Маргарита Журавлева
Клятва цветущей сакуры

Письмо из Токио

В участок он вошёл так, будто перепутал двери.

Не спешил, не оглядывался, не искал глазами таблички с надписью «приём заявлений». Просто аккуратно прикрыл за собой дверь — двумя пальцами, с той особенной вежливостью, которая не требует ответной благодарности.

Ласточкин поднял голову от монитора не сразу. Сначала он услышал шаги — тихие, размеренные, слишком ровные для человека, который пришёл жаловаться на судьбу или соседей. Потом — запах. Не резкий, не парфюмированный. Что-то древесное, сухое, с ноткой чая.

— Эм… — сказал дежурный сержант, но мужчина уже сделал шаг вперёд.

Он был невысок, тонок, одет безупречно: тёмное пальто простого кроя, шарф цвета старой слоновой кости, кожаные перчатки, аккуратно снятые и сложенные в ладони. Волосы — седые, тщательно зачёсанные. Лицо — спокойное, но не пустое. Лицо человека, который привык слушать и ждать.

— Добрый день, — произнёс он на хорошем, немного книжном русском. — Простите за беспокойство. Мне сказали, что я могу обратиться сюда.

Ласточкин встал. Не потому что было нужно — потому что иначе выглядело бы неправильно.

— Конечно, — сказал он. — Присаживайтесь. Чем можем помочь?

Мужчина слегка поклонился и сел, положив на колени тонкую кожаную папку.

— Моё имя — Танака Хироси. Я прибыл из Токио.

— Прекрасный город, — автоматически отозвался Ласточкин. — Я там не был, но мне говорили.

Танака улыбнулся — едва заметно.

— Он действительно прекрасен. Но сейчас меня интересует ваш город.

— Нам редко так везёт, — пробормотал Ласточкин и тут же кашлянул. — Простите. Продолжайте.

Танака открыл папку и аккуратно вытащил фотографию.

Не распечатку, не ксерокопию — старую, чуть выцветшую фотографию, наклеенную на плотный картон. На ней был изображён альбом: толстый, с тканевым переплётом, украшенным вышивкой. На обложке — ветвь сакуры, выполненная тонкой, почти ювелирной нитью.

— Это семейная реликвия, — сказал Танака. — Альбом с засушенными цветами сакуры. Он был создан более ста лет назад моим предком.

Ласточкин наклонился ближе.

— Красиво.

— Да, — согласился Танака. — Но он ценен не красотой.

Он перевернул фотографию. На обороте была надпись по-японски и — ниже — несколько строк на французском.

— Мой предок, — продолжил Танака, — посетил этот город в конце девятнадцатого века. Тогда Старые Клёны были важным торговым и культурным узлом. Здесь он заключил соглашение.

Ласточкин поднял взгляд.

— С кем?

— С представителем одной из влиятельных семей города. Через посредников. Формально — это была торговая договорённость. Неформально…

Он сделал паузу.

— Это была клятва.

В кабинете повисла тишина. Не тяжёлая — внимательная.

— В нашей семье её называют «обещанием весны», — сказал Танака. — Оно было зафиксировано не в контракте, а в этом альбоме. В языке цветов. В порядке страниц. В символах.

— Звучит… поэтично, — осторожно сказал Ласточкин. — И немного неудобно для юристов.

— Именно поэтому альбом пережил больше, чем многие договоры, — спокойно ответил Танака. — Но он исчез.

— Когда?

— Примерно сорок лет назад. Сначала мы думали, что он утерян. Потом — что продан. Потом — что уничтожен. Но недавно я узнал, что он находится здесь.

— В Старых Клёнах?

— Да.

Ласточкин медленно выдохнул.

— Хорошо. Допустим. Вы приехали, чтобы его вернуть?

— Я приехал, чтобы восстановить справедливость, — мягко поправил Танака. — И потому что соглашение было нарушено.

— Кем?

— Семьёй, которая получила выгоду. Очень давно. Но последствия этого нарушения живы до сих пор.

Ласточкин откинулся на спинку стула.

— Вы понимаете, что всё это звучит… — он поискал слово, — не совсем как стандартное заявление о краже?

— Понимаю, — кивнул Танака. — Поэтому я сначала обратился в архивы. Потом — в музеи. Потом — к частным коллекционерам. Везде мне отказали.

— Вежливо?

— Очень.

— Это настораживает, — честно сказал Ласточкин.

— Меня тоже, — согласился Танака. — А вчера ночью на меня напали.

Вот теперь тишина стала другой.

— Напали? — переспросил Ласточкин.

— В гостинице. Кто-то проник в номер. Они ничего не украли. Только перевернули вещи. И оставили это.

Он достал из папки ещё один предмет — сложенный лист бумаги. На нём был нарисован простой, почти детский узор: пересекающиеся линии, напоминающие ветви.

Ласточкин посмотрел на рисунок слишком долго.

— Простите, — сказал он наконец. — Я на секунду.

Он встал, отошёл к окну и достал телефон.

Набрал номер, который знал наизусть.

— Алессана? — сказал он, когда услышал знакомый голос. — У меня тут пожилой японец, альбом с сакурой, семейная клятва, исчезнувшая реликвия и нападение в гостинице.

Пауза.

— Нет, я не шучу.

Ещё пауза.

— Да. Конечно, это может подождать. Но мне почему-то кажется, что если мы подождём, то потом будет хуже.

Он усмехнулся.

— Я знал, что вы так скажете. Приезжайте? Я поставлю чай. Не сакуру, обещаю.

Он убрал телефон и вернулся к столу.

— Простите, — сказал он Танака. — Я пригласил специалиста.

— По альбомам? — уточнил Танака.

— По обещаниям, — ответил Ласточкин. — И по тому, как они умеют возвращаться.

В этот момент в коридоре послышались шаги.

Чуть быстрее, чем у Танаки.Чуть увереннее, чем у человека, который сомневается.

Ласточкин улыбнулся сам себе.

Весна, кажется, начиналась.

Альбом, которого нет

Алессана вошла в участок так, как входят люди, которые здесь не служат, но давно считают это место своим. Не оглядываясь. Не проверяя дорогу. Сняла перчатки на ходу, сунула их в карман пальто и кивнула дежурному — коротко, почти незаметно.

Ласточкин заметил, как Танака чуть выпрямился. Не из вежливости — из интереса.

— Вы не предупредили, что «специалист по обещаниям» будет выглядеть именно так, — сказал он вполголоса, когда Алессана подошла к столу.

— А вы не предупреждали, что у вас сегодня международные отношения, — отозвалась она. — Добрый день.

Она посмотрела на Танака — спокойно, внимательно, без той изучающей настороженности, которую обычно включают при первом знакомстве. Он ответил лёгким поклоном.

— Алессана, — представилась она. — Я занимаюсь историей города. Иногда — его неудобной стороной.

— Тогда мы коллеги, — сказал Танака. — Я тоже предпочитаю неудобную историю.

Ласточкин кашлянул.

— Отлично. Значит, вы найдёте общий язык быстрее, чем я инструкцию к кофемашине.

Через двадцать минут они уже ехали к гостинице. Машина Ласточкина знала дорогу сама — он мог бы закрыть глаза, но не стал. Весна за окном выглядела подозрительно аккуратной: слишком чистые тротуары, слишком светлое небо, слишком мирные лица прохожих.

— Вы часто приезжаете в Англию? — спросила Алессана, сидя на заднем сиденье рядом с Танака.

— Реже, чем хотелось бы, — ответил он. — Но чаще, чем безопасно.

— Опытный человек, — заметил Ласточкин. — Обычно после таких фраз следует либо признание, либо просьба о защите свидетелей.

— Я надеюсь обойтись без второго, — спокойно сказал Танака.

Гостиница оказалась одной из тех, что стараются выглядеть вне времени: нейтральный фасад, светлый холл, запах чистоты без характера. Администратор улыбалась так, будто ничего необычного здесь никогда не происходило.

Номер Танаки был безупречен. Слишком.

— Вот, — сказал Ласточкин, оглядываясь. — Первое правило: если номер выглядит как каталог, значит, его трогали.

— Или очень хорошо убрали, — заметила Алессана.

— Это одно и то же, — возразил он.

Они осматривали комнату методично, не торопясь. Никаких следов взлома. Никаких явных повреждений. Только мелочи: сдвинутая лампа, неправильно сложенный плед, едва заметный след на внутренней стороне дверцы шкафа.

— Они искали не вещи, — сказал Ласточкин. — Они искали подтверждение.

— Или проверяли, — добавила Алессана. — Жив ли альбом.

Танака стоял у окна, глядя вниз.

— Они не верили, что я его не привёз, — сказал он. — Для них это выглядело бы слишком… наивно.

— А вы действительно не привезли? — спросил Ласточкин.

— Нет, — ответил Танака. — Я не настолько смел. Или глуп.

— Обычно это одно и то же, — пробормотал Ласточкин. — Но вам повезло.

Они вернулись в участок уже ближе к вечеру. К ним присоединилась Эмили Лостбаум — уставшая, с тенью раздражения, которая появлялась у неё только тогда, когда архивы отказывались быть честными.

— Ничего, — сказала она, опускаясь на стул. — Совсем ничего. Ни в городских каталогах, ни в музейных фондах, ни в частных списках. Альбом числится утраченным в 1917 году.

— Классика, — вздохнул Ласточкин. — Год, когда у нас потерялось примерно всё.

— Я проверила даже неофициальные описи, — добавила Эмили. — Те, которые не должны были сохраниться. Там он есть. А потом — нет.

— Удобно, — сказала Алессана. — Слишком.

Эмили посмотрела на неё.

— Вы тоже это чувствуете?

— Я это вижу, — ответила Алессана.

Она снова взяла фотографию альбома, ту самую, с которой всё началось. Долго смотрела, прищурившись, словно пыталась вспомнить не изображение, а ощущение.

— Можно? — спросила она у Танака.

— Конечно.

Она наклонилась ближе, почти касаясь края стола. Ласточкин заметил, как прядь её волос упала на щёку, и отвёл взгляд слишком поздно.

— Вот, — сказала Алессана тихо.

— Где? — одновременно спросили Ласточкин и Эмили.

— Здесь. На корешке. Вышивка кажется декоративной, но если увеличить…

Она достала телефон, увеличила изображение.

— Видите? Не ветвь сакуры. Вернее, не только она. Здесь есть второе наложение. Упрощённое. Почти стертое.

Ласточкин наклонился ближе.

— Похоже на…

— Вариант эмблемы Клёнового Братства, — закончила она. — Не публичный. Дипломатический.

В комнате стало тихо.

— Значит, — медленно сказал Ласточкин, — у нас есть альбом, которого нет. Клятва, которую нарушили. И люди, которые очень не хотят, чтобы мы всё это связали.

— А ещё, — добавила Алессана, не поднимая глаз, — у нас есть весна. А весна никогда не бывает случайной.

Он усмехнулся.

— Вы это сейчас как историк сказали или как человек, который собирается меня втянуть в неприятности?

Она посмотрела на него — прямо, спокойно.

— Как человек, который рассчитывает, что вы не откажетесь.

Он выдержал паузу. Потом кивнул.

— Я уже не отказался.

Танака наблюдал за ними с лёгкой, почти незаметной улыбкой.

— В нашей семье говорят, — сказал он, — что если сакура начинает цвести не в своё время, значит, кто-то вспомнил старое обещание.

Алессана аккуратно положила фотографию на стол.

— Тогда, — сказала она, — нам стоит узнать, кто именно вспомнил.

За окном медленно темнело. Город переходил в вечерний режим — тот самый, в котором старые истории чувствуют себя особенно уверенно.

Альбом, которого не было, начинал заявлять о себе.

Первый лепесток

Альбом, которого не было, неожиданно стал центром притяжения.

Не официально — в отчётах он по-прежнему значился как «утраченный в 1917 году». Не публично — ни один каталог не желал признавать его существование. Но внутри узкого круга людей, знавших, куда смотреть, он уже лежал на столе. Невидимый, но ощутимый, как сквозняк в закрытой комнате.

Мирта Хаббшайр встретила их без удивления.

— Я знала, что вы придёте, — сказала она, впуская их в свой дом. — Вопрос был только — сегодня или завтра.

— Мы старались не торопиться, — ответил Ласточкин. — Но весна, знаете ли, подталкивает.

— Весна всегда подталкивает тех, кто не умеет вовремя закрывать двери, — отозвалась Мирта и посмотрела на Алессану. — Особенно вас.

Алессана усмехнулась.

— Я закрываю. Просто не на замок.

Дом Мирты был похож на неё саму: аккуратный, но не стерильный, полный книг, папок и вещей, у которых была история. Здесь не пахло пылью — только бумагой и старым деревом. Архив располагался в комнате без окон, с мягким светом и длинным столом, за которым было удобно проводить часы.

— Дипломатическое крыло Клёнового Братства, — сказала Мирта, доставая ключи. — Официально его не существовало. Неофициально — оно делало больше для города, чем все публичные комитеты вместе взятые.

— Я начинаю чувствовать профессиональную ревность, — заметил Ласточкин. — Нас так красиво никто никогда не прятал.

— Вас прятали, — возразила Мирта. — Просто не так изящно.

Они работали молча почти час. Алессана листала дневники, останавливаясь на полях, пометках, странных оборотах фраз. Ласточкин проверял сопроводительные записи, даты, имена. Иногда они переглядывались — коротко, словно проверяя, совпадают ли ощущения.

— Вот, — сказала Алессана наконец.

Она держала в руках тонкую тетрадь с потемневшей обложкой.

— Дневник Аркадия Кленского. 1898 год.

— Один из посредников, — кивнула Мирта. — Умел писать так, что потом никто не мог понять, о чём речь.

Алессана читала вслух:

— «Сегодня вновь говорили о гербарии восточной гостьи. Красота, в которой спрятан договор. Слова опасны, когда их читают все. Лепестки — только для тех, кто знает порядок».

В комнате стало тихо.

— Гербарий, — повторил Ласточкин. — Не альбом. Не контракт.

— Потому что это не вещь, — сказала Алессана. — Это форма.

— И язык, — добавила Мирта. — Братство часто использовало эстетику как шифр. То, что выглядит украшением, редко проверяют.

— Значит, альбом существовал, — медленно сказал Ласточкин. — И существовал как носитель договора.

— И кто-то очень старался, чтобы его перестали искать, — закончила Алессана.

Мирта закрыла тетрадь.

— Если Вороновы действительно были второй стороной сделки, — сказала она, — то для них альбом опасен даже сейчас. Особенно сейчас.

— Потому что старые договоры имеют привычку напоминать о себе в самый неудобный момент, — заметил Ласточкин.

Алессана посмотрела на часы.

— Мне нужно идти, — сказала она. — Я хочу проверить ещё пару частных записей. Пока они не исчезли.

— Я отвезу, — сразу сказал Ласточкин.

Она подняла на него взгляд.

— Вы уверены?

— Я сегодня особенно плохо переношу одиночные прогулки по переулкам, — ответил он. — Аллергия на внезапности.

Она улыбнулась — тепло, почти благодарно.

— Хорошо.

Они вышли вместе. Вечер был тёплым, воздух — влажным, пахнущим мокрым асфальтом и первыми цветами. Город выглядел спокойным, но Алессана чувствовала напряжение — тонкое, как натянутая нить.

— Вы заметили, — сказала она, когда они свернули в узкий переулок, — что нас перестали игнорировать?

— Да, — ответил Ласточкин. — И мне это не нравится.

Это случилось быстро.

Человек вышел из тени слишком резко, слишком целенаправленно. Рука дёрнулась к сумке Алессаны. Она отреагировала мгновенно — отступила, но ремень уже был в чужих пальцах.

— Эй! — рявкнул Ласточкин.

Вор не стал бороться. Он дёрнул сумку, не сумел вырвать, споткнулся и исчез между домами так же быстро, как появился.

Несколько секунд они просто стояли.

— Вы в порядке? — спросил Ласточкин, слишком спокойно.

Алессана кивнула.

— Да. Он хотел не деньги.

— Заметки, — сказал он.

Она посмотрела на сумку, потом на него.

— Значит, мы всё делаем правильно.

Он усмехнулся, но улыбка вышла напряжённой.

— Вы странно относитесь к угрозам.

— Я к ним привыкла, — ответила она. — А вот вы — нет.

— Я просто предпочитаю, чтобы на моих коллег не нападали в переулках, — сказал он. — Особенно на тех, кто читает дневники вслух.

Она посмотрела на него чуть дольше, чем нужно.

— Спасибо, что были рядом.

Он отвёл взгляд.

— Всегда пожалуйста. Но в следующий раз давайте без проверки моей реакции.

Они пошли дальше. В тишине, которая была уже не пустой, а наполненной.

Где-то далеко, словно по ошибке, с дерева сорвался лепесток. Не сакуры — обычный, светлый. Но Алессане показалось, что это знак.

Первый лепесток редко падает просто так.

Тень в оранжерее

Они шли молча недолго.

Ласточкин первым нарушил тишину — не словами, а движением: чуть замедлился, чтобы идти вровень, почти плечом к плечу. Не касаясь. Пока.

— Давайте всё-таки в больницу, — сказал он. — Я знаю, вы скажете, что «пустяки», «не впервой» и «сама виновата, что полезла». Но я хочу, чтобы это сказал врач.

Алессана посмотрела на него искоса.

— Вы всегда так убедительны?

— Только когда нервничаю, — признался он. — А я сейчас нервничаю.

— Заметно, — сказала она мягко. — Хорошо. В больницу.

Он выдохнул — коротко, словно отпустил что-то, что держал слишком крепко.

Они сели в служебную машину. Город за окнами плыл — фонари, витрины, редкие прохожие. Всё выглядело обычным. Слишком обычным.

— Вам повезло, — сказал Ласточкин, глядя на дорогу. — Обычно после таких эпизодов люди начинают сомневаться.

— В чём?

— В себе. В работе. В том, стоит ли продолжать.

— А вы? — спросила Алессана.

— А я начинаю злиться, — честно ответил он. — Это менее философично, но эффективнее.

Она улыбнулась — уголком губ.

— Тогда мы хорошая команда.

Он бросил на неё быстрый взгляд.

— Вы сейчас флиртуете или констатируете факт?

— А вы хотите уточнить? — спокойно парировала она.

Он хмыкнул.

— Пока оставим интригу.

У больницы было слишком много света и слишком мало людей. Осмотр прошёл быстро: лёгкие ушибы, ничего серьёзного, рекомендация «покой и наблюдение».

— Покой — это не про меня, — сказала Алессана, натягивая пальто.

— Я заметил, — ответил Ласточкин. — Поэтому у меня встречное предложение.

— Я боюсь спрашивать.

— Не бойтесь. Я предлагаю заехать в оранжерею.

Она удивлённо посмотрела на него.

— Сейчас?

— Да. Она по дороге. И… — он замялся, — я видел, как вы реагируете на цветы.

— Вы наблюдательны.

— Профессиональная деформация.

Она задумалась на секунду. Потом кивнула.

— Хорошо.

Оранжерея была почти пустой. Стеклянные своды, влажный воздух, приглушённый свет. Здесь всегда было ощущение, что время течёт иначе — медленнее, осторожнее.

Алессана остановилась почти сразу. Провела рукой над листьями, не касаясь.

— Здесь тихо, — сказала она. — Город здесь говорит шёпотом.

— А иногда молчит, — добавил Ласточкин.

Она закрыла глаза на мгновение. Плечи чуть опустились, дыхание выровнялось.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Это… правильно.

— Я рад, что угадал, — ответил он.

Они шли между рядами растений, и Ласточкин вдруг заметил отражение в стекле. Чуть дальше, между пальмами — силуэт. Слишком неподвижный. Слишком внимательный.

Он не подал виду. Только замедлился.

— Алессана, — сказал он спокойно. — У вас есть привычка оборачиваться резко?

— Да, — ответила она так же спокойно. — А что?

— Тогда не сейчас.

Она поняла сразу. Кивнула едва заметно.

Силуэт исчез, словно растворился среди зелени.

— Мы не одни, — сказала она.

— Уже нет, — поправил Ласточкин. — Но были.

Когда они вышли, у выхода их ждал мужчина в дорогом пальто. Улыбка — идеальная, взгляд — холодный.

— Добрый вечер, — сказал он. — Прошу прощения за неожиданность.

— Мы тоже, — отозвался Ласточкин. — Не ожидали, что оранжереи снова войдут в моду.

Мужчина усмехнулся.

— Я представляю интересы семьи Вороновых.

Алессана почувствовала, как у неё внутри что-то сжалось — не страх, а раздражение.

— И? — спросила она.

— И мы бы очень не хотели, чтобы вы продолжали своё… исследование.

— Поздно, — сказал Ласточкин. — Мы уже начали.

— Начало — не приговор, — мягко ответил мужчина. — Иногда достаточно вежливого разговора.

— А иногда — нет, — сказала Алессана.

Мужчина посмотрел на неё внимательно.

— Вы умная женщина. Вам не нужно это дело.

— А вам не нужно меня убеждать, — ответила она. — Если вы здесь, значит, альбом существует.

Улыбка мужчины стала тоньше.

— Я бы сказал, что вы слишком много интерпретируете.

— Я бы сказал, что вы слишком рано пришли, — вмешался Ласточкин. — Обычно давление начинается позже.

Мужчина чуть наклонил голову.

— Тогда считайте это… первым предупреждением.

Он ушёл так же вежливо, как появился.

Они стояли молча.

— Значит, Вороновы, — сказала Алессана.

— Значит, мы попали, — ответил Ласточкин. — Официально.

Она посмотрела на него.

— Вы всё ещё готовы продолжать?

Он усмехнулся.

— А вы?

Она ответила не сразу. Потом тихо сказала:

— Теперь — особенно.

Он кивнул.

— Тогда поехали. Весна только начинается.

Где-то в глубине оранжереи тихо капнула вода. Как отсчёт.

Язык цветов и молчание архивов

— Они всегда улыбаются первыми.

Мирта произнесла это почти буднично, словно говорила о погоде или о том, что в городе снова подорожает кофе. Она стояла у окна, спиной к свету, и из-за этого её лицо казалось резче, чем обычно.

— Это семейная привычка, — добавила она. — Улыбаться, когда хотят, чтобы вы испугались чуть позже.

Ласточкин опёрся о край стола.

— Вы говорите так, будто мы уже в списке.

— Вы в нём с того момента, как Вороновы решили заговорить, — ответила Мирта. — До этого вы были досадной случайностью. Теперь — фактором.

Алессана скрестила руки.

— Давление через «вежливых людей» — старый приём. Эффектнее только лошадиная голова.

— Старый, — кивнула Мирта. — Он оставляет ощущение выбора, которого на самом деле нет.

— Мы не любим ложный выбор, — сказал Ласточкин. — У нас аллергия.

Мирта посмотрела на него внимательнее.

— Тогда вам нужно быть осторожнее. И… — её взгляд на мгновение задержался на Алессане, — держаться вместе.

После этого разговора город будто замолчал.

Не буквально — машины ездили, люди говорили, — но архивы вдруг стали глухи. Запросы возвращались пустыми, ссылки вели в никуда, документы исчезали, не оставляя даже следа вырванных страниц.

— Молчание архивов — плохой знак, — сказала Алессана, закрывая ноутбук. — Это значит, что кто-то уже прошёлся по следу.

— Или что мы наступили на правильную плиту, — ответил Ласточкин. — Обычно они скрипят.

Она посмотрела на него и вдруг сказала:

— Поехали ко мне.

— Это звучит многообещающе, — заметил он. — Но я надеюсь, что у вас есть чай.

— Есть. И он гораздо опаснее, чем кажется.

Её магазинчик был спрятан от улицы — как и многое в её жизни. Тёплый свет, полки с редкими книгами, травами, старинными открытками. Здесь не продавали сувениры — здесь хранили настроения.

Алессана поставила чайник, достала жестяную коробку.

— Жасмин, — сказала она. — Он про ясность.

— Мне это сейчас нужно, — признался Ласточкин.

Они сели за маленький столик. Пар от чашек поднимался медленно, словно не торопился.

— В дневнике Кленского, — начала Алессана, — было ключевое: «договор, спрятанный в красоте». Это не метафора.

— А инструкция, — сказал Ласточкин.

Она кивнула.

— Клёновое Братство использовало язык цветов. Не в романтическом смысле, а в дипломатическом. Ханакотоба.

— Я слышал, — сказал он. — В Японии каждый цветок может быть фразой.

— И каждый порядок — предложением, — добавила она. — Альбом Танаки — не просто гербарий. Это контракт. Условия сделки зашифрованы в последовательности цветов, в способе их засушки, даже в том, какие лепестки повреждены.

Ласточкин задумался.

— То есть читать его можно только зная язык.

— И контекст, — сказала Алессана. — И людей.

Он посмотрел на неё поверх чашки.

— Вы понимаете, что теперь они будут стараться стереть не только альбом, но и язык?

Она улыбнулась — спокойно, почти вызывающе.

— Поздно. Язык уже заговорил.

За окном медленно темнело. В воздухе стоял аромат жасмина — чистый, почти обманчивый.

— Алессана, — сказал Ласточкин тихо, — если станет опасно…

— Я знаю, — перебила она. — Вы будете рядом.

Он не стал спорить.

Где-то далеко, за стенами магазинчика, город снова вздохнул. И в этом дыхании было обещание — или предупреждение.

Язык цветов редко говорит громко. Но когда он начинает, молчать уже невозможно.

Странный союзник

Утро началось с тишины.

Не с той, что бывает ранним воскресеньем, а с рабочей, сосредоточенной — когда телефоны ещё не надрываются, коридоры не наполнились голосами, и у тебя есть редкая роскошь подумать до того, как тебя отвлекут.

Ласточкин любил это время. В нём легче было замечать несоответствия.

Он поставил кружку с уже остывающим кофе рядом с клавиатурой и открыл служебную систему. Имя — Танака Хироси. Дата рождения. Паспортные данные. Въезд в страну.

— Ну давай, — пробормотал он. — Удиви меня.

Система не удивляла.

Визит — официальный, частный, цель указана корректно. Коллекционер. Историк-любитель. Член нескольких международных обществ. Ни одного административного нарушения. Ни одной попытки задержаться дольше положенного. Чисто.

Слишком чисто — это Ласточкин отметил, но пока не стал придавать значения.

Он оформил первый запрос — стандартный, формальный, через международный канал. Потом второй — неформальный, через старые контакты. Третий — архивный, с пометкой «историческая справка».

— Ты кого там пробиваешь так, будто он тебе денег должен? — спросил Харрис, проходя мимо с папкой.

— Японца, — ответил Ласточкин, не отрываясь от экрана.

— Это многое объясняет, — хмыкнул Харрис. — Обычно после третьего запроса у нас либо паника, либо чай.

— Пока кофе, — сказал Ласточкин. — Но я открыт к предложениям.

Ответы начали приходить ближе к полудню. Медленно, аккуратно, словно собеседники тоже не хотели торопиться.

Г-н Танака Хироси известен как частный коллекционер, специализирующийся на предметах прикладного искусства конца XIX — начала XX века…

Не состоит в политических организациях…

Репутация безупречная…

— Ну конечно, — пробормотал Ласточкин. — А где же скелет?

Он откинулся на спинку стула, перечитал всё ещё раз. Ничего. Ни намёка. Даже косвенного.

— Либо он святой, — сказал Харрис, заглянув через плечо, — либо ты не туда смотришь.

— Либо он именно тот, за кого себя выдаёт, — ответил Ласточкин. — И это меня почему-то не успокаивает.

— Тебя вообще что-нибудь успокаивает? — поинтересовалась Климова из соседнего отдела.

— Иногда, — сказал он. — Но это не обсуждается на рабочем месте.

Они усмехнулись. Обычная офисная ирония — якорь, который держал реальность на месте.

Он закрыл систему, сделал пометку в деле: проверка завершена, компрометирующих данных не выявлено. Потом — пауза. И ещё одна строка, уже для себя: чистота может быть частью легенды, а может — её защитой.

Телефон завибрировал.

Номер был знакомый.

— Ласточкин, — сказала Мирта Хаббшайр вместо приветствия. — У вас есть минута?

— Для вас — всегда, — ответил он и тут же подумал, что фраза прозвучала слишком лично.

— Хорошо. Тогда слушайте внимательно.

Он выпрямился.

— Я вспомнила кое-что важное, — продолжила она. — Вернее, не вспомнила. Я нашла.

— Это разные вещи, — заметил он.

— Именно. Мой предок… — она сделала паузу, — он был хранителем не публичных архивов Клёнового Братства. Тех самых «деликатных».

Ласточкин медленно выдохнул.

— Значит, не просто наблюдатель.

— Нет, — сказала Мирта. — Он знал, где прятать то, что нельзя уничтожать.

— И вы думаете, что это связано с альбомом?

— Я уверена, — ответила она. — Но пока не могу сказать чем. Мне нужно время.

— Сколько?

— Столько, сколько потребуется, чтобы не ошибиться, — сказала Мирта. — И чтобы никто не понял, что я ищу.

Ласточкин посмотрел в окно. Город жил своей жизнью, делая вид, что ничего не происходит.

— Я вам доверяю, — сказал он наконец.

— Я знаю, — ответила Мирта. — Именно поэтому и позвонила.

Связь оборвалась.

Он ещё некоторое время сидел неподвижно, потом взял телефон и набрал номер Алессаны.

— Я проверил Танака, — сказал он, когда она ответила. — Всё чисто.

— Это вас радует или пугает? — спросила она.

Он усмехнулся.

— Вы меня слишком хорошо знаете.

— Это профессиональное, — сказала она. — Или личное?

— Пока не решил, — ответил он. — Мирта звонила. Она нашла что-то. Но пока молчит.

— Значит, союзник, — сказала Алессана. — Странный, но нужный.

— Как и все хорошие союзники, — добавил он.

На другом конце линии повисла короткая, тёплая пауза.

— Вы сегодня зайдёте? — спросила она. — У меня ещё остался жасмин.

— Вы умеете убеждать, — сказал он. — Я буду.

Когда он положил трубку, ощущение странного спокойствия сменилось другим — более глубоким. Они были не одни. И это было одновременно утешительно и опасно.

Город всё ещё молчал. Но в этом молчании уже начинали различаться шаги.

Чернила с запахом миндаля

Вечер не торопился наступать. Он просто постепенно сгущался за окнами лавки, будто город решил притихнуть и подождать, чем закончится день.

Алессана закрыла дверь на внутренний замок и на секунду прислонилась к ней спиной. Тишина внутри магазина была почти осязаемой: мягкий свет, стеклянные банки с травами, старые книги, запах жасмина, который всё ещё держался в воздухе после их последнего разговора.

Ласточкин стоял у прилавка, листая тонкую тетрадь с пометками.

— Значит, — сказал он, не поднимая головы, — мы официально имеем дело с контрактом, замаскированным под гербарий.

— Не просто контрактом, — поправила она. — Договором, который должны были читать только те, кто знает язык.

— Ханакотоба, — кивнул он. — Я до сих пор не могу поверить, что дипломатия когда-то выглядела как букет.

— Иногда букет опаснее подписи, — сказала Алессана, подходя ближе. — Подпись можно подделать. Порядок лепестков — сложнее.

Он наконец поднял взгляд.

— Вы сейчас звучите пугающе уверенно.

— Я пытаюсь не звучать пугающе взволнованно, — ответила она. — Есть разница.

Он усмехнулся.

— Есть. Первое меня настораживает, второе —… — он замолчал, словно поймал себя на лишнем слове.

— Второе? — спокойно уточнила она.

— Второе заставляет меня приносить вам чай чаще, чем положено по служебной инструкции.

Алессана улыбнулась. Тихо. Почти незаметно.

— Хорошо, что у вас нет служебной инструкции.

— Есть, — возразил он. — Но я её игнорирую.

Они разложили на столе копии старых записей: фрагменты дневника Кленского, наброски возможных комбинаций цветов, старые справочники по ханакотоба. Работа была почти медитативной. В этих символах было странное спокойствие — словно прошлое пыталось говорить мягко, несмотря на всё.

— Если это действительно контракт, — сказал Ласточкин, — то в нём должны быть условия. Сроки. Обязательства.

— Или предупреждение о нарушении, — добавила Алессана.

Он кивнул.

— И если Вороновы так нервничают, значит, предупреждение не в их пользу.

Она задумчиво провела пальцем по строке.

— «Договор, спрятанный в красоте»… Красота здесь — не украшение. Это форма шифра.

В этот момент за дверью тихо звякнул колокольчик.

Они оба замерли.

— Мы закрыты, — сказала Алессана, не повышая голоса.

Ответа не было.

Ласточкин уже шёл к двери, когда заметил это: у порога лежал свёрток. Небольшой, аккуратно перевязанный бечёвкой, словно его оставили специально — и достаточно тихо, чтобы никто не услышал.

Он открыл дверь резко. Улица была пустой.

Слишком пустой.

— Курьер-призрак, — пробормотал он и поднял свёрток. — Вы кого-нибудь ждали?

— Нет, — сказала Алессана. — И это мне не нравится.

Он положил свёрток на стол.

— Открывать будем вместе, — сказал он.

— Как на свидании? — тихо уточнила она.

— Как на служебной операции, — ответил он. — Но если вам так спокойнее — можем считать это плохим свиданием.

Она усмехнулась.

Бечёвка легко поддалась. Бумага раскрылась без сопротивления.

Внутри лежала книга.

Старая. Тёмная. С потёртым корешком и почти стёртым тиснением, которое невозможно было прочитать без света.

Алессана осторожно провела пальцами по обложке.

— Очень старая… — прошептала она. — Конец XIX века, возможно.

— Подарок? — спросил Ласточкин.

— Скорее, сообщение.

Она медленно открыла книгу.

Страницы разошлись легко, словно книга давно ждала, когда её откроют.

И почти сразу Алессана замерла.

Её пальцы остановились в воздухе, не касаясь бумаги. Ласточкин заметил это мгновенно.

— Что? — тихо спросил он.

Она не ответила. Только чуть склонила голову и втянула воздух.

Ещё раз.

Медленно.

И вдруг тихо, почти с недоверием сказала:

— …О.

Он напрягся.

— Алессана?

Она закрыла глаза на секунду и снова вдохнула, уже осторожнее.

— Пахнет миндалём.

Ласточкин нахмурился.

— Минадлём?

— Горьким, — уточнила она. — Очень отчётливо.

Он шагнул ближе, но не наклонился к книге.

— Это должно меня радовать или настораживать?

Алессана приоткрыла страницу чуть шире. Бумага была желтоватой, плотной, с аккуратным старым шрифтом. Никаких пятен. Никаких видимых следов.

Только запах.

Тонкий, почти изящный. И совершенно неуместный.

Она медленно выдохнула.

— Ну конечно… — сказала она почти сухо. — Как вульгарно.

— Простите? — не понял он.

Она повернула голову к нему.

— Использовать цианистый калий. Серьёзно? Это же почти клише.

На секунду повисла тишина.

Потом Ласточкин очень тихо сказал:

— Закрой. Книгу.

Она посмотрела на него внимательнее. В его голосе не было шутки.

Ни капли.

Алессана аккуратно сомкнула страницы.

— Вы думаете… это не шутка?

Он не ответил сразу. Только взял книгу двумя пальцами за край обложки и осторожно отодвинул от них на край стола.

— Я думаю, — сказал он медленно, — что люди, которые подбрасывают нам старые книги ночью, не обладают чувством юмора.

Она наблюдала за ним. За тем, как он движется — слишком спокойно, слишком контролируемо. Это был тот тип спокойствия, который появляется, когда человек очень зол или очень напуган.

Иногда — и то и другое.

— Ласточкин, — мягко сказала она, — я же только почувствовала запах.

Он посмотрел на неё резко.

— Именно.

Эта короткая реплика прозвучала слишком громко для маленькой лавки. Он сразу сделал шаг назад, будто понял, что сорвался.

— Простите, — сказал он уже тише. — Просто… не трогайте её больше.

Алессана сложила руки на груди.

— Вы сейчас выглядите так, будто готовы арестовать книгу.

— Если понадобится — арестую, — сухо ответил он. — И того, кто её принёс.

Она всё ещё смотрела на него внимательно. И вдруг сказала почти спокойно:

— Вы испугались.

Он открыл рот, чтобы возразить.И закрыл.

— Да, — сказал он наконец. — Испугался.

Это прозвучало честно. Без защитной иронии. Без привычного сарказма.

Алессана на секунду отвела взгляд, словно не хотела смотреть на него в этот момент слишком прямо.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Тогда давайте считать, что это официальное предупреждение.

Ласточкин снова посмотрел на книгу.

— Нет, — сказал он. — Это уже не предупреждение.

Он не договорил сразу.Слово будто застряло где-то между раздражением и холодной ясностью.

— Это попытка, — сказал он наконец. — Неловкая. Показательная. Но попытка.

Алессана медленно кивнула.

В лавке снова стало тихо. Только где-то на задней полке едва слышно тикали старые часы — звук, который обычно успокаивал. Сейчас он лишь подчёркивал напряжение.

— Забавно, — сказала она после паузы. — Они всё ещё думают, что меня можно напугать символами.

— Они думают, что можно убрать вас аккуратно, — жёстко ответил Ласточкин. — Так, чтобы это выглядело как несчастный случай. Или как ошибка.

Она посмотрела на него внимательно.

— Вы сейчас злитесь.

— Очень, — сказал он спокойно. — И это не сарказм.

Он подошёл к окну, выглянул на улицу, затем вернулся. Движения его были резкими, почти бесшумными.

— Мы закрываем лавку, — сказал он. — Прямо сейчас.

— Она и так закрыта.

— Тогда мы закрываемся окончательно на сегодня. И вы едете со мной.

Алессана чуть склонила голову.

— Это приказ?

— Это… — он остановился, — просьба. Которую я очень рекомендую выполнить.

Она смотрела на него секунду, другую. В его голосе было нечто новое — не служебное, не ироничное. Личное.

— Хорошо, — сказала она мягко. — Но сначала давайте всё-таки посмотрим на книгу. Осторожно. Без героизма.

Он хотел возразить. Это было видно.Но вместо этого выдохнул и кивнул.

— Ладно. Быстро. И без прикосновений.

Алессана принесла тонкие перчатки из ящика под прилавком. Надела их неторопливо, словно совершала привычный ритуал. Потом осторожно пододвинула книгу обратно в центр стола.

— Если это связано с ханакотоба, — сказала она, — то это не просто угроза. Это сообщение.

— Очень токсичное сообщение, — мрачно заметил он.

Она приоткрыла книгу снова. Теперь медленно, держа её дальше от лица. Запах всё ещё ощущался — тонкий, сладковатый и чужой.

— Да… — сказала она тихо. — Это точно не миндаль.

Ласточкин сжал челюсть.

— Закрывайте.

— Ещё секунду.

На первой странице, почти незаметно, был оттиск. Тиснение, которое раньше сливалось с узором бумаги. Теперь, под боковым светом лампы, оно стало различимым.

Небольшой знак. Стилизованный кленовый лист.

Но не тот, что использовало Братство официально.

— Вариант эмблемы, — прошептала Алессана. — Старый. Дипломатическое крыло.

Ласточкин наклонился чуть ближе, но всё равно держал дистанцию.

— Значит, книга из их внутреннего архива.

— Или очень хорошая подделка, — сказала она.

Она перелистнула страницу деревянной линейкой, не касаясь бумаги пальцами. Внутри был текст. Старый шрифт. И между строк — маленькие, почти невидимые изображения цветов.

Сакура. Ирис. Камелия.

Она задержала дыхание.

— Это код, — сказала она. — Они пишут через цветы.

— Контракт? — тихо спросил он.

— Похоже на вводную часть… — прошептала она. — «Обещание весны… сохраняется до тех пор, пока…»

Она замолчала.

— Пока что? — спросил он.

Алессана закрыла книгу.

Медленно. Очень осторожно.

— Пока одна из сторон не нарушит клятву, — сказала она тихо.

Ласточкин посмотрел на неё так, словно пазл сложился прямо у него на глазах.

— Тогда понятно, — сказал он. — Почему Вороновы так нервничают.

Некоторое время они молчали.

Не потому что нечего было сказать — наоборот. Слова теперь были слишком ясными, слишком тяжёлыми, чтобы произносить их без необходимости.

Алессана сняла перчатки и аккуратно сложила их на край стола.

— Значит, — сказала она, — у нас есть книга из внутреннего архива Братства. С фрагментом договора. И с очень… прямолинейным намёком.

— Намёк я оценил, — сухо ответил Ласточкин. — Особенно его ароматическую составляющую.

Она невольно усмехнулась.

— Согласитесь, выбор средства несколько… театрален.

— Согласен, — сказал он. — И именно поэтому мне это не нравится. Театральность — это всегда демонстрация. Они хотели, чтобы вы поняли.

— Что они готовы идти дальше.

Он посмотрел на неё прямо.

— Что они уже идут.

Эта фраза прозвучала тихо, но в ней не было сомнения. Только факт.

Алессана провела ладонью по столу, словно проверяя его реальность.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда давайте считать, что это официальный переход на новую стадию.

— Стадию «попытка устранения», — уточнил он.

— Стадию «паники», — поправила она. — Они боятся.

Ласточкин склонил голову.

— И поэтому пытаются убрать единственного человека в городе, который умеет читать их язык.

Она посмотрела на него чуть мягче.

— Не единственного.

— Единственного, кто уже слишком много понял, — сказал он.

Он взял телефон, быстро набрал сообщение. Потом ещё одно. Его движения были точными, резкими — рабочими. Но напряжение никуда не делось.

— Что вы делаете? — спросила она.

— Перекрываю несколько вариантов, — ответил он. — И предупреждаю людей, которые должны знать.

— Мирту?

— В первую очередь.

Он убрал телефон и посмотрел на книгу. Потом — на Алессану.

— Мы уезжаем отсюда.

— Сейчас?

— Да. И книгу забираем с собой. В изолированном пакете. Её нужно проверить и… аккуратно изучить. Но не здесь.

Она кивнула.

— Хорошо. Тогда помогите мне закрыть лавку.

Они двигались быстро и слаженно. Свет погас. Шторы опустились. Дверь закрылась на два замка. Книга оказалась в плотном пакете, который Ласточкин держал так осторожно, будто это была не улика, а нечто более личное.

Когда они вышли на улицу, воздух показался холоднее.

Город выглядел спокойным — как всегда. Фонари, редкие машины, мягкий вечерний шум. Ничего не происходило. И именно это теперь казалось подозрительным.

— Знаете, — сказала Алессана, когда они подошли к машине, — это был самый странный подарок, который мне приносили в лавку.

Он открыл ей дверь.

— Я постараюсь, чтобы следующий был менее токсичным.

Она остановилась на секунду, прежде чем сесть.

— Вы правда испугались.

Он встретил её взгляд.

— Да.

— За дело?

— За вас.

Секунда тишины между ними оказалась неожиданно плотной. Почти осязаемой.

Алессана мягко улыбнулась.

— Тогда постарайтесь не превращать это в привычку, — сказала она. — Я не люблю, когда за меня слишком переживают.

Он усмехнулся.

— Поздно. Уже начал.

Она села в машину. Он обошёл её, сел за руль. Двигатель тихо заурчал.

Когда они отъехали от лавки, в зеркале заднего вида на мгновение мелькнул силуэт на противоположной стороне улицы. Неподвижный. Наблюдающий.

Ласточкин заметил его. Но ничего не сказал.

Пока.

Машина свернула за угол, и лавка исчезла из виду.

В салоне было тепло. Тихо. И пахло жасмином — еле заметно, будто напоминание о том, что среди всего этого ещё осталось что-то спокойное.

— Ну что, — сказала Алессана тихо. — Продолжим читать договор?

Он кивнул.

— Обязательно. Только теперь — осторожнее.

Город за окнами медленно погружался в ночь. А их расследование окончательно перестало быть просто расследованием.

Неделовое предложение

Алессана осторожно перевернула последнюю страницу старой книги и медленно выдохнула.

— Всё, — сказала она. — Дальше только пустые листы. Или… очень вежливое молчание.

Ласточкин стоял у окна, скрестив руки на груди, будто пытался удержать весь город от лишних движений. Сумерки легли на его плечи мягкой серой тканью.

— Вежливое молчание редко бывает пустым, — пробормотал он. — Обычно оно что-то скрывает.

— Или ждёт, пока его правильно спросят, — парировала она.

Он повернулся. Взгляд у него был усталый, но сосредоточенный, как у человека, который слишком долго смотрел на одну и ту же загадку и наконец начал различать в ней узор.

— И что нам говорит твой… язык цветов? — спросил он.

Алессана провела пальцами по краю страницы, где тонкие рисунки цветов сплетались в едва заметный орнамент.

— Что договор был заключён не просто так. И не между теми, чьи подписи стоят внизу. — Она чуть улыбнулась. — Очень деликатная форма обмана.

— Обман с цветочным оформлением. Как мило.

— Ханакотоба редко бывает милой, — сказала она. — Скорее… вежливо опасной.

Он хмыкнул.

— Это теперь мой любимый тип опасности.

Она подняла взгляд.

— Правда?

— Конечно. — Ласточкин подошёл ближе к столу. — Она хотя бы предупреждает заранее. В отличие от некоторых людей.

— Вы сейчас намекаете на меня?

— Я сейчас намекаю, что в первый день знакомства в моей жизни появилась женщина, которая читает договоры по цветам и нюхает подозрительные книги, — спокойно ответил он. — Согласись, это слегка выбивает из рутины.

Алессана не удержалась от тихого смеха.

— А вы? — спросила она. — Человек, который вместо «спасибо» говорит «не трогай, это может быть уликой»?

— Это была профессиональная забота.

— Это была паника.

— Это была очень обоснованная паника, — сухо уточнил он. — В лавке обнаружили книгу с запахом миндаля.

Она наклонила голову.

— До сих пор обижены на миндаль?

— До сих пор обижен на людей, которые используют яд без вкуса к эстетике, — ответил он. — Если уж травить — делай это хотя бы красиво.

Алессана прищурилась.

— Вы сейчас осуждаете преступников за отсутствие стиля?

— Безусловно. У преступлений должен быть уровень, — серьёзно сказал он. — Иначе это просто… плохой сервис.

Она засмеялась уже громче и тут же прикрыла рот ладонью, словно смех мог потревожить страницы.

Тишина снова вернулась в помещение, но теперь она была мягче.

— Значит, — медленно произнёс Ласточкин, — у нас есть договор, написанный цветами. Книга, которую кто-то очень хотел, чтобы мы нашли. И люди, которые явно не любят, когда в их дела суют нос.

— И мы, — добавила она.

Он посмотрел на неё чуть дольше, чем требовалось.

— И мы.

Алессана закрыла книгу и осторожно перевязала её лентой.

— Напряжение растёт, — сказала она тихо. — Я это чувствую.

— Я тоже, — ответил он. — Но у напряжения есть полезное свойство.

— Какое?

Он слегка наклонился ближе.

— Оно заставляет людей делать… неделовые предложения.

Алессана подняла бровь.

— Неделовые? — переспросила она. — Это звучит подозрительно.

— Это звучит как человек, который провёл двенадцать часов среди архивных коробок и окончательно потерял уважение к официальным встречам, — невозмутимо ответил Ласточкин.

Он опёрся ладонями о край стола, глядя на книгу так, словно она могла внезапно начать давать показания.

— Если завтра мы продолжим копаться в документах в таком же темпе, — продолжил он, — я либо раскрою заговор столетия, либо начну разговаривать со шкафами.

— Шкафы обычно молчат, — заметила Алессана.

— Некоторые архивные — подозрительно осуждающе, — вздохнул он. — Я не выдержу.

Она тихо улыбнулась.

— И какое же у вас… неделовое предложение?

Ласточкин выпрямился, будто собираясь сделать официальное заявление, но потом, передумав, просто пожал плечами.

— Завтра после архивов, — сказал он, — не в кафе.

— Уже интригует.

— И не в участок. Я дорожу своей репутацией.

— Ещё больше интригует.

Он чуть склонил голову, рассматривая её реакцию.

— Есть одно место, — произнёс он. — Оранжерея Ботанического сада. Там сейчас цветёт ранняя вишня.

Алессана замерла на секунду.

— Вишня?

— Да. Те самые деревья, про которые ты говорила. Символы, смыслы, ханакотоба и прочее. — Он сделал неопределённый жест рукой. — Я подумал… может, стоит посмотреть на них не в книге.

Она опустила взгляд на переплетённую лентой книгу.

— Это уже звучит не как рабочая встреча.

— Именно поэтому оно и называется неделовым предложением, — спокойно ответил он.

В лавке снова стало тихо. Где-то в глубине здания едва слышно щёлкнули старые трубы отопления, будто напоминая о времени.

Алессана медленно прошлась вдоль стеллажа, проводя пальцами по корешкам книг. Её движения были неторопливыми, но в них чувствовалась лёгкая внутренняя дрожь — не от страха, а от неожиданности.

— Вы понимаете, — сказала она наконец, — что приглашаете человека, который сегодня едва не открыл книгу с ядом, на прогулку среди растений?

— Я понимаю, — кивнул он. — Но в оранжерее, насколько мне известно, максимум, что может случиться — это нападение агрессивной орхидеи.

— Не стоит недооценивать орхидеи.

— Я никого не недооцениваю, — мягко ответил он. — Особенно вас.

Она обернулась. Их взгляды встретились — чуть дольше, чем позволяла обычная вежливость.

— Это… свидание? — спросила она осторожно.

Ласточкин задумался, будто взвешивая слово на ладони.

— Это, — сказал он наконец, — предложение посмотреть на цветущую вишню после рабочего дня. Без протоколов. Без улик. Без… миндального запаха.

Алессана усмехнулась.

— Последний пункт особенно заманчив.

— Я стараюсь делать предложения убедительными.

Она подошла ближе к столу и положила ладонь на переплетённую книгу.

— Хорошо, — сказала она тихо. — После архивов. Оранжерея. Вишня.

Ласточкин едва заметно выдохнул, будто сам не ожидал, что ждал этого ответа.

— Тогда договорились.

— Осторожно, — заметила она. — Мы сегодня уже читали один договор. И знаем, чем это заканчивается.

Он усмехнулся.

— Этот будет без скрытых условий.

— Надеюсь.

— Я тоже, — сказал он чуть тише.

Они ещё некоторое время стояли у стола, словно оба не спешили разрывать возникшую между ними тихую паузу. Книга лежала перед ними — перевязанная лентой, как нечто временно усмирённое, но не побеждённое.

Ласточкин первым нарушил молчание.

— Нам всё же придётся дочитать её, — сказал он. — И желательно до того, как кто-то решит подкинуть вторую.

— Спасибо за оптимизм, — сухо отозвалась Алессана. — Он очень поддерживает.

Она аккуратно подтянула к себе блокнот и раскрыла его на чистой странице. Почерк её был чётким, почти каллиграфическим, но сейчас в нём чувствовалась напряжённость.

— Итак, — произнесла она. — Если альбом — контракт, а язык — ханакотоба… значит, каждый раздел — условие.

— Или предупреждение, — добавил он.

— Или угроза.

Он кивнул.

— Начнём с последней страницы, которую успели просмотреть до… ароматических сюрпризов.

Алессана осторожно коснулась края книги, но не развязала ленту.

— На этот раз — в перчатках и с открытым окном, — заметила она.

— И с моим пристальным надзором, — добавил Ласточкин.

— Вы будете стоять рядом и сурово смотреть?

— Именно. Это моя лучшая рабочая техника.

Она медленно развязала ленту. Книга раскрылась с тихим сухим шорохом. На этот раз никакого запаха не было — только пыль, бумага и едва уловимый аромат старого клея.

Оба одновременно выдохнули.

— Уже прогресс, — пробормотал Ласточкин.

Алессана перевернула страницу.

На развороте был изображён букет — тщательно прорисованный, почти ботанически точный. Белые камелии, ветви глицинии, тонкие стебли ириса.

— Камелия, — тихо сказала она. — В ханакотоба — доверие. Но белая… ещё и прощание.

— Отличное сочетание для контракта, — заметил он. — Доверяю, но прощаюсь заранее.

Она провела пальцем вдоль рисунка глицинии.

— Глициния — преданность. И… зависимость.

— Звучит уже тревожнее.

— Ирис, — продолжила она. — Послание. Или… тайна, которую нужно передать.

Она подняла взгляд на Ласточкина.

— Это не просто декоративный букет.

— Это формулировка, — тихо сказал он.

Алессана кивнула.

— «Доверие и преданность при передаче тайны. Но с возможным прощанием». — Она задумалась. — Это похоже на условия сотрудничества.

— Или на предупреждение тем, кто подпишет.

Она перевернула страницу.

Следующий рисунок был менее изящным. Ветви сливы, переплетённые с чем-то колючим — возможно, барбарисом. Между ними — одинокий цветок красной гвоздики.

Алессана нахмурилась.

— Слива — стойкость. Начало после зимы.

— Оптимистично.

— Барбарис… — она замолчала. — Горечь. И защита.

— Уже менее оптимистично.

— Красная гвоздика… — Она тихо выдохнула. — Обязательство. Иногда — кровь.

Ласточкин медленно скрестил руки.

— То есть… «Начало, защищённое горечью, закреплённое кровью»?

— Примерно так, — тихо сказала она.

В комнате стало прохладнее. Или им просто так показалось.

Алессана закрыла книгу на секунду, словно давая себе передышку.

— Чем дальше, тем менее это похоже на романтический язык цветов, — сказала она.

— Это никогда им и не было, — ответил он мягко. — Просто хорошо замаскированный юридический текст.

Она посмотрела на него.

— Вы удивительно спокойно реагируете на мысль о тайном контракте, написанном цветами и закреплённом… чем бы там ни было.

Он пожал плечами.

— После сегодняшнего дня меня сложно удивить. К тому же, — добавил он чуть тише, — я не один это читаю.

Алессана опустила взгляд, но уголки её губ дрогнули.

— Это должно звучать ободряюще?

— Это и есть ободряюще.

Она ещё мгновение смотрела на него, будто пытаясь решить, шутит он или говорит всерьёз. Потом тихо вздохнула и вновь раскрыла книгу.

— Ладно, — сказала Алессана. — Давайте дочитаем до конца. Пока нас окончательно не запугали цветами.

Ласточкин чуть отступил, позволяя ей работать, но взгляд его оставался внимательным и сосредоточенным.

Следующие страницы были почти пустыми. Лишь редкие одиночные изображения: ветка сакуры, один лепесток, тонкая линия туши, похожая на подпись. И снова сакура — уже с опавшими цветами.

Алессана замерла.

— Сакура, — произнесла она тихо. — Здесь она повторяется чаще, чем остальные.

— Значит, ключевая, — сказал он.

Она кивнула.

— В ханакотоба сакура — мимолётность. Красота, которая длится недолго. И… — она задумалась, — обещание, данное на время.

— Временный договор?

— Или союз, пока он выгоден.

Она перевернула последнюю страницу.

Там был только один рисунок: ветвь сакуры, под ней — маленький запечатанный конверт, нарисованный так тщательно, будто художник хотел, чтобы его заметили.

— Конверт… — прошептала она.

— Условие передачи? — предположил Ласточкин.

Алессана провела пальцем вдоль рисунка.

— Или место хранения.

— Или предупреждение: откроешь — подпишешься.

Она закрыла книгу медленно, почти торжественно, и снова перевязала её лентой.

Воцарилась тишина.

Ласточкин опёрся о край стола.

— Итак, — сказал он. — У нас есть контракт, написанный цветами. Тайное общество, которое явно не хочет, чтобы мы его читали. И кто-то, кто уже перешёл от намёков к прямым действиям.

— Очень вдохновляюще звучит, — заметила Алессана.

— Я стараюсь.

Она сняла перчатки и аккуратно сложила их рядом с книгой.

— Нам нужно будет переписать всё, что мы расшифровали, — сказала она. — Системно. Как юридический текст.

— Сделаем.

Он помолчал. Потом чуть наклонил голову, будто раздумывая.

— Но сегодня… хватит.

Алессана подняла взгляд.

— Хватит?

— Да. — Он слегка улыбнулся. — Даже самые стойкие исследователи имеют право на… неделовые решения.

Она прищурилась.

— Это звучит подозрительно.

— Возможно.

Он оттолкнулся от стола и сделал шаг ближе. Не слишком близко — ровно настолько, чтобы не нарушить её пространство, но и не оставаться на безопасной дистанции.

— Завтра мы продолжим. С Миртой, архивами и всем этим… цветочным юридическим кошмаром. А сегодня — нам стоит немного выдохнуть.

— Выдохнуть где? — спросила она осторожно.

Он чуть склонил голову, словно обдумывая формулировку.

— Не в кафе, — сказал он. — И не в офисе. Есть одно место… где сейчас цветёт ранняя вишня.

Алессана замерла.

— Вишня?

— В оранжерее Ботанического сада. Там открыли зал с японской коллекцией. — Он сделал паузу. — Хотите… посмотреть на те самые цветы, которыми нас сегодня шантажировали?

В его голосе звучала лёгкая ирония, но под ней — почти незаметное волнение.

Алессана медленно выдохнула.

— Вы приглашаете меня на… исследовательскую прогулку?

— Разумеется. Исключительно в научных целях.

— Конечно.

Она чуть повернула голову, скрывая улыбку.

— И там… точно не будет книг с запахом миндаля?

— Я проверю каждое дерево лично.

— Тогда, — сказала она мягко, — звучит как разумный план.

Они одновременно замолчали, будто осознавая, что только что произошло. Это было неофициально. Не по протоколу. И совершенно не по делу.

И всё же — неизбежно.

Ласточкин кивнул на книгу.

— Закрываем на сегодня?

— Закрываем.

Снаружи тихо шелестел ветер, и где-то в темноте словно уже начинали распускаться первые лепестки будущей ночи.

Завтра их ждали архивы, тайные договоры и люди, которые слишком вежливо улыбались.

А сегодня впереди была оранжерея. И вишня, которая цветёт недолго.

Сакура под стеклом

Вечер уже окончательно опустился на город, когда они вышли из лавки.

Дверь тихо щёлкнула за спиной Алессаны, и она на секунду задержалась на ступеньке, позволяя прохладному воздуху коснуться лица. После густого запаха бумаги, туши и старых цветов улица казалась неожиданно прозрачной.

Ласточкин стоял рядом, засунув руки в карманы пальто, будто пытаясь выглядеть спокойнее, чем чувствовал себя на самом деле.

— Если мы сейчас обнаружим, что оранжерея закрыта, — сказала Алессана, — это будет крайне символично.

— Она открыта до позднего вечера, — ответил он. — Я проверил.

— Разумеется, проверили.

Они пошли рядом, не торопясь. Город вокруг жил своей жизнью: редкие машины, светящиеся витрины, тёплый шум разговоров из кафе. Всё это казалось почти нереальным после дня, наполненного чужими тайнами и ядовитыми намёками.

Некоторое время они шли молча.

— Вы правда думаете, что это было покушение? — спросила она наконец.

Ласточкин не сразу ответил.

— Думаю, это было предупреждение, — сказал он тихо. — Очень чёткое. И очень… демонстративное.

— «Мы можем дотянуться до вас где угодно»?

— Именно.

Она чуть сжала губы.

— Прекрасно. Значит, меня теперь официально считают достаточно опасной, чтобы травить.

— Или достаточно ценной, чтобы запугивать.

Она искоса посмотрела на него.

— Вы умеете утешать.

— Стараюсь соответствовать ситуации.

Они свернули к ограде ботанического сада. За коваными воротами уже мерцал мягкий свет дорожек. Стеклянные павильоны оранжерей поднимались в темноте, словно светящиеся корабли.

Алессана замедлила шаг.

— Красиво, — сказала она почти шёпотом.

— Да.

Он посмотрел не на оранжереи.

На неё.

Но тут же отвёл взгляд.

Они прошли через ворота и направились по освещённой дорожке. Под ногами тихо шуршал гравий. Воздух становился теплее с каждым шагом к стеклянным павильонам.

Внутри центральной оранжереи было почти пусто.

Тёплый влажный воздух мягко обнял их, когда они вошли. Стеклянный купол высоко над головой собирал свет ламп и превращал его в мягкое золотистое сияние. Листья отражали его, будто покрытые лаком.

И там, в глубине зала, действительно цвели вишни.

Невысокие деревья, аккуратно высаженные вдоль дорожки, были усыпаны бледно-розовыми цветами. Лепестки казались почти прозрачными в тёплом свете. Некоторые уже падали на плитку, образуя мягкий ковёр.

Алессана остановилась.

— Они настоящие… — произнесла она.

— Конечно.

— После всего сегодняшнего дня я ожидала, что они окажутся бумажными.

Он усмехнулся.

— Если они начнут подписывать контракты, мы немедленно уходим.

Она тихо рассмеялась.

Звук смеха растворился в тёплом воздухе оранжереи, и впервые за весь день напряжение в её плечах заметно ослабло.

Они пошли медленнее, почти синхронно, словно боялись нарушить хрупкую тишину.

Лепестки падали с тихим шелестом. Где-то в глубине павильона капала вода.

И всё это казалось отдельным миром — миром, где никто не подбрасывает книги с ядом и не шифрует угрозы в цветах.

По крайней мере… на несколько часов.

Они остановились у первой вишни.

Алессана осторожно коснулась пальцами тонкой ветви, будто проверяя, не исчезнет ли она от прикосновения. Лепестки чуть дрогнули и один медленно упал ей на рукав.

— Если это сон, — сказала она, — то довольно качественный.

— Я бы тоже предпочёл, чтобы всё остальное оказалось сном, — ответил он.

Она повернулась к нему.

— Вы всё ещё злитесь.

— Да.

Он не стал отрицать.

Ласточкин стоял рядом, но плечи его были напряжены, будто он всё ещё находился в той лавке, где запах миндаля внезапно стал слишком реальным.

— Я не привык, — сказал он тихо, — что людей, с которыми я… работаю, пытаются отравить. Это плохо влияет на мою репутацию.

— Конечно. Чисто профессиональное возмущение.

— Исключительно.

Она улыбнулась.

— А если честно?

Он посмотрел на неё прямо.

— Если честно, я испугался.

В тёплом воздухе оранжереи эта фраза прозвучала неожиданно отчётливо. Без сарказма. Без защиты.

Алессана моргнула.

— За меня? — спросила она мягче.

— За ситуацию, — ответил он автоматически.

Она молча подняла бровь.

Он вздохнул.

— Да. За вас.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Без напряжения. Без необходимости что-то скрывать.

Потом она отвела взгляд и снова посмотрела на цветущие ветви.

— Знаете, — сказала она, — в ханакотоба вишня означает мимолётность. Красоту, которая длится очень недолго.

— Обнадёживающе.

— Зато честно.

Она провела пальцами по лепесткам.

— Всё, что важно, обычно хрупкое. И временное. Поэтому люди так цепляются за него.

Ласточкин стоял рядом, слушая. Ему казалось, что голос Алессаны меняет сам воздух вокруг — делает его мягче, спокойнее.

— А что означает… — он замялся, — доверие?

Она задумалась.

— В цветах? — спросила она.

— В жизни.

Алессана повернулась к нему.

— Доверие — это когда ты стоишь рядом с человеком и понимаешь, что он не воспользуется твоей уязвимостью, даже если может.

Он тихо усмехнулся.

— Очень неудобная концепция для моей профессии.

— Зато полезная для жизни.

Они сделали ещё несколько шагов между деревьями. Лепестки мягко хрустели под подошвами.

— А что для вас дом? — спросил он вдруг.

Вопрос прозвучал неожиданно даже для него самого.

Алессана остановилась.

Долго не отвечала.

— Раньше, — сказала она наконец, — я думала, что дом — это место. Магазин. Комната. Город. Что-то постоянное.

Она посмотрела на стеклянный купол над головой.

— А теперь… кажется, это состояние. Когда тебе не нужно постоянно оглядываться.

Он слушал молча.

— Когда рядом есть человек, с которым можно не быть настороже, — добавила она. — Даже если вокруг всё разваливается.

Тишина между ними стала плотнее, но не тяжёлой. Скорее — спокойной.

Ласточкин медленно протянул руку к ветке, с которой свисал один особенно крупный цветок. Его пальцы коснулись лепестков почти одновременно с её пальцами.

Они замерли.

Руки оказались слишком близко. Почти касаясь.

Алессана чуть шевельнула пальцами, и её рука всё-таки коснулась его.

Случайно. Почти.

Но никто не убрал ладонь.

Ласточкин ощутил лёгкое тепло её кожи — и странное, непривычное спокойствие, которое пришло вместе с этим прикосновением. Не вспышку. Не напряжение. А именно спокойствие.

Как будто всё вокруг на секунду перестало требовать от него решений.

— Мы стоим как подозреваемые на опознании, — тихо заметил он.

— Только без адвоката, — ответила она так же тихо.

— И без протокола.

— Пока.

Она не убрала руку. Просто позволила пальцам лежать рядом с его пальцами, будто проверяя, не исчезнет ли момент, если его тронуть сильнее.

Ласточкин осторожно, почти незаметно, повернул ладонь. Их пальцы соприкоснулись уже осознанно.

Алессана чуть вдохнула. Но не отстранилась.

— Это крайне непрофессионально, — сказала она.

— Согласен.

— Мы расследуем дело. Нас пытаются отравить. За нами следят.

— Угу.

— И мы держимся за руки в ботаническом саду.

Он тихо усмехнулся.

— Худшее прикрытие в истории полиции.

Она посмотрела на него боковым взглядом.

— Вы могли бы отпустить.

— Мог бы.

Он не отпустил.

Несколько секунд они просто стояли так — между ветвей ранней сакуры, под стеклянным куполом, где тёплый воздух делал мир мягче, чем он был на самом деле.

Алессана медленно переплела пальцы с его пальцами.

Это было очень осторожно. Почти вопрос.

Ласточкин ответил так же осторожно — чуть сжал её ладонь.

В груди у него что-то странно сдвинулось. Не резко. Не болезненно. Просто… как будто нашло своё место.

— Знаете, — сказал он тихо, — если это ловушка, то очень изощрённая.

— Чья? — спросила она.

— Города. Судьбы. Вашей. Моей. Я ещё не определился.

Она улыбнулась — не шутливо, а мягко.

— Иногда это просто вечер.

Он посмотрел на неё.

Свет от ламп под куполом ложился на её лицо, на волосы, на лёгкую усталость в глазах — и на спокойствие, которого там раньше не было.

И в этот момент ему вдруг стало абсолютно ясно, что он не хочет, чтобы с ней что-то случилось. Ни по делу. Ни случайно. Ни вообще.

Мысль была настолько прямой, что даже не испугала.

— Алессана, — сказал он.

Она подняла глаза.

Он хотел сказать что-то разумное. Осторожное. Профессиональное. Но все эти слова вдруг показались бессмысленными.

Поэтому он просто сделал шаг ближе.

Совсем немного.

Теперь между ними почти не осталось расстояния. Только дыхание. Только тонкий аромат цветов и чая, который всё ещё казался ему привязанным к ней.

Она не отступила.

Только чуть подняла подбородок, будто заранее зная, что произойдёт дальше.

Ласточкин остановился в полушаге от неё.

На секунду — последнюю секунду — он позволил себе привычную осторожность. Взвесить. Оценить. Найти повод отступить. Вернуться к делу, к протоколам, к безопасной дистанции.

Но никакого разумного повода не нашлось.

Алессана смотрела на него спокойно. Без требования. Без ожидания. Просто — открыто.

Это оказалось убедительнее любых аргументов.

— Если вы сейчас передумаете, — тихо сказала она, — я сделаю вид, что ничего не произошло.

— А если не передумаю?

Её губы чуть дрогнули.

— Тогда тоже сделаю вид, что всё под контролем.

Он тихо усмехнулся. И в этом коротком смешке растворилось всё напряжение последних дней — запах миндаля, угрозы, чужие тени за спиной.

Осталось только это мгновение.

Он коснулся её щеки кончиками пальцев — осторожно, будто проверяя, реальна ли она. Кожа была тёплой. Живой.

Алессана едва заметно подалась навстречу этому прикосновению.

И тогда он поцеловал её.

Очень мягко. Почти вопросом.

Не спеша. Не пытаясь завладеть моментом — скорее, позволить ему случиться. Её губы были тёплыми, чуть прохладными от воздуха оранжереи, и удивительно спокойными.

Она ответила сразу.

Без резкости. Без сомнений. Просто — так же мягко, как он начал. Её пальцы чуть сильнее сжали его ладонь, а потом медленно скользнули выше, к его запястью.

Поцелуй длился недолго. Но в нём было достаточно тишины и смысла, чтобы всё вокруг на мгновение исчезло.

Когда они отстранились, мир вернулся — стеклянный купол, свет ламп, шёпот воды в трубах, лепестки под ногами.

Алессана тихо выдохнула.

— Это… — начала она и замолчала.

— Да, — сказал он.

— Очень непрофессионально.

— Крайне.

Они всё ещё стояли близко. Слишком близко для коллег. Слишком спокойно для людей, которых только что пытались убить.

Алессана посмотрела на него внимательно.

— Мы всё ещё в опасности, — сказала она мягко.

— Знаю.

— И дело никуда не делось.

— Тоже знаю.

Она чуть склонила голову.

— Тогда почему мне кажется, что стало легче?

Ласточкин задумался на секунду.

— Потому что теперь нас двое, — ответил он.

В её глазах мелькнуло что-то тёплое. Почти уязвимое.

Она снова осторожно взяла его за руку — уже без неловкости, без случайности. Просто как факт.

— Значит, — сказала она, — нам придётся быть очень осторожными.

— Придётся.

— И очень умными.

— Постараемся.

Он чуть сжал её пальцы.

Они ещё немного прошли между деревьями. Уже не торопясь. Уже без необходимости что-то говорить. Иногда тишина была лучшим укрытием.

У выхода из оранжереи Алессана остановилась.

— Спасибо, что привели меня сюда, — сказала она тихо.

— Я хотел показать вам сакуру.

— Вы показали.

Она улыбнулась.

И в этой улыбке было что-то новое — не только лёгкость, не только ирония. Что-то более глубокое. Более личное.

Снаружи ночь была прохладнее. Город снова становился собой — шумным, осторожным, полным теней и старых договоров.

Но когда они вышли из стеклянного купола, Ласточкин вдруг понял, что впервые за всё время расследования не чувствует привычного одиночества.

Алессана шла рядом.

И это меняло всё.

Слова, которые не сказали

Утро после оранжереи наступило слишком быстро.

Ласточкин проснулся раньше будильника — редкий и подозрительный случай. Несколько секунд он лежал неподвижно, глядя в потолок и пытаясь понять, почему мир кажется… чуть спокойнее, чем обычно.

Потом вспомнил.

Сакура под стеклом. Тёплый воздух. Её рука в его руке. Поцелуй, который не требовал объяснений.

Он резко сел на кровати.

— Отлично, — пробормотал он. — Просто прекрасно. Теперь ты будешь вести себя как нормальный человек, да?

Нормальный человек молчал.

Через сорок минут он уже был в участке. Слишком рано. Даже Харрис ещё не появился — а это многое говорило о степени его внутренней дезориентации.

Кофемашина в углу бурчала сонно и неохотно. Ласточкин налил себе кофе, сделал глоток и тут же пожалел.

— Отвратительно, — сообщил он кружке.

— Это потому что вы пьёте его как наказание, а не как напиток.

Он обернулся.

Алессана стояла в дверях кабинета, держа в руках бумажный стаканчик из своей лавки. На ней было тёмное пальто, волосы собраны чуть небрежно, и вид у неё был… спокойный. Слишком спокойный для человека, который вчера целовался с коллегой под сакурой.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе.

Пауза.

Очень аккуратная, очень вежливая пауза, в которой оба явно пытались понять новую конфигурацию реальности.

Она первой нарушила её.

— Я принесла вам нормальный чай. Потому что если вы продолжите пить это… — она кивнула на его кружку, — расследование может закончиться трагедией раньше времени.

Он принял стаканчик.

Их пальцы на секунду коснулись. Ничего драматичного. Но достаточно, чтобы воздух снова стал чуть теплее.

— Спасибо, — сказал он.

— Пожалуйста.

Ещё одна пауза. На этот раз чуть менее неловкая.

Алессана прошла в кабинет, сняла пальто и повесила его на спинку стула так естественно, словно делала это здесь уже много лет. Потом остановилась у окна.

— Я думала, — сказала она, не оборачиваясь, — нам стоит обсудить… вчерашнее.

— Стоит, — согласился он.

— Но если мы сейчас начнём обсуждать это в стиле взрослых людей, мы ничего не успеем по делу.

Он хмыкнул.

— Звучит правдоподобно.

Она повернулась. В её глазах была лёгкая улыбка — осторожная, но уже привычная.

— Поэтому предлагаю компромисс. Мы признаём факт. Не делаем из него трагедии. И продолжаем работать.

— Как профессионалы?

— Как люди, которые умеют быть профессионалами, — уточнила она.

Он посмотрел на неё внимательно.

— И как… кто ещё?

Алессана выдержала его взгляд.

— Как те, кто теперь вместе, — сказала она спокойно.

Слова прозвучали тихо. Без пафоса. Как констатация.

И от этого стали только серьёзнее.

Ласточкин медленно кивнул.

— Хорошо. Тогда уточним правила.

— О, — она прищурилась. — Вы собираетесь составить регламент?

— Минимальный.

— Я уже боюсь.

Он сделал вид, что думает.

— Первое. Мы не позволяем личному мешать делу.

— Согласна.

— Второе. Если становится опасно, мы не геройствуем поодиночке.

— Особенно вы, — добавила она.

— Особенно я, — признал он.

Она чуть улыбнулась.

— Третье?

Он посмотрел на неё секунду дольше, чем требовалось.

— Если кто-то из нас захочет отступить… он говорит прямо.

Алессана чуть склонила голову.

— Вы планируете отступать?

— Нет.

— Тогда правило принято.

Тишина между ними стала иной — уже не неловкой, а… настроенной. Как инструмент перед началом музыки.

Именно в этот момент дверь кабинета распахнулась.

— …я не стучу, потому что это экономит время, — объявил Харрис, входя так уверенно, словно дверь принадлежала ему по наследству.

Он остановился на полушаге.

Посмотрел на Алессану. Потом на Ласточкина. Потом снова на Алессану. Затем медленно прищурился.

— О, — сказал он с выражением человека, который внезапно понял слишком многое.

Ласточкин откинулся на спинку стула.

— Даже не начинай.

— Я? — Харрис изобразил искреннее удивление. — Я вообще ничего не говорил.

— Ты уже думаешь слишком громко.

Алессана, не моргнув, повернулась к Харрису.

— Доброе утро. У вас есть новости по делу или вы пришли оценить атмосферу в кабинете?

Харрис расплылся в широкой улыбке.

— Теперь есть и атмосфера. Прекрасно. Рабочая обстановка улучшается.

— Харрис, — ровно сказал Ласточкин.

— Молчу. Молчу. Я исключительно по делу.

Он положил на стол папку и постучал по ней пальцами.

— Ночью кто-то пытался зайти в городской цифровой архив. С трёх разных адресов. Все маскированные, но… — он посмотрел на Алессану, — угадаете, какой раздел?

Она даже не задумалась.

— Частные коллекции конца XIX века.

— Бинго.

Ласточкин медленно выпрямился.

— Успели что-то скачать?

— Нет. Система отрубила доступ. Но попытка была настойчивая. И очень… дорогая.

— То есть?

— Использовали профессиональный взлом. Не подростки с форума. Кто-то с ресурсами.

В кабинете стало тише.

Алессана подошла ближе к столу, склонилась над папкой. Несколько секунд просматривала распечатки.

— Они нервничают, — сказала она тихо.

— Или торопятся, — добавил Ласточкин.

— Или и то, и другое.

Харрис посмотрел на них обоих.

— Вы вчера продвинулись?

Пауза была почти незаметной. Но всё-таки была.

Алессана спокойно ответила:

— Мы подтвердили, что книга — лишь ключ. Настоящий текст договора зашифрован глубже. Через ханакотоба и дополнительные метки Братства.

Харрис кивнул.

— Тогда вам понравится следующая новость.

Он достал из папки тонкий конверт и положил на стол.

— Это пришло утром на ресепшн. Без отправителя. На имя Ласточкина.

Тот взял конверт, осмотрел. Плотная бумага. Старомодный почерк. Чернила чуть неровные.

Алессана подошла ближе. Слишком близко, чтобы это можно было назвать случайностью.

— Открывайте, — сказала она.

— Если оттуда вылетит яд, я обвиню вас, — пробормотал он.

— Пожалуйста. Но сначала откройте.

Он аккуратно вскрыл конверт ножом для писем. Внутри оказался один лист.

Короткое сообщение. Напечатанное.

Некоторые договоры лучше оставить забытыми.Оранжереи — хрупкие места.

В кабинете повисла тишина.

Харрис тихо присвистнул.

— Романтики.

Алессана взяла лист, внимательно осмотрела бумагу.

— Они знают, где мы были.

— Очевидно, — сказал Ласточкин.

Но голос его прозвучал холоднее обычного.

Харрис сложил руки на груди.

— Мне начать злиться официально?

— Пока нет, — ответил Ласточкин. — Пока мы делаем вид, что это просто предупреждение.

— А не угроза?

— Это всегда угроза.

Алессана положила письмо обратно на стол.

— Тогда нам нужен шаг вперёд. Не оборона.

Она посмотрела на Ласточкина.

— Мирта. Она обещала связаться, если найдёт что-то.

Словно по сигналу, его телефон завибрировал.

Все трое одновременно посмотрели на экран.

Имя высветилось сразу.

Мирта Хаббшайр.

Ласточкин включил громкую связь.

— Доброе утро, Мирта.

— Для кого как, — отозвался её спокойный, чуть насмешливый голос. — Надеюсь, вы оба целы?

Алессана чуть склонилась ближе к телефону.

— Пока да. Нас только слегка предупреждают.

— Тогда поторопитесь, — сказала Мирта. — У меня есть кое-что, что вам нужно увидеть. И желательно — не по телефону.

Ласточкин обменялся взглядом с Алессаной.

— Насколько срочно?

— Настолько, что я уже достала ключи, которые не доставала двадцать лет, — ответила Мирта. — И если я правильно понимаю ситуацию, кто-то ещё очень хочет, чтобы этот шкаф оставался закрытым.

Харрис тихо присвистнул.

— Мне нравится эта женщина.

— Это семейное, — сухо сказала Алессана.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.