Денис Макеев
Маяк

Глава 1. «Снимок»

В коридоре онкологического центра пахло так, как пахнут места, где время не течёт, а капает: хлоркой, бумажной пылью и чем‑то сладким, похожим на раздавленный мармелад. Даниил сидел у стены, прижав к коленям папку с анализами. Папка была тонкая – почти неприлично тонкая для слова «жизнь», – но бумага внутри весила больше, чем он мог бы поднять одной рукой.

На противоположной стороне коридора стоял автомат с кофе. Он урчал и щёлкал, выдавая стаканчики с бурой жидкостью, которую люди здесь называли «согреться». Рядом – вешалка с халатами, которые давно потеряли цвет, и объявление, напечатанное жирным шрифтом: «ПРОСИМ СОБЛЮДАТЬ ТИШИНУ». Даниил прочитал его раз пять, как будто тишина – это то, что можно соблюсти, как диету.

Из кабинета вышла женщина в медицинской шапочке. Под шапочкой у неё не было волос, и Даниил поймал себя на том, что смотрит не на лицо, а на линию лба: чистую, без единой тени, как лист. Женщина шла, немного покачиваясь, и её сопровождал мужчина с бумажным пакетом в руках. В пакете угадывались апельсины – этот цвет всегда был здесь лишним, как праздник на похоронах.

Даниил поспешно отвел глаза, уставившись в пол. Его вызвали сразу же, без паузы, будто кто-то просто нажал следующую кнопку на конвейере.

– Даниил Сергеевич, проходите.

Голос медсестры был ровным, безразличным. Он встал, и колени предательски подогнулись, стали мягкими, ватными. Папка скользнула по влажной ладони. Ему показалось, что все уже решено, а его позвали лишь для того, чтобы он поставил свою подпись под приговором.

Кабинет был тесным, с низким потолком, что сразу создавало ощущение давления. Единственное окно выходило во внутренний двор, где грязный, перемешанный с песком снег лежал унылыми сугробами. На подоконнике, как злая шутка, стоял пыльный пластиковый цветок. Врач – мужчина с пергаментным, испещренным мелкими морщинами лицом и потухшими глазами – оторвался от монитора. Он посмотрел на Даниила не как на пациента, а как на неодушевленный объект, медицинский случай, очередной пункт в списке дел на сегодня.

– Садитесь, – голос был уставшим, лишенным всякой интонации.

Врач не искал смягчающих формулировок, не пытался подготовить. Он начал сыпать терминами, и каждое слово падало в оглушающую тишину кабинета, как комья земли на крышку гроба: «неоперабельно», «множественные метастатические поражения печени», «агрессивная форма аденокарциномы». Слова били под дых, вышибая воздух. Сознание Даниила отказывалось их принимать. Он слышал звуки, но смысл распадался, превращаясь в монотонный, низкий гул. Он вдруг отстраненно заметил, как свет от лампы падает на стол, заметил трещинку на пластиковом корпусе ручки, которую вертел в руках врач. Мозг цеплялся за эти мелочи, пытаясь укрыться от главного.

– Химиотерапия, – врач пожал плечами с таким видом, будто говорил о прогнозе погоды, – может дать вам несколько дополнительных месяцев. Качество этой жизни, сами понимаете, будет низким. Это паллиатив.

Даниил вцепился в подлокотники стула так, что побелели костяшки. Ему показалось, что пол уходит из-под ног, а стены комнаты начинают медленно сдвигаться, превращая ее в карцер.

– Сколько? – прохрипел он. Во рту появился мерзкий привкус желчи.

Врач даже не вздохнул. Его усталость была слишком велика, чтобы тратить ее на сочувствие.

– Без лечения – до весны не дотянете. С лечением – может, увидите следующую зиму. Но я бы не стал на это закладываться. Организм непредсказуем. Вам нужно привести дела в порядок, Даниил Сергеевич. Как можно скорее.

«Привести дела в порядок». Эта канцелярская фраза обрушилась на него, как бетонная плита. План. Ему, инженеру, человеку-плану, предложили составить план собственной ликвидации. Холодный, липкий пот пополз по спине. К горлу подкатил тошнотворный ком. Он вдруг с ужасающей ясностью осознал: он не просто болен. Он уже мертв. Просто тело, по инерции, еще не знало об этом.

– Вы сейчас один? – спросил врач.

– В смысле?

– Есть кто-то, кому вы хотите это рассказать? С кем вы живёте?

Даниил почувствовал, как впервые за весь разговор к горлу подступает что-то горячее. Он сглотнул.

– Жена. И… – он замолчал, пытаясь произнести привычное слово, которое вдруг стало тяжелее, чем «метастазы». – Сын.

– Сколько ему?

– Девять.

Врач кивнул. На мгновение его взгляд стал мягче, и Даниил подумал, что, возможно, у врача тоже есть дети. Или внуки. Или просто опыт, который заменяет родство.

– Я рекомендую, чтобы вы пришли в следующий раз с женой. Мы обсудим всё вместе: схему, побочные эффекты, питание, поддержку. И… – врач аккуратно сложил бумаги, – есть психологическая помощь. Не стесняйтесь. Это важно.

Даниил снова кивнул. Он поймал себя на том, что смотрит на руки врача – ровные, спокойные, уверенные. Руки человека, который целыми днями говорит «несколько месяцев», «год», «план», и всё равно умеет складывать листы так, будто это обычная работа.

– У вас есть вопросы? – спросил врач.

Вопросов было слишком много, но ни один не мог выйти изо рта. Хотелось спросить: «Почему я?» Хотелось спросить: «А если бы я не игнорировал боли?» Хотелось спросить: «Как сказать ребёнку?» Хотелось спросить: «Что будет после?» Но последнее было таким бездонным, что он испугался, что оно потянет за собой всё остальное.

– Нет, – сказал он. – Пока нет.

Врач дал ему направление, объяснил, куда идти, что сдавать. Даниил встал и почти автоматически сказал «спасибо», как будто ему сделали услугу.

Когда он вышел в коридор, шум показался громче. Словно воздух стал плотнее. Он прошёл мимо автомата с кофе и вдруг понял, что не может вспомнить, как выглядит его квартира, если закрыть глаза. Он мог вспомнить планировку – да, стены, кухня, спальня, детская. Но не мог вспомнить запахи. Словно память уже начала обнуляться.

На улице было холодно. Снег скрипел под ботинками, но этот звук не приносил привычного удовлетворения. В голове крутилась фраза: «Привести дела в порядок». Он достал телефон, посмотрел на экран. На заставке была фотография: Марина в жёлтой куртке и Егор на плечах, оба смеются. Это фото они сделали прошлой осенью, в парке, когда ещё казалось, что всё впереди.

Он набрал Марину, но палец завис над кнопкой вызова. В горле стало сухо. Он представил её голос: «Да?» – привычное, домашнее. И как в этом голосе начнёт появляться что‑то другое, когда он скажет: «Мне сказали…»

Он убрал телефон.

Пошёл пешком до метро, хотя обычно ездил на автобусе. Ему нужно было идти, чтобы не стоять. В метро он смотрел на людей и вдруг увидел в них странную свободу: они не знали. Они обсуждали скидки, ругались по телефону, смеялись. Их лица были заняты мелочами. Даниил поймал себя на мысли, что завидует им не потому, что они здоровы, а потому, что им сейчас не надо составлять план на год.

Дома было тихо. Марина ещё не вернулась с работы. Егор был у бабушки – сегодня среда, бабушка забирала его на кружок по робототехнике. В квартире пахло стиральным порошком и вчерашней пиццей.

Даниил прошёл на кухню, поставил папку на стол. Рядом лежал список покупок, написанный Марининым почерком: молоко, хлеб, курица, яблоки, батарейки для пульта. Он посмотрел на слово «яблоки» и вдруг почувствовал резкую, странную злость. Не на Марину. Не на яблоки. На то, что мир продолжает требовать яблок и батареек, как будто ничего не произошло.

Он открыл холодильник, достал бутылку воды, выпил прямо из горлышка. Вода была холодной и не принесла облегчения. Он сел и долго смотрел на папку, не решаясь открыть её снова. Снимки были внутри. Чёрно‑белые картинки его внутренностей. В детстве он думал, что внутри у человека кровь и сердце, а всё остальное – как в мультфильме, условное. Теперь внутри у него было «образование» и «поражение». Слова, которые не имеют запаха, но имеют вес.

Он всё же открыл папку. Снимки выглядели как туманная карта чужой страны. Врач показывал ему на мониторе, где «оно». Даниил пытался разглядеть в серых пятнах врага, но видел только серое.

Телефон вибрировал. Сообщение от Марины: «Купи, пожалуйста, хлеб, если будешь рядом с магазином. И батарейки АА». В конце стоял смайлик. Маленькое жёлтое лицо, которое сейчас казалось издевательством, хотя Марина, конечно, не могла знать.

Даниил набрал: «Хорошо». Отправил. Потом добавил: «Я дома». И стёр. Оставил только «Хорошо».

Он встал, надел куртку и пошёл в магазин. Не потому, что был нужен хлеб. Потому что если он сейчас останется в квартире, в этой тишине, он начнёт падать.

На улице уже темнело. Магазин был ярким, тёплым. Люди толкались у полок, спорили про йогурты. Даниил взял хлеб, батарейки, яблоки – вдруг почему‑то решил, что яблоки должны быть. На кассе он смотрел, как кассирша проводит товары, и пытался представить, что в этот момент где‑то в его теле клетки делятся неправильно. Представить и поверить. Но это не укладывалось. Он выглядел как человек, который покупает хлеб. Он и был человеком, который покупает хлеб. И одновременно – человеком с «несколькими месяцами».

Дома он положил покупки на стол. Разложил всё аккуратно, как будто порядок на кухне мог удержать порядок внутри. Потом сел и начал писать в заметках телефона. Сначала – просто слова: «план». Потом – пункты.

1) Рассказать Марине.

2) Сходить вместе к врачу.

3) Съездить к папе (он не видел его два года).

4) Разобрать документы (страховка, квартира).

5) Егор: школа, кружки, деньги.

6) Сфотографировать всё важное? (пароли?)

7) Написать письмо Егору на будущее.

На пункте «письмо» рука дрогнула. Он подумал: «Письмо на будущее» – звучит как будто он уже умер. А он пока жив. Он должен быть живым. Он должен уметь готовить ужин и ругаться из‑за разбросанных носков.

Ключ в замке повернулся. Даниил резко поднял голову. Марина вошла, сняла шарф, стряхнула с плеч снег. Увидела пакеты на столе.

– О, спасибо, – сказала она и улыбнулась. – Ты как? Рано сегодня?

Он смотрел на неё и чувствовал, что если он скажет сейчас, то разрушит что‑то, чего уже нельзя будет собрать. Но план был первым пунктом. И он не хотел тянуть – тянуть означало жить в двух реальностях, а это было хуже.

– Марин, – сказал он. Голос прозвучал странно – будто чужой.

Она перестала разбирать пакеты, посмотрела на него внимательнее.

– Что случилось?

– Я был у врача.

Она напряглась. Марина всегда напрягалась сразу, без лишних «ой». Это было в ней – собираться, когда надо.

– И? – спросила она.

Даниил почувствовал, как слова застревают. Он хотел сказать «у меня рак» – и понял, что не может. Слово «рак» было слишком коротким для того, что оно означало. Слишком простым. Как удар молотком.

– Мне… нашли опухоль, – сказал он наконец. – Онкология.

Марина не пошевелилась. Время на секунду стало густым. Потом она сделала вдох – короткий, как у человека, который случайно вдохнул дым.

– Где? – спросила она.

– Поджелудочная.

Она опустилась на стул напротив, будто ноги решили за неё. На столе между ними лежали яблоки – красные, блестящие. Марина смотрела на них, не на него.

– Что дальше? – голос у неё был ровный, но Даниил видел, как побелели пальцы, сжавшие край стола.

– Химиотерапия. Сказали… – он замолчал.

– Сколько?

Он хотел соврать. Хотел сказать «ничего страшного, лечится». Но план требовал честности, а внутри уже было ощущение, что любая ложь – это кража времени.

– Несколько месяцев без лечения. С лечением… может быть год. Иногда больше.

Марина закрыла глаза. Не заплакала – просто закрыла, будто пыталась увидеть внутри себя что-то, что поможет.

– Мы будем лечиться, – сказала она и открыла глаза. – Мы будем делать всё. Понял? Всё.

Даниил кивнул. Он почувствовал, как у него впервые за день влажнеют глаза, но слёзы не текли. Он протянул руку через стол и накрыл её руку своей. Её кожа была холодной.

– Егор сегодня у мамы, – сказала Марина так, будто это было важнейшей логистической информацией. – Хорошо, что не дома.

Даниил понял, что она уже строит план. Марина была человеком плана. Они нашли друг друга именно потому, что оба любили держать мир в руках.

– Завтра я возьму отгул, – продолжила она. – Ты позвонишь врачу? Или я? Нам нужно понять, где лечиться, какая схема, сколько это стоит. И… – она сглотнула. – И как сказать Егору.

Даниил почувствовал, как слово «Егор» режет сильнее всего. Он представил сына – мальчика с торчащими волосами, который каждый вечер спрашивал: «Пап, а ты будешь со мной играть?» И как он однажды перестанет спрашивать, потому что будет знать ответ.

– Я не знаю, – сказал Даниил честно. – Я не знаю, как.

Марина кивнула. И вдруг, неожиданно, протянула к нему вторую руку и обхватила его ладони обеими своими.

– Будем думать вместе, – сказала она. – Мы справимся. Слышишь?

Он кивнул. Он хотел верить. Он хотел, чтобы слова «мы справимся» были инженерной формулой, которая работает всегда. Но внутри уже появилась тень – не страх даже, а знание: «справиться» здесь может означать совсем другое, чем они привыкли.

Вечером, когда Марина пошла в душ, Даниил остался на кухне. Он открыл заметки и дописал к пункту «письмо Егору»: «не сейчас». Потом подумал и добавил: «но начать».

Он взял чистый лист бумаги из ящика – у него всегда были листы, на которых он рисовал схемы и чертежи. Сел и написал сверху: «Егор».

Рука зависла. Что пишут человеку, которому девять, если ты не уверен, что увидишь его пятнадцать? Что пишут, чтобы не испугать и не солгать?

Он написал первое, что было правдой:

«Привет, сын. Если ты читаешь это, значит, я не рядом. Но я очень старался быть рядом как можно дольше».

Он остановился. Слова показались слишком прямыми. Он перечеркнул строку. Бумага не прощала – на ней оставались следы, как шрамы.

Даниил отложил лист. Встал, подошёл к окну. Во дворе горел один фонарь, под ним снег светился желтовато, как старая фотография. Он смотрел на этот свет и вдруг почувствовал, что ему страшно не умирать. Страшно оставлять недосказанное. Страшно, что Егор запомнит его не живым, а больным.

Из ванной донёсся шум воды. Марина пела что‑то тихо – не песню, скорее мелодию без слов, как делают люди, когда пытаются удержаться. Даниил прислонился лбом к холодному стеклу и подумал: «Вот оно. Началось».

И в этот момент телефон снова завибрировал. На экране высветилось: «Папа». Даниил смотрел на это слово так, будто оно пришло из другой жизни. Он не говорил с отцом два года – после глупой ссоры, где каждый был слишком прав, чтобы уступить. Теперь этот разрыв казался детским и одновременно непоправимым. Он уже успел пожалеть, что в порыве слабости и страха отослал отцу смс с просьбой перезвонить.

Он принял вызов.

– Да, – сказал он.

На том конце была пауза, потом хриплый голос отца:

– Даня… Ты как?

Даниил почувствовал, как что‑то внутри смещается, как будто невидимая деталь наконец встала на место. Он мог соврать отцу тоже. Мог сказать: «Нормально». Но план уже не терпел.

– Пап, – сказал он. – Мне нужно с тобой поговорить.

И в этом «нужно» было сразу всё: и прощение, и страх, и попытка вернуть время хотя бы в словах.

Отец молчал, слушая его дыхание.

– Слушаю, – наконец сказал он.

Даниил закрыл глаза. И начал говорить.

Глава 2. «Разговоры, которые откладывают»

– Пап, – повторил Даниил, и сам удивился, как спокойно звучит его голос. – Я сегодня был у врача.

Отец на том конце линии шумно вдохнул, как будто поднялся по лестнице.

– Что такое? – спросил он, стараясь говорить строго, по-деловому. – Сердце?

Даниил посмотрел на кухонный стол, на яблоки, на батарейки, на хлеб, который лежал в пакете, как маленькая бытовая гарантия того, что завтра будет завтрак.

– Нет. Онкология, – сказал он. – Поджелудочная.

Слово произнеслось легче, чем на кухне с Мариной. Может быть, потому что с отцом он давно не был близок, и эта дистанция дала ему возможность сказать правду без немедленного взрыва чувств. А может – потому что не было сил снова подбирать эвфемизмы.

Тишина, возникшая после, была не пустой. Она была наполненной – как зал, в котором вот-вот начнётся что-то важное.

– Кто сказал? – наконец выдавил отец.

– Врач. Сегодня.

– Это… точно?

– Да. Есть снимки, анализы. Стадия поздняя. Предлагают химию.

Отец коротко выругался – не громко, скорее автоматически, как человек, ударившийся о край стола.

– Ты где сейчас?

– Дома. Марина рядом. Егор у её мамы.

– Я приеду.

Даниил представил отца: зимняя куртка, старая шапка, тяжёлая походка, раздражение, которое всегда было его бронёй.

– Пап, не надо сейчас, – сказал он. – Поздно. Давай завтра.

– Я сказал – приеду, – твёрдо ответил отец.

Даниил хотел возразить, но понял: в этом «приеду» было единственное, что отец умел делать в кризис. Приехать. Привезти себя. Привезти молчание, ремонтную логику, грубоватую заботу. И, возможно, попытку не пропустить то, что уже пропущено.

– Хорошо, – выдохнул Даниил. – Приезжай завтра. Днём.

– Скажи адрес, – попросил отец, и Даниил вспомнил, что отец так и не был в их новой квартире: они переехали полтора года назад, и Даниил всё собирался пригласить, но не звал.

Он продиктовал адрес. Отец повторил, записал, как будто это был пароль от чего-то, что теперь нельзя забывать.

– Даня… – сказал отец тише. – Прости.

Даниилу показалось, что он ослышался. Отец почти никогда не просил прощения.

– Пап, – Даниил сглотнул. – Мы оба…

– Нет, – перебил отец. – Я был упрямый. Я… ладно. Завтра поговорим.

Связь оборвалась. Даниил ещё секунду держал телефон у уха, как будто оттуда могло прийти продолжение.

Марина вышла из ванной, с мокрыми волосами, завернутыми в полотенце. На лице у неё было то выражение, которое появляется у людей, когда они пытаются быть сильными и выглядеть обычными одновременно.

– Кто звонил? – спросила она.

– Папа. Я сказал ему. Он приедет завтра.

Марина кивнула, будто отметила пункт в своём внутреннем списке.

– Хорошо, – сказала она. – Пусть приезжает. Нам всем сейчас лучше быть вместе, чем порознь.

«Лучше быть вместе», – повторил Даниил про себя. Он подумал, что «вместе» будет теперь означать не только совместные ужины и поездки на дачу, но и очереди, капельницы, побочки, незнакомые лекарства, слова «нейтрофилы», «тромбоциты», «паллиатив». Он ещё не знал этих слов, но они уже стояли где-то за дверью.

Ночью он не спал. Не потому что думал – мысли были обрывочными и не складывались в рассуждения. Он просто лежал и слушал квартиру: как щёлкает батарея, как где-то в стояке шуршит вода, как Марина ровно дышит рядом. Иногда ему казалось, что он засыпает, но потом внутри вспыхивала короткая паника: «Я умираю». И он снова открывал глаза в темноту.

Под утро он всё-таки задремал и проснулся от ощущения, что кто-то положил ладонь ему на плечо. Это была Марина.

– Даня, – сказала она шёпотом. – Я приготовила тебе кашу. И чай. Поешь.

Даниил сел. Тело было тяжёлым, как после болезни, хотя физически он пока не делал ничего. Словно новость сама стала нагрузкой на мышцы.

На кухне Марина поставила перед ним тарелку. Он съел несколько ложек, не чувствуя вкуса. В голове крутились вчерашние фразы: «несколько месяцев», «год», «не стоит на чудо».

– Я записала нас к врачу на пятницу, – сказала Марина, разливая чай. – И позвонила в страховую – узнала, что покрывается. И ещё… – она замялась. – Я написала твоему начальнику. Сказала, что у тебя серьёзное обследование, нужна пауза.

Даниил поднял глаза.

– Ты не должна была…

– Должна, – отрезала Марина. Потом смягчилась. – Ты сейчас не в состоянии думать обо всём. Я буду думать.

Он посмотрел на её руки: быстрые, точные. Марина всегда нарезала хлеб одинаковыми ломтиками. Это было смешно и мило – и сейчас вдруг казалось героическим: мир держался на одинаковых ломтиках хлеба.

Звонок в дверь прозвучал ровно в полдень. Марина открыла, и в квартиру вошёл отец – в тёмной куртке, с пакетом в руках. На пакете была надпись «Рынок» и торчала зелень, как будто он пришёл не к больному сыну, а просто на воскресный обед.

Отец снял обувь, оглядел прихожую, задержал взгляд на детских ботинках у стены. Его лицо было напряжённым, но он старался держать себя.

– Здравствуй, Марина, – сказал он.

– Здравствуйте, Иван Петрович, – ответила Марина.

Они обменялись коротким объятием – неловким, но честным. Потом отец посмотрел на Даниила.

Они не обнимались с тех пор, как Даниил стал взрослым. В их семье физическая близость считалась чем-то не обязательным, почти лишним. Но сейчас отец подошёл, неловко положил руку сыну на плечо, чуть сжал.

– Ну… – сказал он, будто собираясь говорить про ремонт. – Рассказывай.

Они сели на кухне. Марина поставила чайник, принесла чашки. Отец поставил свой пакет на стол и вдруг начал доставать продукты: мандарины, банку мёда, какие-то домашние котлеты в контейнере.

– Пап, – тихо сказал Даниил. – Не надо было.

– Надо, – буркнул отец. – Есть надо. Врач сказал – есть надо.

Даниил хотел спросить: какой врач? Но понял: отец уже прожил эту новость отдельно, своими способами. Купил мандарины – значит, делал что-то руками, чтобы не развалиться.

– Что конкретно сказали? – спросил отец, когда они сели.

Даниил повторил то, что слышал: диагноз, стадия, химиотерапия, прогноз.

Отец слушал, не перебивая. Только иногда сжимал челюсть, и под кожей на скулах ходили мышцы.

– То есть вырезать нельзя? – спросил он, когда Даниил закончил.

– Сказали – поздно для операции. Метастазы.

– А второе мнение? – резко спросил отец. – Ты был в одном месте – это не значит…

– Будем получать, – вмешалась Марина. – Я уже нашла пару клиник. Но нам нужно время и деньги. И документы.

Отец кивнул.

– Деньги будут, – сказал он слишком быстро. – Я… я продам машину, если надо.

Марина подняла на него взгляд.

– Не сейчас, – сказала она спокойно. – Сейчас нужно действовать по плану. Лечение начнём здесь, параллельно будем искать варианты.

Слово «план» прозвучало снова – как рефрен.

Отец вдруг поднялся и начал ходить по кухне туда-сюда. Даниил вспомнил, как в детстве отец так же ходил, когда ломался холодильник или когда в квартире прорывало трубу: ходил и думал, что делать. Болезнь сына оказалась для него той же аварией – только без гайки, которую можно затянуть.

– А Егор знает? – спросил отец, остановившись.

– Нет, – сказал Даниил. – Мы пока не сказали.

Отец резко кивнул, будто это было правильно.

– Не говорите пока, – сказал он. – Ребёнку зачем?

Марина медленно поставила чашку на стол.

– Иван Петрович, – сказала она, стараясь удержать голос ровным, – он всё равно почувствует. Даниил будет ездить на лечение, будет уставать, может терять вес, может быть тошнота… Врать ему месяцами – это…

– Что, правду ему сказать? – перебил отец. – Сказать: «Папа умирает»?

– Не так, – тихо сказала Марина. – Но честно. По детски честно. Что папа болен, лечится, что будет тяжело, но мы рядом.

Отец посмотрел на Даниила, словно ожидая, что тот рассудит.

Даниил чувствовал себя между ними как лист бумаги между двумя руками. Ему хотелось, чтобы они не спорили. Но он понимал: это спор не о словах, а о способах любить.

– Я не хочу его пугать, – сказал Даниил. – Но и… не хочу, чтобы он думал, что мы что-то скрываем. Он умный. Он почувствует.

Отец сел обратно, опустил плечи.

– Я… – сказал он и вдруг устало потер лоб. – Я просто не знаю, как правильно.

В этот момент Даниил неожиданно ощутил к отцу жалость – мягкую, без упрёка. Отец был сильным, когда дело касалось железа и бетона. Но со словами он всегда был беспомощен.

– Мы решим, – сказал Даниил. – Вместе.

После обеда Марина ушла в комнату звонить по клиникам. Отец остался с Даниилом на кухне.

– Даня, – сказал он, и впервые за день в его голосе появилось что-то личное. – Ты помнишь, как мы с тобой на рыбалку ездили? Тебе лет десять было. Ты тогда в воду свалился и орал так, что я думал – инфаркт.

Даниил даже улыбнулся. Он помнил: холодная вода, запах тины, как отец вытащил его за шкирку и потом молча завернул в свою куртку.

– Помню, – сказал Даниил.

Отец кивнул.

– Я тогда понял… – он запнулся. – Я тогда понял, что если с тобой что-то случится, я… я не выдержу.

Даниил смотрел на отца и видел: тот говорит не о прошлом, а о настоящем. Он говорит то, что не успел сказать двадцать лет назад.

– Пап, – сказал Даниил. – Мне страшно.

Отец замер, словно не ожидал этих слов. Потом тяжело выдохнул.

– Мне тоже, – признался он. – Но ты держись. Слышишь? Держись.

Даниил кивнул, хотя не был уверен, что знает, что это значит – «держись» – когда тебе обещают год вместо жизни.

К вечеру они решили: в ближайшие дни сказать Егору, но подобрать слова. Марина предложила поговорить вместе, дома, без бабушки и посторонних, в спокойной обстановке. Отец сначала сопротивлялся, потом согласился, но попросил не быть рядом – «я только всё испорчу». Марина не спорила.

– Он придёт завтра после школы, – сказала она. – Мы скажем.

Ночь снова была без сна. Только теперь Даниил не смотрел в темноту один: Марина тоже лежала молча, и в этой общей тишине было что‑то прочное, как стена. Он слышал её дыхание и думал: «Она тоже не спит». Но ни один не произнёс этого вслух – не хотелось разрушать редкую хрупкую устойчивость.

На следующий день Егор пришёл домой весёлый, с рюкзаком и блестящими глазами. Он рассказал, как на робототехнике их робот «почти победил», как учительница математики поставила ему «пятёрку за контрольную», и как бабушка купила ему шоколадку, «но я её не съел, я принёс».

Даниил слушал и чувствовал, как внутри расползается боль – не физическая, а другая, от того, что сын живёт в обычном дне, а у него, у Даниила, этот обычный день уже заканчивается.

Марина поймала взгляд Даниила и чуть заметно кивнула: сейчас.

Они посадили Егора на диван в гостиной. Даниил сел рядом, Марина – напротив, на стул, чтобы смотреть сыну в лицо. На столе стояла та самая шоколадка, ещё не открытая – как символ того, что радости пока существуют, просто их надо уметь распаковывать.

– Егор, – сказала Марина. – Нам нужно с тобой поговорить. Это важно.

Егор сразу посерьёзнел. Он умел – у него была эта детская способность резко становиться взрослым, если взрослые меняют тон.

– Что? – спросил он.

Даниил вдохнул. Он заранее репетировал слова, но теперь они рассыпались.

– Слушай, – начал он. – Я был у врача. У меня… есть болезнь. Серьёзная. Называется… рак.

Егор моргнул.

– Рак – это когда… умирают? – спросил он тихо.

Даниил почувствовал, как Марина напряглась. Он хотел сказать: «Нет, не обязательно», но понимал: сын задаёт вопрос не ради информации, а ради правды.

– Иногда, – сказал Даниил. – Но сейчас мы будем лечиться. Я буду ездить на процедуры, мне может быть плохо, я могу уставать. Но мы будем вместе.

Егор смотрел на него, не плача. Это было страшнее слёз.

– Ты будешь без волос? – вдруг спросил он.

Марина выдохнула – почти облегчённо: вопрос заземлил разговор.

– Может быть, – сказала она. – Но волосы – это не главное.

Егор кивнул, потом уткнулся взглядом в свои руки.

– А я… я могу что-то сделать? – спросил он.

Даниил почувствовал, как внутри у него что-то ломается и одновременно собирается. Он обнял сына за плечи.

– Да, – сказал он. – Ты можешь быть собой. Учиться, играть, рассказывать мне про своего робота. И если я буду злиться или уставать – ты не думай, что это из-за тебя. Это из-за болезни и лекарств.

Егор снова кивнул, и вдруг у него дрогли губы.

– Я не хочу, чтобы ты умер, – сказал он и впервые за весь разговор расплакался – быстро, по-детски, без стыда.

Марина тут же подошла и обняла его вместе с Даниилом. Трое сидели, сцепившись, как будто можно было удержать друг друга от падения физически.

– Я тоже не хочу, – прошептал Даниил сыну в волосы. – Я очень не хочу. Я буду стараться.

Он сказал «стараться» и понял, как странно это звучит: будто жизнь – это домашнее задание. Но это было единственное честное слово.

В тот же вечер, когда Егор уснул, Марина нашла Даниила на кухне. Он снова писал в заметках. Теперь пунктов стало больше: «купить термометр», «узнать про порт», «спросить про противорвотные», «договориться на работе», «завещание?».

Марина посмотрела через его плечо.

– Завещание… – прочитала она и замолчала.

– Я не знаю, – сказал Даниил. – Но врач сказал: «план».

– План – да, – ответила Марина. – Но мы не будем жить как на похоронах. Понял? Мы будем жить.

Даниил кивнул. Он хотел сказать: «Я пытаюсь», но вместо этого спросил:

– Ты веришь, что может быть больше года?

Марина посмотрела на него – прямо, без красивых слов.

– Я верю, что мы сделаем всё, что в наших силах. И я верю, что у нас будут хорошие дни. Даже если их будет меньше, чем мы хотим.

Эта фраза была не обещанием, а опорой. Даниил почувствовал благодарность – тяжёлую, как кирпич в кармане: носить трудно, но без него пусто.

Через два дня ему поставили первую капельницу.

Дневной стационар выглядел почти уютно – насколько может быть уютным помещение, где люди сидят, подключенные к прозрачным трубкам. В креслах лежали пледы, у некоторых были книги, у некоторых – пустой взгляд.

Медсестра – молодая девушка с быстрыми руками – объясняла, что сейчас будет: предмедикация, потом препарат, потом промывка. Она говорила привычно, почти бодро, словно рассказывала рецепт.

– Если будет тошнить – сразу говорите, – сказала она. – Не терпите.

Даниил кивнул. Он хотел быть «хорошим пациентом»: не жаловаться, не устраивать сцен. Но когда в вену пошло что-то холодное, он вдруг почувствовал, что стал частью системы: его тело превратилось в объект, через который проходит химия.

Марина сидела рядом, держала его за руку. Она не читала телефон и не отвлекалась, просто была. Иногда это «просто быть» казалось ему самым трудным и самым сильным.

Через час его накрыло слабостью. Не драматической, а вязкой: будто в каждом суставе появилась усталость. Потом – металлический привкус во рту, и тошнота, как волна.

– Даня? – спросила Марина.

– Нормально, – автоматически сказал он.

Она поднялась и позвала медсестру.

– Ему плохо, – сказала она спокойно и твёрдо.

Даниил хотел возразить – «я справлюсь» – но в этот момент его затошнило так, что мир сузился до одной мысли: лишь бы не здесь, не при всех.

Медсестра быстро сделала укол, поправила капельницу.

– Сейчас отпустит, – сказала она. – Это нормально. Вы молодец.

Слово «молодец» вызвало в Данииле неожиданную злость. Он не хотел быть молодцом. Он хотел быть здоровым. Но злость тут же растворилась в тошноте.

Когда они вышли из стационара, было уже темно. Марина помогла ему дойти до машины. Даниил сел на пассажирское сиденье и увидел, что его руки дрожат.

– Это только начало, да? – тихо спросил он.

Марина завела двигатель.

– Да, – сказала она. – Только начало.

И в этих двух словах было всё: и борьба, и усталость, и то, что теперь их жизнь измеряется не неделями, а курсами.

Дома Егор подбежал к нему, но остановился, увидев лицо отца.

– Пап, тебе плохо? – спросил он шёпотом.

Даниил попытался улыбнуться.

– Немножко, – сказал он. – Но я дома. Это главное.

Егор кивнул и принёс ему свою любимую подушку – маленькую, с космическими ракетами. Положил её на диван так серьёзно, как будто выполнял важную миссию. Даниил лёг, прижал подушку к груди и почувствовал странное: в этом жесте сына было больше лекарства, чем во всей капельнице.

Ночью его вырвало. Марина держала таз, потом вытирала ему лицо мокрым полотенцем. Он слышал, как она шепчет: «Дыши, дыши». Он думал: «Я причиняю ей это». И это было почти невыносимо.

Когда всё немного утихло, Марина села на край кровати.

– Прости, – сказал Даниил.

– За что? – спросила она, не поднимая голоса.

– За… всё это.

– Не смей, – сказала Марина. – Это не твоя вина.

Даниил закрыл глаза. «Не моя вина» – фраза правильная, но в теле она не укладывалась. Ему казалось, что вина есть у всего: у клеток, у времени, у его привычки терпеть боль и не ходить к врачу, у его упрямства, у их с отцом ссоры, у каждого пропущенного «люблю».

Он уснул ближе к утру, с одной ясной мыслью: если ему и правда дан год, он не имеет права прожить его в стыде и молчании.

Глава 3. «Хорошие дни»

На второй курс Даниил шёл уже не как человек, которому «сейчас сделают лечение», а как человек, который знает цену слову «побочки». Утро началось с того, что он стоял у раковины и долго смотрел на зубную щётку, не понимая, зачем вообще чистить зубы, если во рту всё равно будет металлический привкус, словно он лизнул батарейку.

Марина молча положила ему в карман упаковку мятных леденцов.– Они не спасают, – сказал Даниил.

– Не спасают, – согласилась Марина. – Но помогают пережить.

Пережить. Это было теперь главным глаголом.

В стационаре было почти привычно. Те же кресла, те же пледы, те же люди – но теперь Даниил начал их различать: женщина с красным шарфом, которая каждый раз приносила с собой термос и книгу; мужчина в спортивном костюме, всегда один, всегда с наушниками, взгляд в одну точку; пожилая пара, где жена сидела на капельнице, а муж стоял рядом, как столб, и держал её сумку.

Медсестра узнала Даниила.

– Как после первого? – спросила она, готовя систему.

– Как… – он хотел пошутить, но не получилось. – Тяжело.

– Второй часто переносится чуть хуже, – сказала она без драматизма. – Но у нас всё есть. Сразу говорите.

Марина села рядом. На этот раз она принесла планшет с фильмом – какую‑то лёгкую комедию, которую они когда‑то смотрели ещё до Егора, в той другой жизни, где главной проблемой было «надо ли брать ипотеку».

Даниил смотрел в экран и не понимал, почему люди на экране смеются. Он слышал смех – чужой, записанный – и чувствовал только усталость. В какой‑то момент он выключил звук.

– Не идёт? – спросила Марина.

– Не могу, – признался он. – Как будто… не про меня.

Марина кивнула, не обидевшись. Она давно перестала требовать от него «держать настроение». Она просто была рядом – и это, как ни странно, иногда раздражало Даниила сильнее всего. Не потому что он не хотел её рядом, а потому что рядом с ней он особенно остро чувствовал свою беспомощность.

После капельницы его отпустило не сразу. Они вышли на улицу, и Даниил внезапно понял, что не выносит запаха выхлопных газов. Раньше он не замечал. Теперь казалось, что воздух царапает горло.

– Поехали не по проспекту, – попросил он. – Давай дворами.

– Хорошо, – сказала Марина, и развернула машину.

Дома Егор ждал их у окна – как всегда, когда знал, что папа «на лечении». Он махнул рукой, увидел машину, побежал к двери. Марина успела шепнуть:

– Скажи ему, что ты рад его видеть. Просто скажи.

Даниил кивнул. Ему казалось, что это очевидно – но он заметил, что в последние недели слова «рад», «люблю», «спасибо» стали не выходить автоматически. Их приходилось доставать, как документы из глубины ящика.

Егор открыл дверь, и сразу притих, увидев лицо отца.

– Привет, – сказал он осторожно.

– Привет, – ответил Даниил и заставил себя улыбнуться. – Я рад тебя видеть.

Егор чуть оживился. Эта фраза была для него как сигнал: папа здесь, папа не исчез. Он принес Даниилу воду, потом – как маленький взрослый – спросил Марину, чем помочь. Марина дала ему простую задачу: нарезать хлеб к ужину.

Позже, когда Егор ушёл делать уроки, Марина закрыла кухонную дверь и сказала:

– Даня, давай обсудим.

Даниил заранее напрягся. После каждой процедуры обсуждения стали неизбежны: как он себя чувствует, что болит, что нужно купить, кому позвонить.

– Анализы, – сказала Марина. – Врач просит пересдать в среду. И ещё… он говорил про порт.

– Я помню, – сказал Даниил. – Я не хочу.

– Я знаю, – тихо сказала Марина. – Но с венами будет хуже. Они уже… – она посмотрела на его руки, на синеву от уколов. – Я не хочу, чтобы тебе каждый раз ковыряли. Это не геройство – терпеть.

Он хотел возразить, но не нашёл сил. Терпеть действительно не было героизмом. Это было просто… привычкой.

– Ладно, – сказал он. – Поговорим с врачом.

Марина кивнула – коротко, сдержанно, как человек, который получил маленькую победу и не смеет радоваться слишком громко.

В ту ночь Даниил впервые заметил волосы на подушке. Сначала один, потом два, потом – тонкая прядь, как будто кто‑то специально рассыпал чёрные ниточки.

Он долго сидел на кровати и смотрел. Волосы были его частью, но лежали отдельно, чужими. Он провёл рукой по голове – и ладонь осталась с несколькими волосками. Так просто. Как будто тело само решило постепенно сдавать позиции.

– Началось, – сказал он.

Марина проснулась от его голоса, приподнялась на локте.

– Да, – сказала она, посмотрела на подушку. – Это нормально.

– Нормально, – повторил он с горечью. – Нормально, что я лысею из‑за яда, которым меня лечат.

Марина молчала секунду.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.