полковник махнул рукой и подтянул к себе серую промасленную скамейку. Прямо так, ничего не подложив под, г-м, шинель, плюхнулся на неё и мрачным голосом проговорил:

– Что нормально слетал, и техника отработала без замечаний, это хорошо. Плохо то, что там, – он с многозначительным видом покосился куда-то на крышу ангара. – Уже обо всём знают. Так что одевайся и поехали. Вызывают нас обоих.

– Мокрое же всё, – возопил.

– Ничего, потерпишь, – встал со скамейки полковник. Понаблюдал за моей несчастной физиономией, покряхтел, с какими потугами я пытаюсь в мокрый комбинезон влезть и смилостивился. – Хорошо, дома переоденешься.

– Кто хоть вызывает? – пользуясь тем, что начальник немного оттаял, задал самый главный для меня вопрос. – Сам?

– К великому князю поедем, – после короткой паузы всё-таки соизволил ответить Александр Матвеевич. – И мой тебе совет, Николай Дмитриевич, ты уж не перечь там, выслушай спокойно, что тебе скажут.

Я лишь кивнул головой в ответ. А что? Совет ведь дельный, я и сам не собирался что-то лишнее говорить. Но и достоинство своё тоже блюсти намерен, от принципов отступать не собираюсь. Тут же как? Спросят за дело – отвечу. А если выговаривать за что-то пустое вроде тех надуманных обвинений начнут, так по обстановке ориентироваться буду…

Глава 4

Мария Фёдоровна, императрица и по совместительству жена и мать, с утра была не в духе. Не в духе, это ещё слабо сказано, она просто кипела от возмущения после вчерашнего позднего разговора с Ольгой. Своенравная девица ни за что не хотела понимать, что своими необдуманными поступками дискредитирует императорскую семью в глазах общественности.

– Ну какой общественности, mamá? Это наше-то спесивое окружение общественность? Которое так и трётся вокруг тебя и papá, лебезит в жалких попытках заслужить хотя бы малую толику вашего благосклонного внимания и получить от этого хоть какие-то преференции, – возражала дочь. И легкомысленно добавляла. – И о каких поступках конкретно ты говоришь? Не понимаю. Что-то я ничего плохого в своих действиях не нахожу.

– А твои прогулки с младшим Шепелевым в Гатчине? Что ты на это скажешь?

– Я тогда немного заблудилась, и князь любезно согласился меня проводить, – не растерялась с ответом Ольга и победно улыбнулась.

Видимо, та прогулка оставила о себе приятные воспоминания, раз дочь так расцвела. Мария Фёдоровна недовольно поджала губы:

– Проводил? – взглянула строго. – Под ручку? На виду у всех?

Но дочь не обратила никакого внимания на строгий взгляд маменьки. И недовольно поджатые губы тоже проигнорировала, не до того ей было, чтобы замечать все эти мелочи. Она продолжала думать о чём-то своём и тихонечко улыбаться этим своим мыслям.

– Было скользко, я даже один раз упала, – вспомнила о столкновении и последующем своём падении на снег, и краска смущения залила щёки. – Николай Дмитриевич оказался настоящим рыцарем, самым галантным образом подал мне руку и помог встать. И потом просто вынужден был взять меня под руку.

– Господи, какой ещё рыцарь? Откуда ты это взяла? Опять начиталась этих своих бульварных романов! – рассердилась Мария Фёдоровна. – А эти твои выходки! Почему опять от охраны убежала? Ты же взрослая девушка, а иногда ведёшь себя, как ребёнок.

– Как кто? – упрямо вскинулась Ольга и нахмурила брови. И стала удивительным образом похожа на своего отца в гневе. – Я давно уже не ребёнок. С кем хочу, с тем и гуляю. И разве в Гатчине настолько опасно гулять, что обязательно нужна охрана?

– Не уводи разговор в сторону! Нельзя быть такой упрямой и своенравной. Ты должна служить примером своим подданным и, в отличие от них, от простых людей, не можешь поступать так, как тебе хочется. Положение обязывает, сколько раз можно повторять одно и то же? А ты что делаешь? Какой-то молодой человек позволяет себе с тобой всякие вольности. Не с кем-нибудь, а с великой княжной! Стыдно!

– Никакие вольности он не позволял. И вообще, ты сейчас о чём говоришь? О каких именно вольностях?

– М-м, – замялась Мария Фёдоровна. Пошедший не туда разговор перестал ей нравиться. Но она не была бы императрицей, если бы не умела находить выход из любого неловкого положения. – Ты что, не могла найти себе кого-то лучше, чем этот нищий поручик из захудалого провинциального рода?

– Вы же сами ездили смотреть на показательные выступления князя. И даже личной аудиенции удостоили тогда в ложе, не так ли? Что изменилось с тех пор? А в газетах пишут, что нищим он стал после того, как papá…

– Ольга! – мать строгим голосом оборвала дочь на полуфразе. – Верить всему тому, о чём пишут бульварные газетёнки, верх легкомыслия. И вообще, почему ты читаешь эту жёлтую прессу? Странный выбор. Газеты, романы…

– Я хочу быть в курсе того, чем живёт наша империя. И если эти, как ты говоришь «бульварные газетёнки» не закрывают, значит, они для чего-то нужны. Между прочим, в них пишут, что papá поступил несправедливо, когда отобрал у Николая Дмитриевича его же собственное имущество. И, кстати, чем тебе романы не нравятся? Какой вред они несут? Это же просто развлекательное чтиво.

– Если твой отец так поступил, значит, он вынужден был сделать именно это. Ты же не знаешь всех причин такого решения и уже делаешь скоропалительные выводы, – императрица, а сейчас она выступала именно в этой роли, встала и с осуждением посмотрела на дочь, сверху вниз. – Жаль, что я напрасно надеялась на твоё благоразумие. С этого дня я запрещаю тебе читать любую бульварную прессу. И встречаться с этим мальчишкой тоже запрещаю. Ты меня поняла?

– Но, mamá, – воскликнула Ольга и сжала кулачки. – Ты ещё запрети мне из своей спальни выходить!

– Если это пойдёт тебе на пользу, обязательно запрещу, – холодом в голосе императрицы можно было воду замораживать. – Пора подыскивать тебе подходящую для замужества пару. Это сразу заставит тебя повзрослеть.

– Но-о, – такого завершения разговора Ольга не ожидала и явно растерялась. Однако быстро взяла себя в руки, упрямо сжала губы и приподняла подбородок. Строгий взгляд матери встретила своим, упрямым, не отвела глаз в сторону.

Мария Фёдоровна, императрица в данную минуту, но никак не мать, вышла, плотно притворив за собой дверь. Ольга же продолжила какое-то время сидеть, потом медленно встала, подошла к окну и уставилась долгим, ничего не замечающим взглядом, куда-то вдаль. Через несколько минут шумно выдохнула и решительным голосом произнесла:

– Это мы ещё посмотрим!

А Мария Фёдоровна в этот момент раздумывала, каким образом разрубить этот Гордиев узел с поручиком. Поручиком? А служит он в Гатчинской школе, где начальником этот, как его? Кованько! Государыня удовлетворённо улыбнулась, довольная своей памятью – она её снова не подвела. А над Кованько кто стоит? Сандро! Значит, надо обязательно поговорить с Александром, кровь не водица, разбавлять её нельзя…

***

Почему-то думал, что поедем в Зимний, и оттого удивился, когда от Адмиралтейства повернули налево и поехали по Галерной. Не ожидал, что великий князь примет нас в своём дворце.

Проехали в арку, остановились у парадной.

– Николай Дмитриевич, не стоит заставлять ждать великого князя, – поторопил меня Кованько и не дал осмотреться. Но успел увидеть справа открытые ворота и стоящие внутри просторного помещения сверкающие лаком автомобили. Импортные, между прочим.

Внутри прислуга приняла на руки верхнюю одежду и предложила немного подождать, пока великому князю доложат о нашем появлении. Ожидание не затянулось. Совсем скоро нас проводили в кабинет.

Я немного нервничал. И совсем уж не ожидал, когда великий князь с выражением вселенской скуки на лице сквозь зубы поинтересовался, чему такому я все эти месяцы учил выпускников нашей Школы, если они летать не умеют? Дурака валял?

Прямо так и сказал. И нет, я не ошибся. Не спросил, а именно что сказал. Словно непреложный факт констатировал. Не поднимая головы, не отрывая взгляда от каких-то бумаг на столе. Без приветствия, без вежливого обращения, словно с последней кухаркой или дворником разговаривал, этак пренебрежительно, цедя слова сквозь зубы или через губу. Хозяева земли русской, что б их перевернуло! Не хозяева, а господа, а мы для них что-то вроде рабов, так получается?

Сказать, что я был ошарашен от подобного начала разговора, значит, ничего не сказать. И от начала разговора, и от тона, каким это было сказано, я был просто взбешен. Но это было холодное бешенство, расчётливое. Подобное пренебрежение нельзя терпеть, оно раньше к сатисфакции приводило. Стоп! А почему только раньше? Чем «сейчас» от «раньше» отличается? Он ведь точно такой же дворянин, как и я. Только чуть повыше в сословных записях стоит. И что из этого? Да ничего! Нет, довольно Романовым об меня ноги вытирать, больше я никакого хамства и притеснения терпеть не намерен. И терять мне нечего, я уже ТАМ всё потерял.

Белая сверкающая ярость полыхнула в мозгу, стирая условности и границы, и я шагнул вперёд, упрямо поднимая подбородок и не отводя взгляда от головы великого князя. Именно что от головы, лицо-то своё он так и не удосужился поднять и на меня посмотреть. Ничего, сейчас посмотришь!

– Милостивый государь! – я шагнул вперёд.

За моей спиной еле слышно охнул Кованько. Ещё бы ему не охать, ТАК обращаться к великому князю никто не смел, не было ещё такого. Но меня уже несло на волне яростного гнева и несправедливого облыжного обвинения:

– Потрудитесь встать, когда разговариваете с дворянином и офицером! Или вам в детстве основы воспитания не привили? Видимо, мне придётся исправить это упущение.

Похоже, великий князь впервые столкнулся с чем-то подобным, поскольку сильно растерялся от такого демарша. Он откинулся в кресле, ошарашенно на меня посмотрел, перевёл растерянный взгляд на сжавшегося за моей спиной полковника, медленно поднялся и с явным недоумением в голосе произнёс:

– Князь, вы в своём уме? Что вы себе позволяете?

– Я в своём! – отрезал. – А вот вы, видимо, нет! Кто вам дал право разговаривать со мной в подобном тоне? Или вы немедленно извинитесь, или я…

Сделал коротенькую, буквально секундную паузу, давая его высочеству шанс всё исправить. Но, нет, он этой секундой не воспользовался. Ну и ладно. Шагнул вперёд и швырнул на стол перчатки:

– …требую сатисфакции!

Охнул за спиной Александр Матвеевич, ухватил меня за локоть, потянул назад. Но меня сейчас и трактором с места не сдвинешь, поэтому и у Кованько ничего не получилось. Пальцы полковника бессильно соскользнули с сукна мундира, он отшатнулся, заторопился, захлебнулся словами:

– Простите его, Ваше высочество, поручик не в себе, вы же видите…

Александр Михайлович ошарашенно переводил взгляд с меня на перчатки, потом на полковника и снова на меня. Словно не верил глазам и вновь опускал глаза на стол, не веря увиденному. Но перчатки никуда не пропадали и, в конце концов, до его высочества стало что-то доходить. Он судорожно сглотнул, на горле дёрнулся вверх-вниз кадык, и князь сиплым голосом повторил:

– Вы в своём уме?

– Перчатки поднимите, – надавил голосом, бешенство в горле так и клокочет.

Великий князь протянул руку и отдёрнул её от лежащих на столе перчаток, словно обжёгся, поднял на меня глаза и… Отступил.

– Князь, вы неправильно меня поняли, – опомнился он и заговорил тем мягким голосом, которым разговаривают с душевнобольными. – Я ни в коей мере не хотел вас оскорбить. Дело в том, вы как офицер поймёте мои чувства, что мы на Памире к сегодняшнему дню уже потеряли несколько ваших выпускников. Причём потеряли вместе с самолётами. А ведь мы ещё не вели там никаких боевых действий. Подобные неоправданные потери кого угодно выведут из себя, даже меня. Ещё раз прошу понять, дело совершенно не в вас, вы для меня сейчас кем-то вроде громоотвода сработали, а в непонятном для меня факте гибели в горах нескольких выпускников, блестящих и перспективных офицеров. Именно по этой причине я и вызвал… Г-м, пригласил вас к себе, чтобы с вашей помощью попробовать разобраться во всех этих катастрофах. Что это, недоработка вашей Школы или вина самих лётчиков? Надеюсь, вы меня понимаете?

Кивнул, отвечать ничего не стал. Не настроен я пока отвечать. И идти навстречу тоже пока не готов, извинений-то его высочество не принёс. А всё выше сказанное всего лишь отговорки, пытается моё внимание таким образом переключить, заранее виноватым делает, оправдываться вынуждает. Не выйдет. Так и сказал:

– Ваше высочество, я прекрасно вас понял. Опустим пока всё то, что вы тут наговорили…

Кованько за моей спиной снова коротко вздохнул, как бы предостерегая меня от излишней горячности. Ишь, прямо миротворец. Давно в высоких кругах вертится, всем угодить желает.

– Но извинений я от вас так и не услышал, – договорил свою фразу.

– Вы так и не успокоитесь? – вздохнул великий князь и отрицательно покачал головой, глядя куда-то мне за спину. И уж точно не на полковника.

Обернулся. Охрана из двух казаков стоит, с меня злых глаз не спускает. Вооружены оба до ушей, но оружие почему-то к бою не приведено. Револьверы в кобурах, шашки в ножнах, даже нагайки за голенищами сапог. Посмотрели, глазами посверкали, но ослушаться не посмели, тут же за дверью скрылись. Интересно, мелькнула мысль, как узнали, что тут заварушка наметилась? Подслушали или князь сигнал подал? А и какая мне разница!

– Прошу понять и забыть это недоразумение, – всё-таки нашёл в себе силы извиниться Александр Михайлович.

Сделал вид, что удовлетворился услышанным. На извинение это, честно сказать, мало походило, но уже сам факт подобного много значил. Наклонил голову, прищёлкнул каблуками, но просто промолчать всё-таки не сумел, оставил за собой последнее слово:

– Ваши извинения приняты, инцидент исчерпан.

– Раз так, то давайте всё-таки вернёмся к основной теме, из-за которой я вас и пригласил, – теперь великий князь не бросался словами, а более тщательно выбирал формулировку. – И заберите уже свои перчатки со стола. А то выглядит всё это…

Великий князь поморщился, словно лягушку увидел. Или проглотил, больно выражение лица у него было этакое, соответствующее.

– Хорошо, – подхватил перчатки, отошёл от стола на шаг. – Что же касается катастроф, так и здесь предварительно уже можно сделать кое-какие предположения.

– Какие же? – не удержался от вопроса князь. И вернулся в своё кресло. Спохватился, предложил и нам присесть, указал на стоящие у стола стулья. – Прошу вас, господа.

– У них нет опыта полётов в высокогорье, – высказал своё предположение, присаживаясь вслед за полковником на стул.

Александр Матвеевич, молчит, отдал всю инициативу в разговоре мне, да и что он, по большому счёту, сказать может? Ничего. На самолётах летать, это не на воздушных шарах в небо подниматься и от направления ветра зависеть, здесь у него тоже опыта мизер. И он это прекрасно понимает, я точно знаю.

А я больше чем уверен, что причина всех катастроф именно в этом, в сложных условиях полёта. Ещё ошибка в управлении может быть, но это, опять же, из-за недостатка опыта в таких полётах.

– Объясните, – удивился Александр Михайлович. – Вы же их обучили, дипломы выдали, звания повысили. И что получается? Они летать не умеют? Так, по-вашему? Тогда чему вы их учили?

– Учили летать на равнине, взлетать и садиться, – принялся объяснять. – А высокогорье требует особых навыков, условия там более сложные, непростые. Длина разбега другая, скорости тоже отличаются от обычных в более высокую сторону…

– Это почему же? – внимательно слушает меня великий князь.

И Кованько на ус мотает. Пусть мотает, ему потом всё это придётся курсантам объяснять.

– Почему? – задумался. Нужно же простыми словами всё объяснить. – Высокогорье же, воздух разреженный.

Не уловил проблеска понимания в глазах князя и пояснил ещё проще:

– Плотность низкая, у крыла подъёмная сила меньше. Значит, чтобы добиться обычных результатов, как на равнине, нужно скорость увеличивать. Значит, растёт и расход топлива. Плюс разбег на взлёте и пробег на посадке тоже становится длиннее.

Ещё проще объяснить вряд ли сумею. По крайней мере, без подготовки.

– А почему вы курсантов этому не обучали? – внимательно смотрит на меня Александр Михайлович.

– Обучали, – возражаю. – Но это теория. Без практики она пуста. Что мы и увидели, когда до дела дошло. Больше катастроф не случается?

– Нет, – задумывается великий князь.

– Вот, – вздыхаю с явным облегчением в голосе. И поясняю взглянувшему на меня князю. – Лётчики набрались реального опыта, и дело пошло на лад. Есть и ещё одна загвоздка. Ориентирование в горах тоже сильно отличается от ориентирования на равнине. Возможно, кто-то заблудится и не долетит до аэродрома вылета, будет вынужден совершить аварийную посадку. В горах такая посадка редко заканчивается благополучно. И сразу, предупреждая ваш вопрос, отвечу, что и этому мы учили, но, опять же, без практики никуда.

– Так что же теперь, кровью платить за знания? – нахмурился великий князь.

– И кровью тоже, – вздохнул. – Опыт не просто так зарабатывается. Учиться нужно на чужих, а не на своих ошибках. Этому мы тоже учим наших слушателей.

– Хорошо, я вас понял, – Александр Михайлович перебирает на столе бумаги, потом, видимо, находит нужную и поднимает на меня глаза. – Это вы посоветовали господам Ефимову и Уточкину открыть в Одессе и Севастополе школы, подобные вашей?

– Да, я, – и не думаю отрицать.

– Зачем?

– Больше школ, больше выпускников, – пожимаю плечами. – Ведь самолётостроение не стоит на месте. Сколько уже выпускается самолётов на Путиловском заводе? А если такой завод будет не один? Уверен, что очень скоро появятся другие аппараты, многомоторные, с большей грузоподъёмностью и дальностью полёта. Более того, если самолёты поставить на поплавки, то можно использовать их с воды. Это значительно увеличивает возможности авиации и её боевого применения.

– До меня дошли слухи, что вы намереваетесь открыть ещё один завод в Москве? – его высочество внимательно наблюдает за моей реакцией.

За спиной раздался скрип, ножки стула чиркнули по паркету. Оглянулся через плечо, командир мой взглядом в сторону вильнул. Та-ак. А ведь никто не знал о моих планах, кроме Кованько! Ну, полковник…

Понятно теперь, откуда великий князь всё обо мне знает. Тогда так:

– Ваше высочество, прошу перевести меня на Памир, в действующие части. Буду передавать свой опыт молодым лётчикам, чтобы катастроф больше не было, – встал, вытянулся. Почему бы не воспользоваться ситуацией?

– Вы же только что уверяли, что их больше не случится. Опыта лётчики наберутся, и всё такое, – Александр Михайлович неопределённо пошевелил пальцами.

– Лучше перестраховаться, – привёл неоспоримый, как мне кажется, аргумент. – Чтобы шансов больше было. Есть ещё один фактор, не менее важный.

– Это какой же? – заинтересовался великий князь.

– Практическое бомбометание в высокогорье отличается от бомбометания на равнине…

– Да? – задумался его высочество. – А ведь верно, даже артиллерия в горах свою баллистику имеет. Но, увы, ни на какой Памир я вас не отпущу, у вас и здесь забот хватает.

– Инструкторов в школе сейчас и без меня много, – начал горячиться. – А там…

– А там и без вас справятся, – отрезал его высочество.

После нашего, скажем мягко, спора, он ко мне стал более лояльно относиться, что ли? По крайней мере, разговариваю я свободно, и никто не собирается меня останавливать. Полковник? Сидит тихо и молчит.

– Ладно, открою вам кое-что, – доверительным голосом продолжает рассказывать великий князь. – Афганистан мы пройдём без труда, Абдур Рахман нас полностью поддерживает.

– Почему? – не удержался от вопроса. Раз уж князь решил говорить, то почему бы и не воспользоваться такой откровенностью? – Они же нам покоя не давали?

– Вы же сами привезли доказательства того, что за всеми этими нападениями стояли англичане, – удивился Александр Михайлович. – Уже после вашего возвращения стало известно об ещё нескольких подобных случаях. Вдобавок в Кашгаре агенты соединённого Королевства здорово нам нагадили, подкупом и уговорами вынудили китайские власти напасть и вырезать таможенный пост, а затем перейти границу. Император просто вынужден был объявить англичанам войну.

– От англичан другого и ожидать не стоило, те ещё… – задумался. Как бы помягче сказать? – Нехорошие люди.

– Англичан из Афганистана мы уже вытеснили на индийские территории, там проще будет. Всё-таки равнина, не горы.

– Джунгли ещё хуже, – откликнулся. – Лучше бы мне там быть, ваше высочество.

– Лучше будет, если вы поскорее завод свой московский наладите, – взглядом великого князя можно было отверстия в кирпичной стене пробивать. – И начнёте выпускать новые самолёты.

– Это не мой завод, – сказал, как оно есть по документам.

– Николай Дмитриевич, а то никто не знает, кто там на самом деле заправлять будет, – покачал головой его высочество. – Или вы просто так в Москву летали?

И это уже знает!

– По бумагам он мне не принадлежит, – упрямо сжал губы. – Так что отобрать уже не получится!

– Да никто у вас ничего отбирать не собирается, – досадливо поморщился Александр Михайлович.

– Это вы кому-нибудь другому расскажите, – не поверил ему и упёрся я.

– Те статейки в газетах ваша работа? – неожиданно перевёл разговор совсем на другую тему великий князь.

– Нет! – отрезал.

– А ведь за подобную хулу на его величество можно под суд пойти, – попытался запугать меня князь.

– За какую хулу? – якобы удивился. – Какой суд?

– Значит, статейки те не ваша работа, – констатировал Александр Михайлович. И неожиданно для меня спросил. – У вас с её высочеством великой княгиней Ольгой что?

– Что? – растерялся. – С какой такой Ольгой? При чём тут это?

– С такой, – почему-то развеселился Александр Михайлович. – Только отказываться не надо, вас обоих в Гатчине весь двор видел.

Задумался и добавил:

– И не только двор.

– А-а, – протянул. – Вспомнил. Так я это, и не отказываюсь. Просто помог её высочеству на ноги подняться.

Поймал встречный удивлённый и недоумевающий взгляд князя, стушевался, сообразил, как это прозвучало и торопливо добавил:

– Поскользнулась она, упала. А я как раз рядом находился. Ну не проходить же мимо? Вот и помог. Потом её высочество сама попросила её до трибун проводить.

– И вы? – князь внимательно меня слушал. – Проводили?

– Проводил, – кивнул.

– И всё?

– А что ещё? – состроил самое наипростецкое выражение лица. – Не понимаю, к чему все эти расспросы.

Оглянулся на полковника, а тот вид делает, что его вообще в кабинете нет. Александр Михайлович проследил за направлением моего взгляда, скривился. Кованько вообще сжался.

– Любопытство, князь, любопытство, – улыбнулся холодной улыбкой его высочество и переложил карандаш с одного угла стола на другой. – И забота. Сестра, знаете ли. Пусть и не родная, но кровь-то обязывает. Вы бы тоже на моём месте себя так же вели.

«Ага, знаю я эту кровь», – подумал. – «Мария Фёдоровна её зовут. Понятно теперь, откуда ветер дует. Вызов этот непонятно с чего, наверняка в уши великому князю надула. Вон ему тоже не по себе от расспросов своих. Нервничает, пусть внешне и не показывает вида. А карандашик с места на место перекладывает без причины. А разговор о Школе и выучке пилотов? Вроде бы как и по делу, но видно, что не всерьёз. Для галочки. А на самом деле одно только интересует, и все эти вопросы лишь одну цель преследовали – выяснить, что у меня с Ольгой.

Вот что для них главное на самом-то деле, а не катастрофы и гибель лётчиков. Ольга, говорите? Слухи ходят? А слухов без причины не бывает. Выходит, нужно эти причины создать…»

Глава 5

Но вслух ничего из того, о чём только что подумал, говорить не стал. Не дурак же совсем. Ну и постарался, чтобы на лице ни малейшего оттенка моих догадок не промелькнуло. Кто их, этих царедворцев, знает, наверняка ведь малейшие сигналы этой самой мимики считывают. А мне подобного счастья не нужно. Не желаю быть для кого-то «открытой книгой».

Так что сделал я «морду ящиком», состроил выражение лица попроще и постарался убрать все эмоции из глаз долой. Попроще нужно быть, попроще, власть имущим это нравится. О чём мы там с его высочеством говорили? О катастрофах? Так, вот об этом сейчас точно не надо, князь подобного афронта не примет, а вот о будущем производстве Второва почему бы и не поговорить?

Именно так, о производстве Второва, я не оговорился. Ну, при чём здесь я? Я тут сбоку припёку, если и маячу где-то рядышком, так лишь из-за доброты своей душевной, не могу товарища в незнакомом ему деле бросить. И выступаю в качестве инженерного консультанта по его ба-альшой просьбе. Человек я такой, добрый и отзывчивый…

А все эти заверения о моей, якобы, будущей неприкосновенности…

Ага, ощутил уже эту неприкосновенность на своей шкуре, на всю оставшуюся жизнь хватит! Я прямо так и поверил в эти сказки. Но говорить с князем всё равно буду, нужно же реальные расклады узнать, и кто же это за меня там ручается?

– Ваше высокопревосходительство, – прервал затянувшееся молчание. – Если Империи так нужны новые самолёты, то почему бы вам не откомандировать меня на строящийся Московский завод военным представителем? От ГАУ, например?

– Откомандировать? Вас? – Александр Михайлович оторвался от бумаг и несколько мгновений вникал в смысл моего предложения. В тот, который за красивыми словами скрывается. Потом до него дошло, и он усмехнулся. – Представителем? На свой же завод? Ещё и денежное содержание за эту службу потребуете, не так ли?

– А почему бы и не потребовать? Коли положено? – сделал честное лицо. – И кто сказал, что это именно мой завод? В учредителях я не состою, если вы об этом.

– Довольно, Николай Дмитриевич, – ещё раз усмехнулся князь, явно восхищаясь моей наглостью. Потому что тут же заинтересованно попросил. – Уж меня-то за дурака не держите. Но, хорошо, оставим в стороне тот факт, кому на самом деле принадлежит завод, и кто там будет играть основную, ведущую, роль. Ведь вы всё-таки правы, в документах ваших имени и фамилии нет. Позже проверим, так ли это будет на самом деле. А пока вернёмся к более актуальным вопросам. Представителем желаете в Москву поехать? Интересно, с подобным я ещё не сталкивался.

Они уже и бумаги успели посмотреть! Вот же ушлый народ, ничего не упустят, что способно хоть какую-то прибыль приносить. Только и я уже не так прост. Империя Империей, а и о собственных интересах больше забывать не намерен.

А князь как бы между прочим следующий вопрос задаёт. С таким явным удивлением в голосе, что сразу становится понятным – играет:

– И вы сможете объективно оценивать продукцию своего же предприятия?

Ну никак не успокоится, всё неймётся ему меня на чистую воду вывести. Не выйдет!

– А что тут сложного? – сделал большие глаза. Теперь уже пришла очередь как бы удивляться мне.

Князь тут же сделал стойку на мою оговорку, довольно сверкнул глазами – мол, наконец-то подловил. И уже рот открыл, собираясь что-то сказать, да я его опередил, закончил свою мысль:

– Поскольку я к новому заводу не буду иметь никакого отношения, то и контролировать производственный процесс мне будет несложно. Непредвзятое отношение я вам гарантирую, – разочарование мелькает на лице князя, и мне так нравится его наблюдать, что просто слов нет.

Всё-таки молодец я. Один только этот вызов «на ковёр» к его высочеству дал мне столько опыта, что я готов каждый месяц на подобную аудиенцию ходить.

– К тому же я не собираюсь воровать из казны. Тем более, продукция будущего предприятия, как вы понимаете, не может быть некачественной.

– Это что-то новое, – нарочито удивился великий князь. – Поясните.

– Всё просто, – пожал плечами. Да, некультурно в приличном обществе плечами пожимать, но так убедительнее будет выглядеть моё пояснение. – Если Московское предприятие, заводом его ещё очень рано называть…

Александр Михайлович вскинул голову, но я его опередил:

– Вот когда будет налажено производство, когда начнётся выпуск, тогда и посмотрим, будет ли он соответствовать определению завода. А пока же это просто некое будущее предприятие с неизвестным статусом на этапе закладки фундамента. Так что времени впереди, чтобы определиться с формулировками, много.

– Мы не можем столько ждать, Империи нужны новые самолёты, – немного перебрал с пафосом его высочество, и сам понял это, потому что тут же вернулся к обычному своему тону. И напомнил мне то, о чём можно было не напоминать. – Слишком много потерь. Подобного никто не ожидал. Путиловский завод в одиночку не может компенсировать эти потери.

А то я этого не знаю. А вот вы с императором, так получается, не до конца это понимали. Иначе бы меня от Путиловского завода не отодвинули. И насчёт потерь тоже всё понятно. Не ожидали они. Как будто не на войну новые самолёты с экипажами без боевого опыта отправили, а на какую-нибудь выставку. Где они постоят-постоят, да домой в первозданном виде вернутся. Без поломок, без потерь, без выбитого ресурса.

– Значит, возвращаемся к моему первоначальному вопросу, – не стал рассусоливать. – Нужны самолёты? Направляйте меня в Москву, и я сделаю всё, чтобы господин Второв приступил к выпуску новых машин как можно раньше.

– И как подобное назначение воспримут в обществе? – с этаким снисходительным видом посмотрел на меня князь.

– Какое общество? – удивился. – У нас, на минуточку, война, а вы оглядываетесь на мнение непонятно кого? Что за глупости.

– Господин поручик, – попытался одёрнуть меня Александр Михайлович.

Да не на того напал. Я, конечно, лишнего и крамольного говорить не собираюсь, но и терпеть подобные глупости тоже не намерен. Натерпелся уже, хватит.

– Я в чём-то неправ? – улыбнулся. – Хотел бы я послушать это общество, когда война будет не где-то там, на далёком от столицы Памире, а придёт сюда, к ним на порог. На Балтику.

– Я бы тоже не отказался посмотреть на все эти напыщенные рожи, – внезапно вырвалось у князя.

Можно сказать, что я удивился. Но, не особо. И сам факт услышать от официального лица подобное признание дорогого стоит. Доверяет или пытается доверием этим подкупить? Вот же жизнь пошла, везде подвох ищешь.

– Ну что вы на меня оба так смотрите? – устало вздохнул Александр Михайлович. – Думаете, я всего этого не понимаю? Ещё как понимаю. Больше того, сталкиваюсь с этим каждый день. И мало что могу сделать.

Я совсем забыл, что у меня за спиной полковник находится. Притих он там, молчит, даже дышит через раз. Ну и пусть молчит, мне проще, отвлекаться не нужно.

– Тогда тем более не надо ни на кого оглядываться, а идти своей дорогой и делать то, что нужно стране, – ещё раз пожал плечами. Что-то у меня этот жест уже в привычку стал входить.

– Да, да, – откликнулся князь и задумался.

Подхватил и покрутил в руках карандаш, перестарался и переломил его пополам. Удивился половинкам и с досадой на лице отбросил их прочь. Хорошо ещё, что не на пол, а на стол. Половинки раскатились в разные стороны, и мы оба, насчёт полковника не видел, поэтому не уверен, так ли это, понаблюдали за тем, как они катятся.

– Значит, в Москву хотите? – явно пришёл к какому-то решению Александр Михайлович и прожёг меня прямым пристальным взглядом.

– Хочу, – ответил таким же прямым. – На Памир не отпускаете. В Школе, по большому счёту, теперь и без меня смогут прекрасно обойтись. Так что да, тогда лучше в Москву. Дело быстрее пойдёт.

– А как же Ольга? – взгляд князя стал на мгновение острым, буквально пронизывающим.

Вот провокатор, никак успокоиться не может. Что ж меня всё в эту сторону подталкивают? Ну, а коли так… А почему бы и нет? Девица она симпатичная, характер тоже замечательный, как я успел понять, да и вообще… Не по Сеньке шапка? Хм, что ж, мы ещё посмотрим, кто эту шапку носить будет.

– Ольга? – не отвёл глаз в сторону. – Война у нас, на первом месте дело должно быть.

– Хорошо. Я подумаю, где лучше всего будет использовать ваши замечательные навыки и светлую голову, – Александр Михайлович встал, кивнул, прощаясь. – Вы можете идти, господин поручик, я вас больше не задерживаю. Решение вы сможете чуть позже узнать у начальника Школы. А вас, господин полковник, попрошу задержаться.

И великий князь потянулся рукой к телефонной трубке…

***

С решением его высочество затягивать не стал. Задержавшийся в кабинете буквально на несколько минут полковник вышел и на мой вопросительный взгляд утвердительно кивнул головой.

Откладывать дело в долгий ящик не стали, сразу же поехали на Дворцовую выписывать нужные для командировки бумаги. Только здесь и узнал, что в сроках великий князь решил меня не ограничивать. Сколько нужно, столько и можно в Москве находиться. Ну и хорошо.

– Ты, Николай Дмитриевич, на меня зла не держи, – остановил меня у парадного входа полковник. Развернулся лицом, глаз в сторону не прячет. – Сам понять должен, не мог я по-другому поступить, обязан был доложить.

– Понимаю, война. Потому и зла не держу, – честно ответил. – Всё правильно.

И не покривил душой, сам бы на его месте утаивать подобное не стал. В военное время, не в мирное. А то мало ли, тревога какая, или, что ещё хуже, а подчинённого на месте нет. Да не простого подчинённого, вот ещё в чём дело-то. Так что я и правда понимаю полковника. В первый момент закусило, не без этого, а потом остыл и сообразил – всё он правильно сделал. Доложил и с себя сейчас ответственность за это снимать не стал, вот что главное.

Что удивило, так это быстрота оформления документов. Оказывается, его высочество решение принял сразу и к телефонной трубке потянулся, чтобы необходимые распоряжения отдать. А меня прочь отправил, чтобы я не подумал – мол, самого великого князя переспорил. Глупости какие.

Шуршали в ГАУ, как мыши на сеновале. Вот что звонок животворящий от его высочества делает. Ну и присутствие полковника, само собой. И хорошо, что он присутствовал, и вдвойне хорошо, что с портфелем. А в портфеле случайно печать оказалась. Потому что потребовались его подписи и печать Школы.

Вспомнился рассказ однокашника, удивительным образом пришедшийся к месту. Часть расформировали, тогда много кого сокращали, личный состав в отпуска отправили. Кого с последующим увольнением, кого с дальнейшим назначением, с переводом к новому месту службы. Товарищ схитрить решил, личную инициативу проявил и отпуск прервал, поехал раньше времени в штаб округа. Рассчитывал – поможет, оценят рвение, ближе к родительскому дому местечко найдут. Вот только никто с ним разговаривать не стал, даже внимания не обратили. Само собой, возмутился товарищ подобным небрежением, голосом командным воспользовался и добился-таки своего, заставил себя выслушать. И ответ от начальника кадрового отдела получил, но не в кабинете, в коридоре, почему с таким рвением никому не нужен оказался:

– Такими как ты, майор, – объяснил ему кадровик. – У меня вся Дворцовая площадь забита. И всем надо. Полковники в очереди как все стоят, ждут, тоже дома дослуживать хотят, а мест нет.

И поехал майор дослуживать в Забайкалье…

Вот и со мной так же вышло. Только не в Забайкалье меня из столицы отправляли, а в Москву. Но по нынешнему времени и это за ссылку сойдёт.

Собрался быстро. Да и собирать мне по большому счёту нечего было. Форма, комбинезоны, обувь и пара штатских костюмов. Всё на одном автомобиле увёз и багажом отправил. Дверь на замок закрыл и ключи в штаб занёс. С Александром Матвеевичем ещё попрощался, расстались по-доброму. Долго не засиживались, мне ведь и на вокзал к определённому часу прибыть нужно, но чаю отведали. Было у нас обоих ощущение, что на этом наша совместная служба заканчивается.

Хорошо бы было на самолёте перелететь, но даже подходить с подобной просьбой к полковнику не стал. Всё равно не разрешит, учебный самолёт и здесь нужен. Опять же, кто его назад отгонит? Вот и я сам себе говорю, что никто, поэтому и сижу сейчас на вокзале, жду посадки в вагон…

***

Остановился в той же, знакомой мне ещё по прошлому разу, гостинице, что у Выставки стоит. Подъехали, я ещё из возка выскочить не успел, а мой багаж ушлые служащие под командой осанистого швейцара уже разгрузили и в двери потянули. Сервис. Молодцы, но лишь бы дальше, чем можно, не утянули.

Снял номер, не дорогой, но и не дешёвый, скорее, средний по комфорту и стоимости. Много мне не нужно, но и аскетствовать не хочу. Первым делом договорился насчёт бани на заднем дворе, чем сильно удивил администратора за стойкой. Не принято здесь благородным господам в бане париться. Вот ванна, это да, это можно. А мне не ванна, мне парилка нужна, соскучился сильно по горячему пару. Есть непреодолимое желание смыть с себя столичную грязь.

– Что-то не так? – высокомерно поднял бровь.

– Нет, что вы, всё так, – тут же залебезил администратор за стойкой. – Через час будет готова.

– Так быстро? – удивился. – Что же это за баня такая?

– Так мы её для постояльцев подтапливаем всё время, – с готовностью объяснил он же, на две стороны быстро и привычно приглаживая щёткой свои напомаженные волосы. Да ещё с пробором посередине. – Мало ли кому понадобиться может? Вот как вам, к примеру.

И тут же начал распоряжаться насчёт ужина в номер, согласно моему желанию и даже меню на словах предоставил. Я и заказал, почему бы и нет? Ну и наверх по лестнице пошёл, вслед за двумя носильщиками с моими вещами. И в номере за меня, но под моим чутким руководством фигуристая девица из горничных ловко и аккуратно всю мою одежду по шкафам распределила.

– Погладить? – в руках костюм повседневный держит, на плечиках. Я же их так и загрузил в один из чемоданов.

– Кого? – обернулся, удивился вопросу. Неожиданно он прозвучал.

Девица покраснеть не покраснела, но заметно было, что легонечко так смутилась. И взгляда не отвела, так в глаза и глянула, с вызовом:

– Если желаете, то и вас поглажу, – и с улыбкой успокоила. – Нас доктор каждую неделю проверяет. Так что не бойтесь, чистая я.

Какая гостиница интересная. И удобная во всех отношениях, вот что главное. Оглядел её, прежде чем что-то сказать, оценил и принял решение. А почему бы и нет? Давно у меня ничего подобного не было. И я согласился:

– Спинку мне в бане погладишь.

Все дела решил на завтра отложить. Тут более интересное занятие намечается. Попарился, то есть попарили меня от души и отмыли тоже. Потом уже в номере поужинал, но в одиночестве, не стал до такой степени продлевать услуги.

В общем, хорошо отдохнул. И компания получилась такая… Приятная во всех отношениях.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.