Дана Дуняша
«Исповедь Дарии» Ошибки, на которые не жаль времени

ГЛАВА 1: ИСКРА

Мое утро началось с тишины. Не той, что давит, а той, что наполняет. Тишиной моего просторного лофта на двадцатом этаже, где панорамные окна открывали вид на реку, застеленную ноябрьским туманом. Я потянулась в шелковистом белье, чувствуя, как прохлада стекла доносится до кровати. Сегодня я – брюнетка. Волосы цвета воронова крыла, короткое каре, идеально обрамляющее скулы. Серые глаза в утреннем свете казались прозрачными. Я провела рукой по шелковистой пряди – решение покраситься неделю назад было спонтанным, будто хотелось стереть следы прошлого сезона, который окончился ничем. Вернее, не ничем. Очередным уроком.

Я самодостаточна. Звучит как клише из профиля в дорогом приложении для знакомств. Но это – мой фундамент. Мой бизнес – создание цифровых стратегий для арт-пространств – приносил достаточно, чтобы эта панорама города была моей, чтобы платья с поясом из мягчайшей кожи висели в гардеробной, а поездка в Грузию на выходные решалась парой кликов. Я не искала принца на белом коне. Я искала… элексир. Взрыв. Тихий пожар. То, от чего замирает дыхание где-то под ребрами. И, черт возьми, я имела на это право.

Вечером была лекция в том самом маленьком интеллектуальном клубе, куда я хожу, когда мозг требует не вина, а новой пищи. «Поэзия Руми: за пределами перевода». Скучноватое название, сулило пожилого профессора в очках. Но я зацепилась взглядом за подстрочник: «Ведущий – Александр Воронов, переводчик, живущий с текстами, а не о них». Интригующе.

Я пришла в простых черных брюках, высоком свитере из кашемира и с чувством легкого скепсиса. Зал был полупуст, пахло старыми книгами и свежемолотым кофе. И вот он вышел.

Не профессор. Мужчина лет сорока, в свитере с чуть растянутым воротом и джинсах. Никакой пафосной учености. Темные, чуть вьющиеся волосы, собранные в небрежный хвост, и глаза… глаза цвета темного меда, с такой глубиной, будто в них действительно жили все те древние тексты. Он не улыбался. Он просто начал говорить.

И мир сузился до его голоса. Низкого, чуть хрипловатого, негромкого, но заполняющего все пространство. Он не читал лекцию. Он говорил о том, как одна персидская строка может месяцами жить у него в голове, менять форму, пока не найдет единственно верное русское звучание. Он сравнивал перевод с любовью: «Вы не обладаете оригиналом. Вы лишь пытаетесь, прикоснувшись губами к его коже, понять биение сердца и передать этот ритм другим. Это всегда предательство и всегда – поклонение».

Я сидела, не двигаясь. В моей упорядоченной, цифровой, стратегической вселенной эти слова произвели эффект разорвавшейся бомбы из света. Он читал строки Руми на персидском. Звучало как заклинание, как поток горячего песка и шепота ночи. А потом – свой перевод. И между этими двумя мирами рождалось что-то третье – чистая эмоция, которая билась в его тихом голосе.

После лекции я не стала подходить. Не моя роль. Но когда я собирала шарф, его голос раздался прямо за спиной:

– Вы единственная, кто не смотрел в телефон.

Я обернулась. Он стоял близко. От него пахло древесной пылью, чаем и чем-то неуловимо чужим, восточным.

– Было не до того, – сказала я, и мой голос прозвучал увереннее, чем чувствовалось внутри. – Вы заразили. Эта метафора про любовь и предательство.

Он пристально посмотрел на меня, и в уголке его глаз обозначилась легкая морщинка – намек на улыбку.

– Александр.

– Дария.

Мы пошли пить чай в крошечное кафе рядом. Говорили о том, как язык формирует реальность. Он рассказал, что живет в «вандале» – бывшем заводском цехе на окраине. «Там высокие потолки, и словам есть куда улетать», – сказал он. В его словах не было ни тени желания произвести впечатление. Это была констатация факта. Меня это задело, зацепило где-то глубоко.

– А вы? – спросил он вдруг. – Что вы создаете?

Я рассказала про свою работу. Про алгоритмы, креатив, продажи. Он слушал так внимательно, будто я расшифровывала манускрипт.

– Странное сочетание, – заметил он. – Холодная цифра и живое искусство.

– Я помогаю искусству выжить в эпоху цифры, – парировала я. – Это тоже своего рода перевод.

Наша беседа длилась три часа. И когда он, наконец, предложил проводить меня, я не стала отнекиваться. Он не вызывал такси. Мы шли по ночному городу, и он вдруг начал читать стихи нараспев, персидские строки, которые таяли в холодном воздухе. Я смеялась, и чувствовала, как внутри тает что-то ледяное, привычное, осторожное.

Мы оказались у моего дома. Он не пытался меня поцеловать. Он просто взял мою руку, развернул ладонью вверх и, глядя мне прямо в глаза, провел пальцем по самым линиям, будто читая их.

– У вас сложный рисунок, Дария. Много огня.

Я задрожала от этого простого прикосновения.

– А у вас?

– Сплошные тупики и лабиринты, – усмехнулся он. – До свидания.

Я поднялась в свою безупречную квартиру, где все говорило о контроле и успехе. И все здесь вдруг показалось бутафорией, дорогой декорацией. А настоящим был тот хрипловатый голос в ночи, запах старой бумаги и призрачное ощущение его пальца на моей ладони.

Он написал через два дня. Коротко: «Нашел вариант перевода той строки. Хотите услышать? Чай у меня».

Мое сердце совершило немысливый кульбит. Я ответила: «Да».

Его «вандал» оказался огромным пространством с голыми кирпичными стенами, залитым мягким светом от торшеров. Повсюду книги – стопками, на полках, на полу. Огромный персидский ковер покрывал часть бетонного пола. Пахло кофе, древесиной и ладаном. Никакого телевизора. Пианино в углу. Беспорядок был совершенным, живым.

Он встретил меня босиком, в тех же джинсах и простой футболке. Мы пили пряный чай из синих пиал, сидя на огромных подушках. Он читал свои переводы. Голос обволакивал, гипнотизировал. Я смотрела на его руки – сильные, с тонкими пальцами, с чернильным пятном у сустава указательного.

Потом музыка. Что-то старинное, струнное. Он встал, протянул руку.

– Танцуете?

– Не так, – сказала я, но позволила ему притянуть себя к себе.

Мы не танцевали. Мы просто медленно вращались посередине этой огромной комнаты, под высоким, темным потолком. Мое тело прижалось к его, я чувствовала тепло, исходящее от него через тонкую ткань. Его дыхание у моего виска. Руки, крепко держащие меня за спиной. Мой контроль, моя осторожность, вся моя выстроенная жизнь начала трещать по швам с оглушительным грохотом.

Он наклонился, и его губы коснулись моей шеи, чуть ниже уха. Не поцелуй. Просто прикосновение. Вздох. И этого было достаточно, чтобы во мне вспыхнул тот самый пожар.

– Останься, – прошептал он, и это не было просьбой. Это было признанием.

Я кивнула, не в силах вымолвить слово.

Он вел меня на импровизированное ложе – матрас на низком помосте, застеленный грубым льном и шкурами. Все было не так, как обычно. Не было спешки, натиска. Была невыносимая, томительная медлительность.

Он раздела меня при свете единственной лампы, и его глаза скользили по моему телу не с восторгом, а с благоговением, будто он видел не плоть, а тот самый древний манускрипт.

– Ты невероятна, – сказал он, и слово прозвучало как самая большая искренность в мире.

Его прикосновения были как его переводы – искали суть, смысл, ритм. Он целовал внутреннюю сторону моих запястий, сгибы локтей, шею под линией волос. Каждое прикосновение было словом на неизвестном языке, которое мое тело понимало мгновенно. Я теряла дар речи, могущая лишь издавать тихие, прерывистые звуки, когда его губы нашли мои грудь, а руки мягко, но властно обрисовывали изгибы моих бедер.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.