Сера Тлеева
Пламя Хранительницы Луны

Алия

Я услышала это случайно.Даже не вслушиваясь.

Телевизор бормотал на кухне – бабушка всегда оставляла его включённым, «чтобы дом не молчал». Я проходила мимо с чашкой, когда в новостях показали знакомые очертания – набережную Кабана, старые дома, крыши, которые я видела десятки раз.

Голос журналистки был ровным, выверенным, профессиональным. Таким голосом говорят о погоде, о курсе валют, о том, что кого-то снесут – аккуратно, без надрыва.

– Компания «Moncha Development», возглавляемая Вӧйтырӟан Марселем Илмаровичем, утвердила финальное название проекта – «Moneha». Элитный жилой комплекс будет построен на месте старой застройки в районе Нижней части Старо-Татарской слободы, у озера Кабан. Снос…

На экране сменялись картинки: стекло, линии, отражения. Будущее – чистое, гладкое, как будто у него никогда не было прошлого.

А потом появился он. Марсель.

Крупный мужчина. На вид – от сорока пяти, но время словно обошло его лицо стороной, не решившись оставить настоящие отметины. Только деньги могли так законсервировать человека. Идеальные, слишком белые зубы, будто выточенные из пластика. Волосы – тёмные, ухоженные до последнего волоска, уложенные с безупречной, безжизненной точностью.

Он был красив. Солиден. Как те мужчины со старых удмуртских картин – с тем же мощным костяком, тем же спокойным, уверенным взглядом, будто знающим вес своего рода в этом мире. Но на картинах в тех глазах была глубина, связь с землёй, с традицией. А в его… была только гладкость. Бесплодная, ледяная гладкость отполированного камня. В нём не было ни тепла, ни шероховатости жизни. Он был как идеально сделанная копия человека, в которую забыли вдохнуть душу. И от этого идеального, дорогого, мёртвого лица меня буквально тошнило. Красота эта была неестественной, натянутой, как маска. И за ней чуялось что-то… пустое и жадное одновременно.

Журналистка держалась идеально. Но в короткой паузе перед словом «снос» я вдруг ясно почувствовала – ей неприятно. Не протест, нет. Что-то более тихое. Сдержанное раздражение, спрятанное глубоко, как заноза под ногтем.

Я поймала себя на том, что стою, не двигаясь, и держу чашку слишком крепко. Керамика была тёплой, почти горячей, а пальцы – холодными.

– Проект уже получил предварительное одобрение…

Я не дослушала. Прошла дальше, выключила звук, будто он мешал воздуху в доме. В груди на мгновение возникло странное ощущение – не злость, не страх, а будто что-то внутри меня прислушалось и замерло.

Показалось.

Я вернулась в комнату и встала на колени перед бабушкиным шкафом.

Бабушкин шкаф пах старым деревом, лавандой и чем-то неуловимо острым, лекарственным – запахом её последних лет. Холод пола медленно пробирался сквозь ткань джинсов, и я машинально поджимала пальцы ног, разбирая стопки аккуратно сложенного белья.

Всё здесь было выглажено, рассортировано, подписано её тонким, уже дрожащим почерком на маленьких листочках бумаги:«ночные рубашки»,«фуфайки на зиму»,«носки шерстяные».

Пальцы сами разглаживали складки, будто она могла это увидеть и не одобрить спешку.

Я не плакала. Всё выплакала раньше – в первые дни после похорон, когда слёзы приходили без предупреждения. Потом осталась сухая, методичная пустота. Сейчас важны были вещи простые и понятные.

Что взять с собой в Казань.Что раздать родне.Что – в церковь, на помин души.

Бабушка Галина всегда делала так. Я повторяла её движения, как будто в этом была опора.

Мысли всё равно разбегались.

Куры.

Нужно было ещё зайти к соседке, договориться о курах. Бабушка держала пять несушек – рыжих, суетливых.– Они меня по утрам будят, – говорила она, – лучше любого будильника. Чувствую за них ответственность.

Теперь эту ответственность чувствовала я. Она лежала тяжело и непривычно: дом, огород, шкаф, полный прошлого, которое нельзя просто сложить в коробку и забыть.

Я потянулась к верхней полке, где за коробкой с пуговицами виднелся уголок чего-то, обёрнутого в пожелтевшую газету. Сдвинула коробку. Бумага была хрупкой, пахла пылью и временем. Развернула.

И снова – комок к горлу подступил. Острый и неожиданный.

В газете лежала не вещь, а память. Её первая, поблёкшая кофта с вышивкой на вороте, та самая, в которой она меня, маленькую, на руках носила. Под ней – моя детская распашонка, крошечная, будто для куклы. Бабушка ничего не выбросила. Хранила. Как хранила сухие цветы между страницами книг, открытки к каждому моему дню рождения и прядь моих светлых волос, состриженных в пять лет.

Я сжала тонкую ткань распашонки в кулаке, прижала ко лбу и зажмурилась. Не надо. Не сейчас. Надо кур решить. Надо коробки досмотреть. Надо быть взрослой, собранной, той, кем я стала в городе – Алией, которая умеет составлять отчёты, платить по счетам и не раскисать по пустякам.

Но в этом запахе – лаванда, лекарства, её духи «Красная Москва» – была вся она. Её тихий голос, читающий мне сказки. Её руки, перебирающие чётки. Её молчаливый, чуть отстранённый взгляд в последние годы, будто она что-то высматривала вдали, за горизонтом собственной жизни.

«Сильнее страха только твоя воля, внучка».

Последние её слова, сказанные за день до того, как она уснула и не проснулась. Тогда они показались странными, вырванными из контекста какого-то её внутреннего диалога. Сейчас они прозвучали в тишине комнаты с новой, зловещей силой.

Я выдохнула, разжала пальцы, аккуратно сложила кофту и распашонку обратно. Положила свёрток рядом с собой, чтобы взять с собой. Не могу выбросить. Не могу.

Взгляд скользнул по пустой полке и зацепился за тёмное пятно в самом углу.

Там лежал плоский прямоугольный предмет, припорошённый пылью, будто его сюда не клали, а забыли. Он не был завернут, не прикрыт тканью – просто лежал, как часть самой полки. Размером с тонкую книгу в твёрдом переплёте, без подписи, без меток.

Я наклонилась ближе.

Это была шкатулка. Из тёмного дерева, почти чёрного, но не глянцевого – наоборот, матового, будто свет в него не входил, а вяз в поверхности. Никаких узоров. Ни инкрустации, ни резьбы, ни даже царапин, за которые мог бы зацепиться взгляд. Только простая форма и чёткие, уверенные линии.

Слишком уверенные для самоделки.

Я потянулась к ней не сразу. Сначала просто смотрела, пытаясь понять, почему не могу отвести взгляд. Ничего особенного. Таких шкатулок в восьмидесятые делали полно – на заказ, в художественных мастерских, под «народный стиль». Бабушка вполне могла купить её где-нибудь на ярмарке или получить в подарок.

Я убедила себя в этом и только потом коснулась дерева.

Ладонь словно наткнулась не на поверхность, а на холодную плотность. Дерево не было ледяным, но и тепла не принимало – как камень в тени. По коже пробежало неприятное, едва заметное покалывание, будто я коснулась металла в мороз.

Я машинально отдёрнула руку.

Глупо.

Снова положила ладонь на крышку, уже увереннее. На этот раз держала дольше, стараясь не обращать внимания на странное ощущение – тяжесть в груди, будто я сделала слишком глубокий вдох и забыла выдохнуть.

Шкатулка оказалась лёгкой. Непропорционально лёгкой для такого плотного, тёмного дерева. Я подняла её – пыль осыпалась на пол, и мне вдруг захотелось чихнуть и рассмеяться одновременно, чтобы сбросить это внезапное напряжение.

Я повертела её в руках.

Ни замка.Ни петли.Ни намёка на то, как она открывается.

Только тонкая, почти незаметная линия по периметру крышки.

Пальцы сами прошлись по краям, ощупывая шов. Движение было странно знакомым, как будто я уже делала так когда-то – не здесь, не сейчас. От этой мысли по позвоночнику прокатилась волна слабости, и я на секунду присела обратно на корточки, чтобы не потерять равновесие.

«Переутомилась», – решила я.

В доме было душно, окна давно не открывали. Я чувствовала, как кожа на шее стала влажной, как под футболкой неприятно холодеет спина. Сердце билось ровно, но слишком отчётливо – каждый удар отзывался где-то под рёбрами.

Я снова попыталась поддеть крышку ногтем.Шкатулка не поддалась.

Будто цельная.

И это, почему-то, задело сильнее, чем должно было. Возникло раздражение – тихое, упрямое. Нелепое чувство, что мне нужно её открыть. Не потому что внутри может быть что-то ценное, а просто – потому что так должно быть.

Я резко выдохнула и отставила шкатулку в сторону, на старую вязаную салфетку. Тёмное дерево сразу выделилось на её фоне – как чужеродное, неуместное пятно.

– Потом, – сказала я вслух, сама себе. Голос прозвучал хрипло.

Я встала, отряхнула колени. Пол подо мной был холодный, и это ощущение неожиданно вернуло меня в тело, в комнату, в дом. Нужно было идти. К соседке. Про кур.

Но когда я шагнула к двери, поймала себя на том, что обернулась.

Шкатулка лежала там же, неподвижная, тёмная.

И всё равно казалось, что она не просто осталась – а ждала.

Айнурлэн ӝог

—…потому что прошлое – это не музейная пыль и не страницы в учебнике, – Я делаю паузу, чтобы они не перебивали. Ладонь сама поднимается – не резко, просто привычный жест, который со временем переняли и они. В классе становится тише. Кто-то ещё шуршит тетрадью, кто-то упрямо щёлкает ручкой, но в целом – слушают, – Прошлое – это то, что вы носите в себе, даже если не знаете об этом, – продолжаю я. – Оно в том, как вы стоите. Как выбираете слова. В том, какие места вам кажутся «правильными», а какие – будто давят, хотя вроде бы обычная улица.

Я прохожу вдоль рядов, не торопясь. Пол под ногами тёплый, старый линолеум тихо пружинит. Останавливаюсь у окна. Солнечный свет ложится на подоконник, на чьи-то локти, на раскрытые тетради, выхватывая из воздуха кружащуюся пыль.

Тихий гул, шёпот, скрип мела – знакомый, почти родной звук. Сегодня первый рабочий день. После двух недель. Двух недель тишины в опустевшем доме, тяжёлого запаха цветов и земли, чужих соболезнующих голосов. Двух недель, когда мир сузился до размеров гроба и собственного онемения.

А здесь… здесь жизнь. Шумная, неугомонная, настоящая. Я скучала по этому гулу. По этим любопытным, не всегда послушным, но таким живым лицам. И, кажется, они скучали по мне. Во взглядах, которые ловят моё движение, в сдержанных, но узнаваемых улыбках, в том, как воздух в классе будто натянулся от внимания, – читается не просто дисциплина. Читается: «Вы вернулись. Мы рады». И от этого в горле встаёт тёплый, невыплаканный до конца ком. Бабушка бы поняла. Она всегда говорила, что лучший способ пережить одну потерю – помнить, что тебе ещё есть что отдавать.

– Для коренных народов места имеют значение не потому, что там «красиво» или «удобно», – говорю я. – А потому что там что-то было. Или должно было быть. Там жили, хоронили, молились, прятались, – ждали. Иногда – умирали.

Я замечаю, как один из мальчишек в последнем ряду перестаёт вертеться. Девочка у окна поднимает взгляд – внимательно, без привычной школьной скуки. Я ловлю этот взгляд и задерживаю его на секунду дольше.

– Когда ты знаешь прошлое, ты понимаешь, почему некоторые места нельзя просто взять и стереть, – продолжаю я тише. – Даже если на карте они выглядят пустыми. Даже если на них давно ничего не стоит, – Я снова жестикулирую – медленно, ладонями вниз, будто приглаживаю воздух, – Потому что земля помнит. Люди помнят. Род помнит. А если забыть – память всё равно найдёт, куда вернуться. Иногда – не самым удобным способом.

В классе повисла тишина – не та, натянутая, когда ждут звонка, а внимательная, плотная. Такая бывает редко, и я всегда её чувствую кожей: как будто воздух становится гуще, медленнее. Несколько человек опустили глаза, кто-то, наоборот, подался вперёд. Я как раз закончила фразу про то, что прошлое – это не музей под стеклом, а живая ткань, в которой мы ходим каждый день, даже если делаем вид, что не замечаем.

– Поэтому история – это не про даты, – подытоживаю я. – Это про ответственность. За то, что было. И за то, что мы с этим сделаем дальше, – Я останавливаюсь, оглядываю класс.

– …поэтому для коренных народов место – это не просто точка на карте, – сказала я, медленно опуская руку. – Это память. Это договор. Это то, что нельзя перенести без последствий.

Я перевела взгляд по рядам. На третьей парте у окна сидела Дина – аккуратная, с чёрной косой, всегда собранная. Она слушала не как отличница, а как человек, у которого внутри что-то отзывается. Я заметила, как она прикусила губу, будто решаясь.

– А можно вопрос? – сказала она, не поднимая руки, но глядя прямо на меня.

– Конечно, – ответила я сразу. Мне почему-то не хотелось её останавливать формальностями.

Дина помолчала секунду, подбирая слова.

– А как вы… – она запнулась, – как вы относитесь к тому, что сейчас происходит? Ну… – она махнула рукой в сторону окна, будто там, за школьным двором, начинался весь город. – К новости про снос. Про этот новый комплекс.

Кто-то зашевелился. Я услышала, как с последней парты тихо шепнули: «Про Кабан».Имя озера прозвучало, как щелчок.

– Компания «Moncha Development», – продолжила Дина уже увереннее, – Марсель Илмарович. Они же будут строить «Moneha» там, в Нижней Старо-Татарской слободе. Если место важно… – она посмотрела на меня внимательно, – разве это правильно?

Я не ответила сразу.

В этот момент я вдруг очень чётко ощутила пол под ногами – холодный линолеум, ровный, без трещин. Почувствовала, как край стола упирается в бедро, как мел слегка крошится между пальцами. Тело отреагировало раньше мыслей: между лопаток прошёл короткий, неприятный ток, будто я слишком резко повернула шею.

Я положила мел на край доски. Он стукнулся тише, чем я ожидала.

– Это сложный вопрос, – сказала я честно. – И правильный.

Я посмотрела на Дину, потом на класс.

– Город всегда меняется. Это нормально. Но проблема начинается там, где изменения делают вид, что до них ничего не было. Когда место воспринимают как пустое – просто потому, что его историю неудобно учитывать.

Я заметила, что говорю медленнее, чем обычно. Слова будто требовали веса.

– Для кого-то это инвестиционный проект. Для кого-то – территория. Для кого-то – дом предков. И когда принимается решение, важно понимать: – я сделала паузу, – память никуда не исчезает. Её можно не слушать, но она остаётся. И иногда возвращается.

В классе снова стало тихо. Даже те, кто обычно жил в телефоне, смотрели на меня.

– А вы бы… – тихо спросила Дина, – вы бы остановили?

Вопрос был личным. Я это почувствовала сразу – по тому, как она напряглась, как чуть сжала пальцы на тетради.

Я вдохнула. Воздух показался сухим.

– Я бы начала с другого, – сказала я. – Я бы спросила: что именно мы теряем. И готовы ли мы за это платить.

Звонок прозвенел резко, почти грубо. Несколько человек вздрогнули. Класс зашумел, задвигались стулья.

– На сегодня всё, – сказала я, собирая тетради. – Домашнее задание – подумать, какие места в нашем городе вы бы назвали важными. Не по учебнику. Для себя.

– На сегодня всё, – сказала я, собирая стопку тетрадей. Тёплые от детских рук, чуть помятые обложки. – И домашнее задание на следующий раз… Подумайте и запишите, кто, по-вашему, придаёт истории значимость? Автор, который её пишет, факты, которые в ней содержатся… или те, кто её читает и запоминает? Вы. То есть – мы с вами.

Я сделала небольшую паузу, дав вопросу повиснуть в воздухе. По рядам пробежал лёгкий, заинтересованный шёпот.

– Не нужно искать правильный ответ в учебнике. Нужно найти свой. Даже если он будет состоять из одних вопросов.

Ученики начали выходить. Дина задержалась на секунду, кивнула мне и ушла последней.

Когда дверь закрылась, я осталась одна. Шум коридора приглушился, стал фоном.

Я опёрлась ладонью о стол. Дерево было тёплым, гладким, знакомым. И всё равно внутри что-то неприятно тянуло – не мысль, не образ, а ощущение, будто меня задели за давно заживший, но чувствительный рубец.

Имя Марсель ещё звучало где-то под рёбрами. Не как злость. Не как страх.

Как узнавание, которому я пока не могла дать форму.

Я осталась стоять у стола дольше, чем нужно. Шум в коридоре постепенно стихал, а внутри, наоборот, что-то начинало нарастать.

Сначала – раздражение. Резкое, беспричинное. Как от слишком яркого света или чужого громкого смеха. Я сжала пальцы, почувствовала, как мелкая пыль с мела остаётся на коже. Захотелось смыть её, стереть.

Потом – холод. Не по коже, а глубже, где-то под грудиной. Как будто воздух внутри стал тяжёлым, густым, и вдох не приносил облегчения. Я сделала ещё один – медленный, через нос. Не помогло.

И вдруг – страх. Короткий, острый, стыдный в своей необъяснимости. Сердце сбилось на долю секунды, ударило сильнее, чем нужно. В горле встал плотный ком, как перед слезами или криком, но ни того ни другого не было.

Я нахмурилась, машинально потёрла ладонью грудь, будто там можно было что-то разгладить.

И за всем этим – злость.

Не направленная в пространство. Не абстрактная. Очень конкретная.

Имя всплыло само, без моего участия.

Марсель. Марсель. Марсель.

Я даже вздрогнула от этого внутреннего щелчка. Словно кто-то слишком громко хлопнул дверью в пустой комнате. Лицо его я знала только по новостям – спокойное, уверенное, чуть отстранённое. Ничего такого, что должно было бы вызывать подобную реакцию.

И всё же именно к нему – не к компании, не к проекту, не к абстрактному «девелоперу» – потянулась эта тягучая, вязкая неприязнь. Почти ненависть. Не яркая, не истеричная, а тяжёлая, плотная, как плохо переваренная пища.

Я сжала зубы.

– Что за глупость… – пробормотала я вслух, больше для того, чтобы услышать собственный голос.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.