Митра Папилин
Трагедия

I.

В тот год лето выдалось на редкость удушливым и томным, словно сама природа, разморенная собственным изобилием, решила остановить бег времени, заперев обитателей княжеской усадьбы в тягучем, янтарном безвременье. Солнце, висевшее над старыми липовыми аллеями огромным раскаленным оком, давило всей своей имперской мощью на крыши теремов, на поникшие главы церквей, на пыльные спины дворовых, снующих по хозяйственному двору, выжигая из памяти даже само воспоминание о прохладе. Воздух в покоях княжны Елены – или Алёны, как шепотом, с нежностью, недозволенной этикетом, звала её старая нянька, – был густ и неподвижен, пропитан запахом воска, сушёных трав и тяжёлых, затхлых ковров, которыми по старинному обычаю были увешаны стены.

Алёна сидела у высокого оконца, безучастно перебирая пальцами нитку жемчуга, и взгляд её, обычно живой и искристый, сейчас был подёрнут той особой, печальной дымкой, какая бывает у птиц, слишком долго проживших в неволе и разучившихся мечтать о небе. Ей, дочери влиятельнейшего князя Волконского, чьё слово могло казнить и миловать, чьи земли простирались до самых дальних губерний, надлежало бы радоваться: отец, вернувшийся из столицы, привёз вести о скором сватовстве, о партии столь блестящей, что даже завистливые тётки прикусили свои злые языки. Но сердце её, этот глупый, непокорный орган, жило не по законам родовитой чести, а по иным, неписаным правилам, где титулы и звания рассыпались в прах перед одним-единственным взглядом, брошенным украдкой.

Внизу, на плацу, вымощенном белым камнем, шла смена караула. Алёна знала этот час до последней секунды: вот сейчас скрипнут тяжёлые дубовые ворота, раздастся зычный, но спокойный голос, от которого у неё всякий раз перехватывало дыхание, и на солнце, сверкнув начищенной кирасой, появится он.

Он вышел, как всегда, чеканя шаг, высокий, статный, с лицом, словно высеченным из гранита, смягчённым той внутренней, скрытой силой, что присуща людям, знающим себе цену по праву духа. Будучи сыном простого конюха, он возвысился до начальника личной охраны князя доблестью и верностью, граничащей с фанатизмом, но для Алёны он оставался тем самым Илюшей, с которым десять лет назад они бегали босиком по росистой траве в дальнем саду, где не было ни чинов, ни сословий, а были только детство, смех и краденые яблоки, которые ей, как дочери князя, с лёгкостью прощались перед двором.

Она прижалась лбом к тёплому стеклу, чувствуя, как внутри разливается сладкая и мучительная тоска. Вспомнился ей тот день, когда они, еще совсем дети, укрылись от грозы в старой часовне: Илья тогда, дрожа от холода, накинул на её плечи свой грубый кафтан, и в этом жесте было столько заботы, столько безмолвного обожания, что маленькая княжна вдруг поняла – за этой спиной ей не страшен ни гнев отца, ни самые лютые бури. Теперь же та детская дружба, проросшая сквозь годы, превратилась в чувство запретное, опасное, подобное дикому плющу, что обвивает стены дворца, разрушая их своим напором.

Илья внизу, словно почувствовав её взгляд, на мгновение замер. Он не смел поднять голову – устав и приличия запрещали смотреть на окна господских покоев, – но Алёна видела, как напряглась его спина, как рука, обтянутая перчаткой, крепче сжала рукоять сабли. Между ними, разделёнными толщей стен и пропастью сословных предрассудков, протянулась незримая, прочная нить, звенящая от напряжения. Он знал, что она там, знал, что её готовят к закланию на алтаре, и это знание жгло его сильнее, чем полуденное солнце, калёной сталью впиваясь в сердце.

Дверь в горницу скрипнула, нарушив тишину, и на пороге возникла грузная фигура отца. Князь Волконский был человеком нрава крутого и деспотичного, он отёр платком взмокшее чело и, не глядя на дочь, бросил тяжёлые, как камни, слова, от которых в комнате стало сразу холодно, несмотря на жару:

– Готовься, Елена. Гонцы от графа Орлова уже в версте. Завтра будет сговор.

Алёна не обернулась, она продолжала смотреть вниз, туда, где фигура Ильи, уменьшившаяся до размеров солдатика, растворялась в мареве пыльного двора, и ей казалось, что вместе с ним уходит из её жизни свет, оставляя лишь золоченую тьму грядущей золотой клетки. В саду, не зная о людских горестях, надрывно и счастливо пели птицы, и этот ликующий гимн жизни звучал для неё как погребальный звон.

II.

Ночная мгла, густая и бархатистая, окутала родовое гнездо Волконских, приглушив дневные звуки и укрыв под своим черным плащом тревоги и сомнения, терзавшие обитателей дома. Луна, этот бледный свидетель человеческих печалей, едва пробивалась сквозь плотную завесу облаков, отбрасывая на садовые дорожки причудливые, ломаные тени, похожие на когтистых чудовищ из детских сказок, что подстерегают неосторожных путников. Алёна, дождавшись, пока затихнут шаги в коридорах и тяжёлое, мерное дыхание няньки возвестит о крепком сне, выскользнула из душной опочивальни, ведомая лишь одним желанием – вдохнуть напоследок воздух свободы, пусть и отравленный горечью предстоящей разлуки.

Ноги, обутые в легкие сафьяновые туфельки, ступали по росистой траве почти беззвучно, словно сама земля, сочувствуя юной княжне, старалась скрыть её побег от бдительных глаз ночного караула. Путь её лежал в самую дальнюю, одичавшую часть парка, где старые липы, сплетясь кронами в единый непроницаемый свод, образовали зеленый шатёр, надежно хранивший тайны многих поколений. Здесь, у полуразрушенной беседки, увитой диким виноградом, время словно замирало, уступая место вечности, и именно здесь сердце девушки начинало биться ровнее, предчувствуя желанную встречу.

Илья уже ждал её, слившись с темнотой ствола векового дуба, и лишь блеск его глаз, влажный и тревожный, выдавал присутствие живой души в этом царстве теней и шелеста листвы. При виде тонкой, закутанной в тёмную шаль, фигурки он подался вперёд, и в этом порывистом, почти судорожном движении читалась вся глубина его отчаяния, вся тяжесть каменной плиты, готовой вот-вот рухнуть на их хрупкий мир. Они стояли друг против друга, разделённые лишь шагом и бездной сословных условностей, и молчание, повисшее между ними, было красноречивее любых клятв и признаний, ибо слова в этот миг казались лишь пустой, звенящей шелухой, неспособной выразить всю полноту их трагедии.

Наконец, Илья, преодолев сковывавшее его оцепенение, протянул руку и осторожно, как величайшую святыню, коснулся холодных пальцев Елены, чувствуя, как под тонкой кожей бьётся испуганная жилка.

– Значит, граф Орлов, – произнес он глухо, и голос его, обычно твёрдый и звучный, сейчас дрогнул, надломившись под грузом невыносимой боли. – Слухи, ползущие по двору подобно ядовитым змеям, оказались правдивы, и судьба, эта злая мачеха, решила окончательно посмеяться над нами.

Алёна лишь опустила голову, позволяя горячей слезе скатиться по щеке и упасть на его широкую ладонь, обжигая её сильнее раскалённого угля. Она понимала всю безысходность их положения: воля отца была непреложным законом, твердыней, о которую разбивались любые мольбы и слёзы, а граф Орлов, богатый вельможа с холодными рыбьими глазами, представлялся ей неумолимым роком, от которого нет спасения.

– Завтра будет сговор, Илюша, – прошептала она, поднимая на него взгляд, полный такой тоски, что у него перехватило дыхание.

– Меня продали, как породистую кобылицу, в угоду знатности и богатству, и нет такой силы, что могла бы разорвать эти цепи, выкованные веками традиций и родовой чести.

Ветер, налетевший внезапно, зашумел в вершинах деревьев, словно вторя их горю, и где-то вдали, в стороне конюшен, тревожно заржала лошадь, почуявшая недоброе. Илья сжал её руку крепче, до боли, желая удержать, защитить, спрятать от всего мира в этом старом саду, но горькое понимание собственного бессилия сковывало его ледяным обручем. Он, воин, привыкший смотреть смерти в лицо на поле брани, оказался безоружен перед лицом жизни, устроенной так несправедливо и жестоко, где любовь становилась преступлением, а счастье – недостижимой мечтой, доступной лишь в коротких, украденных у вечности мгновениях.

III.

Утро, сменившее ту короткую, наполненную горьким шёпотом ночь, ворвалось в спальню княжны, заливая каждый уголок комнаты ярким, режущим глаза светом, в котором танцевали мириады пылинок. Весь дом, еще вчера погружённый в ленивую дремоту, теперь гудел растревоженным ульем, наполняясь стуком каблуков, звоном посуды и визгливыми криками ключниц, раздававших указания сбившейся с ног челяди. Эта суматоха, призванная подчеркнуть торжественность момента, казалась Алёне чудовищным, гротескным спектаклем, где каждому была отведена своя роль, а ей, главной героине этого действа, предстояло стать лишь безмолвной куклой в парчовых одеяниях.

Дворовые девки, обычно болтливые и смешливые, сегодня причёсывали свою госпожу в тягостном молчании, чувствуя нависшую над ней грозовую тучу отцовской воли, и лишь шуршание гребня в густых волосах нарушало эту звенящую тишину. Тяжёлое платье, расшитое золотой нитью и унизанное жемчугом, легло на плечи девушки подобно рыцарским латам, сковывая движения и сдавливая грудь так, что каждый вздох давался с усилием, напоминая о неминуемой потере свободы. Корсет, затянутый рукой старшей горничной, превратил её тонкий стан в изящную статуэтку, призванную украшать чужие гостиные, лишив возможности даже согнуться под тяжестью навалившегося горя.

Вскоре со двора донёсся нарастающий гул, перекрывший домашнюю возню: то подъезжал кортеж графа Орлова, поднимая клубы серой, удушливой пыли, оседавшей на листве придорожных кустов траурным налётом. Колёса карет, окованные железом, с хрустом перемалывали гравий подъездной аллеи, и этот звук, резкий и механический, отзывался в сердце Алёны ударами молота, забивающего гвоздь в крышку её девичьих надежд. Выглянув из-за тяжелой портьеры, она увидела, как из главного экипажа, сверкающего лаком и позолотой, вышел человек, которому суждено было стать её тюремщиком.

Граф Алексей Петрович Орлов, мужчина лет сорока, с лицом гладким и холодным, словно вылепленным из дорогого воска, ступал по земле с хозяйской уверенностью, какая присуща людям, привыкшим брать от жизни всё желаемое по первому требованию. Его напудренный парик сидел безупречно, камзол синего бархата сидел как влитой, а взгляд водянисто-серых глаз скользил по фасаду усадьбы, оценивая её стоимость и доходность с прагматизмом опытного купца, приобретающего новый товар.

Илья, стоявший в почетном карауле у парадного крыльца, вытянулся в струну, превратившись в каменное изваяние, и лишь побелевшие костяшки пальцев, сжимавших рукоять сабли, выдавали бурю, бушевавшую под его мундиром при виде этого лощёного вельможи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.