Владимир Мигунов
Истинная стена. Хроники Сада Сновидений

ВВЕДЕНИЕ

Между мирами существует тонкая плёнка. Одни называют её Стеной. Другие – Мембраной. Для тех, кто живёт по эту сторону, это закон, незыблемый, как гравитация. Для тех, кто по ту – миф, смутное воспоминание, порождающее гениев, музыку и сны, ярче самой яви.

Эта плёнка дышит. Она фильтрует сны одного мира, превращая их в жизнь другого. Так рождаются цветы невероятных оттенков и идеи, меняющие реальность. Но у любого органа бывает сбой. Некроз. Место, где фильтрация останавливается, и чистая, неструктурированная энергия начинает сочиться, как радиация. Она не злая. Она пуста. И, как любая пустота, жаждет формы.

Это история о таком разрыве.

Её зовут Аня. Архитектор-реставратор в мире, который она считает единственным. Её профессия – возвращать к жизни старые, уставшие пространства. Но втайне она ищет другое место – то самое «не здесь», отголоски которого вибрируют в ней тихим камертоном с детства.

Её поиски приведут её к старому особняку на окраине, где парадная дверь приоткрыта, а в воздухе витает запах увядших цветов и невысказанных обещаний. Внутри, на западной стене, скрыта дверь, которую открыли не снаружи, а изнутри. Дверь, ведущая в дом её детства, похороненный в памяти.

По ту сторону двери её ждёт мир, вышитый из света и изумруда, – Сад Сновидений. И отец, которого она семь лет назад похоронила. И правда, от которой содрогнулся бы любой фундамент: её родной мир – лишь сон этого Сада. А Сад – сон её мира. И Стена между ними, та самая «Истинная Стена», треснула.

Виной всему – детский кошмар. Её собственный. Но кошмар этот не остался сном. Он материализовался, стал интеллектуальной, безжалостной силой, которая методично пожирает оба мира. И чтобы остановить его, Ане предстоит не просто сражаться.

Ей придётся реставрировать саму реальность.

Она станет ученицей уцелевших в войне, которую веками скрывали от неё. Она узнает язык магии, где циркуль чертит законы бытия, а мел стирает границы души. Она столкнётся с предательствами, которые окажутся ложью, и с правдой, которая окажется страшнее любого предательства.

Потому что главный враг может носить самое родное лицо. А спасти мир можно, только пожертвовав всем, во что ты верил.

Добро пожаловать в «Хроники Сада Сновидений». Добро пожаловать к Истинной Стене. Шагните за порог – но помните, что некоторые двери открываются только в одну сторону.

Глава 1. Дверь, которая не должна была быть открыта

Моя история необычна. Или обычна – смотря что считать нормой. Я живу в не самом приглядном районе обычного города, и всё было бы просто, если бы начиналось здесь. Но начало лежит в другом месте, в другом времени. Эта мысль вибрирует во мне тихим камертоном, гудит, когда мир становится слишком правильным. Может, поэтому я стала архитектором-реставратором.

Меня нанимают возвращать к жизни старые, «уставшие» пространства. Втайне надеюсь отыскать то самое «не здесь», с которого всё началось. Мой принцип прост: всегда приезжай раньше клиента. Осмотрись без давления чужих ожиданий.

В тот день у старого особняка на окраине я не отступилась от своего правила.

Боже, лучше бы отступилась.

Особняк стоял, отвернувшись от мира. Первая странность: парадная дверь была приоткрыта. Ни Александра, ни его машины.

«Клише дешёвых ужастиков», – фыркнула я про себя, но шагнула внутрь.

– Александр!

Эхо ударилось о стены и вернулось глухим гулом. Включился профессиональный взгляд – и по спине побежал холодок. Всё было не так. Три верхние ступени – из другого дерева. Ангел на потолке – с безликим овалом вместо лица. Воздух пах сладковатой затхлостью увядших цветов. Этот запах щемяще отозвался где-то в глубине памяти.

На камине – единственном предмете без пыли – стояли чернильница, перо и лист бумаги. Идеальным почерком прошлого века было выведено:

План реставрации утверждён, приступайте. Александр.

P.S. Особое внимание уделите западной стене. Она должна быть истинной.

Я обернулась. На западной стене, под обоями с диким узором, угадывался контур двери – мастерски заделанной, но не заложенной наглухо. И я поняла: дверь открыли не снаружи. Её открыли изнутри.

«БЕГИ!» – кричало всё внутри. Но ноги несли меня к этой двери сами, руки тянулись к ручке, будто подчиняясь невидимому магниту. Я словно была здесь давно. Это знала каждая клетка тела.

Я коснулась латунной ручки.

Мир взорвался тишиной. Сотни разрядов пронзили тело, выжигая «сейчас». Я услышала скрип половицы под босыми детскими ногами, собственный смех и бархатный голос: «Западная стена всегда должна оставаться истинной. Это правило дома».

Поздно. Ручка стала продолжением руки. И тогда дверь на западной стене – не та, через которую я вошла, а та, что была скрыта под обоями, – начала открываться. Полотно обоев растворилось, обнажив тёмное дерево. Из щели лилось не свет, а густое ощущение – забытого страха, детского любопытства и чего-то третьего, чужого и древнего. Я закрыла глаза, но внутренний голос архитектора сухо констатировал: «Размеры особняка не сходятся. Это недостающие метры. Клиент хочет, чтобы я их вскрыла официально».

Я открыла глаза.

В щели, шириной в ладонь, стояла маленькая девочка в знакомом платьице – моё отражение из прошлого. Со слезами на глазах она медленно покачала головой: «Нет». И исчезла.

Дверь распахнулась полностью, обнажив чёрную пустоту.

Сон? Галлюцинация? Может, я лежу без сознания, свалившись с гнилой ступеньки, а эта дверь – лишь вход в реальность? Или выход?

«Риск – дело благородных», – прошептала я, вспомнив слова отца.

И шагнула за порог.

Под ногой – холодная ступенька, ведущая будто в подвал, но ощущающаяся родной. Двигалась я вниз или вверх? Темнота менялась: чёрная становилась фиолетовой, затем сизой, будто пепел. Лестница звучала тихими низкими нотами, настраивая невидимый инструмент. Казалось, конца нет.

Но вот нога ступила на ровный пол. Обернулась – лестница исчезла, заместившись глухой стеной.

Билет в один конец.

Напротив – короткий ярко освещённый коридор с обоями в мелкий цветок, точь-в-точь как в комнате бабушки. В конце – другая дверь. Красивая, светлая, с хрустальной ручкой. Она манила обещанием покоя и ответов. Это пугало больше всего.

Запах лаванды и свежей выпечки ударил в нос, вызвав волну ностальгии. Сердце сжалось. Нажала на тёплую ручку. Дверь бесшумно отворилась.

Кабинет-библиотека невообразимой красоты. Высокие стеллажи. Массивный стол, заваленный чертежами. Потрескивающий камин. За столом, спиной ко мне, сидел кто-то в тёмно-зелёном бархатном халате.

Он не обернулся. Бархатный, знакомый до мурашек голос наполнил комнату:

– Аня. Ты опоздала ровно на двадцать три года, семь месяцев и одиннадцать дней. Но я рад, что ты пришла. Садись. У нас много работы – реставрировать не просто стены. Реставрировать правду. Начнём с твоей.

Он медленно начал поворачиваться в кресле.

Глава 2. Не здесь

Он обернулся – и мир остановился. Время, страх, вопросы сплющились в тонкую плёнку, а потом разорвались, обнажив простую и невозможную правду. Седая аккуратная бородка. Те же морщинки у глаз, появлявшиеся при смехе. Ямочка на левой щеке. Взгляд – добрый, усталый, бесконечно знакомый.

– Папа?

Слово сорвалось шёпотом, выпустив ком с горла и предательские слёзы. – Я… я умерла?

– Нет, дочь. Ты не умерла.

Его голос был тёплым одеялом. Но он не дал утешению захлестнуть – просто смотрел, позволяя разглядеть каждую прожилку на руках, каждую ниточку халата.

– Но как? Где? Зачем я здесь?

– ДОМА.

Слово прозвучало тихо, но отозвалось ударом колокола.

Это должен быть сон! Отец (им он и был, каждая клетка кричала об этом) встал и мягко, как в детстве, когда я путала сны с явью, ущипнул за запястье.

– Ай!

– Вот видишь, – в его глазах мелькнула хитрая искорка. – Это реальность. Ты всегда громко кричала, когда тебя щипали во сне.

Он всегда знал, о чём я думаю. Одновременно пугало и успокаивало.

– Но зачем я здесь?

– Чтобы реставрировать!

– Но что? Что реставрировать?!

Вместо ответа он отвёл тяжёлую портьеру у большого арочного окна, почти слитого с книжными шкафами.

– Подойди.

Я подошла, будто на верёвочке, и замерла.

За окном был мир, но не наш. Мир, вышитый из света и изумруда. Солнце светило так, будто небосвод был его линзой – ярко, но не слепяще. Цветы переливались несуществующими оттенками. Олени с хрустальными рогами, лисы с мерцающей шёрсткой, насекомые-самоцветы. Всё дышало полной, безмятежной радостью. Жизнь в чистейшей форме. Идеальная невозможность.

– Это… что? – выдохнула я.

– Сад. Сердце дома. И то, что нужно реставрировать, – в его глазах появилась тень.

Он указал вдаль, где яркая зелень сменялась тёмными, неровными тонами.

– Видишь? Где краски тускнеют, а деревья замерли?

Присмотрелась. Да, на горизонте пейзаж терял силу. Формы расплывались, будто акварель, на которую капнули водой.

– Он угасает, Аня. Мир, держащий этот дом, и дом, держащий твой мир, разрушаются. Стена между ними – та самая «истинная» – треснула. Не физически. Метафизически. И когда рухнет окончательно…

Он не договорил. Я вспомнила ощущение от той двери – холод, пустоту, готовую поглотить всё.

– Что рухнет?

– Всё, – просто сказал отец. – И сад, и дом, и твой серый район. Сначала смешаются в хаос, потом рассыплются в ничто. Западная стена – не просто стена. Это правило. Принцип. И его кто-то… нарушил. Много лет назад. Мы должны найти брешь и заделать. Отреставрировать правило. Вернуть равновесие.

Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде была тяжесть тех самых «двадцати трёх лет, семи месяцев и одиннадцати дней».

– Для этого мне нужен архитектор. Тот, кто видит не только кирпичи, но и структуру, замысел, душу пространства. Тот, кто помнит запах этого дома. Тот, чья история началась «не здесь». Ты, дочь.

Тишина стала звонкой. Треск огня отсчитывал время. За окном сиял умирающий рай.

Я смотрела на отца, похороненного семь лет назад. На мир, которого не может быть. Слушала задачу, которую не решить.

– С чего… – голос хриплый. – С чего начинаем?

Уголки его губ дрогнули. Он подошёл к столу, сдвинул чертежи. Под ними – старая тетрадь в синем коленкоре. Детская. На обложке неровно: «МОЙ ДОМ. Аня».

– Начинаем с твоих первых чертежей. Ты нарисовала его таким, каким должен был быть. Таким, каким был до того, как сломали. Здесь карта бреши. В твоей памяти. В нашей правде.

Он открыл тетрадь.

На первой странице кривыми, но уверенными линиями был изображён дом. Этот дом. Но с двумя солнцами и деревом, растущим сквозь крышу. И в центре – яркая трещина, рассекающая западную стену пополам.

Тишина в библиотеке изменила качество. Раньше она была натянутой, звенящей от невысказанного. Теперь её заполнило низкое гудение мира за окном – не звук, а само присутствие чего-то грандиозного и живого. И посреди этого стоял мой отец. Настоящий. Тёплый. Мёртвый. И живой.

Я медленно опустилась в кресло напротив, не сводя глаз с синей тетради. Моё имя на обложке выглядело чужим и в то же время частью меня – как отпечаток пальца из другого времени.

– Как? – начала я, снова чувствуя слёзы. Но теперь это были слёзы ясности, а не шока. – Как ты здесь? Я сама закрыла тебе глаза. Развеяла прах под старым дубом.

Отец откинулся в кресле. В его взгляде – бесконечная усталость.

– Ты развеяла прах того тела, Аня. Того, что принадлежало твоему миру. Моя связь с этим местом… всегда была сильнее. Когда сердце остановилось там, сознание просто вернулось сюда. Дом ждал.

– Значит, ты всегда знал? Об этом… – я махнула рукой в сторону сияющего сада.

– С детства. Мой отец, твой дед, показал мне. И его отец – ему. Мы – хранители. Не владельцы. Смотрители. Наша задача – поддерживать баланс. Чтобы «истинная стена» оставалась нерушимой. Чтобы сны одного мира не просачивались в другой слишком явно.

– Сны? – кусочки пазла начали щёлкать в голове с леденящей скоростью. Мои странные сны, ярче реальности. Дежавю в чужих городах. То самое чувство «не здесь».

– Это не метафора, дочь. Тот мир и этот – снятся друг другу. Грубо говоря. Твоя реальность – сон этого сада. Этот сад – сон твоего мира. Стена – граница между сновидениями. Когда она крепка, всё в порядке: в вашем мире рождаются гении, пишутся музы, случаются чудеса – это отголоски здоровых снов отсюда. А здесь… здесь всё цветёт от радости, рождённой в твоём мире. Мы – лёгкие друг для друга.

Он встал, подошёл к окну, положил ладонь на стекло. На его уровне в небе плыли два маленьких солнца, одно чуть теплее другого.

– Но, если стену повредить, сны становятся кошмарами. В твоём мире учащаются войны, безумие, катастрофы. А здесь…

Он повёл рукой вдоль горизонта, к тому месту, где краски меркли.

– Здесь начинается Забвение. Пустота, которая пожирает смысл, цвет, жизнь. Она ползёт. И если достигнет дома… стена рухнет окончательно. Кошмары сольются в один, и всё исчезнет.

Я молчала, впитывая это. Мой рациональный ум, воспитанный на чертежах и бетоне, отказывался верить. Но всё внутри, каждая клетка, знала – это правда. Та самая, которую искала.

– Кто её повредил? «И как?» —наконец спросила.

Отец обернулся. В его глазах была вина.

– Я.

В библиотеке стало так тихо, что слышно было биение собственного сердца.

– Ты родилась здесь, Аня. В этой комнате. Это… случается иногда с детьми хранителей. Ты была живым мостом между мирами. Твои детские сны были так сильны, что могли менять реальность в саду. Ты нарисовала это дерево, – он кивнул на огромное серебристое дерево вдали, которого не бывает в моём мире. – И оно выросло. Ты захотела, чтобы у лис были крылья… и они отрастили их. Ты была невероятно творческим, мощным существом. Но ты же была и ребёнком. Со страхами.

Он тяжело вздохнул.

– Однажды тебе приснился кошмар. О чём-то, что ломится в дверь. В нашу дверь. Твой крик, твой страх ударил в западную стену, как таран. И в ней… появилась трещина. Маленькая. Почти невидимая. Но через неё начал сочиться тот самый кошмар. Он принял форму. Поселился в доме. Стал подтачивать всё. Чтобы защитить тебя, дать шанс на нормальную жизнь, мы с мамой… стёрли тебе память об этом месте. Закрыли доступ. Отправили тебя расти как обычного ребёнка. А я остался, чтобы сдерживать ту форму и чинить стену. Но… не справился. Трещина росла. А сила, что могла её залатать – твоя сила, твоя память – была утеряна.

В его голосе звучала бездонная скорбь. Не упрёк. Констатация роковой ошибки любящего отца.

– И что это за… форма? Кошмар?

– Он меняет обличья. Питается страхом и забытьём. Может выглядеть как тень, искажение, чужой голос. Иногда принимает формы из твоих же детских кошмаров. Он – дыра в ткани сновидения. И хочет, чтобы дыра стала настолько большой, чтобы всё провалилось в неё.

Я посмотрела на тетрадь. На детский рисунок с трещиной.

– Значит, чтобы починить, мне нужно… вспомнить тот кошмар? Столкнуться с ним?

– Нужно больше. Перерисовать реальность вокруг трещины. Восстановить изначальный замысел. Ты – архитектор этого места в потенциале. Твои детские чертежи – не фантазии. Это интуитивные планы мироустройства. Мы должны найти точное место повреждения, и тебе нужно будет… заново его спроектировать. Воплотить. Но для этого нужны инструменты.

– Какие инструменты? – спросила я, чувствуя, как просыпается не страх, а сосредоточенное любопытство. Задача. Проблема. Её нужно решить.

Отец улыбнулся, увидев эту перемену.

– Во-первых, память. Будем оживлять её через рисунки и места в доме. Во-вторых, материалы. Здесь всё строится не из кирпича, а из смыслов, эмоций, воспоминаний. Тебе понадобится «краска» радости, «раствор» покоя, «арматура» уверенности. В-третьих… защита. Потому что оно почует тебя и придёт.

Он подошёл к шкафу, открыл потайной ящик, вынул два предмета. Первый – старый серебряный циркуль, стрелка в виде стрекозы. Второй – чертёжная ручка, но вместо грифеля – осколок чего-то, светящегося изнутри.

– Это твои инструменты. Ты оставила их здесь, когда уходила. Циркуль покажет направление к поломке. Ручкой… сможешь начертить новую реальность. Но чертить можно только тем, что почувствовала и освоила. Сначала – экспедиция. Небольшая. В сад. Чтобы вспомнила дорогу и собрала первые «материалы».

Он протянул их мне. Циркуль – прохладный, идеально лёгкий. Ручка – тёплая, будто живая. В момент прикосновения в висках пронеслись вспышки: я, маленькая, бегу по коврам; смеюсь, рисуя что-то на полу; плачу от страха в темноте…

– Готовься, – мягко сказал отец. – Выходим через окно. Но помни: в саду ты не гость. Ты часть его. Твои сильные эмоции могут что-то привлечь… или создать. Держи страх при себе. Ищи то, что вызывает чистую, светлую реакцию. Это и будет наш кирпич.

Он повернул ручку на раме – неоткуда взявшуюся, из светлого дерева. Створки бесшумно распахнулись внутрь.

И в библиотеку ворвался воздух Сада. Насыщенный вкусом мёда, диких трав и чего-то невыразимо свежего, чего нет в городе. Звуки – щебет, шелест, далёкие мелодичные зовы – стали объёмными и ясными.

Отец шагнул на подоконник, легко спрыгнул на мягкую изумрудную траву. Обернулся, протянул руку.

– Добро пожаловать домой, архитектор.

Я взяла циркуль крепче, сунула ручку в карман куртки (как странно ощущать здесь её грубую ткань) и сделала шаг.

Мир обрушился на меня. Физически. Каждая пора кожи запела от прикосновения этого света, этого воздуха. Гравитация здесь была иной – лёгкой, обнимающей. Посмотрела на циркуль. Стрелка-стрекоза дрогнула и уверенно указала в сторону темнеющего леса – туда, где начиналось Забвение.

– Оно там? – тихо.

– Его источник – там. Но проявления могут быть где угодно. Будь внимательна ко всему. И ищи то, что тебе нравится. Первый урок: архитектор должен влюбиться в место, прежде чем его перестраивать.

Я глубоко вдохнула. Сердце, которое должно было колотиться от страха, билось ровно и мощно. Странное, непоколебимое чувство: я на своём месте.

Мы пошли по тропинке, которая сама разворачивалась под ногами, вглубь сияющего сада. Навстречу моему забытому кошмару и нашей общей надежде.

Глава 3. Надежда умирает последней

Сад встретил меня не восторгом и не страхом, а тишиной. Не беззвучием – все шумы были здесь, но обёрнуты в мягкий, бархатный слой, будто само пространство прислушивалось. Концентрировалось. Как в сердцевине библиотеки или древнего храма.

Циркуль в руке жил своей жизнью. Стрелка-стрекоза не просто указывала направление – она вибрировала. Её серебряные крылышки подрагивали, меняя частоту. Возле яркой поляны с хрустальными цветами – нежная мелодия. У края леса, где стволы теряли чёткость, – тяжёлое, холодное замирание.

– Она чувствует качество пространства, – пояснил отец, шагая рядом. – Не только путь к разлому, но и его… эмоциональный состав. Твой внутренний компас, Аня. Доверяй ему.

Мы шли по тропинке, которая проявлялась под ногами: изумрудные травинки мягко склонялись, образуя дорожку, а позади снова выпрямлялись, стирая следы. Мир, который не хотел быть завоёванным. Только познанным.

– Что я ищу, папа? Конкретно? Ты говорил о «материалах».

– Смотри.

Он указал на цветок цвета лунного камня, похожий на пион. Лепестки пульсировали в такт невидимому дыханию.

– Видишь на кончиках?

Присмотрелась. На краю каждого лепестка сверкала крошечная капля. Не роса – она переливалась всеми цветами радуги, будто вмещала целый спектр.

– Это сгусток чистого восхищения, – сказал отец. – Цветок впитал его из воздуха. Ты можешь собрать каплю. Но не рукой.

Я смотрела, не понимая. Он мягко улыбнулся.

– Архитектор реальности должен уметь не брать, а приглашать. Подумай о самом красивом здании, которое видела. О моменте, когда чертёж складывается в идеальную форму. Позови это чувство.

Закрыла глаза, отбросив сомнения. Перед внутренним взором возникла не башня и не дворец – старая водонапорная башня нашего района. Её грубая кирпичная кладка, неправильные, живые пропорции, тихое достоинство среди уродливых панелек. Я любила её несовершенство.

Открыла глаза. Одна из радужных капель мягко отделилась от лепестка, описала в воздухе дугу и, будто притянутая магнитом, впиталась в кончик чертёжной ручки. Осколок внутри вспыхнул ярче. По руке прошла волна тёплого, уверенного удовлетворения – того самого чувства, когда проект правильный.

– Отличный выбор, – кивнул отец. – Прочная, честная красота. Хорошая основа. Но для «раствора» нужно иное. Что-то связующее. Иди за циркулем.

Мы углубились в рощу. Стволы деревьев были испещрены узорами-письменами. Стрелка вела уверенно, но её вибрация стала сложнее – появилась настороженность. Воздух пах волшебством с примесью озона перед грозой.

Вышли на поляну – и сердце сжалось.

Беседка. Вернее, её останки. Ажурные решётки искривлены, часть крыши обрушена, по стенам ползли чёрные жилистые лозы. А внутри, на каменном столе, лежала кукла.

Моя кукла. Маруся. Потерянная в пять лет. С одним стеклянным глазом, выгоревшими рыжими волосами, истрёпанным тряпичным телом. Вокруг неё, в радиусе нескольких шагов, трава была серой и мёртвой. Островок забвения. Маленький. Оттого – особенно жуткий.

– Оно было здесь, – тихо сказал отец. – Трогало то, что тебе дорого. Оставляло яд. Связывало боль с этим местом.

Стрелка циркуля дрожала, указывая прямо на куклу. Не на разлом вдали, а сюда. Значит, трещина была везде, где оно оставило след. Мой детский кошмар материализовался в порче.

Тошнота подступила к горлу. Не от страха. От жалости. К кукле. К девочке, которая её потеряла. К памяти, ставшей оружием против меня же.

– Значит… чтобы собрать здесь «материал», мне нужно…

– Исцелить это место, – закончил отец твёрдо. – Нельзя взять хорошее из отравленного источника. Сначала – очистить. Это твоя первая настоящая работа, архитектор.

– Как?!

– Перечерти. Создай новый план для этой поляны. Не тот, что был. Тот, который мог бы быть, если бы страха не было.

Сжала циркуль и ручку. Ладони вспотели. Подошла к краю серого круга. Воздух здесь был холоднее. Заставила себя посмотреть на куклу не как на кошмар. Как на Марусю. Товарища по играм.

Вспомнила, как шила ей платье из маминого платка. Как укладывала спать. Как рыдала три дня после потери.

Это была не боль. Это была любовь. Забвенная, но не уничтоженная.

Подняла ручку. Осколок внутри светился ровно. Я не знала, как чертить реальность. Но знала, как чертить. Глубокий вдох – и провела линию в воздухе.

Ничего.

По щеке скатилась слеза разочарования. Отец молчал, смотря с безграничным терпением. И я поняла. Я чертила умом. Рукой. А нужно – тем, что собрала. Чувством восхищения от старой башни, что теперь жило в ручке.

Закрыла глаза. Вызвала то ощущение – правильности, прочности, честной красоты. Держа его в сердце, мысленно провела линию. Не на бумаге. Вокруг куклы. Линию-ограду.

Ручка стала горячей. Открыла глаза. Из кончика вытянулся тонкий луч чистого золотистого света. Он не рассеивался, а оставался в воздухе там, где я его представила – сияющая окружность.

Сердце заколотилось. Работало!

Повела рукой – луч следовал за движением, оставляя устойчивый контур. Это было не черчение. Это было намерение, обретшее форму. Обвела всю повреждённую зону – сияющий круг. Внутри начертила простой детский цветок. Лепесток. Ещё лепесток. Последняя линия замкнулась – и чертёж вспыхнул, рухнув вниз светящейся сетью.

Чудо.

Серая трава вздохнула, потянулась к свету, обретая нежный зелёный оттенок. Чёрные лозы съёжились, осыпались пылью. А кукла… не стала новой, но с неё спала пыль забвения. Платьице выглядело менее истрёпанным, на лице – отблеск покоя. И вокруг, на камне, проступили крошечные яркие капли. Тёплые. Медовые. Успокаивающие.

– Капля покоя, – в голосе отца прозвучала гордость. – Рождённая не из забвения, а из принятия и преображения. Возьми. Ты заслужила.

Осторожно поднесла ручку. Одна из медовых капель плавно поднялась и влилась в осколок. По телу прошла волна – глубокий, спокойный выдох после долгого напряжения.

Подняла куклу. Она была лёгкой. И больше не страшной.

– Что с ней делать?

– Она твоя. Решение за тобой.

Посмотрела на беседку, на свежую зелень. Положила Марусю на скамейку, прислонив к резной колонне. Не похоронила. Оставила отдыхать в месте, которое больше не было ужасным.

Циркуль в другой руке ожил. Стрелка-стрекоза завибрировала активно, указывая вглубь леса – к главной трещине. Но движение было теперь уверенным. Будто первый шаг сделан, и путь прояснился.

Обернулась к отцу. В его глазах увидела не только надежду, но и отблеск детской веры: всё можно исправить.

– Надежда, – сказала я, сжимая ручку, внутри которой пульсировали два собранных «материала», – она не умирает. Она рисует.

Он кивнул. Мы двинулись в путь, оставив исцелённую поляну позади. Первая капля творчества была не взята. Она была создана. Теперь предстояло создать целый мир заново.

Глава 4. У страха глаза велики

После исцелённой поляны мы шли молча. Добытые «материалы» – восхищение и покой – согревали изнутри, наполняя шаги уверенностью. Циркуль вёл вглубь леса, где пейзаж менялся. Краски не просто тускнели – искажались.

Зелень листвы стала ядовито-сизой. Стволы скручивались неестественными спиралями, будто их выкручивала из земли невидимая рука. Воздух потерял запах мёда и трав – теперь пах озоном после замыкания и… пустотой. Именно так: запахом полного отсутствия.

– Мы приближаемся к эпицентру, – тихо сказал отец. Его голос прозвучал слишком громко. – Трещина не в земле. В ткани сада. Будь готова, Аня. Здесь оно сильнее всего.

«Оно». До сих пор не знала, как назвать. Кошмар? Сущность? Пустота? Безличное местоимение было самым страшным.

И тогда увидела.

Вышли на берег озера. Или то, что было озером. Вода стояла неподвижная, тяжёлая, цвета воронёной стали. На противоположном берегу, прямо над водой, висела Трещина.

Не разрыв. Отрицательная реальность. Чёрная щель в воздухе, не излучавшая тьму, а втягивавшая свет, цвет, звук. Края мерцали телевизионной помехой. От неё во все стороны расходились паутины меньших разломов, ползущих по небу. Гигантский паучий ловец снов, поймавший в сеть весь мир.

Циркуль в руке взвыл. Не вибрировал – затрепетал с такой силой, что казалось, вот-вот разлетится. Стрелка бешено вращалась, не в силах выбрать направление.

– Вот она, – прошептал отец пепельным голосом. – Брешь.

Но взгляд оторвался от трещины и упал на то, что было перед ней. На самой кромке воды, спиной к нам, сидела маленькая фигурка. Девочка. В моём старом синем платьице. Плечи сгорблены, голова опущена.

Сердце упало.

– Это… я?

– Нет, – резко. – Это не ты. Это Оно. Принимает форму, которая причинит наибольшую боль. Не смотри ей в глаза.

Но поздно. Девочка начала поворачиваться. Медленно. С противным скрипом сухих суставов.

Увидела своё лицо. Но не живое. Восковое, безжизненное. А глаза… Глаза были не моими. Огромными, совершенно чёрными, без белка и зрачка. Занимали почти половину лица. В них не было выражения. Только всепоглощающая, бездонная пустота. Тот самый взгляд, которого боялась в темноте в пять лет.

Она встала. Движения – неестественно плавные, кукольные.

– А-а-ня… – голос – скрипучая запись моего детского. – Ты при-шла пои-грать? По-играть в мол-ча-ливые крес-ти-ки?

Игра моего самого страшного кошмара. Когда не могла пошевелиться и крикнуть, а из темноты приближалось нечто, желавшее «поиграть».

– Не слушай! – крикнул отец, хватая за плечо. – Оно хочет войти в резонанс с твоим страхом! Питается им!

Но страх уже был здесь. Поднимался из глубины живота, леденил конечности, сжимал горло. Не могла дышать. Смотрела в эти чёрные глаза – и в них отражалась не я, а та маленькая, беспомощная девочка, которой была когда-то.

Девочка-кукла подняла руку, указала на трещину.

– Смот-ри. Это я на-ри-со-ва-ла. Кра-си-во?

Губы растянулись в улыбку, слишком широкую для детского лица.

И почувствовала тягу. Не физическую. Тягу внимания, памяти, творческой силы. Всё это вытягивалось из меня, как нить, устремляясь к твари и в трещину за ней. Рука с ручкой дёрнулась сама, нацеливаясь на пустоту.

– Борись! – голос отца казался далёким, из-под воды. – Используй то, что собрала! Начерти границу!

Попыталась. Вцепилась в образ водонапорной башни – символ прочности. Воспоминание о покое на поляне. Подняла ручку, пытаясь вызвать светящиеся чернила.

Из кончика вырвалась жалкая, бледная искра. Она тут же поглотилась чёрными глазами. Вместо чертежа поплыли клубы липкого, серого тумана – материализованный страх.

– Не получается… – прохрипела. – Оно… забирает…

– Оно забирает твоё намерение и перерабатывает в свой материал! – кричал отец. Он пытался подойти, но между нами выросла стена из того же тумана. – Аня, закрой глаза! Не смотри!

Но закрыть было невозможно. Чёрные глаза притягивали, гипнотизировали. Чувствовала, как воля, личность, «Аня» рассыпается и утекает в воронку небытия.

Девочка шагнула ко мне. Ещё один. Теперь в нескольких метрах.

– Да-вай бу-дем дру-зья-ми… Навсе-гда. В ти-ши-не.

Её рука, холодная и восковая, потянулась коснуться моего лица.

В этот момент из-за стены тумана рванулся ослепительный сгусток энергии. Отец. Он не пробил стену – обошёл, пожертвовав частью своей субстанции. Выглядел прозрачнее, тусклее.

Но его рука схватила мою с циркулем и с силой направила остриё не на девочку, а на мою ладонь.

– УДАРЬ! – в голосе была не команда, а мольба.

Инстинктивно, не думая, вонзила острый конец циркуля себе в ладонь.

Боль – острая, реальная, шокирующая. Крови не было. Но из точки укола брызнула алая вспышка – чистой, животной ВОЛИ К ЖИЗНИ. Той, что заставляет кричать новорождённого. Сильнее любого страха.

Девочка с чёрными глазами взвыла. Нечеловеческий звук – скрежет разрываемого металла и плач младенца. Она отшатнулась, форма задрожала, поплыла. Чёрные глаза сморщились, будто от яркого света.

Этого мгновения хватило. Связь порвалась. Стена рухнула. Смогла дышать.

– БЕГИ! – почти невесомый отец толкнул в спину, в сторону леса. – ПОКА ОНО ДЕЗОРИЕНТИРОВАНО! БЕГИ!

Не думала. Побежала. Ноги подкашивались, в глазах – слёзы ужаса и поражения. Слышала за спиной новый рёв и голос отца, кричавший что-то на языке ветра и скрипа деревьев.

Бежала, спотыкаясь об искорёженные корни. Циркуль и ручка мёртвой хваткой зажаты в окровавленной ладони.

Не победила. Спаслась бегством. И заплатила – болью и тем, что оставила отца одного с тем, что носило моё детское лицо.

Только когда лес вокруг стал отдалённо напоминать здоровый, рухнула на колени, давясь рыданиями.

Не просто проиграла первую битву.

Увидела, во что превратился мой страх. И узнала его. Слишком хорошо.

Глава 5. Кто сказал, что колдовать плохо?

Боль в ладони была точной, ясной. Как гвоздь, прибивающий к реальности. Сидела, прислонившись к стволу нормального дерева, смотрела на циркуль. На кончике, где уколола себя, сверкала крохотная капля – не крови, а сгустившегося света, моей воли. Пульсировала слабым, но упрямым румянцем.

Проиграла. Сбежала. Мысль об отце, оставшемся у чёрной воды, грызла изнутри острее любой физической боли. Сжала циркуль так, что металл впился в рану. Новая волна боли – и странное, проясняющее ощущение. Будто циркуль был не просто инструментом, а проводником. Для чего-то большего.

«Архитектор проектирует реальность…» – прошептала слова отца. А если проектирование – не только черчение линий? Создание условий? Закладывание правил? Архитектор диктует, где стена, где окно, как течь потокам. Творит закон для пространства.

Медленно подняла циркуль. Вспомнила не образ башни, а принцип её стойкости. Не чувство, а формулу. «Вертикаль. Нагрузка. Равновесие». Произнесла шёпотом, вкладывая в слова понимание, волю.

И провела циркулем в воздухе, не представляя линию, а провозглашая её:

– По этой линии – сила. Незыблемость.

Игла, с каплей моей воли, оставила за собой не просто след. В воздухе проступил изящный, сложный узор – не чертёж, а руна, сплетённая из геометрии и интуиции. Он завис, излучая слабое тепло и ощущение защиты. Миниатюрный бастион из ничего.

Ахнула, чуть не выронив инструмент. Так вот в чём дело! Циркуль – не измеритель. Он – остриё. Остриё воли, способное прорезать ткань реальности и вшить в неё новые законы. Краткие, локальные, но законы. Это было колдовство. Написание заклинаний в форме архитектурных принципов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.