Дана Дуняша
Дневники Даны. Любовь в переплете. Истории одной любви. Она снова влюбилась. И это надолго

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ИСКРА

Глава первая

Иногда мне кажется, что этот город живёт в двух измерениях. Первое – это неон, гул магистралей, стеклянные лифты, несущиеся вверх по небоскрёбам, и вечное «куда-нибудь», застывшее на лицах прохожих. В этом измерении я прекрасно ориентируюсь. Моя квартира на высоком этаже с панорамным окном, мой ноутбук, приносящий деньги, моя привычка заказывать суши в полночь – всё это прочно и надёжно. Я самодостаточна. Это не хвастовство, это факт, такой же неопровержимый, как счет за электричество.

А есть второе измерение. Оно прячется в промежутках. В арке старого дома, ведущей в тихий дворик. В запахе свежемолотого кофе из крошечной пекарни, который не имеет ничего общего с сетями. В странной тяге куда-то свернуть, потерять на час привычный маршрут.

Именно эта тяга привела меня на Щепкина переулок. Вернее, не тяга, а упрямство. Я искала одну книгу. Не для работы, а для себя. Старое, пахнущее тайной издание сказок Андерсена с гравюрами, которое я когда-то в детстве видела у бабушки. Поиск в интернете зашёл в тупик. А потом я наткнулась на еле заметный отзыв на форуме: «Попробуйте спросить в «Скриптории» на Щепкином. Если где и есть, то только там».

«Скриптория» оказалась не магазином, а порталом. Низкая дубовая дверь с латунной ручкой в виде совы, тонущая в тени от дикого винограда. Вывески почти не было видно. Я потянула тяжелую дверь, и меня обнял запах. Знаете, это не просто запах старых книг. Это слои: пыль времени, сладковатая грифельная пыль переплётов, сухая бумага, лёгкая нота ладана и… чего-то древесного, может, полового воска.

Я остановилась на пороге, позволяя глазам привыкнуть к полумраку. Лампы под зелёными абажурами бросали островки света на груды фолиантов. Полки росли до самого потолка, по ним нужно было передвигать старинную деревянную лестницу. В воздухе висела тишина – не пустая, а густая, насыщенная, будто все эти тысячи страниц приглушали звуки внешнего мира.

– Могу я чем-то помочь? – голос возник из глубины, справа, из-за высокого прилавка из тёмного дерева.

Он не испугал, а возник, как часть этого пространства. Я подошла ближе.

Он был не таким, как я ожидала. Не седой старик в очках и жилетке. Ему было лет тридцать пять. Волосы тёмные, чуть в беспорядке, будто он только что провел рукой по ним, откидывая со лба. Очки были, но тонкие, в стальной оправе, и он смотрел поверх них. На нём – простая серая рубашка с закатанными по локоть рукавами, на левом предплечвии – едва заметная линия татуировки, какой-то геометрический орнамент.

– Здравствуйте, – сказала я, и мой голос прозвучал громче, чем нужно, нарушая заколдованную тишину. – Я ищу книгу. Сказки Андерсена. Издание конца XIX, кажется, с гравюрами Педерсена.

Он не ответил сразу. Его взгляд – внимательный, оценивающий – скользнул по мне. Я чувствовала себя на экзамене. В тот день я была брюнеткой. Не просто темноволосой, а обладательницей угольно-чёрной, почти синей стрижки пикси, которая открывала шею и подчёркивала резкость скул. Макияж – только подводка, делающая взгляд чуть отстранённым. Это был мой «щит», мой образ «девушки, которая знает, чего хочет». Но в этом полумраке, под его взглядом, щит вдруг показался картонным.

– Педерсен делал иллюстрации для датских изданий. В России чаще печатали гравюры Боклевского или Зворыкина, – произнёс он наконец. Голос у него был низкий, неспешный, в нём чувствовалась привычка говорить тихо, чтобы не тревожить книги. – Но давайте посмотрим.

Он вышел из-за прилавка. Он был высоким. И двигался беззвучно, как призрак среди своих сокровищ.

– Вы коллекционер? – спросил он, проводя пальцем по корешкам на одной из средних полок. Его руки… Длинные пальцы, узкие ладони. На них были следы – то ли от бумаги, то ли от клея. Рабочие руки, неожиданно изящные.

– Нет. Это… для личной ностальгии, – почему-то призналась я. Обычно я говорила «для работы», чтобы не вдаваться в объяснения.

– Самая веская причина, – он кивнул, и в уголке его губ дрогнуло что-то, не то улыбка, не то тень. Он достал небольшой томик в потёртом зелёном переплёте, сдул невидимую пыль с обреза. – Боклевский. 1887 год. Это?

Он протянул книгу. Наши пальцы встретились на тёплой, шершавой от времени коже переплёта. Искра. Это не было поэтической метафорой. По моей руке, от кончиков пальцев до самого локтя, пробежал короткий, ясный разряд. Я едва не дёрнулась. Его глаза, серые, как пепел, на мгновение приковались к точке касания, а потом поднялись на меня. Он почувствовал. Я была уверена.

Я взяла книгу, стараясь дышать ровно. Открыла. И тут же забыла про него, про всё. Тот запах. Тот шрифт. Бабушкин диван, скрип страниц, её голос… «Вот и эта история кончилась, спокойной ночи, Даночка». Глоток прошлого, такой ощутимый, что от него перехватило горло.

– Да, – выдохнула я. – Именно эта.

– Хорошие гравюры, – тихо сказал он, наблюдая за мной. Он видел мою реакцию. – Боклевский умел ловить грусть Андерсена. Не слащавость, а именно эту взрослую, холодноватую грусть.

Я закрыла книгу, прижала её к груди, как щит. Теперь это был он.

– Сколько?

Он назвал сумму. Она была справедливой, даже ниже, чем я ожидала.

– Беру.

Пока я рылась в сумке за кошельком, он спросил:

– Вам нравится у Хауфа?

Вопрос был настолько неожиданным и точным, что я замерла. «Холодное сердце» Вильгельма Гауфа было моей тайной, любимой сказкой, которую никто из моих знакомых мужчин даже не слышал.

– Откуда вы…?

– Видите ли, – он слегка наклонился к прилавку, и лампа осветила его профиль, резкую линию скулы, тень от ресниц. – Люди, ищущие Андерсена в оригинальных изданиях, редко останавливаются на нём. Они либо уходят в славянский фольклор, либо… в немецкий романтизм. У вас глаза не фольклорные.

Это было уже откровенным флиртом. Интеллектуальным, завуалированным, но флиртом.

– А какие они? – спросила я, расплачиваясь.

Он взял купюры, наши пальцы снова не встретились – он был осторожен. Взял книгу, чтобы аккуратно завернуть её в плотную, желтоватую бумагу.

– Сейчас? Настороженные. Как у человека, который нашёл нужную книгу, но, кажется, увидел в лавке что-то ещё, что его беспокоит.

Он закончил заворачивать, завёртку скрепил сургучной печатью с тем же знаком совы, что и на двери. Действо было ритуальным.

– Возьмите, – он протянул пакет. – И… если захотите Хауфа, или просто посмотреть, что ещё бывает «не фольклорного» – вы знаете, где искать.

– Спасибо, – сказала я. И, уже поворачиваясь к двери, обернулась. – А вы сами? Вы больше Андерсен или… Хауф?

Он стоял за прилавком, положив те самые руки с татуировкой на столешницу. Улыбка, наконец, коснулась его губ, сделав лицо моложе и менее отстранённым.

– Я, пожалуй, пока ещё скриптор. Тот, кто просто хранит истории. До свидания…

– Дана, – представилась я.

– До свидания, Дана.

Выйдя на улицу, в гулкий и яркий мир первого измерения, я прижала свёрток к себе. Бумага шуршала. Под ней была книга. А в памяти – серые глаза, наблюдающие из полумрака, и тихий голос, сказавший «скриптор». И это странное, навязчивое ощущение – будто я взяла не только книгу. Будто я только что взяла в руки первую страницу новой, совершенно неизвестной мне истории. И мне уже не терпелось её прочесть.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ПОЖАР

Глава вторая

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.