Виктор Никитин
Интим под контролем: церковь и частная жизнь на Руси

Что русскому крестьянину нельзя было делать в постели

Крещение Руси в 988 году, связанное с именем князя Владимира Святославича, стало не просто сменой религиозной принадлежности, но радикальной перекройкой повседневной жизни. Речь шла не только о новых храмах, иконах и обрядах, но о внедрении принципиально иного взгляда на тело, пол, брак и интимность. Там, где дохристианская традиция видела продолжение природного цикла и сакральную силу плодородия, христианство вводило моральную иерархию, в которой телесное подчинялось духовному, а удовольствие – долгу и воздержанию.

Для русского крестьянина постель перестала быть нейтральным пространством. Она оказалась включена в систему греха и дозволения. Церковное сознание, формировавшееся на основе византийских канонов и аскетической литературы, рассматривало супружескую близость не как радость или естественную потребность, а как допустимую уступку человеческой немощи. Уже в ранних поучениях подчёркивалось: соитие оправдано только браком и только ради деторождения. Всё, что выходило за эти рамки, воспринималось как избыточное, а значит – греховное.

Запреты касались не только очевидного – прелюбодеяния или внебрачных связей. Под подозрение попадали сами формы интимной жизни супругов. Церковные уставы и исповедные вопросы подробно регламентировали, в какие дни близость запрещена: посты, кануны праздников, воскресенья, дни поминовения усопших. Фактически значительная часть календаря оказывалась «закрытой» для супружеской жизни. Нарушение этих правил не считалось бытовой мелочью: оно требовало покаяния и нередко сопровождалось наложением епитимьи.

Особое внимание уделялось телесному удовольствию как таковому. Всё, что могло быть истолковано как стремление к наслаждению, а не к зачатию, объявлялось постыдным. Запрещались «неестественные» позы, любые формы ласк, не ведущие прямо к деторождению, и даже излишняя инициативность женщины. Женская активность в постели воспринималась как угроза установленному порядку, где мужчина – действующий субъект, а женщина – послушная участница. Таким образом, интимная жизнь становилась ещё одним инструментом закрепления социальной и гендерной иерархии.

Важно понимать, что речь шла не о теоретических рассуждениях богословов, а о нормах, которые через проповедь, исповедь и общинное давление проникали в крестьянский быт. Постель оказывалась под надзором не только Бога, но и общины, священника, устной традиции. Даже то, что происходило за закрытыми дверями, переставало быть исключительно личным делом. Грех мыслился как объективная реальность, способная навлечь беду не только на конкретного человека, но и на весь дом – неурожай, болезнь, смерть скота.

Столкновение языческого и христианского подходов было неизбежно. Языческая культура, с её обрядами плодородия и более свободным отношением к телу, не исчезла мгновенно. Она продолжала жить в обычаях, песнях, «бесовских» поверьях. Но официальная норма уже была иной. Христианство последовательно вытесняло прежние представления, формируя у крестьянина чувство вины и самоконтроля там, где раньше действовали ритуал и привычка. В этом смысле постель стала одной из главных арен внутренней христианизации – местом, где вера проверялась не словами, а телом.

Так интимная жизнь русского крестьянина после крещения оказалась встроенной в строгую моральную систему, где дозволенное определялось не желанием и не природой, а церковным уставом. Постель перестала быть просто местом отдыха или близости; она превратилась в пространство постоянного нравственного напряжения, где каждый жест и каждый день могли стать поводом для греха – или для покаяния.

* * *

Язычество: тело как часть природы и магии

До принятия христианства телесность для восточнославянских племён не была проблемой, требующей оправдания или объяснения. Тело воспринималось как естественное продолжение мира, в котором человек жил, – мира земли, воды, леса, огня и смены времён года. В этой системе координат не существовало резкого разделения между «высоким» и «низким», духовным и плотским. Всё, что имело отношение к телу, включалось в общий космический порядок и подчинялось тем же законам, что рост хлеба, приплод скота или смена дня и ночи.

Языческое сознание не знало христианского понятия греха в его внутреннем, психологическом смысле. Не было идеи первородной повреждённости человека, стыда за телесные функции или необходимости постоянного самоконтроля. Напротив, телесные проявления – сексуальность, беременность, роды, менструация – понимались как проявления силы жизни. Эта сила могла быть опасной, требующей ритуального оформления и «умиротворения», но она не была постыдной. Человек не противопоставлял себя природе – он был её частью, одним из звеньев в цепи взаимных превращений.

Ритуалы, которые позже христианские проповедники станут называть «бесовскими» или «развратными», в языческом контексте имели строго определённый смысл. Совокупление на вспаханном поле не было проявлением распущенности – это был обряд плодородия, призванный «оживить» землю, передать ей человеческую силу, накопленную в теле. Логика здесь была предельно конкретной и наглядной: если земля рождает хлеб, а женщина рождает детей, значит между этими процессами существует сакральная связь. Половой акт становился не частным удовольствием, а действием, направленным на благо всей общины.

Нагота в определённых обрядах также не несла того значения, которое ей придаст позднее христианская культура. Обнажённое тело не воспринималось как нечто неприличное само по себе. В ритуальном контексте нагота означала возвращение к изначальному состоянию, отказ от социальных ролей и условностей. Человек представал перед богами и силами природы таким, каков он есть, без защиты одежды и знаков статуса. Именно поэтому нагота могла сопровождать обряды перехода, сезонные праздники, действия, связанные с очищением или обновлением.

Языческое искусство – резьба по дереву, орнаменты, ритуальные изображения – не избегало телесности. Фигуры людей и божеств нередко подчёркивали половые признаки, силу, плодовитость. Это не было «эротикой» в современном смысле слова, а визуальным языком, фиксирующим важнейшие для выживания общины смыслы. Там, где позже христианин увидит соблазн, язычник видел знак жизни и продолжения рода.

Принципиально важно, что в языческом мире тело не было изолировано от магии. Напротив, именно через тело магия и действовала. Слова, жесты, движения, прикосновения, сексуальные действия – всё это считалось инструментами воздействия на реальность. Магия не существовала «в голове»; она была практикой, в которой тело играло ключевую роль. Поэтому контроль над телесностью означал контроль над судьбой, погодой, урожаем, здоровьем.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.