Сергей Чувашов
Тень в водовороте Невы. Исторический детектив

Книга Первая. Мутная вода

Глава 1. Осенний водоворот

Нева не любила осень. В сентябре она становилась чужой – тёмной, вздувшейся, полной подводного ропота. А в октябре, когда ветер с Финского залива закручивался в свинцовые вихри, река сбрасывала последние притворства спокойствия. Она бурлила, билась о гранитные набережные, вздымала грязные гривы волн и выплёвывала на берег всё, что не успело уйти на глубину.

В такую ночь, когда небо и вода сливались в единую чёрную массу, а редкие фонари на набережной Лиговского канала тонули в плотной пелене дождя со снегом, тело Ивана Петровича, начальника сыскной полиции Санкт-Петербурга, прибило к деревянным сваям Градских водозаборов.

Его нашли водовозы – братья Егор и Степан, пришедшие на рассвете за льдом для ледников. Егор, старший, первым заметил тёмный ком, ритмично бьющийся о замшелые брёвна. Сначала подумал – бревно же, сорвало где плотину. Но фонарь выхватил из мрака бледное лицо, открытые, затянутые пеленой дождя глаза и мундирный сюртук, неестественно вздувшийся от воды.

– Батюшки… – прошептал Степан, крестясь. – Человек!

Они вытащили его вдвоём, тяжело, неуклюже. Тело оставило на мокрых досках тёмную, долго смываемую полосу. Иван Петрович лежал на спине, одна рука закинута за голову, другая – судорожно прижата к груди, пальцы впились в мокрую ткань, будто и в последний миг пытались что-то удержать, схватить, спрятать.

Прибывший через полчаса околоточный надзиратель осторожно разжал закоченевшие пальцы. Из-под них выпал маленький, размером с полтинник, предмет. Он блеснул тускло, даже в утреннем полумраке, – мокрый осколок меди, неровный, с обломанными краями. На одной стороне просматривались какие-то тонкие, словно нанесённые иглой, линии – обрывки узора, или, может, буквы.

Надзиратель поднял находку, повертел в пальцах, пытаясь стереть зелёную речную патину. Потом посмотрел на мёртвое, спокойное лицо начальника сыскной полиции, на его мундир, на котором даже в этом положении не было видно ни одного непорядка, кроме грязи и водорослей.

– Медный грош, что ли? – неуверенно пробормотал один из городовых.

– Не грош, – тихо ответил надзиратель, снова разглядывая осколок. – Что-то другое.

Ветер с Невы донёс порыв ледяной воды, забрызгав всех стоявших у края сооружения. Река позади них гудела, как огромный, пробудившийся зверь. Казалось, она не просто унесла жизнь – она что-то проглотила, а этот маленький кусочек меди был лишь крошкой, выпавшей из её пасти. Случайной. Или нарочитой.

Надзиратель завернул осколок в платок, сунул в карман, отдал приказ оцеплять место. Но сам всё не мог оторвать глаз от воды. От того водоворота, что крутился чуть поодаль, у слияния с каналом, – воронки чёрной, беспокойной, затягивающей в себя пену и обломки. Как глаз, смотрящий со дна.

Он не знал, что этот мокрый кусочек металла – первая нить. Первая трещина в спокойной, казалось бы, поверхности города. И что за ним потянется цепь других находок, других смертей, других водоворотов – уже не речных, а человеческих, куда более опасных.

А пока что ветер выл в растяжках водозабора, а Нева, забрав своё, продолжала своё вечное, равнодушное движение к морю. Унося с собой тайну. И обещая новые.

Глава 2. Наследник логики

Стрельников прибыл с первыми лучами, которые так и не смогли пробить низкое осеннее небо, а лишь окрасили свинец туч в грязно-сизый оттенок. Его пролётка остановилась у оцепления, где уже толпились жандармы в синих шинелях, скучающие городовые и несколько штатских с испуганно-любопытными лицами. Артемий Петрович вышел неспешно, поправил очки с тонкой серебряной оправой и окинул место взглядом, который был не просто взглядом, а инструментом. Методом.

Методу его научил Иван Петрович. «Мир, Артемий, – говорил он, раскуривая свою вечную трубку, – это система. Хаотичная на первый взгляд, но пронизанная причинно-следственными связями. Преступление – сбой в системе. Наша задача – найти первое звено, которое дало ось. Не эмоции. Не догадки. Факты. Только факты, выстроенные в логическую цепь».

И вот Ивана Петровича не стало. А система дала сбой.

Стрельников двинулся к телу, отодвигая в сознании гул ветра, запах мокрого дерева и рыбы, шепотки за спиной. Он видел только элементы задачи.

Элемент первый: место. Градские водозаборы. Не центр, не глухомань. Место полупроходное. Убить здесь – риск. Значит, либо убийство было спонтанным, либо здесь была назначена встреча, либо… тело принесло течением. Стрельников поднял глаза на воду, мысленно отмечая скорость и направление течения. Нет, водоворот у слияния с каналом мог закрутить и выбросить тело именно здесь. Значит, в воду бросили выше по течению. Возможно.

Элемент второй: тело. Поза неестественна, но для утопленника, бившегося о сваи, сойдёт. Одежда в относительном порядке, кроме естественных повреждений. Карманы… вывернуты? Нет. Значит, грабёж маловероятен. Лицо спокойное. Шока не видно. Возможно, убит до попадания в воду. Или оглушён.

– Титулярный советник? – к нему подошёл жандармский ротмистр, молодой, с холеными усами и высокомерным прищуром. – Ротмистр Лыков. Мы уже осмотрели. Очевидное утопление. Шторм, ночь, мог поскользнуться.

Стрельников не ответил. Он присел на корточки, игнорируя грязь. Достал из кармана лупу.

– Вы что тут делаете? – голос ротмистра стал жёстче. – Тело нужно отправлять в морг, а не…

– Рука, – тихо проговорил Стрельников, не отрываясь от левой руки покойного. – Видите? Судорожно согнутые пальцы. Ригор мортис, трупное окоченение, зафиксировало хватательное движение. Он что-то держал.

– Воду держал, – фыркнул Лыков. – За жизнь цеплялся.

– Нет. Предмет. Маленький. Острый. Смотрите – на указательном пальце, вот здесь, царапина. Свежая. От края чего-то металлического.

Он поднялся, повернулся к ротмистру. За стёклами очков его серые глаза были холодны и абсолютно спокойны.

– У вас изъяли вещественные доказательства? Что нашли при осмотре?

Лыков покраснел. – Какие доказательства? Утопленник! Нашли в кармане… ну, какую-то железяку. Медную. Речной хлам.

Внутренний монолог Стрельникова замер на мгновение, а затем ускорился. Железяка. Медная. Не грош. В кармане? Но рука была прижата к груди, пальцы согнуты… Значит, могли вынуть из руки и положить в карман. Почему? Чтобы скрыть, что он это держал? Или, наоборот, чтобы это нашли, но уже не в руке? Два разных посыла. Или небрежность.

– Мне нужен этот предмет, – сказал он вслух, и его тихий голос прозвучал как приказ.

– Он опечатан и будет отправлен с рапортом жандармскому управлению, – отрезал Лыков. – Ваше дело – составить протокол. Остальное – наше.

Конфликт назревал тихо, как туман над Невой. Стрельников понимал: жандармы видят в смерти начальника сыскной полиции возможность усилить свое влияние, замять возможные неудобства, представить все как несчастный случай. Логика системы: вакуум власти должен быть заполнен ими.

Но для Стрельника это было не вакуум власти. Это была смерть учителя. И сбой в системе, который нужно исправить.

– Ротмистр, – сказал Артемий Петрович, и в его голосе впервые прозвучала сталь, – Иван Петрович был моим начальником. И по долгу службы, и по личной инициативе я буду расследовать его смерть. «Железяка» – улика. Вы обязаны ее передать следствию. Если вы откажетесь, мой следующий рапорт будет направлен прямо в канцелярию генерал-губернатора, с указанием на препятствование следствию по делу об убийстве чиновника высокого ранга.

– Кто говорит об убийстве? – вспыхнул Лыков.

– Я, – просто ответил Стрельников. – Основываясь на фактах. Царапина на пальце. Отсутствие следов борьбы на месте предполагаемого падения. И… – он сделал шаг к телу, снова присел и осторожно пальцем отодвинул воротник мундира. – Вот. След. На шее, под левым ухом. Маленький, уже побледневший. Но форма… не от удара о сваю. Похоже на укол. Тонким, острым предметом.

Он поднял взгляд на побледневшего ротмистра.

– Так что, передаёте улики и предоставляете доступ к месту? Или мне нужно начинать составлять тот самый рапорт прямо сейчас?

Молчание повисло между ними, нарушаемое только плеском воды и криком чайки. Жандармская спесь боролась с холодным расчётом. Логика Стрельникова была неопровержима, потому что была лишена эмоций. Только факты. Цепь начинала выстраиваться.

С раздражённым вздохом Лыков кивнул одному из подчинённых.

– Принеси ему тот… осколок. И оформите передачу.

Стрельников кивнул, уже мысленно уходя дальше. Осколок. От чего? Медь. Петровская эпоха? Часы? Прибор? Улика номер один. Нужен эксперт. Нужно осмотреть место возможного попадания в воду выше по течению. Нужно опросить водовозов, нашедших тело…

Он принял из рук жандарма маленький, завёрнутый в тряпицу предмет. Развернул. Мокрый, холодный осколок меди лёг на ладонь. Тонкие гравированные линии. Обрывки мысли учителя всплыли в памяти: «Иногда, Артемий, самое маленькое звено тянет за собой самый тяжёлый груз».

Стрельников сжал осколок в кулаке. Цепь началась. И он, наследник логики, не отпустит ее, пока не дойдёт до последнего звена. Какого бы черного и глубокого водоворота оно ни касалось.

Глава 3. Князь долгов

В ту же ночь, пока на Градских водозаборах еще отмывали доски, на противоположном конце города, в самом его сердце, жизнь била другим ключом – горячим, золотым, опьяняющим и лживым.

Дом Энгельгардта на Невском, с его ослепительно освещёнными окнами, был не просто игорным клубом. Он был театром, где разыгрывались ежевечерние драмы на тему случая и судьбы. Здесь не слышно было завывания ветра с Невы; его заглушал гул голосов, шелест банкнот, звон золотых монет и ритуальное бормотание крупье: «Месье, ставки сделаны!»

Среди этого шумного великолепия князь Дмитрий Волконский был и своей стихией, и пленником в ней. Он стоял у стола «Тридцать и сорок», лениво перекидывая длинными пальцами стопку крупных купюр. Его фрак сидел безукоризненно, осанка была непринуждённой, а улыбка, озарявшая лицо в ответ на шутку соседа, – ослепительной. Он казался самой душой этого праздника – блестящий, лёгкий, удачливый.

Внешность обманчива. Его ловкость за столом была отработана годами, обаяние – доспехами, надеваемыми автоматически. А внутри царила тишина, похожая на ту, что бывает в опустевшем после бала зале. Усталость. Пресыщение. Свет, который он так любил, стал похож на плохо вымытое зеркало – со всех сторон отражал только нарастающие долги, натянутые улыбочки кредиторов и призрачное будущее, сужающееся, как тоннель.

Он сделал ставку, крупную, почти отчаянную. Не из азарта, а из холодного расчёта: сегодня везёт, нужно ловить волну. Карты легли благоприятно. Ропот восхищения и зависти вокруг. Крупье подвинул к нему гору банкнот.

– Князь, кажется, Фортуна сегодня ваша постоянная спутница, – раздался сзади бархатный, знакомый голос.

Волконский обернулся, и его улыбка стала чуть тоньше, профессиональнее. Перед ним стоял граф Орлов-Воронцов, высокопоставленный чиновник из весьма влиятельного ведомства, человек с лицом усталого сатира и глазами бухгалтера, ведущего подсчёт не деньгам, а чужим слабостям.

– Граф, – склонил голову Волконский. – Она капризная дама. Я лишь пытаюсь быть любезным.

– Исключительно успешно, – заметил граф, лёгким движением руки указывая на дверь в уединённый будуар. – Не отвлеку ли вас на минутку? Для дела… деликатного.

Фраза «деликатное дело» в устах таких, как Орлов-Воронцов, редко сулила что-то приятное. Но отказываться было нельзя. И не только из-за чина.

Будуар был обит темным штофом, поглощавшим звуки. Граф опустился в кресло, предложив князю сделать то же самое.

– Вынужден вернуться к неприятной теме, Дмитрий Александрович, – начал граф, разглядывая кончик своей сигары. – Ваши обязательства перед некоторыми… заинтересованными лицами становятся предметом беспокойства. Очень высокого беспокойства.

Волконский сохранял маску спокойствия, но внутри все сжалось. Долги. Речь шла не о простых ростовщиках. «Заинтересованные лица» – это были люди из тех кругов, где сумма долга меркнет перед ценной информацией или оказанной услугой. Он попал в их сети полгода назад, пытаясь отыграться после череды неудач. И с каждым днём петля затягивалась туже.

– Я сознаю это, граф, – произнес он ровно. – И ищу возможности решить вопрос.

– Возможность, – подхватил Орлов-Воронцов, – к вам сами идет. Сегодня нашли тело начальника сыскной полиции, Ивана Петровича. Несчастный случай, конечно. Но… сыскное отделение сейчас как улей без матки. Туда направлен один из протеже покойного, титулярный советник Стрельников. Человек… упрямый. Скрупулёзный. Лишённый воображения и, увы, должного пиетета к сложившимся порядкам.

Граф выпустил струйку дыма.

– Нам – то есть, высшему руководству – было бы спокойнее, если бы за ходом этого, безусловно, рутинного расследования, наблюдал человек со стороны. Со светским тактом, пониманием нюансов. Человек, который мог бы… смягчить излишний пыл молодого следователя, если таковой возникнет. И, разумеется, докладывать о ходе дел.

Волконский медленно кивнул, уже видя разводной мост над пропастью. Его просили стать шпионом. Надсмотрщиком. Стукачом.

– Почему я? – спросил он тихо.

– Вы обладаете нужными связями, чтобы внедриться. Вы… мотивированы, – граф мягко подчеркнул последнее слово. – И вам нужен повод вернуться в Петербург и остаться здесь. После вашего внезапного отъезда в Париж… из-за «состояния здоровья». Этот повод мы вам дадим. Ваши долги будут заморожены на время выполнения поручения. Более того, – он сделал паузу для эффекта, – при успешном его завершении, они могут быть… существенно пересмотрены. В пользу вашего спокойствия.

Цена была названа. Не деньгами. Свободой. Или ее видимостью.

Усталость накатила на Волконского новой, тягучей волной. Он снова был разменной монетой. Красивой, с гербом, но монетой. Он ненавидел это. Но ненавидел и перспективу бегства, позора, нищеты еще больше.

– А если Стрельников действительно наткнётся на что-то… неудобное?

Граф улыбнулся тонко, без тепла.

– Тогда, дорогой князь, вы, с вашим умением находить выход из любых ситуаций, должны будете позаботиться о том, чтобы это «что-то» так и осталось нераскрытым. Для всеобщего блага. Вы же понимаете?

Волконский понял. Предельно ясно. Его ловкость и обаяние должны были стать оружием против любопытства. Его прошлое, от которого он бежал в Париж, настигло его здесь, в душном будуаре, и предлагало сделку.

Он посмотрел на свои руки – изящные, умелые руки карточного игрока. Скоро им предстояло держать не карты, а нити чужого расследования. И, возможно, резать их.

– Я в деле, – сказал князь Дмитрий Волконский, и его голос прозвучал безупречно ровно, без тени той внутренней усталости, что грызла его изнутри.

– Прекрасно, – граф встал. – Завтра вам будет доставлено официальное предписание о вашем временном прикомандировании к сыскной полиции в качестве… консультанта по светским вопросам. Удачи, князь. И помните: мы следим с интересом.

Выйдя из будуара обратно в шумный зал, Волконский почувствовал, как маска прирастает к лицу. Он снова улыбнулся, сделал новую ставку, шутил. Но теперь за каждым его жестом, каждым взглядом стояла тень. Тень долга. Тень поручения. Тень человека по фамилии Стрельников, о котором он ровным счётом ничего не знал, но уже был вынужден считать своей мишенью и своим спасением одновременно.

Игра продолжалась. Но ставки внезапно стали невообразимо высоки.

Глава 4. Невольный союз

Кабинет нового временного начальника сыскного отделения, статского советника Лыкошина, пахло пылью, старыми бумагами и недавним ремонтом – резким запахом олифы и дешёвого лака. Артемий Стрельников стоял по стойке «смирно», сжимая в кармане сюртука тот самый медный осколок. Он только что закончил доклад – сухой, структурированный, как математическое доказательство: факты, версии, план действий.

Лыкошин, человек с мясистым лицом и вечно утомлённым выражением глаз, слушал, перебирая бумаги на столе. Когда Стрельников умолк, он вздохнул, столь же тяжело и протяжно, как скрипнула под ним кожаное кресло.

– Всё это, конечно, очень логично, Стрельников. Скрупулёзно. Но позвольте усомниться в посылке. Убийство? Где улики? Царапина на пальце? Возможно, он о камень поцарапал, выпадая из лодки. Укол? Может, рыба какая, зубастая. Или стекло.

– У стекла иной характер повреждения тканей, – тут же возразил Стрельников, но Лыкошин махнул рукой.

– Ясно, ясно. Вы – специалист. Однако… расследование смерти такого высокопоставленного чина не может выглядеть как личная охота. Нужен такт. Осторожность. И… взгляд со стороны.

Стрельников почувствовал холодок предчувствия.

– Взгляд со стороны, ваше превосходительство?

– Именно. У нас появился… консультант. Человек из общества. Князь Дмитрий Волконский. Возвращается из Парижа, желает быть полезным Отечеству в столь сложный момент. У него безупречные манеры, связи в тех кругах, куда вам, Стрельников, хода нет. Он будет вашим помощником. И наблюдателем.

Слово «наблюдатель» повисло в воздухе, обрастая ясным и неприятным смыслом. Шпион. Надсмотрщик. Человек, который будет докладывать наверх каждый их шаг, каждую их мысль. Человек, присланный, чтобы связать им руки.

– С моим уважением, – голос Стрельникова стал ещё тише, отчего каждое слово звучало чётче, – расследование убийства требует специальных знаний и опыта, а не светских манер. Наличие постороннего лица может только…

– Может обеспечить нужную смазку для шестерёнок, которые вы своим напором рискуете сломать, – перебил Лыкошин. Его тон стал твёрже. – Это не обсуждение, Стрельников. Это приказ. Вы берёте князя Волконского в помощники. Он будет сопровождать вас на всех этапах расследования. Вы будете информировать его обо всех находках и версиях. Искренне надеюсь, вы найдёте общий язык. Его ждут в приёмной. Кланяйтесь.

Отставка была столь же вежливой, сколь и бесповоротной. Стрельников повернулся на каблуках и вышел, ощущая, как привычный, логичный мир его расследования дал первую трещину. В неё теперь предстояло впустить человека по фамилии Волконский.

Первую встречу они устроили тут же, в сыскном отделении, в маленькой, заставленной шкафами с делами комнатке, которую Стрельников считал своим рабочим кабинетом. Он не предложил сесть.

Князь Волконский вошёл так, будто входил в салон – легко, непринуждённо, с лёгкой, чуть насмешливой улыбкой на губах. Его взгляд быстрым, оценивающим движением скользнул по голым стенам, заваленному бумагами столу, по фигуре Стрельникова в его чуть поношенном, но безупречно чистом вицмундире. Антипатия возникла мгновенно и была взаимной, как удар тока.

– Титулярный советник Стрельников, – представился Артемий, не протягивая руки. – Вы – князь Волконский.

– В вашем распоряжении, – кивнул Волконский, его голос звучал бархатисто и чуть лениво. Он, кажется, ждал предложения закурить или выпить чаю. Не дождался.

– Я веду расследование гибели начальника сыскной полиции Ивана Петровича, – начал Стрельников, опускаясь в свой жёсткий стул и указывая Волконскому на единственный свободный табурет. – Поскольку вы назначены в помощь, вам следует ознакомиться с материалами. Вот отчёт о вскрытии, вот протокол осмотра места, вот…

– Боже мой, сколько бумаг, – мягко прервал его Волконский, даже не взглянув на папки. Он сел, изящно положил ногу на ногу. – Не проще ли просто рассказать? Ваша основная версия, коллега? Вы, я слышал, сторонник логики.

В его тоне сквозила лёгкая, светская снисходительность. Тон человека, привыкшего решать дела за бокалом шампанского, а не в пыльных архивах. Это задело Стрельникова глубже, чем прямая угроза.

– Моя «версия», как вы выражаетесь, строится на фактах, – отчеканил он. – А не на догадках. И для начала следовало бы эти факты изучить.

– Факты, – повторил Волконский, играя перстнем на мизинце. – Факт в том, что почтенный Иван Петрович утонул в шторм. Всё остальное – домыслы, которые могут потревожить покой многих почтенных людей. Наша задача, как я понимаю, – аккуратно разобраться и… успокоить волнения.

Стрельников медленно поднял на него глаза. За стёклами очков его взгляд был ледяным.

– Моя задача – найти убийцу. Если он есть. Ваша, как я понимаю, – следить, чтобы я не нашёл ничего лишнего. Давайте не будем играть в слова, князь. Вы здесь по приказу свыше, чтобы контролировать меня. Я принимаю этот факт. Но в моём расследовании вы будете либо полезны, либо не будете мешать. Третий вариант меня не устраивает.

Прямота ошарашила Волконского. В его мире так не разговаривали. Здесь не было намёков, светской мишуры, двойных смыслов. Был голый, неприятный факт, выставленный напоказ, как тот медный осколок на столе. Маска лёгкой небрежности сползла с его лица, обнажив на мгновение холодную настороженность.

– Вы весьма прямолинейны, господин советник.

– Это экономит время. Которого у нас, между прочим, нет. Убийца, если он существует, не ждёт.

Волконский помолчал, изучая теперь уже не кабинет, а самого Стрельникова. Видя перед собой не чиновника, а препятствие. Сложное, неудобное, но пока что – ключевое.

– Что ж, – наконец сказал он, вставая. – Поскольку мы вынуждены быть союзниками, предлагаю начать с осмотра этого знаменитого места. Градские водозаборы. Может, я узрю там что-то, недоступное вашему… логическому взгляду.

– Сомневаюсь, – сухо ответил Стрельников, также поднимаясь. – Но приказам я подчиняюсь. Пойдёмте.

Они вышли вместе – угрюмый, прямой следователь в очках и блестящий, улыбчивый князь. Два мира, два метода, две цели, насильно сцепленные одной цепью. Непонимание витало между ними почти осязаемо. Антипатия была крепка, как гранит набережной. Но союз, пусть невольный и хрупкий, был заключён. Им предстояло идти одной дорогой – в самую тень осеннего Петербурга, где плескалась невская вода и ждала своих открытий медная тайна.

Глава 5. Язык меди

Городская химико-техническая лаборатория помещалась в полуподвальном этаже здания Горного института. Здесь не пахло ни пылью архивов, ни запахом светского будуара. Здесь стоял тяжёлый, металлический дух кислот, серы и раскалённого железа, перемешанный с угольной пылью и маслом. Для Стрельникова этот запах был надёжнее любого парфюма – запах фактов в их чистом виде.

Их встретил заведующий лабораторией, инженер Горбунов, маленький, суетливый человек с лупой, вмонтированной в очки, и пальцами, навсегда окрашенными в зелёный и чёрный цвета реактивов.

– Осколок меди? Да, да, прислали с рапортом, – бормотал он, ведя их к своему рабочему столу, загромождённому приборами. – Интересный экземпляр. Очень.

Стрельников молча положил перед ним завёрнутый в сафьян осколок, полученный с боем у жандармов. Волконский, слегка сморщив нос от запаха, откровенно скучающим взглядом обводил стеллажи с колбами и странными механизмами. Его присутствие здесь казалось таким же нелепым, как кружевной платок на наковальне.

Горбунов включил мощную лампу, закрепил осколок в тисках с мягкими губами и вооружился увеличительным стеклом. Наступила тишина, нарушаемая лишь слабым гулом вентиляции и скрипом перьев в соседнем помещении. Стрельников замер, весь – внимание. Волконский, прислонившись к стойке, разглядывал свои ногти.

– Нет, это не монета, – наконец произнёс Горбунов, и в его голосе прозвучала нотка учёного азарта. – И не украшение. Слишком правильная, хоть и сломанная, форма. Смотрите – вот этот край, он ровный, под прямым углом. Это явный технологический скол, место соединения. А толщина… неодинаковая. Идёт на утончение к краю.

Он капнул из пипетки прозрачной жидкости на поверхность меди. – Очень чистая медь, с минимальными примесями. Технология рафинирования… не современная. Более грубая, но качественная. Петровская эпоха, я бы сказал. Или самое начало Анны Иоанновны. Тогда медь для ответственных механизмов так готовили.

Слово «механизм» заставило вздрогнуть Стрельникова. Волконский медленно оторвал взгляд от своих рук.

– Механизм? – уточнил Стрельников.

– Безусловно! Взгляните на гравировку.

Горбунов передвинул лампу и отдал Стрельникову лупу. Тот приник к осколку.

Под мощным увеличением тонкие, почти волосяные линии превратились в чёткую систему. Это были не просто царапины. Это была гравировка, выполненная тончайшим, уверенным резцом. Часть сложного чертежа: изогнутая дуга с рисками, похожими на шкалу, и несколько полустёртых символов рядом. Не буквы. Символы.

– Это… угловые отметки? – прошептал Стрельников, мысленно достраивая в голове недостающую часть.

– Скорее, указатели давления, – поправил Горбунов, тыча пальцем в микроскопические засечки. – Видите эти насечки? Они похожи на обозначения напора воды из старинных трактатов по гидравлике. А вот этот символ…

Он взял листок бумаги и карандаш, старательно перенёс набросок значка. Получилось нечто, напоминающее три вложенных друг в друга полукруга, из которых вырывалась стрелка.

– Знакомо? – спросил инженер.

Стрельников покачал головой. Волконский, не выдержав, сделал несколько шагов вперёд и наклонился над столом. Его скука внезапно испарилась, уступив место острому, живому интересу.

– Похоже на алхимический символ, – негромко сказал он. – Вода, заключённая в круг. Но стрелка наружу… Выброс. Водоворот.

Горбунов с уважением взглянул на него.

– Верно подмечено, ваше сиятельство. Не алхимия, а именно ранняя инженерная символика. Так метили чертежи устройств, связанных с управлением водными потоками. Я встречал подобное в копиях записных книжек некоторых петровских инженеров-самоучек. Они часто создавали свои собственные условные обозначения.

Мир сузился для Стрельника до размера этого медного осколка. В его голове факты начали сцепляться с громким, почти физически ощутимым щелчком.

Осколок сложного механизма. Петровская эпоха. Гидравлика. Убитый начальник сыскной полиции держал его в руке. Его нашли у воды.

– Мог ли этот механизм, частью которого является данный фрагмент, быть… крупным? – спросил Артемий Петрович, поднимая глаза на Горбунова.

– Судя по кривизне и толщине – да. Это часть дуги, возможно, ротора или лопасти колеса значительного диаметра. И судя по точности гравировки, механизм был не утилитарной поделкой, а тщательно просчитанным устройством. Дорогим. И, вероятно, секретным.

– Почему секретным? – вступил Волконский, его бархатный голос звучал теперь настороженно и остро.

– Потому что в официальных реестрах петровских проектов таких символов и таких устройств я не припоминаю. А я, – Горбунов выпрямился с горделивым видом, – знаю эти реестры. Значит, либо проект был забракован и уничтожен, либо… его скрывали.

Тишина в лаборатории стала густой, как мед. Три разных человека видели в одном медном обломке три разных ключа: для Стрельникова – ключ к убийству, для Горбунова – к исторической загадке, для Волконского… Волконский молча смотрел на осколок, и в его глазах мелькало быстрое, как вспышка, понимание. Понимание того, что это «что-то неудобное», о котором говорил граф, уже материализовалось. И оно было древнее, сложнее и опаснее, чем он мог предположить.

– Можно сделать снимок? И точную копию чертежа? – прервал молчание Стрельников.

– Уже делаю, – кивнул Горбунов, берясь за фотоаппарат на треноге.

Волконский отошёл к окну, за которым виднелась серая стена противоположного здания. Его лицо в отражении стекла было задумчивым и напряжённым. Первоначальная антипатия к следователю никуда не делась, но теперь её осложняло нечто иное – растущее осознание масштаба игры, в которую он ввязался. Это была не просто бюрократическая склока. Здесь пахло тайной. Старой, как сама Нева, и, возможно, смертоносной.

Стрельников же, не отрываясь, смотрел, как яркий свет лампы выхватывает из темноты веков тончайшие линии на меди. Это был язык. Язык меди, инженерной мысли и, возможно, предупреждения. Его предстояло перевести. И первое слово в этом переводе было ясно: убийство Ивана Петровича не было случайностью. Оно было первым звеном в цепи, уходящей в глубокое, тёмное прошлое. И следующее звено нужно было искать не на улицах, а в архивах, где спят забытые проекты и запрещённые чертежи.

Глава 6. Сеть забвения

Архив Адмиралтейства был не просто хранилищем бумаг. Он был саркофагом для амбиций, мавзолеем для забытых идей, лабиринтом, построенным из пыли и пергамента. Высокие, уходящие в полумрак сводчатые потолки, бесконечные ряды деревянных стеллажей, от которых пахло старым деревом, плесенью и временем. Воздух стоял неподвижный, густой, будто им не дышали, а хранили.

Архивариус, тощий старик с лицом, похожим на сморщенное пергаментное письмо, привёл их к столу в узком коридоре между стеллажами и указал на два тяжёлых фолианта – описи дел «по гидротехническим и инженерным изысканиям» за первую четверть XVIII века.

– Сюда подшито всё, что не вошло в официальные отчёты Канцелярии от строений, – проскрипел он, и его голос сливался с шорохом страниц. – Черновики, эскизы, проекты отклонённые… или ведомостью не утверждённые. Ищите. Только свечу аккуратней. И листайте бережно. Это же не газета ваша.

Он удалился, оставив их в кольце слабого жёлтого света от двух свечей в тяжёлых подсвечниках. Снаружи доносился лишь отдалённый гул города, здесь же царила гробовая тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаги.

Стрельников немедленно погрузился в работу. Его метод был методичен и точен: он просматривал оглавления, выписывая в блокнот номера дел, которые могли иметь отношение к «неутверждённым гидравлическим проектам». Его движения были экономичны, взгляд – сфокусированным. Он находился в своей стихии – среди фактов, пусть и покрытых вековой пылью.

Волконский сначала чувствовал себя совершенно потерянным. Он привык к другим архивам – к архивам сплетен, анекдотов, долговых расписок. Эта тишина, эта пыль давили на него. Он машинально открыл один из фолиантов, и его взгляд упал на витиеватый, выцветший почерк какого-то подьячего. «Прошение дворца Апраксина о починке фонтанных труб…» Скука. Он отложил том.

– Нужна система, – беззвучно, больше для себя, проговорил Стрельников, листая страницу за страницей. – Они не стали бы подшивать запрещённый проект под его настоящим названием. Ищите косвенные признаки. Сметы на необычные материалы – медь особой очистки, например. Рапорты о вызове на допрос инженеров-одиночек. Приказы о прекращении финансирования без объяснения причин.

Волконский посмотрел на него с неожиданным интересом. Эта холодная, аналитическая машина умела думать нестандартно. Князь вздохнул, отложил первое дело и взял следующее, руководствуясь подсказкой Стрельникова – искать не названия, а аномалии.

Прошёл час. Два. Свечи оплывали. Стрельников делал пометки, Волконский – всё чаще подавлял зевоту, но продолжал листать, его изящные пальцы теперь были покрыты серой пылью.

– Странно, – вдруг произнёс Волконский, и в его голосе не было прежней скуки, только лёгкое недоумение. – Вот здесь. Рапорт коменданта Шлиссельбургской крепости. 1723 год. «Сего месяца препроводил под стражей в оную крепость для содержания до особого указа человека, именующего себя механиком Сильвестром, без прозвища, по обвинению в богопротивных разговорах о покорении стихий».

Стрельников мгновенно поднял голову.

– Сильвестр? Читайте дальше.

– Дальше… стандартные формулировки. «К допросу не приводился, указом Тайной канцелярии велено содержать без сообщения». И… приписка на полях другим почерком: «Сие дело приобщить к гидравлическому проекту «Вращение», финансирование коего остановить. Мастерскую опечатать. Чертежи изъять».

В воздухе между ними что-то натянулось, как струна.

– «Вращение», – повторил Стрельников, и в его глазах вспыхнул холодный огонь. – Водоворот. Ищите дело с грифом «Вращение». Или «Колесо». Или что-то подобное.

Теперь они работали вчетвером руки, лихорадочно перебирая ветхие папки. Пыль вздымалась столбами в свечном свете. Поиски казались безнадёжными, пока Стрельников не наткнулся на тонкую, плохо прошитую папку без титульного листа. На обороте верхнего листа стоял карандашный, почти стёршийся гриф: «Водоворот. Дело С.»

Он осторожно развязал тесьму.

Внутри было немного: несколько листов с расчётами, покрытых странными символами, похожими на те, что они видели на меди. Схематичный рисунок – огромное колесо с лопастями, погружённое в русло реки, с системой каналов и шлюзов. И последний лист – резолюция, написанная уверенной, размашистой рукой, которую Стрельников узнал по другим документам – это был почерк одного из ближайших сподвижников Петра.

«Проект «Водоворот» инженера-самоучки Сильвестра отклонён. Опасность велика. Механизм, способный учреждать искусственные водовороты силою и менять тем русла рек и осушать топи, есть покушение на промысел Божий и угроза спокойствию империи. Чертежи уничтожить. Мастерскую разорить. Сильвестра содержать в Шлиссельбурге до кончины, дабы умствования его не распространялись. О сем деле впредь не упоминать.»

Дата: 1724 год.

Тишина в архиве стала звонкой. Они нашли это. Запрещённый проект. Имя. Причину запрета.

– «Покушение на промысел Божий», – тихо, с лёгкой усмешкой, прочёл Волконский. – На языке чиновников это означает: «Слишком могущественная штука, чтобы отдавать её в чужие руки». Особенно в руки самоучки.

Стрельников не слышал усмешки. Он видел цепь. Петровская эпоха. Запрещённый проект по управлению водами. Медный осколок с символами этого проекта в руке убитого. Кто-то нашёл чертежи. Или пытается их найти. И убил, чтобы замести следы. Или… чтобы получить их.

– Чертежи должны были уничтожить, – проговорил он вслух, медленно. – Но что, если их не уничтожили? Что, если их спрятали? Или… скопировали? Иван Петрович наткнулся на это. Он держал в руках ключ – буквально. Кусок от механизма.

Волконский закрыл папку, его лицо в мерцающем свете было серьёзным.

– Это уже не просто убийство, коллега. Это история с продолжением. И с очень, очень опасными персонажами. Тайная канцелярия, Шлиссельбург… Это уровень заговора, о котором в светских гостиных не болтают.

В его голосе не было страха. Была трезвая, холодная оценка. Тот самый «неудобный» факт обрёл плоть и кровь, имя и дату. И Волконский понимал: его поручение «смягчать пыл» только что превратилось в нечто невозможное. Пыл Стрельникова теперь подпитывался не просто жаждой справедливости, а логикой исторической детективной загадки. И остановить это было всё равно что попытаться остановить то самое водоворотное колесо.

– Нам нужно найти всё, что связано с Сильвестром, – сказал Стрельников, уже составляя в уме план. – Где была его мастерская. Куда дели имущество. Есть ли потомки. Кто ещё мог знать о проекте.

Он посмотрел на Волконского, и впервые в этом взгляде не было чистой антипатии. Был вызов. И вопрос: «Ты всё ещё со мной? Или побежишь докладывать своим покровителям, что мы наткнулись на настоящую бездну?»

Волконский встретил его взгляд. Углы его губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, но без тени прежнего светского блеска.

– Похоже, мой светский такт вряд ли поможет разобраться с петровскими инженерами-еретиками, – произнёс он сухо. – Но, кажется, отступать уже поздно. Листайте дальше, советник. Давайте узнаем, куда ведёт эта сеть забвения.

Глава 7. Тени на набережной

Они вышли из архива глубоким вечером, когда город погрузился в промозглые сумерки. Пронизывающая влажность с Невы уже сменила дневную свежесть на предночную стылость. Фонари на Адмиралтейской набережной зажигались лениво, их тусклое, дрожащее пламя тонуло в надвигающемся тумане, который стлался по воде, цеплялся за гранит парапетов и делал очертания зданий призрачными.

Стрельников шёл, погружённый в себя. Его мозг, как станок, перемалывал факты: Сильвестр, «Водоворот», приказ об уничтожении, медный осколок. Он мысленно выстраивал возможные связи, слышал только внутренний монолог, гул колёс по мостовой где-то вдалеке воспринимался как отдалённый шум. Архивная пыль въелась в одежду, в лёгкие, в мысли.

Волконский, напротив, был напряжён. Тишина и пыль архива остались позади, уступив место открытому пространству, полному теней и неопределённых звуков. Его светское легкомыслие, всегда игравшее роль щита, теперь спряталось глубоко внутрь, выпустив на поверхность другое качество – врождённую, отточенную в иных, не салонных ситуациях, бдительность хищника. Он незаметно, но постоянно скользил взглядом по тёмным пролётам арок, по сгусткам тумана, по редким фигурам прохожих, растворяющимся в вечерней мгле.

– Значит, мастерскую искали, но не нашли все чертежи, – бормотал себе под нос Стрельников, не замечая, как Волконский замедлил шаг. – Возможно, Сильвестр успел их спрятать. Или передать. Водолазы… Если он работал с водой, мог использовать…

– Стрельников, – тихо, но чётко прервал его Волконский.

– …речное дно как тайник. Нужно проверить списки артелей… Что?

– Не оборачивайся. Иди быстрее. К мосту.

Но было уже поздно.

Тени отделились от тёмной стены здания Таможни. Их было трое. Вышли молча, без угроз и окриков, что было страшнее любого шума. Они двигались плотно, профессионально, отрезая путь к отступлению на набережную. В руках у двоих поблёскивали короткие, тяжёлые предметы – не ножи, что-то вроде свинчаток или гаек на ремнях. Третий держал руки в карманах, но его поза была готовой к броску.

Стрельников замер, его ум, только что витавший в XVIII веке, с трудом переключался на сиюминутную, физическую угрозу. Он инстинктивно шагнул назад, наткнувшись на парапет. Логика в такой ситуации выдавала сбой – слишком мало данных, слишком высокая скорость событий.

– Кошельки на землю, господа хорошие, и проходите, не задерживаясь, – произнёс человек в середине, голос у него был сиплый, беззлобный, деловитый.

Волконский не бросил кошелёк. Он слегка повернулся к ним боком, уменьшив профиль, и его голос прозвучал удивительно спокойно, почти дружелюбно:

– Поздно для промысла, друзья. Городовые на Крюковом канале могут услышать.

– Городовые ужинают, – парировал сиплый. – Бросайте, не заставляйте скучать.

В этот момент Стрельников, наконец, преодолел ступор и потянулся к внутреннему карману, где лежало удостоверение. Жест был замечен.

– Ага, сыскные! – резко выдохнул один из нападавших. Дело мгновенно перешло из разряда грабежа в нечто иное. В их движениях исчезла разболтанность, появилась жёсткая целеустремлённость. Первый, со свинчаткой, шагнул вперёд, занося руку для удара по голове Стрельникова.

И всё завертелось.

Стрельников инстинктивно пригнулся, удар пролетел над ним, свинцовый шарик со свистом рассёк воздух. Но он потерял равновесие, отпрянув к самому краю набережной. Второй нападающий уже двигался к нему, чтобы добить или столкнуть в чёрную воду Невы.

Этого не произошло.

Волконский, казалось, даже не сдвинулся с места. Просто его рука мелькнула в полумраке – быстрая, точная. Не кулак, а раскрытая ладонь с жёстким ребром ударила первого по гортани. Тот захрипел, выпустив оружие, и осел, хватая ртом воздух. Почти в том же движении Волконский развернулся, уклонился от дикого замаха второго и нанес ему два коротких, хлёстких удара – в солнечное сплетение и под основание носа. Раздался хруст, человек сдавленно завыл и повалился на мостовую.

Третий, тот, что держал руки в карманах, рванулся вперёд, и в его руке блеснуло лезвие. Не нож – длинное, тонкое шило, страшное оружие уличной резни.

– Артемий! – крикнул Волконский, впервые назвав его по имени, и отпрыгнул назад, уводя на себя лезвие.

Шило прочертило порыжелый рукав его дорогого сюртука. Волконский не отступил. Он ловко поймал запястье нападающего, сделал резкое движение на излом, и шило с лёгким звоном упало на гранит. Последовал ещё один удар – несильный, но точный, в висок. Третий закачался и беззвучно сполз по парапету.

Всё заняло меньше минуты. Тишина вернулась, теперь нарушаемая лишь тяжёлым дыханием двух ошеломлённых людей, далеко в тумане, и хрипами того, что лежал на земле, сжимая горло.

Стрельников, опираясь о холодный камень парапета, смотрел на Волконского, не веря своим глазам. Князь стоял, слегка поправляя смятый и порванный рукав. На его лице не было ни ярости, ни страха, только сосредоточенная, холодная оценка ситуации. Он дышал ровно, лишь чуть быстрее обычного.

– Ты… – начал Стрельников, но слов не нашлось.

– Задумался в неподходящий момент, коллега, – отозвался Волконский, и в его голосе снова появились привычные нотки лёгкой насмешки, но теперь они звучали иначе – без снисхождения. С каким-то странным, почти братским раздражением. – На набережной, в тумане, с только что раскрытой государственной тайной в кармане – не время для размышлений о петровской гидравлике.

Он подошёл к первому нападавшему, всё ещё хрипевшему на земле, наклонился и быстро, профессионально обыскал карманы. Вытащил несколько медяков, потёртый табак, но ничего, что говорило бы о хозяине или заказчике.

– Наёмники, – констатировал Волконский, вставая. – Не грабители. Грабитель с ножом не стал бы ждать, пока ты полезешь за удостоверением. Их задачей было задержать, запугать или утопить. Вероятно, последнее.

Стрельников пришёл в себя. Его логика, сбитая с толку внезапным насилием, снова заработала, подгоняемая адреналином и холодным стыдом за свою нерасторопность.

– Они следили за архивом. Или за нами. Ждали, когда мы выйдем.

– Браво, – сухо сказал Волконский. – Значит, наши изыскания кому-то очень не понравились. И этот кто-то уже в курсе, что мы копнули.

Он посмотрел на тёмную воду Невы, потом на лежащие тела.

– Жандармов вызывать не стоит. Лишние вопросы. Они ничего не знают. Давай уйдём. Пока туман не рассеялся.

Стрельников кивнул, отряхиваясь. Он снова посмотрел на Волконского – на этого блестящего, светского князя, который только что с холодной жестокостью и невероятным мастерством разобрался с тремя головорезами. Все прежние представления о нём рассыпались в прах. Под маской денди скрывался боец. И этот боец, по всей видимости, только что спас ему жизнь.

– Спасибо, – произнёс Артемий Петрович сдавленно, с непривычки к таким словам.

– Не за что, – Волконский махнул рукой, но в его взгляде мелькнуло что-то вроде удовлетворения. – Союз, хоть и невольный, обязывает. Но учти, Стрельников: следующая тень в тумане может оказаться проворней. Логика – она потом. Сначала – рефлексы.

Они быстро зашагали прочь от места нападения, растворяясь в пелене тумана, как два призрака, которых сама ночь породила и тут же попыталась поглотить. Но они вырвались. И теперь знали не только о петровской тайне, но и о том, что за этой тайной следят живые, очень опасные глаза. А невольный союз между логиком и бойцом только что прошёл первое, кровавое испытание. И стал чуть более добровольным.

Глава 8. Водолазная артель

Васильевский остров встретил их другим дыханием. Здесь не было пафосного гранита набережных, а пахло не историей, а жизнью – дёгтем, рыбой, дешёвым табаком и вечно сырым деревом. Доковые склады, ветхие амбары, переговорные конторы с выцветшими вывесками. Место, где город срастался с рекой в суровом, рабочем союзе.

Поиски через полуофициальные сыскные каналы привели их к одному адресу: переулок близ Галерной гавани, низкое, почерневшее от времени и влаги строение с вывеской «Артель водолазных работ “Нептун”. Заказ принимается». Вывеска болталась на одной петле, скрипя на ветру с Финского залива.

Стрельников постучал в тяжёлую, обитую жестью дверь. Ответа не было. Он попробовал нажать на скобу – дверь с неохотой поддалась, распахнувшись внутрь.

Помещение было одним большим пространством, наполовину мастерской, наполовину кабаком. В воздухе висела взвесь угольной пыли и солёной влаги. По стенам висели странные снаряды – медные шлемы с заклёпками, похожие на рыцарские, прорезиненные костюмы, похожие на кожу гигантских лягушек, змеились шланги и лебёдки. На столе в центре валялись разобранные части насосов, а на полках стояли банки с жиром и смолой. Но ни души.

– Закрыто? – тихо спросил Волконский, осторожно переступая через разлинованный углём чертёжный ватман на полу.

В этот момент из-за тяжёлой засаленной занавески в глубине помещения вышел человек. Невысокий, коренастый, с лицом, напоминающим старый морёный дуб, и руками, по размеру и форме подходящими для того, чтобы гнуть подковы. На нём была тельняшка и просмолённые брюки.

– Артель не работает, – процедил он, не здороваясь. – Ищите других.

– Мы не за заказом, – сказал Стрельников, доставая удостоверение. – Сыскная полиция. Нужна информация.

Человек уставился на корочки, потом перевёл взгляд на Стрельникова, на Волконского в его дорогом, но порванном сюртуке, и его каменное лицо дрогнуло в подобии усмешки.

– Информация. От нас? Мы воду со дна достаём, не сплетни.

– Мы ищем информацию о работе на дне, – уточнил Волконский, его бархатный голос прозвучал здесь чуждо, но он старался смягчить его. – О старых заказах. Возможно, необычных.

– Все заказы необычные, – буркнул водолаз. – Кто на дно-то просто так полезет? Клады ищут, трупы, утварь. Что вам конкретно?

– Вашего бригадира, – прямо сказал Стрельников. – Нам сказали, что у вас был опытный руководитель, Фаддей Игнатьич. Мы бы с ним поговорили.

Лицо водолаза стало совершенно непроницаемым. Он медленно достал из кармана мятую папиросу, закурил, выпустил струю едкого дыма.

– Фаддея Игнатьича нет.

– В отъезде?

– Нет его. И всё. Ушёл. Месяц назад. Не вернулся с заказа.

В помещении стало тихо. Слышно было только шипение примуса где-то за занавеской и шум ветра в щелях стен.

– Не вернулся? – переспросил Стрельников.

– Сказал: «Иду на подряд, ребята, личный». Что за подряд – не сказал. Деньги были нужны, у внучки приданое копил. Ушёл вечером. Больше не видели. А наутро его снаряжение нашли на причале у Тучкова моста. Шлем, пояс, нож… Всё на месте. А его – нет.

Волконский и Стрельников переглянулись. Пропажа опытного водолаза, связанная с «личным подрядом», звучала слишком знакомо в свете их последних находок.

– Кто мог его нанять? – спросил Волконский.

– Хто его знает. Не барин, ясно. Барин бы через контору заказал. А тут… сам пришёл, сговорились. Фаддей после встречи молчал, только сосал свою трубку, весь вечер. Видели – на причале встречался с кем-то. В плаще, в капюшоне, лицо не видать. Дали задаток золотом, сказывали.

– Золотом? – уточнил Стрельников.

– Червонцем. Один такой Фаддей нам после показывал, хвалился. Старинный, петровский ещё, с орлом. Я говорил: продай, старик, деньги нужны. А он: «Нет, это теперь талисман. Удача». – Водолаз хмуро усмехнулся. – Какая уж тут удача.

– А что искали? На дне?

– И не сказал. Только бормотал, когда снаряжался: «Надо по старым картам смотреть. Там, где русло повернуло». И всё. Больше ни слова.

«Старые карты. Поворот русла». Стрельников почувствовал, как в его сознании щёлкнул очередной замок. Сильвестр, «Водоворот», изменение русел. Старый водолаз пошёл искать что-то на дне в месте старого поворота Невы, связанное с петровской эпохой. И бесследно исчез.

– Вы не пробовали искать? – спросил Волконский.

– Как не пробовали? Весь Васильевский прочесали. В полицию заявляли. Полиция плечами пожала: дескать, старик, может, утоп, может, с деньгами сбежал. Но Фаддей – не сбежал бы. Он артель как семью держал. И деньги бросил бы на причале? Нет. Его убрали.

В голосе водолаза прозвучала не злоба, а горькая, уставшая уверенность. Человек, который каждый день спускался в тёмную, холодную бездну, знал цену риску и понимал, когда риск превращается в западню.

– А его вещи? Личные? – не отступал Стрельников.

– В каморке там, – водолаз кивнул на занавеску. – Мы не трогали. Ждали.

За занавеской оказалась крохотная комнатушка с железной койкой, столом и иконой в углу. Воздух был спёртый, пропахший махоркой и старым деревом. На столе лежала потрёпанная тетрадь в клеёнчатом переплёте, чернильница с засохшими чернилами и тот самый золотой червонец, лежавший на чистой тряпице, как на алтаре.

Стрельников осторожно взял монету. Да, петровская. 1718 год. Не часто встречающаяся.

– Могли дать специально, как опознавательный знак, – заметил Волконский. – Или как аванс за молчание.

Стрельников открыл тетрадь. Это был дневник, но не личный, а рабочий. Короткие, рубленые записи: «Заказ на Крестовском – якорь. Подняли.», «Чинили шлюз у Елагина – нашли старую лодку.», «Заказ от купца Н. – искали сундук. Не нашли, течение унесло.»

И ближе к концу, запись, сделанная более нервным, торопливым почерком:

«Встретил странного человека. Знает про старые карты. Говорит, нужна помощь в находке одного ларца на дне, у старого русла, где был Сильвестров колодец. Деньги золотом. Опасно спрашивать, но для Машки… Попытаться надо. Завтра на разведку. Взять с собой Пашку.»

А на следующей странице – одна короткая строчка, написанная карандашом, будто уже после:

«Пашка испугался. Не пошёл. Ладно. Сам. Там, где вода спит, она обманывает хуже шторма.»

И всё. Дальше – пустые страницы.

Стрельников поднял глаза на Волконского. Сильвестров колодец. Ларец. Старое русло. Всё сходилось.

– Пашка – это кто? – спросил он у водолаза, стоявшего в дверях.

– Пашка-молодой. Ученик. Он сейчас в порту, на разгрузке. После того случая – из артели ушёл. Напугался до чёртиков.

– Нам с ним поговорить нужно, – сказал Волконский. – Сейчас же.

Водолаз молча кивнул, его лицо стало ещё мрачнее.

– Только вы его попугайте, не давите. Парень и так не свой. Что он там с Фаддеем видел или не видел – одному Богу известно. Только с тех пор по ночам кричит.

Он проводил их взглядом, стоя посреди своей странной мастерской среди медных шлемов, похожих на пустые черепа. Воздух был тяжёлым, пропитанным не только запахом смолы, но и предчувствием. Артель «Нептун» потеряла своего бригадира в тёмных водах, которые они считали своей стихией. И теперь эти же воды начинали затягивать в свой водоворот двух невольных союзников, всё глубже и глубже. Следующая остановка – порт, и напуганный ученик, который, возможно, знал, что на дне нашел – или что нашло их – старый Фаддей.

Глава 9. Ларец со дна

Найти Пашку оказалось не так-то просто. Портовая жизнь на Гутуевском острове была муравейником, где каждый знал только свой угол и не горел желанием светиться перед сыскными. Водолаз из «Нептуна», которого звали Гораций (что звучало невероятно парадно для его облика), ворча, но повёл их через лабиринт сараев, складов и причалов, заваленных лесом, углём и тюками с товаром.

Наконец, они вышли к одному из дальних пирсов, где разгружали балластный камень с баржи. Среди запылённых, потных людей Гораций выделил одного – тощего парня лет двадцати, который с неестественным, лихорадочным усердием таскал на спине тяжёлые камни, словно пытался физическим трудом задавить что-то внутри.

– Пашка! – крикнул Гораций.

Парень вздрогнул так, что чуть не выронил камень. Увидев Горация, а затем и двух незнакомцев в городской одежде, он побледнел ещё больше. Его глаза, и без того вытаращенные от усталости, стали похожи на два тёмных испуганных пятна.

– Я ничего не знаю! – выпалил он, прежде чем кто-либо успел открыть рот.

– Павел, – строго сказал Гораций. – Это следователи. Про Фаддея Игнатьича. Говори, что знаешь. Чего дёргаешься?

Пашка беспомощно оглянулся, будто искал пути к бегству, но был зажат между грудой камней и краем пирса. Он сглотнул, кивнул на какой-то полуразвалившийся сарайчик в стороне.

– Там… поговорим. Только тихо.

Сарай оказался бывшей сторожкой, теперь заброшенной. Пахло мышами и ржавым железом. Пашка, не садясь, прислонился к стене, его руки дрожали.

– Я… я не пошёл с ним в тот день, – начал он сразу, глотая слова. – Он звал. Говорил, дело тёмное, но денег много дают. За один спуск – больше, чем за год работы. Но… но я испугался.

– Чего испугался? – мягко спросил Волконский, его бархатный голос в этой обстановке звучал успокаивающе.

– Он… Фаддей Игнатьич… он был не похож на себя. Весь какой-то… светящийся от страха. Говорил: «Надо найти ларец. Медный. Он там, где вода сама не течёт, а спит». И ещё сказал… – Пашка замялся, понизив голос до шёпота, – сказал, что тот, кто нанял, предупредил: «Если вода проснётся – беги. Не оглядывайся».

Стрельников и Волконский переглянулись. «Проснувшаяся вода». Ещё одна деталь в странной мозаике.

– Он пошёл один, – продолжил Пашка. – А я… я спрятался на берегу, на том самом, у старого русла, за Смоленским кладбищем. Хотел посмотреть. Он спустился… долго его не было. Потом пузыри пошли. Много. И вода… она и правда как будто проснулась. Не волна, нет. Она… закрутилась. Тихо, без шума. Воронка небольшая образовалась, прямо над тем местом, где он нырнул. И из неё… вынесло его. Уже недвижного. А следом… – Пашка замолчал, его глаза стали стеклянными от ужаса, – следом выплыл этот ларец. Медный, небольшой, с узорами. Он выплыл и… застрял в камышах у самого берега.

Он закрыл лицо руками.

– Я не побежал ему на помощь. Испугался. Испугался этой воды. Испугался, что она и меня заберёт. Я видел, как тот ларец лежит… и знал, что если я его возьму, со мной будет то же. Я убежал. А наутро… нашли только снаряжение Фаддея. А ларца уже не было. Кто-то взял.

В сарае воцарилась тяжёлая тишина. Пашка тяжело дышал, его рассказ повис в воздухе, смешиваясь с запахом плесени. Это была уже не легенда, не архивная запись. Это был свидетель. Очевидец того, как абстрактная угроза «Водоворота» обретала плоть – в виде гибели человека и появления медного ларца.

– Ты видел, кто взял ларец? – спросил Стрельников.

– Нет. Вернулся на рассвете – его уже не было. Только вмятина в камышах осталась. И… – он замялся, – и следы. От ботинок. Не грубые, сапоги. А тонкие, городские. И ещё один след… от палки, или трости.

«Городские ботинки. Трость». Не крестьянин, не рабочий. Кто-то из города. Кто-то, кто знал, где и когда искать.

– А дневник Фаддея Игнатьича ты читал? Там есть что-то ещё? – поинтересовался Волконский.

Пашка покачал головой.

– Он его никому не показывал. Только раз говорил, что там он записывает все «глубинные встречи». Что это значит – не знаю. Но после того спуска… он в дневнике что-то написал. Я видел, как он вечером, уже после встречи с нанимателем, сидел и писал. И лицо у него было… потерянное.

Стрельников достал из кармана тетрадь Фаддея, найденную в каморке. Он быстро пролистал до последних заполненных страниц. После записи про «воду, которая обманывает» шло несколько пустых листов. Но на самом последнем, на внутренней стороне обложки, карандашом, очень мелко и неразборчиво, было нацарапано что-то. Стрельников поднёс тетрадь к лучу света, пробивавшемуся через щель в стене.

Это был не связный текст. Это были обрывочные, дрожащие записи, сделанные, судя по всему, уже после рокового погружения. Возможно, тем же вечером.

«…ладонь отпечаталась на меди… холод как из могилы…

…внутри не чертежи… кошмар… вода может думать?..

…он не человек… который нанял… у него глаза как у спящей рыбы…

…бойся проснувшейся воды… она помнит…»

И последняя строчка, перечёркнутая с силой, прорвавшей бумагу:

«ОНА ЗНАЕТ, ЧТО МЫ НАШЛИ»

Стрельников прочёл это вслух, очень тихо. В сарае стало холодно, будто из щелей потянуло не портовым ветром, а глубинным, невским холодом.

Пашка сжался в комок, глухо прошептав:

– Вот… вот он о чём… Он говорил, что вода там… живая. И злая. И что тот ларец – не просто ящик. Это… дверь. И её открыли.

Волконский, обычно невозмутимый, сдвинул брови. Суеверный ужас водолаза был заразителен. Но за ним скрывалась чёткая, рациональная опасность: кто-то нашёл ларец. Кто-то забрал чертежи (или «кошмар», что в них был). И этот кто-то готов убивать, чтобы сохранить тайну. Фаддей стал первой жертвой у самой цели. Иван Петрович – возможно, второй, уже на суше.

– Тебе больше нечего бояться, Павел, – сказал Волконский, кладя руку на дрожащее плечо парня. – Ты всё рассказал. Ты вне игры.

Но сам он, как и Стрельников, понимал: они, наоборот, только вошли в игру. У них теперь было свидетельство. Было описание ларца. Была точка на карте – старое русло у Смоленского кладбища. И была фраза, леденящая душу: «ОНА ЗНАЕТ, ЧТО МЫ НАШЛИ».

Они вышли из сарая в хмурый портовый день. Гораций молча кивнул им и повёл Пашку обратно, к барже. Стрельников и Волконский остались на пирсе, глядя на мутную, тяжёлую воду портовой акватории.

– Не метафора, – тихо проговорил Стрельников, глядя на воду. – В его описании… это похоже на работу механизма. Локальный водоворот. «Проснувшаяся вода». Механизм Сильвестра… он, возможно, не просто чертёж. Его модель где-то там, на дне, всё ещё работает. Или её активировали.

Волконский закурил, его лицо было напряжённым.

– Значит, наш противник не только знает о чертежах. Он, возможно, уже близок к тому, чтобы эту штуку воссоздать. Или уже воссоздал в малом масштабе. И испытал на старом водолазе. А теперь ищет остальные части.

Он бросил окурок в воду. Тот утонул без следа.

– Нам нужно найти того, у кого «глаза как у спящей рыбы». И этот ларец. Пока «проснувшаяся вода» не пришла за нами.

Они повернулись и пошли прочь от пирса, унося с собой тяжесть нового знания. Ларец со дна был найден. И это не конец истории, а только её начало. Настоящее начало.

Глава 10. Секта струй

Петербург кончался не сразу. За заставами, за дымящимися фабричными трубами Коломны город переходил в нечто иное – в рыхлую, болотистую местность, перечёркнутую каналами, канавами и протоками. Здесь воздух пах не углем и не морем, а сырой землей, тиной и дымом от печек, топившихся торфом. Здесь жили те, чья жизнь была неразрывно связана с водой не как с дорогой или украшением города, а как с источником жизни, опасности и заработка.

К ветхой, покосившейся избе на самом краю Малой Охты их привела цепочка полунамёков, данных водолазом Горацием. «Спросите у деда Митрича. Он воду помнит ещё с седых времён. И рассказы старые знает. Только он… странный. И с чужими нелюдим».

Изба оказалась не просто жилищем. Она была похожа на ковчег или на часовню неведомого культа. На крыше – вырезанный из коряги флюгер в виде дельфина (или, может, щуки). На заборе – вывешенные рядами высохшие стерляди, как гирлянды. А во дворе стояли десятки бочек, жбанов, кадок и медных котлов, отполированных до зеркального блеска. Воздух звенел от чистой, ключевой тишины, нарушаемой лишь журчанием воды из небольшого родника, выходящего прямо из-под избы и уходящего в деревянный жёлоб.

Дверь открыла женщина лет сорока, с суровым, замкнутым лицом и руками красными от холода. Увидев двух городских господ, она не удивилась, лишь кивнула на скамью во дворе.

– Дед не выходит к первому зову. Ждите.

Они ждали. Минут через десять из избы вышел старик. Высокий, сухопарый, с седой бородой до пояса и пронзительными, цвета речной воды, глазами. Он опирался на посох из причудливо изогнутого корня. На нём была домотканая рубаха и порты, но выглядел он не нищим – он выглядел как архаичное божество, вышедшее на пенсию.

– Водовозы? – спросил он хриплым, но сильным голосом.

– Следователи, – ответил Стрельников. – Ищем сведения об одном старом деле. О воде.

Старик – дед Митрич – внимательно посмотрел на них, потом на Неву, синеющую вдалеке за фабричными корпусами.

– Следователи. Вам правда нужна? Или удобная сказка, чтобы дело закрыть?

– Правда, – твёрдо сказал Волконский.

– Правда о воде редко бывает удобной, – пробормотал старик, но кивнул им следовать за собой.

Он привёл их не в избу, а к самому роднику. Уселся на обтёсанный камень у его истока, предложив им сесть на два других, таких же гладких, отполированных временем и прикосновениями.

– О чём хотите знать?

– О старом механизме. О том, что может воду… беспокоить. Менять её течение, – начал Стрельников, выбирая слова.

Лицо деда Митрича стало непроницаемым.

– Механизм. Слово городское. Мы говорим иначе. «Железное наваждение». Или «проклятье сухоруких».

Волконский насторожился.

– «Сухоруких»?

– Тех, у кого руки не чувствуют влаги, кто воду меряет циркулем и линейкой, а не ладонью и слухом. Был такой. При царе Петре. Лекарь от железа, механик. Сильвестр.

Имя, произнесённое здесь, у лесного родника, прозвучало как удар грома. Оно не было архивной пылью. Оно было частью живого предания.

– Вы о нём знаете? – не скрывая волнения, спросил Стрельников.

Дед Митрич долго молчал, глядя на бегущую воду.

– Знаю. От отца своего, а тот – от своего. Наша семья – водовозы. Мы воду не носим. Мы её… слышим. Каждую струю в городе знаем. Каждый родник, каждый ключ. И есть среди нас такие, что помнят старые боли. Река помнит. Она злопамятна.

Он обвёл их своим пронзительным взглядом.

– Тот механик, Сильвестр, вздумал реку перехитрить. Не канал прорыть – это дело человеческое. А саму её суть изменить. Водоворотом искусственным, колесом подземным. Чтоб русла поворачивать, болота сушить. Он думал, вода – это машина. А она – живая. И у неё есть гнев.

«Гнев рек». Та самая фраза из плана. Волконский чувствовал, как по спине пробегают мурашки. Это был не рациональный страх, а что-то более древнее.

– Что случилось? – тихо спросил он.

– Случилось то, что и должно случиться, когда ребёнку дадут острый нож, – глухо ответил старик. – Он построил свою модель. Маленькую. Испытал на одном из протоков, что впадал в Неву у Лахты. И вода… ответила. Не так, как он думал. Она не просто повернула. Она закрутилась так, что песок с дна подняла до неба, деревья с корнями вырвала, а в самом центре водоворота… открылась яма. Чёрная. Без дна. И из неё пошёл стон. Как будто сама земля под рекой застонала от боли.

Он замолчал, прислушиваясь к журчанию родника, как будто проверяя, можно ли продолжать.

– Механизм разнесло в щепки. А вода три дня не унималась. Бурлила на том месте, как в котле. Рыба вся повыскакивала на берег, дохлая, с бельмами на глазах. А потом… пришли солдаты. Оцепили. Место засыпали камнями, будто могилу. А самого механика – взяли. Говорят, в каземате сгинул. А чертежи его велели сжечь.

– Но они не сгорели, – прошептал Стрельников.

Дед Митрич медленно кивнул.

– Не всё сгорает, что в огонь бросают. Вода часть забрала. Говорят, медные доски с рисунками в ларец спрятали и в самое сердце реки опустили. Туда, где она спит. Где её гнев дремлет. Чтобы никто больше не будил.

«Медный ларец». «Сердце реки». Рассказ Пашки обретал мифологическую глубину, становясь страшнее и реальнее одновременно.

– А те, кто сейчас ищет эти чертежи? – спросил Волконский. – Кто они?

Лицо старика омрачилось.

– Новые сухорукие. Те, кто не верит в гнев. Кто видит в воде только силу, которую можно украсть и продать. Они ходят среди нас. Слушают. Ищут слабые места. У них глаза… пустые. Как у рыбы, что на солнце уснула. Они думают, что управлять водой – всё равно что управлять людьми. Запугать, купить, подчинить. Но вода не подчиняется. Она или даёт жизнь, или забирает. Третьего не дано.

Он встал, его старый костяк затрещал.

– Вам я сказал. Больше нечего. Ищите своих сухоруких. Но помните: если разбудите гнев реки, он придёт не только к ним. Он придёт ко всем. Кто на берегу живёт. Вода помнит дорогу в каждый подвал, в каждую щель. Она ждёт.

Он повернулся и ушёл в избу, не прощаясь. Женщина в дверях молча указала им на калитку.

Они шли обратно к экипажу молча, оба под впечатлением услышанного. Рационализм Стрельникова бунтовал против сказок о «гневе реки», но свидетельство водолаза о «проснувшейся воде» и логика архивной находки о запрете проекта удивительным образом совпадали с этой легендой. Вместо противоречия получалось жуткое подтверждение.

– Он не сумасшедший, – первым нарушил молчание Волконский. – Он говорит метафорами, но в основе – реальное событие. Катастрофа. Экологическая… или иная. Её скрыли, облекли в миф. Но суть осталась: механизм Сильвестра был реальным и очень опасным.

– И теперь «новые сухорукие» хотят его воссоздать, – заключил Стрельников. – Не для осушения болот. Для шантажа. Для контроля. Они не боятся «гнева рек». Они верят, что смогут его обуздать. Или не думают об этом вовсе.

Он посмотрел на серую ленту Невы вдали.

– «Она ждёт». Может, это и есть та самая «проснувшаяся вода»? Не мистика, а физическое последствие вмешательства в сложившуюся систему? Разрушительный резонанс?

Волконский закурил, его лицо было серьёзным.

– Какая разница, как это назвать? Легенда или физика – результат один: смерть. Фаддея. Ивана Петровича. Возможно, многих других. Нам нужно найти этих «сухоруких» до того, как они решат снова разбудить воду. Или до того, как вода решит ответить на их попытки.

Они сели в пролётку. Петербург с его архивами, балами и сыскными управлениями вдруг показался им тонкой, хрупкой коркой над бездной. А под ней – тёмная, холодная, живая стихия, хранящая память о старых обидах и медный ларец с чертежами, который был не сокровищем, а ключом от клетки со спящим зверем. И они, сами того не желая, стали теми, кто подошёл к этой клетке слишком близко.

Глава 11. Охота в тумане

Они возвращались с Охты поздно, когда туман с Невы выполз на сушу и окутал город плотным, молочным саваном. Фонари превратились в расплывчатые жёлтые пятна, звуки – в приглушенные, неясные шумы, будто доносящиеся из-под воды. Их пролётка тащилась шагом, кучер то и дело спускался с козел, чтобы проверить, не съехали ли в канаву.

Волконский дремал, прислонившись к кожаной обивке, но сон его был чутким, поверхностным. Каждое невнятное восклицание кучера, каждый скрип колеса заставлял его вздрагивать. Стрельников же не спал. Он смотрел в мутное окно, но видел не туман, а карту Петербурга, на которую его ум наносил все новые и новые данные: архив Адмиралтейства, водозаборы, артель «Нептун», родник деда Митрича.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.