Эдуард Сероусов
Перевод

Пролог: До слов

7 мая 2089 года Ханчжоу, Китай

Чай остывал в фарфоровой чашке, и Линь Чжаоцин смотрела, как поверхность жидкости перестаёт дрожать. Это занимало ровно сорок три секунды – она засекала много раз, в разные дни, при разной температуре воздуха, и каждый раз получала одно и то же число. Сорок три секунды от последнего прикосновения губ до полной неподвижности. Что-то в этой константе успокаивало её, словно маленький договор между хаосом и порядком, личное доказательство того, что мир подчиняется законам.

За окном озеро Сиху тонуло в утреннем тумане. Не тонуло – растворялось. Линь перебрала в уме глаголы: исчезало, пряталось, сливалось. Ни один не годился. Озеро не делало ничего – это туман делал всё, поднимаясь от воды и превращая знакомый пейзаж в догадку о пейзаже. Там, где вчера были лодки рыбаков, сегодня – белёсая пустота. Там, где пагода Лэйфэн – намёк на силуэт, исчезающий, если смотреть прямо, и возвращающийся, если отвести взгляд.

Периферийное зрение, подумала Линь. Колбочки и палочки сетчатки. Вэй объяснял ей однажды – в первые годы брака, когда каждый разговор был открытием, – что периферия глаза лучше улавливает движение и слабый свет, потому что там больше палочек. «Хочешь увидеть тусклую звезду – смотри чуть мимо неё». Она тогда засмеялась и сказала, что это прекрасная метафора для поэзии: хочешь понять суть – не смотри в упор.

Вэй не засмеялся в ответ. Он редко смеялся над её метафорами, но в его молчании не было неодобрения – только другой способ понимать мир. Там, где она видела образы, он видел механизмы. Там, где она слышала музыку, он слышал частоты.

Она подняла чашку, отпила остывающий чай. Лунцзин этого года получился терпче обычного – апрельские дожди были скудными, листья накопили больше танинов. Линь не любила танины, их вяжущий вкус на нёбе, но в этой горечи было что-то правильное для сегодняшнего утра. Какое-то соответствие.

Она не могла объяснить, чему именно.

За спиной шуршала бумага. Мэйлинь рисовала акварелью – должно быть, снова цапель. В последний месяц дочь была одержима цаплями: серыми, белыми, выдуманными синими. Десятки цапель населили стены её комнаты, и Линь не спрашивала почему. В четырнадцать лет у человека должно быть право на необъяснимые увлечения.

– Мам, – голос Мэйлинь был рассеянным, растворённым в собственной работе, – какого цвета туман?

Линь улыбнулась, не оборачиваясь.

– Смотря для кого.

– Для тебя.

– Сегодня – цвета забытого сна. Такой, знаешь, когда просыпаешься и помнишь, что видела что-то важное, но образы уже ушли. Остаётся только… ощущение.

Пауза. Шорох кисти о бумагу.

– Это не цвет, – сказала Мэйлинь. – Это… состояние.

– Разве состояние не может быть цветом?

– Папа сказал бы, что цвет – это длина волны. Между 380 и 700 нанометрами.

– Папа был бы прав.

– А ты?

– Я тоже права. Просто по-другому.

Линь услышала, как дочь хмыкнула – не раздражённо, а задумчиво. Этот звук она знала с тех пор, как Мэйлинь научилась говорить: маленькое «хм», которое означало, что мысль упала в почву и теперь будет прорастать, пока не выберется наружу в виде нового вопроса. Иногда это занимало минуты. Иногда – годы.

Линь снова повернулась к окну. Туман начинал редеть – медленно, незаметно, как все по-настоящему необратимые перемены. Через час озеро вернётся, и лодки, и пагода, и весь привычный мир. Но это будет уже другое озеро. Другие лодки. Другая пагода. Нельзя войти в ту же реку дважды, говорил Гераклит. Нельзя войти в тот же туман.

На столике рядом с чашкой лежал раскрытый блокнот. Линь писала от руки – анахронизм, каприз, маленькое сопротивление миру, где всё стало электрическим. Бумага была японская, ручной выделки, с едва заметными волокнами, которые перо чувствовало и обходило, создавая микроскопические неровности в линии. Живое письмо. Несовершенное. Человеческое.

Стихотворение не складывалось.

Она начала его три дня назад, в другой туман, и с тех пор добавила лишь полторы строки. Это было нормально – Линь давно перестала бояться медленности. Стихи приходят, когда хотят, говорила она студентам на редких мастер-классах, которые соглашалась вести. Поэт – не творец, а переводчик. Мы переводим мир на язык слов, и мир не торопится.

Но сегодня молчание блокнота беспокоило её. Не тем, что стихотворение не писалось – тем, что она не понимала, о чём оно. Первые строки появились сами, как будто кто-то диктовал:

Туман хранит секреты озера — те, что вода забыла рассказать…

А дальше – ничего. Пустота, из которой не приходили слова. И странное чувство, что стихотворение знает свой конец, просто скрывает его от неё.

– Мам?

Линь обернулась. Мэйлинь стояла у мольберта, кисть в руке, на лице – выражение, которое она узнавала слишком хорошо. Вопрос, который дочь не решалась задать. Или решалась, но не знала как.

– Да, сердечко?

– Мне нужен кадмий красный. Он закончился на прошлой неделе.

Это был не тот вопрос. Линь видела по глазам – тёмным, чуть раскосым, так похожим на глаза Вэя, – что настоящий вопрос ещё впереди.

– Закажем сегодня. Завтра привезут.

– Окей.

Мэйлинь вернулась к мольберту. Потом остановилась.

– Мам?

– М-м?

– Дядя Чжаомин… он любил рисовать?

Линь почувствовала, как воздух в комнате изменился. Не сгустился – стал другим. Как будто кто-то повернул незримую ручку настройки, и мир перешёл в другой регистр.

– Почему ты спрашиваешь?

Мэйлинь пожала плечами – жест, который мог означать что угодно. В четырнадцать лет пожатие плечами было универсальным ответом.

– Просто… вспомнила. Ты сказала как-то, что он делал что-то руками. Создавал что-то. Я не помню что.

– Да. Он рисовал.

Двенадцать лет. Двенадцать лет, три месяца, одиннадцать дней – но кто считает? Линь считала. Не каждый день, не каждую неделю, но всякий раз, когда кто-то произносил его имя, маленький счётчик в голове щёлкал, прибавляя время к той цифре, которую она никогда не сможет забыть.

– Он рисовал птиц, – продолжила она, голос ровный, контролируемый. – Птиц. У него были волшебные руки. Он мог нарисовать воробья тремя линиями – и ты видел, как тот дышит.

– Круто.

Пауза. Кисть замерла над бумагой.

– Мам?

– Да?

– Почему он умер?

Линь закрыла глаза. Мир за веками стал тёмно-красным, пронизанным сосудами, живым.

Почему он умер.

Четыре слова. Простой вопрос. У неё было двенадцать лет, чтобы подготовить ответ, и она не подготовила ничего, потому что подготовить ответ значило бы думать об этом, а думать об этом значило бы вернуться в ту ночь, когда телефон зазвонил в три часа утра, и голос матери – ровный, страшный своей ровностью – произнёс: «Чжаомин мёртв».

– Он болел, – сказала Линь. Открыла глаза. Посмотрела на дочь. – Болезнь, которую не видно снаружи.

Правда. Часть правды. Достаточно правды для четырнадцатилетней девочки, которая не должна знать, что её мать – лгунья.

– Что-то с мозгом?

– Да. Что-то с мозгом.

Депрессия. Слово, которое звучало так клинически, так управляемо. Химический дисбаланс. Нехватка серотонина. Можно лечить, можно контролировать, можно жить. Люди живут с этим годами, десятилетиями. Чжаомин не смог.

Или – Чжаомину не дали.

– Это наследственное? – спросила Мэйлинь.

– Что?

– Болезнь. Она наследственная? У меня может быть?

Линь встала, прошла через комнату, встала рядом с дочерью. Мольберт был развёрнут к окну, и на бумаге – не цапля. Женщина. Женщина у окна, лицо в профиль, за окном – что-то белое, неоформленное.

– Это я? – спросила Линь.

– Не знаю. Может быть. Я начала рисовать и потом… не знаю. Оно само.

Линь положила руку на плечо дочери. Тонкие кости под хлопком футболки. Ребёнок, который перестаёт быть ребёнком. Каждый день – понемногу. Каждый день – необратимо.

– Нет, – сказала она. – Это не обязательно наследственное. И даже если… это лечится. Сейчас лечится гораздо лучше, чем тогда.

– Окей.

– Если ты когда-нибудь почувствуешь… – Линь остановилась, подбирая слова. – Если тебе будет плохо. Если тебе захочется исчезнуть. Или если просто станет тяжело. Ты скажешь мне?

Мэйлинь повернулась, посмотрела на неё. В глазах – взрослая серьёзность, от которой у Линь сжалось сердце.

– Я скажу. Обещаю.

– Хорошо.

– Мам?

– М-м?

– Ты скажешь мне? Если тебе станет тяжело?

Линь открыла рот, чтобы ответить, и закрыла. Вопрос был зеркалом, и она не была уверена, что ей нравится отражение.

– Я постараюсь, – сказала она наконец. Честно. Почти честно.

Мэйлинь кивнула, приняв ответ. Потом вернулась к картине, и Линь поняла, что разговор окончен – так же неожиданно, как начался. Подростки. Их мысли – как птицы Чжаомина, три линии, и ты не знаешь, куда они улетят.

Она вернулась к своему месту у окна. Чай совсем остыл, и она не хотела холодного чая, но подняла чашку и сделала глоток. Наказание? Ритуал? Просто привычка?

Три часа ночи, телефон, голос матери.

«Я спрашивала тебя. Я спрашивала – с ним всё в порядке? Ты сказала – да».

«Мама, я…»

«Ты сказала – да. Он справляется, ты сказала. Я спрашивала, потому что видела – что-то не так. Я чувствовала. Но я поверила тебе. Ты же его сестра. Ты должна была знать».

«Он просил меня не говорить».

«И ты не сказала».

«Он просил…»

«Он просил. А теперь он мёртв».

Линь потёрла глаза. Двенадцать лет. Мать умерла через семь – они так и не помирились. Последние слова, которые она услышала от неё: «Ты могла сказать правду. Ты выбрала не говорить».

Выбор. Странное слово для того, что произошло. Чжаомин пришёл к ней за полгода до смерти, в этот самый дом, сидел на этом самом месте. «Мне плохо, – сказал он. – Мне очень плохо. Но не говори родителям. Пожалуйста. Они не поймут. Они захотят помочь, а я не могу выносить их помощь, их советы, их взгляды. Я справлюсь сам. Просто… не говори».

И она не сказала.

Почему?

Она задавала себе этот вопрос тысячи раз. Ответы менялись – то один казался верным, то другой. Она хотела уважать его просьбу. Она боялась его реакции, если нарушит обещание. Она думала, что он действительно справится. Она была занята собственной жизнью – Мэйлинь исполнилось два, Вэй работал над диссертацией, дом требовал внимания.

Но самый честный ответ был простым и страшным: она не хотела конфликта. Не хотела стать посредником между братом и родителями. Не хотела сложных разговоров, слёз, обвинений. Ложь – точнее, молчание, которое было формой лжи – казалось проще.

И теперь Чжаомин мёртв.

И теперь она, Линь Чжаоцин, лауреат премии Лу Синя, автор сборника «Шёлковые нити дождя», разошедшегося двухмиллионным тиражом, поэтесса, чьи строки называли «мостом между мирами» – она знает цену молчания.

Она взяла ручку. Посмотрела на блокнот.

Туман хранит секреты озера — те, что вода забыла рассказать…

Стихотворение о молчании. О вещах, которые не сказаны. Конечно. Все её стихи – об этом. Двенадцать лет она пишет об одном и том же, снова и снова, разными словами, разными образами. Критики называют это «даосской созерцательностью». Читатели видят «красоту недосказанного». Только она знает правду: это не созерцательность. Это вина. Это попытка сказать то, что она не сказала тогда.

Попытка – и провал. Раз за разом.

Она отложила ручку.

За окном туман продолжал редеть. Контуры лодок проступали отчётливее, и Линь видела теперь, что одна из них – не лодка рыбаков, а прогулочный катер нового образца, из тех, что появились в прошлом году. Белый корпус, солнечные панели, тихий электромотор. Прогресс. Мир менялся так быстро – каждый год что-то новое: технологии, лекарства, способы связи. Вэй говорил, что следующее поколение будет жить совсем иначе. Мэйлинь уже живёт иначе – её планшет умеет такое, о чём Линь в её возрасте и мечтать не могла.

Но некоторые вещи не меняются. Озеро – то же, что тысячу лет назад, когда поэты династии Сун сидели на этих берегах и писали о тумане. Туман – тот же. И боль потери – та же. Технологии не придумали лекарства от вины.

Пока не придумали, добавил голос в её голове, который подозрительно походил на голос Вэя. Её муж верил в прогресс – не наивно, не фанатично, но последовательно. «Всё можно понять, – говорил он. – Всё можно изменить. Вопрос лишь в знании и времени». Она любила его за эту веру, хотя сама не разделяла. Или – разделяла иначе. Поэт тоже верит в изменения. Просто видит их по-другому.

– Мам, – голос Мэйлинь вывел её из задумчивости, – когда папа вернётся?

Линь посмотрела на часы – старые, механические, доставшиеся от деда. Без четверти девять.

– К обеду, наверное. Ты же знаешь, как у него с «рутинными экспериментами».

Мэйлинь фыркнула.

– Рутинные эксперименты. Один раз он пришёл в три ночи.

– Это было важно.

– Что он там вообще делает?

Линь задумалась. Объяснить работу Вэя было непросто даже ей – а она слышала его рассуждения почти двадцать лет. Нейробиология. Сознание. Границы между «я» и «не я». Она понимала слова по отдельности, но вместе они складывались во что-то ускользающее, слишком большое для обыденного языка.

– Он изучает, как мозг делает нас нами, – сказала она наконец. – Почему ты – это ты, а не кто-то другой.

– А это можно понять?

– Папа думает, что можно.

– А ты?

Линь улыбнулась.

– Я думаю, что некоторые вопросы важнее ответов.

– Это уход от вопроса.

– Может быть. Но это честный уход.

Мэйлинь снова хмыкнула – то самое «хм», которое означало работу мысли.

– Мам, а ты веришь в душу?

Вопрос застал Линь врасплох. Не потому что был сложным – потому что Мэйлинь никогда раньше его не задавала. Когда она успела вырасти достаточно, чтобы думать о таком?

– Верю ли я в душу, – повторила Линь, пробуя слова на вкус. – Что ты имеешь в виду под душой?

– Ну… то, что делает тебя тобой. Не тело. Не мозг. Что-то… внутри.

– Папа сказал бы, что это и есть мозг. Нейроны, синапсы, электрические импульсы.

– А ты что скажешь?

Линь посмотрела на озеро. Туман почти рассеялся, и вода – та вода, что была там всегда, та же и не та же – блестела на солнце, которое наконец пробилось сквозь облака.

– Я скажу, что душа – это река. Она течёт, и каждый миг она другая, но мы всё равно называем её одним именем. Душа – не вещь. Это процесс. Движение.

– Как озеро?

– Как озеро. Каждый день в нём новая вода, но мы говорим – озеро Сиху. Мы даём имя непостоянному, чтобы иметь возможность любить его.

Мэйлинь замолчала надолго. Кисть двигалась по бумаге – медленно, задумчиво. Линь знала, что не следует смотреть на работу дочери, пока та не закончит, но всё равно украдкой бросила взгляд. Женщина у окна обретала форму. Лицо – в профиль, волосы – тёмные, как у Линь, как у Мэйлинь, как у всех женщин их семьи. За окном – туман. Но в тумане что-то появилось. Контуры чего-то.

Линь отвернулась, чувствуя странное беспокойство. Предчувствие? Нелепость. Она не верила в предчувствия – по крайней мере, не в том смысле, в каком верят гадалки и авторы мистических триллеров. Она верила в подсознание, которое замечает то, что сознание упускает. В интуицию как ускоренную обработку информации.

Но что её подсознание могло заметить сейчас, в тихом утре, в привычной комнате?

Она снова взяла ручку. Поднесла к бумаге.

Туман хранит секреты озера — те, что вода забыла рассказать. Я слышу, как молчание становится…

Становится чем?

Она не знала.

Планшет на столике издал звук – короткий, резкий. Не обычное уведомление. Что-то другое.

Линь нахмурилась. Вэй настроил планшет так, чтобы большинство уведомлений фильтровались, – она терпеть не могла постоянное пиканье. Только важное. Семья, близкие друзья, издательство.

И ещё – экстренные сообщения. Те, которые приходят всем. Раньше они объявляли о землетрясениях, тайфунах, прочих катастрофах. За последний год Линь получила, может быть, два или три.

Она взяла планшет. Экран светился красным по краям – цвет максимальной срочности.

СРОЧНО. ВСЕ КАНАЛЫ. НЕ ОТКЛЮЧАЙТЕ.

Ниже – ничего. Ни текста, ни изображения. Только эта строка и красная рамка.

– Мам? – голос Мэйлинь. – У меня тоже. Что это?

Линь встала. Подошла к окну вплотную, почти прижавшись лбом к стеклу.

Туман рассеялся. Озеро лежало перед ней – знакомое, привычное, то самое озеро, которое она видела каждое утро последние восемнадцать лет.

Но небо было неправильным.

Не облака – их почти не осталось. Не солнце – оно стояло на положенном месте, яркое, жёлтое, майское.

Свет.

Откуда-то с юго-востока шёл свет. Не солнечный. Другой. Холодный. Голубовато-белый. Едва заметный ещё, легко принять за блик, за отражение, за игру атмосферы.

Но Линь знала, что это не блик.

Её подсознание – или интуиция, или как-это-ещё-называть – знало с абсолютной, ледяной ясностью: этого света здесь быть не должно. Ничто на Земле не может быть источником такого света. Он не принадлежит этому миру.

Планшет зазвенел снова. На экране – новое сообщение, но Линь не смотрела. Она смотрела на свет, который становился ярче с каждой секундой, хотя ещё был похож на далёкую молнию, застывшую на горизонте.

– Мам? – голос Мэйлинь за спиной, тревожный, взрослый. – Мама, что происходит?

Линь не ответила.

Она смотрела, как мир – её мир, привычный, понятный, тот самый мир, где озеро называлось Сиху, а туман хранил секреты – начинал становиться чем-то другим.

Последнее нормальное утро заканчивалось.

Она просто ещё не знала этого.

Через сорок минут небо над Ханчжоу было светлым, как в полдень, хотя часы показывали начало десятого. Свет – тот холодный, чужой свет – стал отчётливым, и теперь его видели все. По улицам ходили люди, задрав головы. Машины останавливались. Где-то выли сирены – не тревога, просто городские звуки, которые вдруг показались неуместными, как смех на похоронах.

Линь сидела перед планшетом, и рядом сидела Мэйлинь, и они смотрели на экран, который показывал то, что транслировали все каналы.

Пятно. Яркое пятно на фоне звёзд – снимок с орбитального телескопа, пояснял диктор срывающимся голосом. Пятно в районе орбиты Юпитера. Пятно, которого не было вчера.

– Объект неизвестного происхождения, – говорил диктор. – Размеры… данные уточняются… скорость… данные уточняются… природа…

Он замолчал. Картинка дрогнула, сменилась. Теперь на экране было другое – увеличенный снимок, и даже Линь, которая ничего не понимала в астрономии, видела: это не пятно. Это форма. Неправильный эллипс, угольно-чёрный, окружённый сиянием.

Сиянием, которое пульсировало.

– Господи, – прошептала Мэйлинь.

Линь хотела сказать что-то – утешить, успокоить, объяснить, – но слова не приходили. Она смотрела на экран, на эту форму, на это сияние, и в голове была единственная мысль, тупая и глупая: туман хранит секреты озера.

Вот только это был не туман.

Планшет зазвонил – обычный звонок, не экстренный. Вэй.

Линь ответила, не отрывая глаз от экрана.

– Линь, – голос мужа, странно ровный. – Ты видишь?

– Вижу.

– Я остаюсь в лаборатории. Не знаю, на сколько. Не знаю ничего. Пожалуйста… – пауза. Она услышала, как он дышит, тяжело, прерывисто. – Пожалуйста, не выходите из дома.

– Вэй, что это?

Молчание. Потом – два слова, которые она будет помнить всю оставшуюся жизнь:

– Не знаю.

Он не знал. Вэй, который верил, что всё можно понять, что всё можно изменить, – он не знал.

Связь оборвалась.

Линь положила планшет. Встала. Подошла к окну.

Свет на горизонте был теперь похож на второе солнце – далёкое, невозможное, безразличное.

Она повернулась к дочери.

– Мэйлинь.

– Да?

– Иди ко мне.

Мэйлинь подошла, и Линь обняла её – крепко, так крепко, как не обнимала, кажется, с тех пор, когда та была маленькой. Дочь не сопротивлялась. Просто стояла, прижавшись, и Линь чувствовала, как колотится её сердце – быстро, испуганно, по-человечески.

– Мам, – прошептала Мэйлинь. – Мне страшно.

– Мне тоже.

Это была правда. Первая полная правда за это утро.

– Что это, мам?

– Не знаю. Никто не знает.

Она посмотрела на стол. На блокнот. На недописанное стихотворение.

Туман хранит секреты озера — те, что вода забыла рассказать. Я слышу, как молчание становится…

Она так и не узнала, чем должно было стать молчание.

Теперь, наверное, уже и не узнает.

Свет на горизонте становился ярче.

Мир менялся.

Линь стояла у окна, обнимая дочь, и смотрела, как последнее нормальное утро уходит – необратимо, безвозвратно, навсегда.

К полудню они знали немного больше.

Объект – его ещё не называли «Посланником», это имя придёт позже – двигался к Солнечной системе со скоростью, которую диктор назвал, но Линь не запомнила. Цифры были слишком большими, слишком абстрактными. Процент от скорости света. Что это вообще значит?

Объект был огромным. Размером с остров. Размером с маленькую страну. Диктор сравнивал его с Мадагаскаром, и Линь пыталась представить – Мадагаскар в небе, летящий сквозь космос, – и не могла.

Объект светился, потому что тормозил. Это Линь поняла – физика школьного уровня, больше ничего и не требовалось. Что-то такое огромное, движущееся так быстро, должно затратить чудовищную энергию, чтобы остановиться. И эта энергия – её видели все.

– Они сжигают себя, – сказал эксперт в студии, седой мужчина с усталым лицом. – Мы не понимаем механизма, но данные говорят… – он замолчал, потёр переносицу. – Объект теряет массу. Значительную массу. Как если бы часть корабля превращалась в топливо.

– Вы хотите сказать, – перебил ведущий, – что они… уничтожают часть себя?

– Я хочу сказать, что мы не понимаем. Но да. Похоже на то.

Линь выключила звук. Картинка осталась – объект, сияние, цифры в углу экрана, которые менялись слишком быстро, чтобы уследить.

Мэйлинь сидела на полу, обхватив колени руками. Её планшет лежал рядом, тёмный – она отключила его полчаса назад.

– Мам, – голос хриплый, будто после плача. – Это инопланетяне?

– Не знаю.

– Но ты думаешь – да?

Линь села рядом с дочерью. Пол был холодным – они забыли включить подогрев.

– Я думаю, – сказала она медленно, – что это что-то, чего мы не понимаем. Инопланетяне – одно из объяснений. Может, есть другие.

– Какие?

– Не знаю.

Она не знала. Но где-то внутри – там, где жила интуиция, или подсознание, или то, что она называла душой-как-река, – где-то там уже формировалось понимание. Не знание – предчувствие. Ощущение, что мир, каким она его знала, закончился сегодня утром, когда она смотрела на туман над озером Сиху.

– Мам?

– Да?

– Ты напишешь об этом стихотворение?

Вопрос был таким неожиданным, таким детским – и одновременно таким взрослым, – что Линь не сразу нашла слова.

– Может быть, – сказала она наконец. – Когда-нибудь.

– Когда поймёшь?

– Когда найду слова. Это не одно и то же.

Мэйлинь кивнула, словно это имело смысл. Может, и имело. В четырнадцать лет понимание и слова ещё не разделились окончательно, ещё могут быть одним целым.

Линь встала. Прошла к столу. Взяла блокнот.

Туман хранит секреты озера — те, что вода забыла рассказать. Я слышу, как молчание становится…

Она смотрела на эти строки, и они казались ей теперь чем-то другим. Не стихотворением о потере. Не стихотворением о вине.

Пророчеством?

Нет. Глупость. Стихи не предсказывают будущего. Стихи – это зеркала, не окна.

Но всё равно.

Я слышу, как молчание становится…

Она взяла ручку. Поднесла к бумаге.

Ничего. Слова не приходили. Только свет за окном – холодный, чужой – и страх, и неопределённость, и где-то далеко Вэй, который не знает, и где-то ещё дальше – что-то размером с остров, которое сжигает себя, чтобы остановиться.

Чтобы остановиться здесь.

Почему здесь?

Она отложила ручку. Стихотворение осталось незаконченным.

Она так и не допишет его. Не как человек.

Но этого она ещё не знала.

К вечеру они позвонили.

Не Вэй – он выходил на связь каждые два часа, короткими сообщениями: «Жив, работаю, не знаю ничего нового». Позвонили другие люди. Люди в строгих костюмах, с гербами на лацканах, с вопросами, которые казались странными.

«Линь Чжаоцин? Поэтесса?»

«Да».

«Ваш сборник "Шёлковые нити дождя". Стихотворение о бабочке, которая видит цветок как карту нектара. Вы помните его?»

«Конечно».

«Откуда образ?»

Она не поняла вопроса. Пришлось переспросить. Они объяснили – терпеливо, вежливо, с пугающей настойчивостью.

Они искали людей. Людей, способных видеть мир иначе. Переводить одно в другое. Образы в концепции. Концепции в образы. Они читали её стихи и нашли в них что-то, что их заинтересовало.

«Мы свяжемся с вами позже», – сказали они. И отключились.

Линь сидела с планшетом в руках и не понимала, что только что произошло.

Мэйлинь спала – наконец уснула, измученная страхом и информационным потоком. Линь накрыла её одеялом и вернулась к окну.

Свет за горизонтом пульсировал – медленно, ритмично. Как сердцебиение. Или как дыхание. Она смотрела на него и думала: что ты такое? Зачем ты здесь? Что ты хочешь нам сказать?

Молчание.

Конечно, молчание. Космос не отвечает на вопросы. Космос просто есть – огромный, равнодушный, древний. И что-то в этом космосе – что-то размером с Мадагаскар – сжигало себя, чтобы добраться сюда.

Жертва.

Слово пришло неожиданно, ниоткуда. Линь повторила его вслух, пробуя на вкус: жертва. Жертвоприношение. То, что сгорает, чтобы что-то другое могло существовать.

Она думала о Чжаомине. О тех, кто сгорал изнутри, когда никто не видел. О молчании, которое становится… чем?

Она не знала.

Но впервые за двенадцать лет ей показалось, что она близка к ответу.

Часть Первая: Контакт

Глава 1: Торможение

7–28 мая 2089 года

На третий день Линь перестала выключать экраны.

Они светились в каждой комнате – большой настенный в гостиной, планшет на кухне, даже старый монитор в кабинете Вэя, который он не использовал годами. Все показывали одно и то же: яркую точку на фоне чёрного космоса, цифры в углу, которые менялись каждую секунду, и лица экспертов, сменявших друг друга в бесконечном потоке.

Мэйлинь сидела на полу перед главным экраном, обхватив колени руками. Она почти не двигалась с утра – только иногда поворачивала голову, когда диктор говорил что-то новое. Но нового было мало. Те же факты, пережёванные сотней разных голосов. Те же изображения, увеличенные, уменьшенные, раскрашенные в искусственные цвета.

Объект. Так его называли – просто «объект». Или «О-1» в официальных сводках. Или «Гость» в жёлтой прессе, которая уже успела придумать дюжину заголовков один страшнее другого.

Линь предпочитала слово, которое пришло ей в голову в первое утро: Путник. Что-то, что проделало долгий путь и теперь останавливалось.

– Мам, – голос Мэйлинь был хриплым, она мало пила и почти не ела. – Посмотри.

На экране показывали новую симуляцию. Художник из какого-то университета – или из военного ведомства, кто теперь разберёт – попытался визуализировать масштаб. Объект, нарисованный чёрным, рядом с Мадагаскаром, нарисованным коричнево-зелёным. Они были почти одного размера. Потом камера отъехала, показывая Землю. Объект превратился в точку. Потом – Солнечная система. Объект исчез.

– Он такой маленький, – сказала Мэйлинь. – В масштабе космоса – совсем крошечный.

– Мы тоже.

– Да. Но мы не летим через космос.

– Ещё не летим.

Мэйлинь повернулась, посмотрела на мать. В её глазах было что-то новое – не страх, а странная, взрослая серьёзность.

– Ты думаешь, мы когда-нибудь полетим?

– Не знаю. Раньше думала – да, конечно, рано или поздно. Теперь… – Линь помолчала. – Теперь всё изменилось.

– Потому что они прилетели первыми?

– Потому что мы узнали, что не одни. Это меняет всё. Даже если они… – она не закончила фразу. Даже если они враги. Даже если они несут смерть. Даже если. Но Мэйлинь было четырнадцать, и некоторые слова не нужно произносить вслух.

Диктор на экране заговорил быстрее, его голос поднялся на полтона. Линь повернулась.

– …подтверждают данные Европейского космического агентства. Объект продолжает терять массу со скоростью приблизительно ноль целых семь десятых процента в час. За прошедшие семьдесят два часа общая потеря составила более пятнадцати процентов от первоначального объёма. Это означает…

Он замолчал. Камера показала его лицо крупным планом – бледное, осунувшееся, с тенями под глазами.

– Это означает, – продолжил он, – что если наши расчёты верны, к моменту полной остановки объект потеряет от тридцати до тридцати пяти процентов своей массы.

– Это много? – спросила Мэйлинь.

– Треть, – ответила Линь. – Представь, что ты теряешь треть себя.

– Как… руку? Ногу?

– Больше. Намного больше.

На экране появилась схема – объект до и после, разница закрашена красным. Красного было много. Слишком много для того, чтобы это было просто топливом.

Вэй не появлялся дома четыре дня.

Он звонил – каждые несколько часов, короткими сообщениями. «Жив. Работаю. Не волнуйся». Потом, на второй день: «Мало сплю. Ем нормально. Целую вас». На третий день сообщения стали ещё короче: «Всё так же. Люблю». А на четвёртый – просто: «Скоро».

Линь не спрашивала, над чем он работает. Она примерно понимала – или думала, что понимает. Вэй был нейробиологом, не астрофизиком, но в такие моменты границы между дисциплинами размываются. Всех, кто мог думать, призвали думать. Всех, кто мог анализировать, призвали анализировать.

Она занималась домом. Готовила еду, которую Мэйлинь почти не ела. Стирала одежду, которую никто не пачкал – они не выходили на улицу. Поливала растения, которые продолжали расти, равнодушные к событиям в космосе. Орхидея на подоконнике выпустила новый бутон, и Линь смотрела на него долго, пытаясь понять, что чувствует.

Мир продолжался. Солнце всходило и заходило. Озеро Сиху блестело за окном, и по нему плавали лодки – меньше, чем обычно, но плавали. Люди в городе выходили на работу, покупали продукты, выгуливали собак. Паника первого дня схлынула, оставив после себя странное оцепенение.

На третью ночь Линь не могла уснуть. Она вышла на крышу – плоскую площадку, которую они с Вэем обустроили в первые годы брака, поставили там кресла и телескоп. Телескоп был старый, любительский, но в хорошие ночи через него можно было увидеть кольца Сатурна.

Сейчас она не нуждалась в телескопе.

Свет был виден невооружённым глазом – яркая точка на юго-востоке, мерцающая, пульсирующая. Не звезда. Звёзды не пульсируют так. Звёзды не движутся по небу с заметной скоростью – а эта точка сместилась с вечера, Линь была уверена.

Она села в кресло и смотрела.

Что ты такое?

Вопрос был бессмысленным – как спрашивать у дождя, зачем он идёт. Но человеческий разум устроен так, что не может не спрашивать. Не может принять неизвестное без попытки понять.

Зачем ты здесь?

Точка пульсировала, будто отвечая. Но ответа не было. Только свет, который становился ярче.

Мир реагировал.

Линь следила за новостями – не могла не следить, как не могла не смотреть на автокатастрофу, проезжая мимо. Биржи рухнули в первый день – индекс Шанхайской фондовой упал на тридцать процентов за час, торги приостановили. Токио, Лондон, Нью-Йорк – та же история. К вечеру второго дня кто-то в правительстве США заявил, что «экономика сильнее паники», и рынки начали восстанавливаться. К концу недели они были лишь на двенадцать процентов ниже докризисного уровня.

«Торговать можно и с пришельцами», – пошутил аналитик из Goldman Sachs, и шутка разошлась по сети, стала мемом, стала символом чего-то.

Религиозные лидеры высказывались осторожно. Папа Франциск IV выступил с речью о «братьях по творению» и «единстве всего сущего перед лицом Господа». Далай-лама говорил о сострадании, которое не знает границ – ни планетных, ни галактических. Патриарх Московский молчал три дня, потом объявил, что «православная церковь изучает ситуацию и призывает паству к молитве».

Мусульманские учёные собрались на экстренную конференцию в Каире. Раввины в Иерусалиме спорили о том, есть ли у инопланетян душа. Индуистские святые улыбались в камеры и говорили, что вселенная бесконечна, и разумная жизнь – лишь одно из её бесчисленных проявлений.

А где-то на окраинах – там, где основные конфессии не дотягивались – вспыхивали новые культы. «Дети Звезды». «Встречающие Рассвет». «Орден Последнего Дня». Линь видела репортажи о них в ночных новостях: экстатические толпы, самодельные телескопы, вознесённые к небу руки. Люди, которые ждали конца света – или начала нового.

Военные молчали дольше всех.

На пятый день генерал Объединённого космического командования США дал пресс-конференцию. Его лицо было каменным, голос – ровным.

– Мы рассматриваем все сценарии. Угроза не подтверждена. Возможность не исключена. Мы готовы защитить Землю, если потребуется.

Журналист спросил:

– От чего защитить? Объект не проявляет агрессии.

Генерал посмотрел прямо в камеру.

– Пока.

Это «пока» стало вторым мемом недели.

Вэй вернулся на пятый день, под вечер.

Линь услышала, как открылась входная дверь, и вышла в прихожую. Он стоял на пороге – серый, осунувшийся, с четырёхдневной щетиной и красными глазами. Пиджак помят, галстук засунут в карман, рубашка расстёгнута на две пуговицы.

– Вэй.

– Линь.

Они стояли друг напротив друга, не двигаясь. Потом он шагнул вперёд, и она обняла его – крепко, вдыхая запах пота, кофе, чего-то химического. Лаборатория. Он пах лабораторией.

– Мэйлинь спит? – спросил он, не отпуская её.

– Только что легла. Она… ей тяжело.

– Всем тяжело.

Он отстранился, прошёл в гостиную. Сел на диван – не сел, упал – и закрыл глаза.

– Чай? – спросила Линь.

– Воду. Просто воду.

Она принесла стакан. Он выпил залпом, протянул обратно. Она налила ещё.

– Что вы выяснили?

Вэй открыл глаза. Посмотрел на неё – взглядом, который она не могла прочитать.

– Многое. И ничего. Зависит от того, как считать.

– Расскажи.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Линь знала эту паузу – он всегда так делал, когда ему нужно было перевести сложное в простое. Перевести науку в слова.

– Объект – не корабль, – сказал он наконец. – Не в нашем понимании. Это… организм. Или колония организмов. Мы не уверены.

– Живой?

– Это… сложнее. – Он потёр глаза. – Не живой в нашем понимании. Не углеродная жизнь. Кремний, металлы, что-то ещё, чего мы пока не идентифицировали. Но структура… – он замолчал, подбирая слова. – Структура слишком сложная для неживого. Слишком организованная. Слишком… целенаправленная.

– Разумный?

– Разумные. Множественное число. Их там… много. Миллионы. Может, больше.

Линь села рядом с ним. Диван был мягким, привычным, и эта привычность казалась странной – такой нормальной на фоне ненормального.

– Ты сказал – они теряют массу. Что это значит?

Вэй молчал долго. Потом:

– Они умирают. Чтобы остановиться.

– Что?

– Торможение требует энергии. Колоссальной энергии. Они получают её… из себя. Часть из них – мы не знаем какая, не знаем как – превращается в топливо. Буквально. Сгорает, чтобы остальные могли остановиться.

Линь молчала, переваривая услышанное.

– Сколько? – спросила она наконец.

– К моменту выхода на орбиту – если наши расчёты верны – они потеряют около трети массы. Если предположить, что плотность населения равномерная… – он снова замолчал. – Четыреста миллионов. Плюс-минус.

– Четыреста миллионов.

– Да.

Число было слишком большим. Слишком абстрактным. Четыреста миллионов смертей – как это понять? Как вместить в голову?

– Они… добровольно? – спросила Линь. – Те, кто умирает?

– Не знаю. Мы ничего не знаем о их структуре, о их обществе, если у них есть общество. Может быть, это жертвы. Может быть, рабы. Может быть, это случайный процесс, и они не выбирают, кто сгорит. – Он покачал головой. – Мы. Ничего. Не знаем.

Но одно мы знаем, хотела сказать Линь. Они платят. Кровью – или чем-то, что заменяет им кровь. Они платят за право добраться сюда.

– Зачем? – спросила она вслух.

Вэй посмотрел на неё. В его глазах была усталость – и что-то ещё. Что-то похожее на страх.

– Это главный вопрос, – сказал он. – Зачем. Мы пытаемся понять. Пока – не получается.

На восьмой день объект стал виден днём.

Не ярко – бледная точка на голубом небе, которую легко принять за самолёт или спутник. Но если знать, куда смотреть, если задержать взгляд на несколько секунд – она была там. Неподвижная среди движущихся облаков. Чужая среди привычного.

Мэйлинь заметила первой.

– Мам! – она влетела в кухню, где Линь готовила обед. – Мам, посмотри!

Они вышли во двор. День был ясным, майское солнце припекало, и Линь щурилась, пытаясь найти то, на что указывала дочь.

– Вон там. Левее солнца. Видишь?

Линь увидела.

Точка. Бледная, почти незаметная, но определённо – точка. Там, где не должно быть ничего.

– Оно приближается, – сказала Мэйлинь. Не вопрос – утверждение.

– Да.

– Быстро?

– Не знаю. Папа говорит – ещё три недели до выхода на орбиту.

– Три недели – это долго.

– Или мало. Смотря как считать.

Они стояли во дворе, задрав головы, две маленькие фигурки под огромным небом. Соседи выходили из своих домов – Линь видела их краем глаза. Люди на улице останавливались, указывали пальцами. Кто-то доставал телефоны, пытаясь снять то, что невозможно было снять на обычную камеру.

Мир смотрел вверх.

Линь опустила глаза, посмотрела на дочь. Мэйлинь не отрывала взгляда от точки, и в её лице было что-то, чего Линь не видела раньше – не страх, не любопытство, а странная, почти торжественная серьёзность.

– Мам, – сказала Мэйлинь, не опуская глаз. – Ты думаешь, они нас видят?

– Не знаю.

– Если они такие умные, что прилетели сюда… они должны нас видеть. Правда?

– Наверное.

– Значит, они знают, что мы смотрим на них.

Линь не нашла, что ответить. Мэйлинь была права – если там, наверху, был разум, достаточно развитый для межзвёздных перелётов, он наверняка знал о существовании жизни на Земле. Знал и всё равно летел сюда.

Зачем?

Вопрос не давал покоя. Ночью, днём, в каждую свободную минуту – зачем? Четыреста миллионов смертей – зачем? Тысячи световых лет пути – зачем?

Ответа не было.

На двенадцатый день Линь вернулась к блокноту.

Она не собиралась писать – просто сидела у окна, смотрела на озеро, и рука потянулась к ручке. Бумага была та же, японская, ручной выделки. Чернила высохли в картридже, пришлось заменить.

Она открыла страницу с незаконченным стихотворением.

Туман хранит секреты озера — те, что вода забыла рассказать. Я слышу, как молчание становится…

Становится чем?

Она держала ручку над бумагой, но слова не приходили. Стихотворение, начатое в том мире – в мире до – не хотело продолжаться в этом. Как будто язык изменился. Как будто старые образы перестали работать.

Она перевернула страницу. Чистый лист. Белый, пустой, ждущий.

И написала:

Свет приходит издалека — холодный, не похожий на рассвет. Я спрашиваю: кто ты? Молчание – единственный ответ.

Она остановилась. Перечитала. Строки были простыми, почти примитивными – не её обычный стиль, не «шёлковые нити», которые хвалили критики.

Но они были честными.

Она продолжила:

Четыреста миллионов – число или жертва? Цена – или дар? Я не знаю, как считать то, что больше, чем пожар.

Нет. Последняя строка – не то. Линь зачеркнула её, попробовала снова:

Я не знаю языка, на котором говорит звезда.

Лучше. Не хорошо, но лучше.

Она отложила ручку. За окном солнце садилось, и небо окрасилось в оранжевый, розовый, фиолетовый – обычные цвета заката, которые теперь казались странно интимными. Земные цвета. Человеческие цвета.

Там, наверху, точка продолжала гореть.

Вэй работал из дома теперь – большую часть времени. Он оборудовал кабинет, установил дополнительные экраны, протянул защищённую линию связи. Совещания длились часами, иногда он не выходил из комнаты до глубокой ночи.

Но он был рядом. Это было важно.

На четырнадцатый день Линь постучала к нему во время перерыва. Он сидел за столом, массируя виски, перед ним – три экрана с графиками и уравнениями, которые она не понимала.

– Можно?

– Конечно.

Она вошла, села на край стола – старая привычка, которую он всегда притворно осуждал.

– Как дела?

Он пожал плечами.

– Прогресс. Медленный, но есть.

– Расскажи.

Вэй откинулся в кресле, посмотрел на потолок.

– Мы начали понимать их структуру. Немного. – Он помолчал. – Это не организм в нашем понимании. Это… сеть. Миллионы узлов, соединённых… чем-то. Мы пока не знаем чем. Но они обмениваются информацией. Постоянно. Весь объект – это один гигантский… – он поискал слово, – …мозг? Нет, не мозг. Что-то другое.

– Рой?

– Ближе. Но не совсем. Рой предполагает отдельных особей. Здесь… граница между особями размыта. Может быть, её вообще нет.

Линь пыталась представить – и не могла. Существо размером с остров, состоящее из миллионов… чего? Клеток? Индивидуумов? Чего-то среднего?

– А торможение? – спросила она. – Вы поняли, как это работает?

Вэй поморщился.

– Частично. Они… перерабатывают себя. Буквально. Часть структуры – мы называем их «жертвенные узлы», хотя это, конечно, антропоморфизм – эти узлы проходят какой-то процесс… трансформации. Мы думаем, что это управляемая аннигиляция. Материя превращается в энергию, энергия создаёт тягу.

– Аннигиляция, – повторила Линь. – Как в антивеществе?

– Похоже. Мы не знаем деталей. Но эффективность… – он покачал головой. – Невероятная. Гораздо выше, чем что-либо, на что мы способны.

– И узлы… те, что «жертвенные»… они разумны?

Вэй молчал долго.

– Мы не знаем, – сказал он наконец. – Может быть, да. Может быть, это… как клетки в нашем теле. Они живые, но не разумные отдельно. Разум – свойство системы, не элементов.

– Но вы сказали – четыреста миллионов. Это звучит как… как число погибших. Как жертвы.

– Да. – Его голос стал тише. – Это звучит именно так.

Они молчали. За окном – вечернее небо, точка света, которая становилась всё ярче с каждым днём.

– Вэй, – сказала Линь. – Они знают, что мы здесь?

– Почти наверняка.

– И они всё равно летят. Всё равно… сжигают себя.

– Да.

– Почему?

Он посмотрел на неё – взглядом, в котором не было ответа. Только вопрос, тот же самый вопрос, который не давал ей покоя уже две недели.

– Я не знаю, – сказал он. – Но я думаю… я надеюсь… что у них есть причина. Что-то достаточно важное, чтобы умирать за это.

– А если причина… плохая? Для нас?

Вэй отвёл взгляд.

– Тогда мы это узнаем. Скоро.

На восемнадцатый день мир начал привыкать.

Странное свойство человеческой психики – способность адаптироваться к чему угодно. Экзистенциальный ужас первой недели сменился напряжённым ожиданием второй, а теперь… теперь люди возвращались к жизни. Магазины работали. Школы открылись – Мэйлинь снова ходила на занятия, хотя половина её класса осталась дома. Пробки на дорогах стали почти такими же, как раньше.

«Объект» превратился в фон. В новую константу реальности, которую можно было игнорировать, если очень постараться.

Но игнорировать становилось всё труднее.

Точка в небе росла. Теперь её можно было видеть даже в городе, даже сквозь световое загрязнение. Ночью она была ярче Венеры – холодное, немигающее сияние, которое не давало уснуть.

Линь слышала истории. Соседка рассказала про подругу, которая не выходила из дома с первого дня – сидела у окна, смотрела на небо, отказывалась есть. Её увезли в психиатрическую клинику, когда она начала утверждать, что «слышит их голоса». На работе у Вэя кто-то из младших сотрудников сбежал – просто не пришёл однажды, отключил телефон, исчез. Его нашли через неделю в буддийском монастыре в горах. Он сказал, что искал «тишину от шума мира».

И были другие истории – противоположные. Люди, которые собирались группами, смотрели в небо вместе, пели песни или молились. «Клубы наблюдателей» – так их называли. Они появились в каждом городе, в каждой деревне. Некоторые были мирными, почти медитативными. Другие… другие напоминали Линь о культах, которые она видела в новостях.

Человечество реагировало на неизвестное так, как реагировало всегда – хаотично, по-разному, каждый по-своему.

На двадцатый день Мэйлинь задала вопрос, которого Линь ждала с самого начала.

Они сидели за ужином – втроём, впервые за неделю. Вэй отложил работу, Мэйлинь вернулась из школы раньше обычного. Линь приготовила жареный рис с овощами – простое блюдо, которое любили все, которое напоминало о нормальности.

– Пап, – сказала Мэйлинь, ковыряя палочками рис. – А что будет, когда они остановятся?

Вэй и Линь переглянулись.

– Мы не знаем точно, – сказал Вэй. – Они выйдут на орбиту вокруг Земли. Или вокруг Луны. Или где-то между.

– И потом?

– Потом… мы попытаемся с ними связаться.

– А если они не захотят?

– Тогда мы будем ждать.

Мэйлинь отложила палочки.

– А если они… – она не закончила. Но её глаза сказали остальное.

Линь протянула руку, накрыла ладонь дочери.

– Мы не знаем их намерений. Никто не знает. Но… – она посмотрела на Вэя, ища поддержки. – Папа говорит, что они… заплатили высокую цену, чтобы добраться сюда. Очень высокую.

– Четыреста миллионов, – сказала Мэйлинь. – Я знаю. Все знают.

– Да. И это… это заставляет думать, что у них есть причина. Не просто… не просто любопытство.

– Какая причина?

Линь молчала. Она не знала, что сказать. Правду? Какую правду? Что они все в неведении, что самые умные люди на планете не могут понять, что происходит, что весь мир затаил дыхание и ждёт – чего? Конца? Начала? Чего-то среднего?

– Может быть, – сказал Вэй, – они хотят нам что-то сказать.

Мэйлинь посмотрела на него.

– Что?

– Не знаю. Но люди обычно путешествуют далеко, когда у них есть что-то важное. Послание. Предупреждение. Подарок. – Он помолчал. – Или просьба.

– Просьба о чём?

Вэй не ответил. Он смотрел в окно, где в тёмном небе горела точка – ярче, чем вчера, ярче, чем неделю назад.

Линь поняла, что он думает о том же, о чём думала она. О цене. О четырёхстах миллионах. О том, что никто не платит такую цену без причины.

И о том, что причина может быть страшнее, чем они способны представить.

На двадцать третий день начались официальные попытки контакта.

Линь смотрела трансляцию – как и весь мир. Огромная антенна в пустыне Атакама, направленная в небо. Учёные в белых халатах, военные в форме, дипломаты в строгих костюмах. Генеральный секретарь ООН произнёс речь – короткую, тщательно выверенную, переведённую на сто языков.

«Мы обращаемся к вам с миром. Мы хотим понять. Мы готовы слушать».

Потом – сигнал. Математическая последовательность: простые числа, квадраты, кубы. Универсальный язык, который, по мнению учёных, должен быть понятен любому разуму.

Потом – ожидание.

Час. Два. Шесть.

Ничего.

– Может, они не слышат, – сказала Мэйлинь.

– Слышат, – ответил Вэй. Он сидел рядом, уставившись в экран. – С такой чувствительностью, какую мы видим в их структуре, они слышат каждый радиосигнал, который мы когда-либо отправляли.

– Тогда почему не отвечают?

Вэй покачал головой.

– Может, не хотят. Может, не могут. Может… – он запнулся. – Может, наш способ общения для них – как муравьиные феромоны для нас. Мы знаем, что муравьи общаются. Но мы не разговариваем с ними.

– Мы – муравьи?

– Я не знаю, кто мы для них. Пока не знаю.

На экране – антенна, неподвижная под звёздным небом. Учёные ждут. Мир ждёт.

Молчание.

На двадцать пятый день объект начал менять траекторию.

Это заметили астрономы – сначала любители, потом профессионалы. Крошечное отклонение, едва заметное в данных. Но достаточное, чтобы поднять тревогу.

«Объект корректирует курс», – объявил диктор, и его голос был напряжённым. «Причина неизвестна. Возможные последствия…»

Он не закончил. Экран переключился на прямую трансляцию из Пентагона, где генералы с каменными лицами говорили о «готовности» и «сдерживании». Потом – из Кремля, где другие генералы говорили примерно то же самое. Потом – из Пекина.

Мир напрягся. Привыкание закончилось.

Но к вечеру стало ясно: объект не менял курс в сторону Земли. Он уточнял его. Точнее выходил на расчётную орбиту. Как космический корабль, выполняющий маневр стыковки.

– Они знают, что делают, – сказал Вэй. – Они контролируют каждое движение. Каждый процент потерянной массы.

– Они целятся, – сказала Линь.

– Да. Точно в ту точку, где смогут… – он не закончил.

– Где смогут – что?

– Увидеть нас. Быть рядом. Достаточно близко, чтобы… – Он замолчал снова.

Линь не стала переспрашивать. Она понимала. Достаточно близко для чего-то. Для контакта. Для общения. Для того, ради чего они преодолели тысячи световых лет и сожгли четыреста миллионов своих.

На двадцать восьмой день «Посланник» вышел на орбиту.

Линь не спала всю ночь – как и большая часть человечества. Она сидела на крыше, завернувшись в плед, и смотрела на небо. Вэй был рядом, и Мэйлинь – она отказалась ложиться, сказала, что «не может пропустить это».

Точка в небе перестала быть точкой.

Теперь это было пятно – тёмное, неровное, окружённое слабым ореолом. Невооружённым глазом нельзя было различить детали, но Линь знала из трансляций: поверхность объекта покрыта шрамами. Траурные поля, так их назвали учёные. Области, где погибшие при торможении… существа… оставили следы. Застывшие, мёртвые зоны на живом теле.

– Вот и всё, – прошептала Мэйлинь. – Они здесь.

Линь не ответила. Слова казались неуместными, недостаточными. Что можно сказать в такой момент? Какие слова способны вместить то, что происходит?

Она посмотрела на Вэя. Его лицо было бледным в слабом свете звёзд, глаза – неотрывно устремлены вверх.

– Четыреста миллионов, – сказал он тихо. – Триста восемьдесят девять миллионов, если быть точным. Уточнённые данные.

– Это важно? – спросила Мэйлинь. – Разница в одиннадцать миллионов?

– Каждый важен, – ответил он. – Если они… если каждый из них был… кем-то.

Молчание.

Над ними – небо, усеянное звёздами. И среди звёзд – тёмное пятно, которое было кораблём, или городом, или чем-то, для чего у людей не было слова.

– Пап, – голос Мэйлинь был хриплым. – Почему они здесь?

Вэй долго не отвечал. Потом сказал:

– Они заплатили за право сюда добраться. Триста восемьдесят девять миллионов… существ. Стали топливом.

– Но почему?

– Не знаю. – Он повернулся к Линь. – Мы пытались связаться. Радиосигналы, лазерные импульсы, математические последовательности. Всё, что могли придумать.

– И?

– Молчание. Они не отвечают. Или не могут. Или… – он не закончил.

Линь смотрела вверх, на тёмное пятно среди звёзд. Посланник. Так его называли теперь – официально, во всех документах и трансляциях. Не объект, не гость – Посланник. Как будто одно слово могло объяснить что-то.

– Вэй, – сказала она. – Ты думаешь… они враги?

Он молчал долго.

– Нет, – сказал он наконец. – Враги не платят такую цену. Враги не сжигают себя, чтобы добраться до цели. Враги… – он покачал головой. – Я не знаю, кто они. Но я не думаю, что враги.

– А кто тогда?

– Может быть… – он замолчал, подбирая слова. – Может быть, посланники. В буквальном смысле. Те, кто несёт послание.

– Какое?

– Достаточно важное, чтобы умирать за него.

Линь повернулась к нему. В темноте его лицо было почти неразличимым, только блеск глаз – мокрый, странный.

– Ты плачешь, – сказала она.

– Нет. – Он вытер глаза. – Может быть. Не знаю.

Мэйлинь подвинулась ближе, прижалась к отцу. Линь обняла их обоих – неловко, на узких садовых креслах, но это было неважно.

Они сидели так – трое людей на крыше старого дома в Ханчжоу, глядя на небо, где что-то огромное, чужое, непонятное висело над миром.

– Если они заплатили такую цену, – сказал Вэй тихо, – у них есть что сказать. Что-то важное. Что-то, ради чего стоило лететь.

– Мы узнаем? – спросила Мэйлинь.

– Да, – ответил он. – Рано или поздно. Мы узнаем.

Линь молчала. Она смотрела на Посланника – тёмное пятно на фоне вечных звёзд – и думала о словах Вэя. О послании. О цене.

И о том, что некоторые послания меняют всё.

Ночь была долгой. Они не уходили с крыши до самого рассвета. А когда солнце поднялось над озером Сиху, окрасив воду в золото и розовый, Посланник всё ещё был там – невидимый в дневном свете, но присутствующий. Ждущий.

Начиналась новая эра.

Они просто ещё не знали, какая.

Глава 2: Отбор

Июнь 2089 года

Посланник молчал.

Прошёл месяц с момента выхода на орбиту – тридцать один день, если быть точным, – и за это время человечество испробовало всё. Радиосигналы на всех частотах. Лазерные импульсы, модулированные математическими последовательностями. Световые вспышки, повторяющие структуру ДНК. Даже музыку – кто-то в NASA решил, что Бах универсален, и транслировал «Бранденбургские концерты» в направлении тёмного пятна на орбите.

Ничего.

Посланник висел в четырёхстах тысячах километров от Земли – чуть дальше Луны – и не реагировал. Не отвечал, не двигался, не подавал никаких сигналов, которые можно было бы интерпретировать как ответ. Просто был. Огромный, тёмный, молчаливый.

– Может, они мертвы, – сказала Мэйлинь за завтраком. – Все. Может, выжившие не… выжили.

Линь покачала головой.

– Нет. Они живы.

– Откуда ты знаешь?

– Папа говорит – есть активность. Внутренняя. Они… двигаются там. Перестраиваются. Делают что-то.

– Тогда почему не отвечают?

На этот вопрос у Линь не было ответа. Она думала об этом каждый день – как, наверное, думал весь мир. Посланник прилетел. Посланник заплатил чудовищную цену. Посланник остановился рядом с Землёй. И теперь – молчание.

Зачем?

Она убрала со стола тарелки, вымыла руки, посмотрела в окно. Озеро Сиху было спокойным, июньским, привычным. Лодки скользили по воде, туристы фотографировали пагоду, жизнь продолжалась. Как будто ничего не изменилось. Как будто там, наверху, не висело что-то, способное изменить всё.

Планшет на столе пискнул – входящий вызов. Линь взглянула на экран: незнакомый номер, но код Женевы. Она нахмурилась.

– Да?

– Линь Чжаоцин? – голос был женским, официальным, с лёгким французским акцентом.

– Да, это я.

– Меня зовут Элен Морель, я представляю Комитет по Контакту при ООН. Вы получали наше предварительное сообщение две недели назад?

Линь помнила. Странный звонок в первую ночь, люди в строгих костюмах, вопросы о её стихах. Она думала, что это ничего не значит – одна из тысяч проверок, которые проводились повсюду.

– Да, получала.

– Мы хотели бы пригласить вас на собеседование. В Женеву. Это займёт несколько дней. Все расходы будут покрыты Комитетом.

– Собеседование? Для чего?

Пауза на том конце линии. Потом:

– Для программы «Мост». Вы входите в список кандидатов.

– Кандидатов на что?

Ещё пауза. Дольше, чем первая.

– На контакт, госпожа Линь. Прямой контакт с Посланником.

Вэй вернулся домой раньше обычного – она позвонила ему сразу после разговора с Женевой.

Он вошёл в кухню, где Линь сидела у окна, глядя на озеро, и остановился в дверях. Она видела его отражение в стекле – усталое лицо, напряжённые плечи.

– Расскажи, – сказал он.

Линь рассказала. Звонок. Комитет по Контакту. Программа «Мост». Приглашение в Женеву.

Вэй слушал молча, не перебивая. Потом сел напротив неё, положил руки на стол – ладонями вниз, как будто удерживая что-то.

– Ты знаешь, что это значит, – сказал он. Не вопрос.

– Нет. Они не объяснили.

– Но догадываешься.

Линь молчала. Она догадывалась – конечно, догадывалась. С первого дня, с того странного звонка в ту первую ночь. Её стихи. Её способ мыслить. Её талант переводить одно в другое, находить связи между несвязанным.

– Они ищут переводчиков, – сказала она наконец.

– Да.

– Но Посланник не отвечает. На что переводить, если нет ответа?

Вэй встал, прошёлся по кухне. Остановился у окна, где она сидела минуту назад.

– Они отвечают, – сказал он. – Просто не нам. Друг другу.

– Что ты имеешь в виду?

– Новые данные. Засекреченные пока, но я… – он замолчал. – Неважно, как я узнал. Они общаются. Постоянно. Активность внутри Посланника – это коммуникация. Мы видим её, но не понимаем.

– Как… как она выглядит?

– Движение. Трансформации. Их структуры – эти кремниево-металлические узлы – они меняют форму. Постоянно. И эти изменения… не хаотичны. Они паттернизированы. Как язык.

Линь пыталась представить. Существа, которые говорят телами. Которые превращают себя в слова.

– Но мы не можем это прочитать, – сказала она.

– Нет. Не можем. У нас нет… – Вэй остановился, подбирая слова. – Нет органа восприятия. Как если бы они общались цветами, а мы были слепыми. Или звуками, а мы – глухими.

– И поэтому им нужны переводчики.

– Им нужны люди, которые смогут стать способными воспринимать. – Он повернулся к ней. – Линь, ты понимаешь, что это означает?

Она понимала. Или думала, что понимает. Что-то холодное шевельнулось в груди – не страх, что-то другое. Предчувствие.

– Расскажи мне, – сказала она. – Всё, что знаешь.

Они просидели до темноты.

Вэй говорил – медленно, тщательно подбирая слова, как будто каждое было хрупким и могло разбиться от неосторожного обращения. Линь слушала, иногда задавая вопросы, чаще – молча.

Программа «Мост» существовала с первой недели. Секретная, международная, объединившая лучшие умы планеты. Цель – найти способ коммуникации с Посланником. Первые попытки были очевидными: сигналы, символы, математика. Универсальный язык разума, который, по теории, должен быть понятен любой развитой цивилизации.

Провал.

Посланник игнорировал всё. Не враждебно – просто не реагировал. Как взрослый, который не замечает лепета младенца.

Тогда учёные начали наблюдать. Не пытаться говорить – просто смотреть. И увидели: Посланник жил. Внутри него что-то происходило постоянно – движение, перестройка, изменение. Сначала это списали на ремонт после торможения. Потом поняли: это не ремонт. Это общение.

– Прорыв случился три недели назад, – сказал Вэй. – Аиша Бентайеб. Математик из Марокко, специалист по топологии. Она первая увидела паттерн.

– Какой паттерн?

– Трансформации. Изменения формы их… тел? Узлов? Мы не знаем, как называть. Эти изменения – не случайны. Они структурированы. Повторяются с вариациями. Как… – он поискал аналогию. – Как слова. Как предложения. Аиша построила модель, которая показывает: это язык. Настоящий язык. Только говорят они не звуками и не символами. Они говорят собой.

Линь молчала, переваривая услышанное. Существа, которые превращают свои тела в слова. Которые являются своими сообщениями.

– Но мы не можем так говорить, – сказала она наконец. – Мы не можем менять форму.

– Нет. Не можем. – Вэй замолчал. Потом: – Пока не можем.

И тогда Линь поняла. По-настоящему поняла – не догадка, не предчувствие, а ясное, холодное знание.

– Они хотят нас изменить, – сказала она. – Сделать способными… трансформироваться.

– Да.

– Как?

Вэй отвёл глаза.

– Протокол Слияния, – сказал он. – Технология на основе их биологии. Мы… мы работали над этим последний месяц. Я работал.

– Ты?

– Я нейробиолог. Вопрос сознания – это мой вопрос. Что происходит с разумом, когда меняется тело? Сохраняется ли личность? Остаётся ли человек… человеком?

Голос его стал глуше, и Линь узнала этот тон. Так он говорил, когда что-то мучило его – не снаружи, изнутри.

– Вэй, – она положила руку на его ладонь. – Что именно делает этот протокол?

Он долго не отвечал. Потом начал говорить – и Линь слушала, как мир, который она знала, медленно разрушается и собирается заново, совсем другим.

Протокол Слияния.

Слово звучало почти невинно – технический термин, бюрократический ярлык. За ним скрывалось нечто такое, что Линь не могла вместить в голову с первого раза. Ей пришлось переспрашивать, уточнять, просить объяснить снова и снова.

Суть была простой и страшной одновременно.

Человеческое тело – углеродное. Органика, белки, вода. Хоралы – так учёные назвали обитателей Посланника – были другими. Кремний, металлы, кристаллические структуры. Их тела могли менять форму, перестраиваться, трансформироваться – потому что были построены иначе. Человек не мог так. Человеческая биология не позволяла.

Если только не изменить биологию.

– Замена субстрата, – говорил Вэй, и его голос был ровным, как у лектора, но руки на столе дрожали. – Постепенная, контролируемая. Клетка за клеткой. Углерод на кремний. Органика на неорганику. Весь процесс занимает шестьдесят семь дней.

– Шестьдесят семь дней, – повторила Линь. – И потом?

– Потом… ты другая. Физически. Твоё тело – не тело в привычном смысле. Это… структура. Способная меняться. Способная говорить на их языке.

– А я? – спросила она. – Что происходит со мной?

Вэй молчал долго. Слишком долго.

– Память сохраняется, – сказал он наконец. – Полностью. Все воспоминания, все знания, все навыки. Личность – паттерны мышления, привычки, способ воспринимать мир – тоже.

– Но?

– Но биохимия не переносится.

Линь не поняла. Или поняла, но отказывалась принять.

– Что это значит?

– Эмоции, – голос Вэя стал ещё тише. – Чувства. Любовь, страх, радость, горе – всё это не только паттерны в мозге. Это ещё и химия. Дофамин, серотонин, окситоцин, адреналин. Гормоны, нейромедиаторы. Они создают переживание. Не просто мысль о чувстве – само чувство.

– И новый субстрат…

– Новый субстрат не имеет этой химии. Нет органов, которые её производят. Нет рецепторов, которые её воспринимают.

Линь смотрела на него, и что-то внутри неё медленно застывало.

– Ты хочешь сказать, – произнесла она, каждое слово давалось с трудом, – что после Слияния я не смогу… чувствовать?

– Ты будешь помнить чувства. Помнить, что любила. Помнить, как это было. Но переживать заново – нет. – Он закрыл глаза. – Это как… помнить вкус клубники. Во всех деталях. Но никогда больше не иметь возможности её попробовать.

Тишина.

За окном – ночь, и где-то там, в темноте неба, тёмное пятно Посланника. Молчаливого. Ждущего.

– Вэй, – сказала Линь. – Ты ведь писал об этом. Статья 2076 года. «Иллюзия непрерывности».

Он вздрогнул, как от удара.

– Ты читала.

– Конечно, читала. Ты мой муж. – Она помолчала. – Ты говорил, что перенос сознания – это убийство с копированием. Что субъективный опыт привязан к конкретному субстрату. Что любая форма «загрузки» создаёт нового агента, который думает, что он – старый.

– Я помню, что говорил.

– И теперь? Теперь ты работаешь над технологией, которую сам называл «элегантным самоубийством»?

Вэй открыл глаза. В них было что-то, чего Линь не видела раньше – или не замечала. Боль? Отчаяние? Что-то среднее?

– Теперь я не знаю, – сказал он. – Ни в чём не уверен. Статья… это было тринадцать лет назад. Я был моложе. Увереннее. Мир был другим.

– Мир или ты?

– Оба. – Он встал, подошёл к окну. Его силуэт на фоне ночного неба был тёмным, незнакомым. – Я верил, что сознание – это что-то фиксированное. Душа, если хочешь, хотя я не использовал это слово. Что-то, что можно сломать при пересадке. Потерять.

– А теперь?

– Теперь… – он повернулся к ней. – Теперь я думаю о реке Гераклита. Ты однажды сказала мне это, помнишь? В первый год, когда мы спорили всю ночь.

Линь помнила. Споры о сознании, о личности, о том, что делает человека человеком. Она говорила о реке, которая течёт, и каждый миг – другая, но мы всё равно даём ей имя. Он говорил о берегах, которые определяют реку, о русле, без которого вода – просто вода.

– Может быть, – продолжал Вэй, – может быть, ты была права. Может быть, «я» – это не вещь, а процесс. Не точка, а траектория. И тогда Слияние – это не смерть и замена. Это… ускоренная версия того, что происходит с нами каждый день.

– Или это именно то, что ты говорил тринадцать лет назад. Убийство с копированием.

– Или это.

Они смотрели друг на друга – через пропасть, которая вдруг открылась между ними. Пропасть из вопросов, на которые не было ответов.

– Почему ты работаешь над этим? – спросила Линь. – Если ты не уверен?

– Потому что я не могу доказать, что я прав. – Голос Вэя был хриплым. – Я верю, что перенос – это смерть. Но вера – это не знание. И если я ошибаюсь… если есть хоть один шанс, что они будут ими… я не имею права отнять этот шанс у людей.

– У людей? Или у меня?

Он не ответил. Не нужно было.

Линь встала, подошла к нему. Они стояли рядом у окна, не касаясь друг друга, глядя в ночь.

– Если я пойду на это, – сказала она тихо. – Если я стану… чем-то другим. Ты будешь знать – научно, объективно – что это я. Те же воспоминания, те же паттерны. Данные не будут лгать.

– Да.

– Но ты не будешь уверен.

– Нет. – Его голос сломался. – Не буду.

Она повернулась к нему. Подняла руку, коснулась его щеки – грубой от щетины, тёплой, живой.

– Если ты не вернёшься, – сказал он, – если та, что вернётся, будет не ты… часть меня умрёт. Настоящая смерть. Без копий.

Линь не ответила. Она смотрела в его глаза – такие знакомые, такие родные – и думала о том, что они оба потеряют. Что бы она ни выбрала.

Женева встретила её дождём.

Июньский дождь – тёплый, мягкий, почти ласковый. Линь стояла у окна гостиничного номера и смотрела, как капли стекают по стеклу, оставляя извилистые следы. Совсем не похоже на ливни Ханчжоу – те были бурными, страстными, они обрушивались на город как приговор и уходили так же внезапно. Этот дождь был другим. Терпеливым. Постоянным.

Завтра – собеседование. Она не знала, чего ожидать.

Из Ханчжоу её провожали Вэй и Мэйлинь. Дочь обняла её на прощание – крепко, по-детски, хотя детства в Мэйлинь оставалось всё меньше с каждым днём.

– Ты вернёшься? – спросила она.

– Конечно.

– Точно?

– Мэйлинь, это просто собеседование. Разговор. Меня могут даже не выбрать.

Дочь посмотрела на неё – взглядом, который был слишком взрослым для четырнадцати лет.

– Но если выберут – ты согласишься, – сказала она. Не вопрос.

Линь не нашла, что ответить. Мэйлинь была права – конечно, права. Линь уже приняла решение, ещё до того, как осознала это. Ещё в ту ночь, когда Вэй рассказал ей всё. Ещё раньше – когда впервые увидела свет на горизонте и поняла: мир больше не будет прежним.

– Я не знаю, – сказала она дочери. Полуправда. Почти ложь.

Теперь, в гостиничном номере в Женеве, она думала о том разговоре. О Мэйлинь, которая смотрела на неё и видела что-то, чего сама Линь не хотела видеть. О Вэе, который не сказал ни слова на прощание – просто обнял её, долго, отчаянно, и отпустил.

Она отвернулась от окна. На столе лежали документы – те, что прислал Комитет. Программа «Мост». Критерии отбора. Описание процедуры.

Она прочитала их трижды. Каждое слово отпечаталось в памяти, но понимание приходило медленно, как тот швейцарский дождь.

Восемьсот сорок семь кандидатов. Со всего мира, из всех областей – учёные, художники, философы, священники. Люди, чьи умы работали иначе. Люди, способные видеть связи там, где другие видели хаос. Люди, которые могли переводить – не языки, но способы мышления.

Из восьмисот сорока семи выберут семь.

Почему она? Почему поэтесса из Ханчжоу, автор сборника о туманах и лотосах?

Ответ был в документах. Выделенный, подчёркнутый:

«Стихотворение «Бабочка и цветок» из сборника «Шёлковые нити дождя». Строки: «Я не вижу лепестков – я вижу карту нектара. / Не аромат – а путь. / Не красоту – а смысл, / который спрятан в красоте, как кость в плоде». Демонстрирует способность к радикальной смене перспективы при сохранении связи с исходной точкой зрения. Кандидат способна «быть другим», не переставая быть собой».

Линь помнила, как писала эти строки. Три года назад, весенним утром, глядя на бабочку в саду. Она пыталась представить – как видит мир это существо? Что значит «цветок» для создания, которое живёт несколько дней и ищет нектар? Не красоту – смысл. Не форму – функцию.

Она не знала тогда, что это упражнение в эмпатии станет её билетом в будущее, которое она не могла вообразить.

Здание Комитета по Контакту называлось «Ковчег».

Линь увидела его на следующее утро – огромное, странное, похожее на разомкнутое кольцо. Серый камень и стекло, острые углы и плавные изгибы. Архитектура, которая не пыталась успокоить – скорее, задавала вопросы.

Её провели через несколько уровней охраны – сканирование, идентификация, ещё сканирование. Потом – длинный коридор, и в конце – дверь. Обычная дверь, деревянная, как в старых домах.

За дверью – комната.

Не кабинет – комната. С мягкими креслами, низким столиком, окнами во всю стену. За окнами – Женевское озеро, серое под пасмурным небом.

И люди. Трое.

– Госпожа Линь, – сказала женщина в центре. – Благодарим, что приехали. Я Элен Морель, мы говорили по телефону. Это доктор Ричард Хансен из нейрокогнитивного отдела и профессор Юрий Волков, специалист по ксенокоммуникации.

Линь кивнула, села в предложенное кресло. Оно было мягким, удобным – и это почему-то беспокоило. Как будто её пытались усыпить перед чем-то неприятным.

– Вы читали материалы? – спросила Морель.

– Да.

– И у вас есть вопросы?

– Много.

Морель улыбнулась – профессиональной, вежливой улыбкой.

– Давайте начнём с наших.

Собеседование длилось три часа.

Они спрашивали о её детстве. О стихах. О том, как она думает, как пишет, как находит образы. Они показывали картинки – абстрактные формы, переплетения линий – и просили описать, что она видит. Они включали звуки – странные, нечеловеческие – и просили найти в них структуру.

Линь отвечала. Описывала. Находила.

Это было похоже на игру – или на экзамен, правила которого никто не объяснил. Но она понимала: они проверяют её способность видеть иначе. Переводить одно в другое. Находить мосты там, где их нет.

Ближе к концу Хансен – мужчина с седой бородой и усталыми глазами – наклонился к ней.

– Госпожа Линь. Вы понимаете, что Протокол Слияния необратим?

– Да.

– Вы понимаете, что после него вы… изменитесь? Фундаментально?

– Да.

– И вы готовы к этому?

Линь молчала. Вопрос был простым – ответ таким не был.

– Я не знаю, можно ли быть «готовой» к чему-то подобному, – сказала она наконец. – Но я понимаю, зачем это нужно. И я… – она поискала слова. – Я всю жизнь пыталась переводить. Между людьми, между мирами, между способами видеть. Это – то же самое. Только масштаб больше.

– И цена выше, – добавил Волков.

– Да. И цена выше.

Они переглянулись – трое людей, которые держали её судьбу в руках. Потом Морель кивнула.

– Благодарим вас, госпожа Линь. Мы свяжемся с вами в течение недели.

Они связались через три дня.

Линь была дома, в Ханчжоу, когда пришло сообщение. Короткое, официальное:

«Госпожа Линь Чжаоцин. Комитет по Контакту рад сообщить, что вы вошли в число семи кандидатов, отобранных для программы «Мост». Просим прибыть в Женеву 25 июня для начала подготовительного этапа. С уважением, Элен Морель».

Семь.

Из восьмисот сорока семи – семь.

Она сидела с планшетом в руках и смотрела на эти слова, и они казались нереальными. Как строки из чужого стихотворения, которое она читала когда-то давно и почти забыла.

Вэй нашёл её через час. Она всё ещё сидела на том же месте, с планшетом, с пустым взглядом.

– Линь?

Она показала ему сообщение.

Он прочитал. Один раз, другой. Потом положил планшет на стол – аккуратно, осторожно, как будто тот мог взорваться.

– Ты решила? – спросил он.

– Ты знаешь, что я решила.

– Я хочу услышать.

Линь встала. Подошла к окну – к своему месту, где она сидела каждое утро, глядя на озеро.

– Помнишь, – сказала она, – когда умер Чжаомин… после похорон мама сказала мне кое-что. «Ты могла сказать правду. Ты выбрала не говорить».

– Я помню.

– Всю жизнь после этого я боялась лжи. Боялась молчания, которое убивает. Стала одержима честностью – не потому что добродетельная. Потому что знала цену.

– При чём здесь это?

Она повернулась к нему.

– При том, что сейчас – я снова выбираю. И если я выберу молчание… если я скажу «нет» и останусь дома, в безопасности… часть меня будет знать: я сбежала. Когда было нужно – я сбежала.

– Это не то же самое.

– Нет. Не то же самое. Но похоже. – Она подошла к нему, взяла его руки в свои. – Вэй. Там, наверху, что-то, что проделало путь через пол-галактики. Что-то, что сожгло четыреста миллионов себя, чтобы добраться сюда. И оно хочет нам что-то сказать – но мы не можем понять. Не можем слышать. Не можем видеть.

– И ты можешь?

– Не знаю. Может быть. Они считают, что да. И если есть шанс – хоть один шанс, что я смогу стать мостом…

– Ты потеряешь себя.

– Может быть. Или – найду что-то новое. Или – останусь собой, только в другой форме. Ты сам говорил – река Гераклита. Процесс, не точка.

Вэй молчал. Его руки в её руках были тёплыми, живыми, дрожащими.

– Я не могу тебя остановить, – сказал он наконец.

– Нет.

– И не могу попросить остаться.

– Нет.

– Но я могу сказать… – его голос сломался. – Я могу сказать, что люблю тебя. Ту, которая есть сейчас. И буду любить ту, которая вернётся. Кем бы она ни была.

Линь обняла его – крепко, отчаянно, как будто это было в последний раз. Может быть, так и было.

– Я вернусь, – прошептала она. – Обещаю.

Она не знала, сможет ли сдержать это обещание. Но знала, что должна была его дать.

Встреча семи произошла за два дня до начала процедуры.

Конференц-зал в «Ковчеге» – круглый стол, семь стульев, большие окна с видом на горы. Альпы стояли на горизонте, снежные вершины на фоне голубого неба. Красиво. Почти невыносимо красиво.

Линь пришла первой. Или думала, что первой – но в углу уже сидел мужчина, погружённый в какие-то записи на планшете. Он поднял голову, когда она вошла.

– Вы – Линь, – сказал он. Не вопрос. – Я читал ваши стихи. Маркус Штейнберг.

Его голос был глубоким, с лёгким немецким акцентом. Лицо – худое, с резкими чертами и глазами, которые казались слишком большими, слишком внимательными.

– Вы – музыковед, – сказала Линь.

– Так меня называют. – Он улыбнулся, но улыбка не достигла глаз. – На самом деле я – слушатель. Вся моя жизнь – попытка услышать то, что говорит музыка. Не ноты – смысл за ними.

– Поэтому вас выбрали.

– Наверное. Они сказали, что мне нужен новый язык. Язык трансформаций. – Он покачал головой. – Я всю жизнь слушал Баха и думал, что понимаю. Теперь мне говорят: будешь слушать что-то, рядом с чем Бах – детский лепет.

Дверь открылась, и вошла женщина – невысокая, смуглая, с коротко стриженными волосами и улыбкой, которая освещала всё лицо.

– Аиша Бентайеб, – представилась она. – Математик. Тополог. И, кажется, виновница всего этого.

– Это вы нашли паттерн, – сказала Линь.

– Нашла. – Аиша села, всё ещё улыбаясь. – Двадцать лет я изучала пространственные трансформации. Искала красоту в геометрии. И вдруг – они. Существа, которые являются геометрией. Которые говорят формами. – Её глаза блестели. – Это как… всю жизнь читать о цвете и вдруг увидеть его. Впервые.

– Вы не боитесь? – спросил Маркус. – Того, что будет после?

Аиша задумалась. Потом покачала головой.

– Нет. Я жду этого. Возможность видеть топологию напрямую, без посредничества символов… – она не закончила, но её лицо сказало остальное. Восторг. Предвкушение.

Линь смотрела на неё и думала: мы такие разные. Маркус, который слышит музыку везде. Аиша, которая видит геометрию во всём. Она сама, которая переводит мир в слова.

И они все – станут чем-то другим.

Дверь снова открылась. Вошли ещё двое – мужчина и женщина.

– Ронан О'Брайен, – сказал мужчина. Невысокий, рыжеволосый, с мягким ирландским акцентом. – Теолог. Или, как говорит мой епископ, еретик.

– Почему еретик? – спросила Линь.

Ронан улыбнулся.

– Потому что я верю, что Бог – не только в углеродной жизни. Если Он создал вселенную, Он создал и их. И если у них есть разум – у них есть душа. А если у них есть душа… – он развёл руками. – Церковь пока не готова к таким вопросам. Но я – готов.

– Хелена Сёренсен, – представилась женщина рядом с ним. Высокая, светловолосая, со спокойным лицом, которое не выдавало никаких эмоций. – Психотерапевт. Тридцать лет практики.

– Зачем вы здесь? – спросил Маркус. – Они не болеют. У них нет психики в нашем понимании.

– У них есть паттерны поведения, – ответила Хелена ровным голосом. – Есть реакции. Есть то, что можно назвать… состояниями. И людям, которые пойдут на контакт, понадобится кто-то, кто поможет им понять самих себя. После того, как они изменятся.

– Вы думаете, нам понадобится терапия?

– Я думаю, нам понадобится всё.

Последние двое пришли вместе – мужчина и женщина, оба азиатской внешности, оба молчаливые.

– Раджеш Кумар, – сказал мужчина. – Физик. Я рассчитал точную дату прибытия Волны.

– Волны? – переспросила Линь.

– Вы ещё не знаете? – Раджеш посмотрел на неё удивлённо. – Они сказали нам вчера. Посланник… он не просто прилетел поздороваться. Он принёс предупреждение.

– Какое предупреждение?

– Конец. – Голос Раджеша был спокойным, почти равнодушным. – Через двести лет. Плюс-минус. Что-то идёт – что-то, что уничтожит всю углеродную жизнь на планете. Они называют это Волной Перефазировки.

Тишина. Линь смотрела на него, пытаясь понять – шутка? Безумие?

– Вы серьёзно?

– Абсолютно. Я проверил их данные. Они совпадают с нашими моделями – с теми, которые мы считали теоретическими, невозможными. – Он покачал головой. – Посланник прилетел нас предупредить. И… предложить выход.

– Какой выход?

– Тот же, через который проходим мы. – Раджеш указал на себя, на остальных. – Слияние. Смена субстрата. Они… – он замялся. – Они были углеродными когда-то. Миллион лет назад. Потом – изменились. Выжили. И теперь хотят научить нас.

Линь повернулась к последней женщине. Та стояла чуть в стороне, молча слушая.

– А вы?

– Мария Козлова, – ответила женщина. Акцент – славянский, может быть украинский или русский. – Нейрохирург. Я здесь, чтобы понять Протокол. Улучшить его. Найти способ сохранить то, что сейчас теряется.

– Эмоции?

– Да. – Мария посмотрела на неё прямо. – Я не верю, что это невозможно. Не верю, что биохимия – единственный путь. Должен быть другой способ. И я его найду.

Они стояли – семеро. Поэтесса, музыковед, математик, теолог, психотерапевт, физик, нейрохирург. Семь разных людей, семь разных миров.

Скоро они перестанут быть людьми.

Скоро они станут чем-то другим.

Линь смотрела на них – на своих… кем? Товарищей? Коллег? Соучастников?

И думала: мы – мост. Семь опор моста между мирами. И мост этот построен из нас самих.

Через неделю начнётся строительство.

В последний вечер перед отъездом Линь вышла на крышу.

Небо было ясным, звёзды горели ярко – и среди них, чуть в стороне, тёмное пятно Посланника. Невидимое глазом – но она знала, где искать.

Она думала о том, что узнала за эти дни. О Волне, которая уничтожит всё живое через двести лет. О выборе, который стоит перед человечеством – измениться или погибнуть. О Хоралах, которые сами прошли через это миллион лет назад и теперь пытаются передать знание.

И о себе. О том, чем она станет.

«Я не вижу лепестков – я вижу карту нектара».

Она написала эти строки, пытаясь представить мир глазами бабочки. Теперь ей предстояло нечто большее – увидеть мир глазами существ, для которых форма и смысл были одним и тем же.

Сможет ли она?

Вернётся ли она – та же, что уходит?

Ответов не было. Только вопросы, и ночь, и звёзды, и тёмное пятно на орбите, которое ждало.

Позади скрипнула дверь. Вэй вышел на крышу, встал рядом.

– Не спится? – спросил он.

– Нет.

Они стояли молча, глядя в небо.

– Я буду ждать, – сказал Вэй. – Каждый день. Сколько бы ни потребовалось.

– Я знаю.

– И когда ты вернёшься… кем бы ты ни была… – его голос дрогнул. – Мы разберёмся. Вместе.

Линь не ответила. Просто взяла его руку и держала – крепко, как будто это могло остановить время.

Через три дня начнётся процедура.

Через шестьдесят семь дней она проснётся – если это можно назвать пробуждением.

А пока – ночь, и звёзды, и рука мужа в её руке.

Последняя ночь, когда она ещё знает, кто она такая.

Глава 3: Ночь перед

30 июня 2089 года Ханчжоу

Запах горелого риса встретил Линь у порога.

Она вернулась из Женевы утренним рейсом – последним перед тем, как всё начнётся. Завтра – снова аэропорт, снова перелёт, только на этот раз без обратного билета. Обратный билет ей пришлют потом. Через шестьдесят семь дней. Если всё пройдёт хорошо.

Дом был тихим, непривычно тихим для вечера. Обычно в это время Мэйлинь слушала музыку или разговаривала с друзьями по видеосвязи – подростковый шум, который Линь научилась не замечать и который сейчас, в его отсутствие, ощущался как пустота.

Она прошла на кухню.

Мэйлинь стояла у плиты, спиной к двери. На ней был старый фартук Линь – тот, с вышитыми лотосами, который подарила мать много лет назад. Слишком большой для худенькой фигуры дочери, он висел мешком, делая её похожей на ребёнка, играющего во взрослую жизнь.

– Мэйлинь?

Дочь обернулась. На её лице – странное выражение, смесь гордости и паники.

– Мам! Ты рано. Я думала, ты придёшь через час.

– Рейс прибыл раньше. – Линь посмотрела на плиту. – Что ты готовишь?

– Ужин. – Мэйлинь отступила, открывая вид на сковороду. – Жареный рис. Твой любимый. С креветками и овощами.

Рис в сковороде был тёмным – не золотистым, как должен быть, а коричневато-чёрным по краям. Креветки свернулись в жёсткие розовые запятые. Овощи размякли в невнятную массу.

– Я… – Мэйлинь закусила губу. – Я хотела сделать сюрприз. Но, кажется, передержала. Немного.

Линь подошла к ней. Обняла – осторожно, чтобы не испачкаться о фартук.

– Спасибо, – сказала она. – Это прекрасно.

– Это ужасно. Посмотри на него.

– Это твой первый раз. Первый раз всегда… с характером.

Мэйлинь фыркнула – полувсхлип, полусмех.

– «С характером». Ты хочешь сказать «подгоревший».

– Я хочу сказать – сделанный с любовью. Остальное неважно.

Они стояли так – мать и дочь, обнявшись на кухне, полной дыма и запаха горелого. За окном – вечернее небо, розовеющее над озером Сиху. Обычный вечер. Последний обычный вечер.

– Где папа? – спросила Линь.

– В кабинете. Работает. – Мэйлинь отстранилась, посмотрела на мать. – Он весь день там. Не выходил даже поесть.

– Я поговорю с ним.

– Мам…

– Да?

Мэйлинь молчала секунду. Потом:

– Ничего. Потом.

Она вернулась к плите, начала помешивать рис – бесполезный жест, спасать было нечего. Но Линь не стала её останавливать. Иногда руки должны быть заняты, чтобы голова могла справиться с тем, что внутри.

Вэй сидел за столом, глядя в пустой экран.

Не работал – просто сидел. Руки сложены на столе, взгляд устремлён в никуда. Когда Линь вошла, он не повернулся, только слегка напрягся – она увидела, как дрогнули его плечи.

– Вэй.

– Я знаю, – сказал он. – Слышал, как ты вошла.

Она прошла через комнату, остановилась рядом с его креслом.

– Мэйлинь приготовила ужин.

– Я чувствую запах.

– Она очень старалась.

– Я знаю.

Молчание. Линь смотрела на его профиль – знакомые черты, которые она видела каждый день почти двадцать лет. Линия челюсти, чуть резче, чем в молодости. Морщины у глаз – те, которые появляются от смеха, но сейчас выглядели как шрамы. Седина на висках, которой не было ещё год назад.

– Мы должны поговорить, – сказала она.

– Да.

– Но не сейчас. Сначала – ужин. Все вместе.

Вэй повернулся наконец. Посмотрел на неё – и в его глазах было что-то, чего Линь не видела раньше. Не страх, не горе. Что-то глубже.

– Линь, – сказал он. – Я не знаю, что сказать. Я всё время думаю – и не нахожу слов. Я, который всю жизнь работаю с языком, с паттернами мысли… я не нахожу слов.

– Может быть, слова не нужны.

– Может быть. Но мне хочется… – он запнулся. – Хочется сказать что-то важное. Что-то, что ты возьмёшь с собой. Что останется, когда… – он не закончил.

– Когда я изменюсь?

– Да.

Линь присела на край стола – та старая привычка, от которой он когда-то притворно ворчал. Сейчас он не сказал ничего. Просто смотрел.

– Я тоже не нахожу слов, – сказала она. – И я – поэт. Человек, который всю жизнь ищет слова для несказанного. А сейчас… сейчас несказанное слишком большое.

– Да. – Он взял её руку, сжал. – Слишком большое.

Они сидели так – молча, держась за руки. За окном кабинета – темнеющее небо, первые звёзды. Где-то там, высоко, тёмное пятно Посланника. Невидимое, но присутствующее.

– Ужин, – сказала Линь наконец. – Мэйлинь ждёт.

Вэй кивнул. Встал. Не отпуская её руки, вышел из кабинета.

Стол был накрыт парадно – белая скатерть, которую доставали по праздникам, фарфор из свадебного сервиза, даже свечи в старых подсвечниках. Мэйлинь явно старалась превратить этот вечер во что-то особенное.

Рис выглядел не лучше, чем на сковороде, но теперь он лежал в красивом блюде, украшенный веточками кинзы – наспех сорванной, судя по корням. Рядом – тарелка с нарезанными огурцами и помидорами, единственное, что нельзя было испортить.

– Садитесь, – сказала Мэйлинь. Голос её был странным – слишком бодрым, слишком высоким. – Я всё приготовила. Ну, почти всё. Салат купила готовый, но остальное – сама.

Линь села на своё обычное место. Вэй – напротив. Мэйлинь – между ними, во главе стола, как будто она – хозяйка, а они – гости.

– Спасибо, Мэйлинь, – сказала Линь. – Это очень… очень красиво.

– Красиво – это не я. Красиво – это ты. – Мэйлинь указала на сервиз. – Я просто взяла твои вещи.

– Ты сделала больше. Ты создала момент.

– Момент. – Мэйлинь криво улыбнулась. – Да. Момент.

Вэй положил себе риса – щедрую порцию, хотя Линь видела, как он смотрел на подгоревшие края. Она сделала то же самое. Они начали есть – молча, сосредоточенно, как будто это был ритуал.

Рис был именно таким, как выглядел – горьковатым, жёстким, с привкусом угля. Креветки скрипели на зубах. Овощи потеряли всякую текстуру.

– Это ужасно, – сказала Мэйлинь после нескольких минут молчания. – Не притворяйтесь. Я знаю.

– Это съедобно, – возразила Линь.

– Это несъедобно. Но ты всё равно ешь.

– Потому что ты готовила. Потому что это важно.

Мэйлинь отложила палочки. Посмотрела на мать – прямо, без привычной подростковой защиты.

– Мам. Можно я спрошу?

– Конечно.

– Тебе страшно?

Вопрос повис в воздухе. Свечи чуть дрогнули – сквозняк откуда-то, или просто движение воздуха от их дыхания.

Линь положила свои палочки. Подумала – долго, серьёзно.

– Да, – сказала она наконец. – Страшно.

– Чего больше всего?

– Не знаю. – Она помолчала. – Может быть… что я забуду. Что я не буду помнить, как это – сидеть здесь, с вами, есть горелый рис и чувствовать, как… как всё это важно.

– Но тебе сказали, что память сохраняется.

– Память – да. Но память – это не только факты. Это ещё и… – она поискала слово. – Вкус. Ощущение. Когда я вспоминаю этот вечер потом – если буду вспоминать – я буду знать, что было. Но буду ли я чувствовать, как чувствую сейчас?

Мэйлинь молчала, переваривая сказанное. Потом:

– Это как… помнить сон? Ты знаешь, что видела что-то важное, но не можешь поймать?

Линь улыбнулась – грустно, нежно.

– Да. Именно так.

– Это страшно.

– Да.

– Тогда почему ты идёшь?

Вопрос, который висел над ними всеми. Который никто не задавал вслух, потому что ответ был слишком сложным.

– Помнишь историю про Чжуан-цзы и бабочку? – спросила Линь.

– Ту, которую ты рассказывала? Когда философу приснилось, что он бабочка?

– Да. Он проснулся и не знал – он ли видел сон о бабочке, или бабочка видит сон о нём.

– Это страшная история, – сказала Мэйлинь. – Я думала об этом потом. Если он не знает, кто он на самом деле… как он может быть уверен в чём-то?

– Может быть, не может. Может быть, уверенность – это иллюзия.

– Тогда… – Мэйлинь нахмурилась. – Ты станешь бабочкой? Завтра?

Линь потянулась через стол, взяла руку дочери.

– Я не знаю, кем стану. Может быть, бабочкой. Может быть – чем-то, для чего у нас нет названия. Но я буду помнить тебя. Это я знаю точно.

– Но ты не будешь чувствовать, как сейчас.

– Нет. Наверное, нет.

– Тогда… – голос Мэйлинь дрогнул. – Тогда это как будто ты умираешь. И кто-то другой занимает твоё место. Кто-то, кто помнит всё, но… не ты.

Линь молчала. Что она могла сказать? Что эта мысль преследовала её ночами? Что она задавала себе тот же вопрос, снова и снова, и не находила ответа?

– Я не знаю, – сказала она честно. – Может быть, ты права. Может быть, та, которая вернётся, будет не я. Но… – она сжала руку дочери крепче. – Она будет помнить, как любила тебя. Будет знать, как важна ты для неё. И она будет стараться – изо всех сил – быть достойной этой памяти.

– Это не то же самое.

– Нет. Не то же самое.

Слёзы. Они пришли без предупреждения – сначала у Мэйлинь, потом у Линь. Они плакали молча, не отпуская рук, и свечи дрожали, и недоеденный рис остывал на тарелках.

Вэй сидел неподвижно. Его лицо было каменным, но Линь видела – он держится из последних сил.

– Мэйлинь, – сказала она, когда слёзы немного отступили. – Послушай меня. Я не знаю, что будет. Никто не знает. Но я знаю одно – я делаю это не потому, что хочу уйти. Я делаю это потому, что хочу, чтобы у тебя было будущее.

– Какое будущее?

– Любое. Через двести лет… – она замолчала. Раджеш рассказал им в Женеве, но она ещё не говорила семье. Не знала, как.

– Что через двести лет?

– Неважно сейчас. Потом расскажу. Но… там, наверху, существа, которые знают что-то важное. Что-то, что может спасти всех. И чтобы понять их – кто-то должен стать мостом. Кто-то должен измениться.

– Почему ты?

– Потому что меня выбрали. Потому что я… – она поискала слова. – Потому что всю жизнь я пыталась переводить. Между мирами, между людьми. И это – то же самое. Только больше.

Мэйлинь смотрела на неё – долго, пристально. Потом высвободила руку, встала, обошла стол.

И обняла мать – крепко, отчаянно, как маленькая девочка, которой она больше не была.

Линь обняла её в ответ. Чувствовала худое тело дочери, быстрое сердцебиение, мокрое от слёз лицо у своего плеча.

Последние объятия. Последний раз – так, как может обнять человек.

Мэйлинь уснула около полуночи.

Они сидели втроём в гостиной, не зажигая света – только отблески города за окном, и где-то далеко звёзды. Разговор давно иссяк, уступив место молчанию, которое было красноречивее слов.

Мэйлинь задремала на диване, свернувшись калачиком, как в детстве. Вэй накрыл её пледом – осторожно, стараясь не разбудить. Потом повернулся к Линь.

– Пойдём, – сказал он тихо. – Нам тоже нужно отдохнуть.

– Ты иди. Я скоро.

– Линь…

– Пожалуйста. Мне нужно… побыть.

Он кивнул. Наклонился, поцеловал её в лоб – легко, почти невесомо. И ушёл наверх.

Линь осталась одна.

Она сидела в темноте, глядя на спящую дочь, и думала о том, что будет завтра. О самолёте в Шанхай, о клинике, о капсуле, в которую она ляжет. О шестидесяти семи днях, которые изменят её навсегда.

И о том, что останется.

Память. Паттерны личности. Всё, что делало её ею – записано, сохранено, перенесено. Но будет ли этого достаточно? Можно ли назвать это «ею», если исчезнет то, что невозможно записать – ощущение тепла от прикосновения, щемящая нежность при взгляде на спящую дочь, горький привкус горелого риса, который стал вкусом любви?

Она встала, подошла к окну.

Озеро Сиху лежало внизу – тёмное, неподвижное, такое же, как тысячу лет назад. Поэты династии Сун смотрели на эту воду и писали о мимолётности, о потере, о том, как время уносит всё. Они не знали о космических кораблях и инопланетянах, о переносе сознания и смене субстрата. Но они знали главное: ничто не остаётся прежним. Всё течёт, всё меняется, и единственное, что мы можем – принять это.

У-вэй. Действие через недействие. Течь с потоком, не сопротивляясь.

Но как течь, когда поток несёт тебя к водопаду? Когда впереди – обрыв, и ты не знаешь, что внизу?

Линь вспомнила Чжаомина.

Младший брат. Художник, рисовавший птиц. Человек, который не смог справиться с тем, что было внутри него, и попросил её молчать. И она молчала – потому что хотела уважать его выбор, потому что боялась конфликта, потому что была занята своей жизнью.

«С ним всё в порядке?» – спросила мать.

«Да. Он справляется», – ответила она.

Ложь. Самая страшная ложь в её жизни. Ложь, которая убила.

После похорон она поклялась себе: больше никогда. Никакой лжи, даже из лучших побуждений. Никакого молчания, даже если правда причиняет боль. Правда – единственное, что у нас есть. Единственное, что остаётся, когда всё остальное уходит.

И теперь…

Теперь она снова стояла перед выбором. Не между правдой и ложью – между двумя правдами. Между тем, что она есть, и тем, чем может стать. Между семьёй, которую любит, и миром, который нуждается в мосте.

Завтра она уйдёт. Изменится. Станет чем-то другим.

И та, которая вернётся – если вернётся – будет помнить этот момент. Будет знать, как стояла у окна, глядя на озеро, и чувствовала, как сердце разрывается от любви и страха.

Но будет ли она чувствовать это?

Линь не знала.

Она стояла у окна до тех пор, пока небо не начало светлеть на востоке. Потом повернулась, посмотрела на спящую дочь.

– Прости меня, – прошептала она. – За всё, что будет. И за всё, чего не будет.

Мэйлинь не проснулась. Только вздохнула во сне и перевернулась на другой бок.

Линь пошла наверх.

Вэй не спал.

Он лежал в постели, глядя в потолок, и когда Линь вошла, повернул голову.

– Я ждал тебя.

– Я знаю.

Она легла рядом – не касаясь, на своей стороне кровати. Между ними – несколько сантиметров пространства, которые казались бездной.

– Линь, – сказал Вэй. – Я должен кое-что сказать.

– Говори.

Он молчал долго – так долго, что Линь подумала: может, он передумал. Может, решил, что слова бесполезны, как она сама думала час назад.

Но потом он заговорил.

– Когда Чжаомин умер… – его голос был хриплым от ночного бдения. – Ты изменилась. Это было… как будто часть тебя ушла вместе с ним. Ты стала другой. Жёстче. Острее. Одержимой честностью, как будто правда могла искупить то, что произошло.

Линь молчала. Он говорил правду – ту правду, которую она знала, но не любила слышать.

– Я помню, как смотрел на тебя тогда, – продолжал Вэй. – И думал: это не она. Это кто-то другой. Кто-то, кто выглядит как моя жена, но внутри – что-то изменилось. Что-то фундаментальное.

– Я знаю, – прошептала Линь.

– Но я не перестал любить тебя. – Он повернулся к ней, и в тусклом свете она увидела его глаза – блестящие, мокрые. – Ту новую тебя, которая появилась после. С её острыми углами, с её одержимостью правдой, с её болью, которую она прятала под стихами. Я любил её. Люблю до сих пор.

– Вэй…

– Подожди. Дай мне закончить. – Он взял её руку – впервые за эту ночь. – Может быть, то, что будет завтра, – это то же самое. Может быть, ты изменишься, как изменилась тогда. Станешь кем-то другим. С другими углами, другой болью, другим способом видеть мир. И я… – его голос сорвался. – Я не знаю, смогу ли любить её. Ту новую. Но я хочу попробовать.

Линь повернулась к нему. Положила ладонь на его щёку – мокрую от слёз, которых он не замечал.

– Я боюсь, – сказала она. – Боюсь, что ты посмотришь на меня – на ту, которая вернётся – и не узнаешь. Не захочешь узнавать.

– Я тоже боюсь. Но… – он накрыл её руку своей. – Но ты всё равно идёшь. Потому что веришь, что это важно. Важнее страха.

– Да.

– Тогда я буду верить вместе с тобой. – Он придвинулся ближе, обнял её. – Я буду ждать. И когда ты вернёшься – кем бы ты ни была – я постараюсь. Изо всех сил.

Они лежали так – обнявшись, в тишине предрассветных часов. Линь чувствовала его дыхание на своей щеке, его сердцебиение под своей ладонью. Всё это – тепло, близость, ощущение другого человека рядом – скоро станет только памятью.

Или не станет ничем.

– Вэй, – сказала она. – Я хочу, чтобы ты знал. Если бы у меня был выбор – настоящий выбор, без всего этого… я бы осталась. С тобой. С Мэйлинь. Я бы не…

– Я знаю.

– Но выбора нет. Не такого. И я…

– Я знаю, – повторил он. – Ты делаешь то, что должна. Это… это то, что я всегда любил в тебе. Ты не убегаешь от трудного. Даже когда это разрывает тебя на части.

– Я убежала однажды, – прошептала она. – С Чжаомином. Я выбрала молчание вместо правды.

– И ты никогда не простила себя за это. Поэтому теперь – идёшь. Потому что не можешь снова выбрать молчание.

Линь закрыла глаза. Он понимал – лучше, чем она думала. Лучше, чем она понимала сама.

– Я люблю тебя, – сказала она. – Эти слова… они кажутся такими маленькими сейчас. Такими недостаточными.

– Они достаточны.

– Но они не говорят всего. Не говорят о двадцати годах, о каждом утре, когда я просыпалась рядом с тобой, о каждом споре и примирении, о том, как ты смеёшься над моими метафорами и я делаю вид, что обижаюсь…

– Они говорят всё это. – Он поцеловал её – легко, нежно. – Все слова – только переводы. Ты сама говорила. Перевод того, что слишком большое для слов.

– Да, – она улыбнулась сквозь слёзы. – Говорила.

– Вот видишь. Ты уже переводчик. Всегда была.

Они замолчали. За окном – рассвет, розовый и золотой, как на картинах старых мастеров. Птицы запели – сначала одна, потом другая, потом целый хор.

Новый день начинался.

Последний день.

Утро пришло слишком быстро.

Линь проснулась от солнечного луча на лице – яркого, настойчивого, не желающего позволить ей спрятаться в темноте. Рядом – пустое место: Вэй уже встал.

Она полежала ещё минуту, глядя в потолок. Обычный потолок, белый, с маленькой трещиной в углу, которую они собирались заделать уже много лет и всё никак не собрались. После её возвращения… если будет возвращение… заметит ли она эту трещину? Будет ли она значить что-то?

Она встала. Пошла в ванную – умыться, почистить зубы, сделать все обычные утренние вещи, которые делала тысячи раз и которые сегодня казались ритуалом прощания.

Вода была прохладной, бодрящей. Линь смотрела на своё отражение в зеркале – знакомое лицо, сорок два года жизни, морщинки у глаз, седые пряди в тёмных волосах. Это лицо скоро изменится. Станет… чем? Она видела изображения Хоралов, но они могли менять форму. Что будет с ней?

«Ты сохранишь внешность», – сказали ей в Женеве. – «Новый субстрат будет имитировать человеческое тело. Вы будете выглядеть как люди – чтобы облегчить контакт с теми, кто остаётся».

Имитировать. Выглядеть как.

Она отвернулась от зеркала.

На кровати лежал чемодан – почти пустой. Ей сказали брать минимум: одежду на несколько дней, личные вещи, которые важны. Всё остальное предоставят в клинике.

Она начала собирать. Футболки, брюки, нижнее бельё. Зубная щётка, хотя зачем она будет нужна потом? Маленький томик стихов Ван Вэя – любимый, зачитанный до дыр. Фотография семьи – она, Вэй и Мэйлинь на фоне озера, снятая два года назад, в счастливый день.

И тогда она увидела.

Под подушкой – край бумаги. Белый, чуть выглядывающий из-под наволочки.

Линь потянула.

Портрет.

Она смотрела на него – и не могла оторваться.

Это была она. Но не фотография, не цифровое изображение – рисунок. Карандаш, может быть, уголь. Мэйлинь рисовала её много раз, Линь видела эти портреты на стенах дочериной комнаты. Но этот был другим.

На нём Линь улыбалась. Не той вежливой улыбкой, которую она надевала для камер, а настоящей – той, которую Мэйлинь видела в редкие моменты, когда мать забывала о своих заботах и просто была счастлива. Глаза на портрете светились теплом. Морщинки у глаз казались не признаками возраста, а следами смеха. Всё лицо было живым, настоящим – таким, каким дочь видела её всё это время.

К портрету была приколота записка. Маленькая, написанная торопливым почерком Мэйлинь:

«Мам. Это ты. Такая, какой я тебя вижу. Такая, какой ты была. Возьми с собой. Чтобы помнила, какой была. И чтобы знала, какой я тебя люблю. Всегда. М.»

Линь опустилась на кровать. Прижала портрет к груди.

Слёзы пришли – тихие, горячие, бесконечные. Она плакала, как не плакала много лет – не сдерживаясь, не стесняясь, давая выход всему, что накопилось внутри.

Это ты. Такая, какой ты была.

Мэйлинь знала. Понимала – может быть, лучше, чем сама Линь. Понимала, что мать уходит, и та, которая вернётся, будет помнить, но не сможет чувствовать. И дала ей этот портрет – как якорь, как карту, как доказательство того, кем она была.

Чтобы помнила.

Линь вытерла слёзы. Аккуратно свернула портрет, положила в чемодан – между страницами книги Ван Вэя, чтобы не помялся.

Она возьмёт его с собой. В клинику, в капсулу, через все шестьдесят семь дней.

И когда проснётся – кем бы она ни была – она посмотрит на него и вспомнит.

Завтрак был тихим.

Они сидели втроём за тем же столом, что вчера, но без свечей и парадной скатерти. Обычный завтрак – рис (свежий, приготовленный Вэем), яйца, чай. Никто почти не ел.

– Мам, – сказала Мэйлинь. Её голос был хриплым от ночных слёз, но ровным. – Я хочу поехать с вами. В аэропорт.

– Конечно.

– И я хочу… – она замялась. – Я хочу, чтобы ты знала. Что бы ни случилось. Кем бы ты ни стала. Ты – моя мама. Всегда.

Линь протянула руку через стол, сжала ладонь дочери.

– Спасибо за портрет, – сказала она. – Он… он прекрасен.

Мэйлинь кивнула. Её глаза заблестели, но она удержала слёзы.

– Я рисовала его три ночи. Хотела, чтобы было правильно. Чтобы ты увидела себя… такой, какой ты есть для меня.

– Я увидела.

– И ты возьмёшь с собой?

– Возьму. Обещаю.

Вэй молчал, глядя в свою чашку. Потом поднял голову.

– Такси приедет через час, – сказал он. – Нам пора собираться.

Линь кивнула. Встала из-за стола.

Час. Шестьдесят минут обычного времени. Потом – аэропорт, самолёт, клиника.

Потом – ничего обычного. Никогда больше.

Сборы не заняли много времени.

Чемодан был почти готов. Линь добавила ещё несколько мелочей – шарф, который связала её мать много лет назад, маленький камень с берега озера Сиху, блокнот с недописанными стихами. Вещи, которые не имели практического смысла, но были частью её. Частью той, которая уходила.

Она стояла в спальне, оглядывая комнату. Кровать, где она спала с Вэем. Шкаф с её одеждой. Столик у окна, где она иногда писала по утрам. Всё это останется здесь, будет ждать её возвращения.

Вернётся ли она сюда? В эту комнату, к этим вещам?

«Да», – сказала она себе. – «Вернусь».

Но голос в голове – тот, который всегда говорил правду, даже когда она не хотела слышать – голос сказал: «Ты вернёшься. Но будешь ли ты – той, которая уходит?»

Она не знала.

Такси приехало вовремя – чёрный электрокар, бесшумный и эффективный. Водитель помог погрузить чемодан, и они поехали – Линь, Вэй и Мэйлинь, втроём на заднем сиденье, молча глядя на проносящийся за окном город.

Ханчжоу был таким же, как всегда. Высотки и старые кварталы, неоновые вывески и традиционные фонари. Люди спешили по своим делам, не зная – или не думая – о том, что происходило над их головами. Посланник висел на орбите, молчаливый и терпеливый. Комитет по Контакту готовился к следующему шагу. А она – поэтесса из Ханчжоу, мать и жена – ехала навстречу чему-то, что изменит её навсегда.

Мэйлинь взяла её за руку. Просто взяла – молча, крепко. Линь сжала в ответ.

– Мам, – прошептала Мэйлинь. – Когда ты вернёшься… ты узнаешь меня?

– Конечно.

– Нет, я имею в виду… по-настоящему. Не просто «это моя дочь». А… – она не закончила.

– Я буду помнить всё, – сказала Линь. – Как ты родилась. Как первый раз сказала «мама». Как рисовала каракули на стенах, и мы с папой делали вид, что сердимся. Как плакала, когда поранила коленку, и я целовала её, чтобы «боль ушла». Всё это – останется.

– Но ты не будешь чувствовать.

– Нет. Наверное, нет.

– Тогда… – голос Мэйлинь дрогнул. – Тогда это будет как читать книгу о собственной жизни? Знать, что было, но не переживать?

Линь молчала. Мэйлинь была права – жестоко, точно права.

– Да, – сказала она наконец. – Может быть, так. Но… – она поискала слова. – Но я буду знать, что это важно. Что ты – важна. И я буду стараться… как-то… – она не нашла, как закончить.

– Заново научиться?

– Да. Заново научиться.

Мэйлинь прижалась к ней. Линь обняла её, чувствуя, как дрожит тонкое тело дочери.

– Я буду ждать, – прошептала Мэйлинь. – Каждый день. И когда ты вернёшься – я помогу. Буду рассказывать тебе… о нас. О том, как это было. Чтобы ты знала.

– Спасибо.

– И я буду рисовать тебя. Каждый месяц. Чтобы видеть, как ты меняешься. Чтобы помнить.

Линь закрыла глаза. Слёзы снова подступали, но она удержала их. Не здесь. Не сейчас.

– Ты – самая сильная девочка, которую я знаю, – сказала она. – И я горжусь тобой. Всегда горжусь.

– Мам…

– Что бы ни случилось. Помни это.

Машина остановилась. Аэропорт.

Прощание было коротким.

Они стояли в зоне вылета – Линь с чемоданом, Вэй и Мэйлинь напротив. Вокруг – люди, шум, объявления о рейсах. Обычный день в обычном аэропорту. Никто не знал, что здесь происходит что-то необычное.

– Пора, – сказала Линь.

Вэй шагнул к ней. Обнял – долго, крепко.

– Я буду ждать, – прошептал он ей на ухо. – Каждый день.

– Я знаю.

– И я постараюсь. Когда ты вернёшься. Постараюсь увидеть тебя. Ту, которой ты станешь.

– Спасибо.

Он отстранился. Его глаза были сухими, но Линь видела, чего ему это стоило.

Мэйлинь подошла последней. Обняла мать – быстро, яростно.

– Возвращайся, – сказала она. – Обещай.

– Обещаю.

– И не забывай портрет. Смотри на него. Каждый день.

– Буду.

– И… – она замялась. – И знай. Что бы ни случилось. Ты – моя мама. Та, которая уходит сейчас. И та, которая вернётся. Обе. Всегда.

Линь поцеловала её в лоб – туда, где в детстве целовала, когда Мэйлинь просыпалась от кошмаров.

– Я люблю тебя, – сказала она. – Это я точно не забуду.

Она повернулась. Взяла чемодан. Пошла к контролю – не оглядываясь, потому что знала: если оглянется, не сможет уйти.

Шаг, другой, третий. Паспорт, сканер, ворота.

Она прошла.

И только тогда – уже за барьером, уже в другом мире – позволила себе обернуться.

Они всё ещё стояли там. Вэй и Мэйлинь, рядом, держась за руки. Маленькие фигурки на фоне огромного зала.

Линь подняла руку. Помахала.

Они помахали в ответ.

Потом она повернулась и пошла к выходу на посадку.

Впереди – самолёт. Клиника. Капсула. Шестьдесят семь дней.

Впереди – конец того, что она была.

И начало того, чем она станет.

Глава 4: 67 дней

1 июля – 6 сентября 2089 года Шанхай, Клиника Консорциума Слияния

Клиника пахла озоном и чем-то ещё – чем-то, для чего у Линь не было названия. Не больничный запах, не стерильность – что-то более глубокое, почти металлическое. Запах будущего, подумала она. Или запах конца.

Здание Консорциума возвышалось над Шанхаем белой башней – сорок этажей стекла и бетона, построенных за три месяца. Рекордные сроки для рекордного проекта. Когда Линь вошла в холл, её встретила тишина – не пустота, а особая, намеренная тишина. Звукопоглощающие стены, мягкое освещение, никаких резких углов. Всё здесь было спроектировано, чтобы успокаивать.

Линь это не успокаивало.

Её провели через регистрацию – быстро, эффективно, без лишних слов. Браслет на запястье, код доступа, сканирование сетчатки. Она стала номером в системе: Переводчик-3, Протокол «Мост», Фаза 1.

Комната, которую ей выделили, была маленькой, но не тесной. Кровать, стол, кресло у окна. За окном – Шанхай, его небоскрёбы и неоновые огни, его двадцать миллионов жизней, которые продолжались, пока она готовилась к чему-то, что изменит её навсегда.

Она положила чемодан на кровать. Достала портрет Мэйлинь, поставила на стол – так, чтобы видеть его с любой точки комнаты.

Чтобы ты помнила, какой была.

Скоро она узнает, достаточно ли памяти.

Первый день начался с инструктажа.

Их собрали всех семерых – Переводчиков, как их теперь называли официально. Линь увидела знакомые лица: Маркус, бледный и сосредоточенный; Аиша, всё ещё улыбающаяся, хотя глаза выдавали напряжение; Ронан, перебирающий чётки; Хелена, невозмутимая как всегда; Раджеш, что-то записывающий в планшет; Мария, изучающая их всех с профессиональным интересом.

Семь человек. Семь миров. Скоро – семь мостов.

Доктор Чэнь – руководитель медицинской программы – говорила ровным голосом, объясняя то, что они уже знали. Три фазы. Шестьдесят семь дней. Необратимость после девятого дня третьей фазы.

– Вопросы? – спросила она в конце.

Маркус поднял руку.

– Что мы будем чувствовать? Во время процесса?

Доктор Чэнь помолчала.

– В первой фазе – дискомфорт. Наноботы-картографы будут сканировать вашу нейронную архитектуру. Это… ощущается. Не больно, но заметно. Многие описывают как «мурашки изнутри».

– А во второй?

– Вы будете в криосне. Температура тела – четыре градуса Цельсия. Метаболизм замедлен до двух процентов. Субъективно… – она замялась. – Субъективно это как сон. Очень долгий, очень глубокий сон. Некоторые помнят образы. Некоторые – нет.

– А в третьей? – это Аиша, наклонившаяся вперёд с горящими глазами.

– В третьей фазе вы будете пробуждаться. Постепенно. Ваш новый субстрат будет калиброваться, адаптироваться. Будут… – доктор Чэнь подбирала слова. – Будут моменты дезориентации. Новое восприятие требует привыкания.

– А эмоции? – спросила Линь. Её голос прозвучал тише, чем она хотела. – Когда именно мы потеряем способность чувствовать?

Тишина.

Доктор Чэнь посмотрела на неё – и в этом взгляде было что-то, чего Линь не ожидала. Сочувствие? Вина?

– Это не мгновенный процесс, – сказала она наконец. – Во время криосна биохимические процессы постепенно замещаются. К моменту пробуждения… – пауза. – К моменту пробуждения замещение будет полным.

– То есть мы проснёмся уже без эмоций?

– Вы проснётесь с памятью об эмоциях. Но способность переживать их… да. Она не перенесётся.

Линь кивнула. Она знала это – конечно, знала. Но одно дело знать, и совсем другое – услышать от врача, который смотрит на тебя с такими глазами.

Как на умирающего, подумала она. Она смотрит на нас как на умирающих.

Может быть, так и было.

Инъекция наноботов была назначена на вечер первого дня.

Линь лежала на медицинской кушетке – узкой, жёсткой, покрытой чем-то, что напоминало резину, но было теплее. Вокруг – приборы, экраны, мягкое гудение оборудования. Два техника в белых халатах готовили что-то за её спиной.

– Вы готовы? – спросил один из них. Молодой, с добрым лицом.

– Да.

– Вы почувствуете укол. Потом – давление. Это нормально.

Игла вошла в вену на сгибе локтя – тонкая, почти незаметная. Линь смотрела, как прозрачная жидкость – или то, что выглядело как прозрачная жидкость – медленно перетекает в её тело.

Первые секунды – ничего. Потом…

Мурашки. Но не на коже – под ней. Внутри. Ощущение чего-то, что движется, растекается, проникает. Не больно – доктор Чэнь была права. Но странно. Как будто тело перестало быть только её. Как будто в нём появились гости.

– Всё в порядке? – спросил техник.

– Да. Просто… странно.

– Это нормально. Наноботы распространяются по кровотоку. Они достигнут мозга примерно через час. После этого начнётся картирование.

– Что я буду чувствовать?

– Большинство пациентов описывают яркие сны. Воспоминания, которые кажутся очень реальными. Это побочный эффект сканирования – мозг «переживает» собственную архитектуру.

Линь кивнула. Закрыла глаза.

Внутри неё что-то двигалось. Что-то маленькое, бесчисленное, целеустремлённое. Армия крошечных исследователей, которые будут изучать её разум семь дней, записывая каждую связь, каждый паттерн, каждое воспоминание.

А потом – разберут её на части и соберут заново.

Из чего-то другого.

Первый сон пришёл той же ночью.

Она стояла у озера Сиху – маленькая, лет шесть или семь. Утренний туман стелился над водой, и солнце только начинало подниматься, окрашивая мир в розовое и золотое. Рядом – мать, молодая, красивая, с длинными волосами, которые потом она обрезала и больше никогда не отращивала.

– Смотри, – сказала мать, указывая на воду. – Видишь, как туман движется?

Маленькая Линь смотрела. Туман действительно двигался – медленно, плавно, как живое существо.

– Он похож на дракона, – сказала она.

Мать улыбнулась.

– Да. Древние верили, что в озере живёт дракон. Что туман – это его дыхание.

– А ты веришь?

– Я верю, что красота не нуждается в объяснениях. Туман прекрасен. Дракон или не дракон – неважно.

Линь проснулась – резко, как от толчка. Комната была тёмной, только мягкий свет ночника у двери. Сердце билось быстро, и во рту был странный привкус – металлический, как кровь, но не совсем.

Она лежала, глядя в потолок, и пыталась понять, что это было. Воспоминание? Она помнила то утро – смутно, как помнят детство. Но во сне всё было таким ярким, таким реальным. Запах воды, прохлада воздуха, голос матери – всё это было там, прямо перед ней.

Наноботы, поняла она. Они сканируют мою память. И я переживаю её заново.

Она повернулась на бок, посмотрела на портрет Мэйлинь на столе. В темноте его было почти не видно – только контур, тень.

Скоро я буду помнить это так же. Как сон. Как что-то, что было – но чего больше нет.

Она закрыла глаза и снова провалилась в сон.

Сны не прекращались.

Каждую ночь – новые. Или старые, ставшие новыми. Детство в Ханчжоу: игры во дворе, школа, первые стихи, написанные в тетрадке с цветами на обложке. Юность: университет, первая любовь (мальчик с факультета физики, которого она почти забыла), первая публикация в литературном журнале. Знакомство с Вэем: конференция, случайный разговор у кофейного автомата, его смущённая улыбка, когда она процитировала Ли Бо, а он не узнал цитату.

Свадьба. Беременность. Рождение Мэйлинь – боль, страх, а потом невероятное, всепоглощающее счастье, когда ей положили на грудь маленькое существо, которое было частью её.

И Чжаомин.

Этот сон пришёл на четвёртую ночь.

Линь стояла в коридоре родительского дома. Было темно – поздний вечер, или ночь. Из-под двери комнаты Чжаомина пробивалась полоска света.

Она постучала.

– Кто? – голос брата был глухим, усталым.

– Это я. Можно?

Пауза. Потом:

– Входи.

Он сидел на кровати, спиной к двери. Перед ним на столе – рисунок: птица, наполовину законченная. Карандаш лежал рядом, словно выпал из руки.

– Чжаомин, – сказала Линь. – Я беспокоюсь о тебе.

– Не надо.

– Ты почти не выходишь. Не ешь. Мама говорит…

– Мама много говорит. – Он повернулся, и Линь увидела его лицо. Тени под глазами, ввалившиеся щёки, пустой взгляд. – Я в порядке.

– Ты не в порядке.

– А ты откуда знаешь? – в его голосе была злость, но под ней – что-то другое. Отчаяние? Мольба?

– Потому что я твоя сестра. Потому что я вижу.

Чжаомин молчал долго. Потом:

– Линь. Пообещай мне кое-что.

– Что?

– Не говори им. Маме, папе. Не говори, что я… – он не закончил.

– Что ты – что?

– Что я не справляюсь. – Его голос сломался. – Я пытаюсь. Каждый день пытаюсь. Но это как… как нести камень. Огромный камень. И каждый день он становится тяжелее.

– Чжаомин…

– Пообещай. – Он посмотрел на неё, и в его глазах была такая боль, что Линь физически почувствовала её. – Пожалуйста. Я не хочу, чтобы они знали. Не хочу их разочаровывать.

– Ты не разочаруешь…

– Пообещай.

Линь стояла в дверях, и в ней боролись два голоса. Один говорил: скажи им, они помогут, он твой брат, он тонет. Другой говорил: это его просьба, его выбор, ты не имеешь права.

– Хорошо, – сказала она. – Обещаю.

Сцена сменилась – резко, как монтажный переход в фильме.

Она стояла на кухне родительского дома. Мать – постаревшая, усталая – сидела за столом.

– Линь, – сказала мать. – Скажи мне честно. С Чжаомином всё в порядке?

И Линь услышала свой голос – отстранённо, как будто это говорил кто-то другой:

– Да. Он справляется.

Мать кивнула. Поверила. Почему бы не поверить – это же её дочь, она не станет лгать.

Снова монтажный переход.

Похороны. Дождь. Гроб, опускающийся в землю. Лицо матери – разбитое, постаревшее на десять лет за три дня.

И её слова – тихие, без злости, что было хуже любой ярости:

– Ты могла сказать правду. Ты выбрала не говорить.

Линь проснулась с криком.

Она сидела на кровати, тяжело дыша, и пот стекал по лицу, смешиваясь со слезами. Комната была той же – белые стены, мягкий свет, гудение приборов. Но всё казалось другим. Неправильным.

Она подтянула колени к груди, обхватила их руками.

Двенадцать лет. Двенадцать лет она несла эту вину. Пыталась искупить её честностью, правдой, невозможностью солгать снова. И вот наноботы – крошечные машины, сканирующие её мозг – вытащили это воспоминание на свет. Заставили прожить заново.

Они записывают всё, поняла она. Даже то, что я хотела бы забыть.

Она не уснула до утра.

На седьмой день – последний день первой фазы – ей разрешили видеозвонок.

Экран на стене комнаты ожил, и Линь увидела их: Вэй и Мэйлинь, сидящие на диване в гостиной. Их дом. Её дом. То место, которое она покинула неделю назад и которое теперь казалось бесконечно далёким.

– Мам! – Мэйлинь подалась вперёд, её лицо заполнило экран. – Как ты? Ты в порядке? Они хорошо о тебе заботятся?

– Я в порядке, – сказала Линь. Голос был хриплым от недосыпа. – Первая фаза почти закончена. Завтра начнётся вторая.

– Криосон? – это Вэй, за плечом дочери. Его лицо было осунувшимся, под глазами – тени. Он явно спал не больше, чем она.

– Да. Сорок восемь дней.

– Сорок восемь дней, – повторила Мэйлинь. Её голос дрогнул. – Это так долго.

– Для меня это будет как один сон, – сказала Линь. – Я засну и проснусь. Почти не замечу.

– А мы будем считать каждый день.

– Я знаю. – Линь прижала ладонь к экрану – бессмысленный жест, но она не могла удержаться. – Но это пройдёт. Всё проходит.

Мэйлинь достала что-то из-за спины – лист бумаги.

– Я нарисовала тебе ещё один портрет, – сказала она. – Смотри.

Она повернула лист к камере. На нём была Линь – но другая. С закрытыми глазами, с лицом, залитым светом. Вокруг неё – странные узоры, геометрические формы, похожие на те, что показывали в новостях, когда говорили о Посланнике.

– Это ты, – объяснила Мэйлинь. – После. Как я тебя представляю. Не страшно, видишь? Просто… по-другому.

Линь смотрела на рисунок, и что-то внутри неё сжалось – больно, остро.

– Спасибо, – прошептала она. – Он прекрасен.

– Я буду рисовать тебя каждую неделю. Пока ты спишь. Чтобы когда ты проснёшься – у тебя было много портретов. Много версий тебя.

– Мэйлинь… – Линь не нашла слов. Просто смотрела на дочь, на это лицо, которое она знала лучше, чем своё собственное, и пыталась запомнить – каждую черту, каждый оттенок.

Вэй мягко отодвинул Мэйлинь, сел перед камерой.

– Линь, – сказал он. – Я должен тебе кое-что сказать. Перед тем, как…

– Да?

– Я работал. Всю неделю. Над Протоколом. – Он помолчал. – Мы ищем способ сохранить… больше. Не только память. Эмоциональные паттерны. Что-то, что позволит… – он не закончил.

– Вэй…

– Я знаю, что это может не сработать. Знаю, что времени мало. Но я хочу, чтобы ты знала: я пытаюсь. Мы все пытаемся.

Линь улыбнулась – или попыталась. Губы едва слушались.

– Я знаю.

– И когда ты проснёшься… – он сглотнул. – Когда ты проснёшься, я буду здесь. Что бы ни случилось. Обещаю.

– Я тоже обещаю, – сказала она. – Вернуться.

– Мам, – Мэйлинь снова появилась в кадре. – Можно я скажу кое-что?

– Конечно.

– Я горжусь тобой. – Голос дочери был ровным, взрослым. – Тем, что ты делаешь. Это страшно, и ты всё равно идёшь. Это… – она поискала слово. – Это храбро.

Линь почувствовала, как слёзы подступают к глазам.

– Спасибо.

– И я люблю тебя. Ту, которая сейчас. И ту, которая будет потом. Обеих.

– Я тоже люблю тебя. – Слёзы потекли, и Линь не стала их вытирать. – Обеих. Ту маленькую девочку, которую я держала на руках. И ту молодую женщину, которой ты становишься. Обеих. Всегда.

Экран мигнул – предупреждение, что время заканчивается.

– Нам пора, – сказала Линь.

– До встречи, – сказала Мэйлинь.

– До встречи, – сказал Вэй.

– До встречи.

Экран погас.

Линь сидела в тишине, глядя на чёрный прямоугольник, который минуту назад был окном в её жизнь. В её дом. В её семью.

Завтра она уснёт. На сорок восемь дней.

А когда проснётся…

Она не знала. Никто не знал.

Капсула криосна напоминала гроб.

Линь стояла над ней, глядя на гладкую белую поверхность, на мягкую обивку внутри, на провода и трубки, которые должны были поддерживать её жизнь сорок восемь дней.

– Вы готовы? – спросил техник. Другой, не тот, что делал инъекцию. Этот был старше, с сединой в волосах и усталыми глазами.

– Да.

– Вам нужно раздеться. Надеть это. – Он протянул ей что-то, похожее на комбинезон – тонкое, облегающее, серебристо-серое.

Линь переоделась за ширмой. Материал комбинезона был странным – не холодным и не тёплым, почти неощутимым на коже. Как вторая кожа.

Скоро у меня будет совсем другая кожа, подумала она. Совсем другое тело.

Она легла в капсулу. Обивка была мягкой, принимала форму её тела. Провода и трубки подсоединили – к рукам, к груди, к шее. Она чувствовала, как что-то прохладное течёт в вены.

– Сейчас начнётся охлаждение, – сказал техник. – Вы почувствуете холод. Потом – сонливость. Не сопротивляйтесь. Просто отпустите.

– Хорошо.

– И… – он замялся. – Удачи, госпожа Линь. Спасибо за то, что вы делаете.

Она хотела ответить, но холод уже начинался – медленно, неумолимо. Сначала в руках, потом в ногах, потом во всём теле. Не неприятный холод – глубокий, обволакивающий. Как погружение в прохладную воду в жаркий день. Как засыпание под тяжёлым одеялом.

Крышка капсулы начала закрываться.

Линь смотрела, как уменьшается полоска света, как мир сужается до щели, до линии, до точки.

Темнота.

Холод.

И что-то ещё – что-то, что она не ожидала.

Голоса.

Не человеческие. Не слова. Что-то другое – вибрации, паттерны, ритмы. Как музыка, но не музыка. Как язык, но не язык.

Хоралы, поняла она в последний момент перед тем, как сознание растворилось. Я слышу их. Через Протокол. Через то, что они дали нам.

Потом не осталось ничего.

Только сны.

Сны Слияния были непохожи ни на что.

Линь – или то, что было Линь – плыла в пространстве без границ. Вокруг – геометрические структуры, огромные и крошечные одновременно. Кристаллы, спирали, фракталы, формы, для которых не было названий на человеческих языках.

Она видела их – и была ими. Граница между «я» и «не-я» размылась, исчезла. Она была точкой – и бесконечностью. Была одной – и множеством.

Это было страшно.

И это было прекрасно.

Образы приходили волнами. Планеты, незнакомые, с чужими небесами. Звёзды, рождающиеся и умирающие. Цивилизации – не человеческие, совсем не человеческие – которые росли, развивались, исчезали.

И Хоралы.

Она видела их – такими, какими они были когда-то. Не кремниево-металлическими структурами, а чем-то другим. Живыми. Тёплыми. Похожими на помесь морских звёзд и деревьев – странная форма, но почему-то правильная.

Она видела их страх. Волна – та самая Волна, о которой говорил Раджеш – приближалась. Неизбежная, неостановимая. Конец всего углеродного.

Она видела их выбор. Слияние. Трансформация. Отказ от того, чем они были, ради того, чем они могли стать.

Она видела их боль. Тех, кто прошёл через Слияние – и потерял что-то. Тех, кто отказался – и погиб. Тех, кто остался между – ни живым, ни мёртвым.

И она видела их сейчас. Миллионы разумов, соединённых в единую сеть. Древних, мудрых – и таких же потерянных, как она. Таких же неуверенных.

Мы не знаем, шептали они – или она воспринимала это как шёпот. Миллион лет – и мы всё ещё не знаем. Спасли ли мы себя. Или заменили. Остались ли мы – теми, кем были. Или стали чем-то другим, что только думает, что помнит.

Мы не знаем.

Но мы продолжаем.

Потому что альтернатива – ничто.

Линь слушала – или воспринимала – и что-то внутри неё отзывалось. Не согласием, не отрицанием. Чем-то более глубоким.

Я тоже не знаю, думала она. Не знаю, кем проснусь. Не знаю, буду ли это я. Но я продолжаю. Потому что альтернатива – не попытаться.

Образы растворились. Голоса стихли.

Темнота. Холод. Время, которое текло и не текло одновременно.

Сорок восемь дней.

Вечность.

Миг.

Пробуждение началось медленно.

Сначала – ощущение. Не конкретное, просто… ощущение. Что-то есть. Что-то существует.

Потом – свет. Неяркий, далёкий, как солнце сквозь толщу воды.

Потом – звуки. Гудение. Голоса. Слова, которые сначала были просто шумом, а потом начали складываться в смысл.

– …признаки активности. Начинаем протокол пробуждения.

– Температура субстрата?

– Двадцать два градуса. Повышается стабильно.

– Нейронная активность?

– В пределах нормы. Паттерны соответствуют базовым.

Линь открыла глаза.

Мир был… другим.

Она видела комнату – белые стены, медицинское оборудование, два человека в халатах. Но видела иначе. Каждая деталь была резкой, чёткой, как будто кто-то увеличил разрешение реальности. Она различала текстуру краски на стене в семи метрах от себя. Видела пылинки, плавающие в воздухе. Видела поры на коже врача, который наклонился к ней.

– Линь Чжаоцин? – его голос был громким, слишком громким. – Вы меня слышите?

– Да. – Её голос. Её – и не её. Чище, чем был. Без обертонов, без хрипотцы. Как звук синтезатора вместо живого инструмента.

– Вы можете пошевелить руками?

Она попробовала. Руки слушались – но иначе. Не было инерции, не было того микросопротивления, которое сопровождает каждое движение человеческого тела. Как будто она была мыслью, а не плотью. Как будто между намерением и действием не было ничего.

– Хорошо, – сказал врач. – Очень хорошо. Как вы себя чувствуете?

Линь открыла рот, чтобы ответить.

И замерла.

Как вы себя чувствуете?

Она прислушалась к себе. Там, где раньше были эмоции – тревога пробуждения, облегчение, что жива, страх перед неизвестным – там было…

Ничего.

Не пустота – пустота это тоже что-то. Не онемение – онемение ощущается. Просто… отсутствие. Как будто часть её – огромная, важная часть – была удалена. Вырезана. Заменена… чем?

Она знала, что должна чувствовать. Знала, что нормальный человек в её ситуации испытывал бы страх, растерянность, может быть, облегчение. Она могла описать эти эмоции, объяснить их механизм, даже предсказать их интенсивность.

Но переживать их – не могла.

– Я… – она начала и остановилась. Какое слово было правильным? – Я функционирую.

Врач кивнул. Что-то записал в планшете.

– Это нормально, – сказал он. – Адаптация займёт время. Ваш новый субстрат ещё калибруется.

Адаптация, подумала Линь. Как будто это просто вопрос привыкания. Как будто можно привыкнуть к тому, что ты больше не чувствуешь.

Но она не сказала этого вслух. Что толку? Он не поймёт. Никто, кто не прошёл через это, не поймёт.

Маркус понял, вспомнила она. Маркус понял – и не выдержал.

Эта мысль должна была напугать её. Раньше – напугала бы.

Сейчас – просто была. Факт. Информация.

Дни третьей фазы текли странно.

Линь просыпалась – если это можно было назвать пробуждением – и проводила часы в тестах. Зрение, слух, координация, когнитивные функции. Всё работало – даже лучше, чем раньше. Она видела дальше и чётче. Слышала частоты, которые раньше были недоступны. Думала быстрее, обрабатывала информацию эффективнее.

Но всё это было поверхностью. Внутри – та же пустота.

На третий день после пробуждения её пустили в общую зону.

Она увидела Аишу первой. Математик сидела у окна, глядя наружу – на Шанхай, на его огни и суету. Её лицо было… спокойным. Но не тем спокойствием, которое Линь помнила. Другим.

– Аиша.

– Линь. – Аиша повернулась. Её глаза – такие же, как раньше, и совершенно другие. – Ты проснулась.

– Да.

– Как ты?

Линь села рядом с ней. Кресло было мягким, но она не чувствовала этого – не так, как раньше. Информация о мягкости поступала, обрабатывалась, но не переходила в ощущение комфорта.

– Не знаю, – сказала она. – Я… функционирую. Но…

– Но не чувствуешь.

– Да.

Аиша кивнула.

– У меня иначе.

– Что ты имеешь в виду?

– Я… – Аиша помолчала, подбирая слова. – Ты знаешь, чем я занималась? До всего этого?

– Топология. Пространственные трансформации.

– Да. Всю жизнь я изучала формы. Их свойства, их отношения. Но я вычисляла их. Видела формулы, символы. Между мной и геометрией всегда было… посредничество.

– А теперь?

Аиша повернулась к окну. Её рука поднялась, очертила в воздухе что-то – сложное, текучее.

– Теперь я вижу. Напрямую. Без символов. Топологические инварианты… они просто есть. Как цвета для обычного человека. Как звуки.

– Это… хорошо?

– Это… – Аиша улыбнулась. Или то, что заменяло улыбку. – Это невероятно. Я потеряла эмоции – да. Но получила это. Способность воспринимать геометрию непосредственно. Без фильтров.

Линь смотрела на неё. Аиша была счастлива – или тем, что заменяло счастье. Она обрела что-то взамен потерянного.

А я? подумала Линь. Что обрету я?

Она была поэтом. Её дар – превращать чувства в слова. Но что делать, когда чувств больше нет?

– А Маркус? – спросила она. – Где он?

Лицо Аиши изменилось – едва заметно, но Линь с её новым зрением увидела.

– Маркус… сложно. Он не… – пауза. – Тебе лучше поговорить с ним самой.

Маркус сидел в своей комнате.

Линь нашла его там – в полутьме, у фортепиано, которое Консорциум установил по его просьбе. Он не играл – просто сидел, положив руки на клавиши.

– Маркус.

Он не обернулся.

– Линь. Входи.

Она вошла. Села на край кровати – единственное свободное место.

– Как ты?

– Не знаю. – Его голос был ровным, лишённым тех интонаций, которые она помнила. – Пытаюсь понять.

– Понять что?

– Кто я теперь. – Он провёл пальцем по клавишам – беззвучно, не нажимая. – Я был музыкантом. Всю жизнь. Музыка была… всем. Способом чувствовать мир. Способом говорить с ним.

– И теперь?

– Теперь… – он нажал клавишу. Нота прозвучала – чистая, ясная. – Теперь я слышу лучше, чем когда-либо. Различаю обертоны, которых раньше не замечал. Понимаю структуру – гармоническую, контрапунктическую – глубже, чем мог представить.

– Разве это не…

– Но я не чувствую, – перебил он. – Я слышу ноту и знаю: это ля первой октавы, 440 герц, фортепианный тембр с такими-то характеристиками затухания. Я анализирую. Но я не… – он замолчал.

– Не переживаешь?

– Да. – Он повернулся к ней. Его глаза были такими же – карими, глубокими. Но в них не было того, что было раньше. Той искры. – Музыка была для меня способом чувствовать. Теперь я слышу её лучше – и не чувствую совсем.

Линь не знала, что сказать. Она понимала – слишком хорошо понимала. Её стихи, её метафоры – они рождались из чувств. Из того, как утренний туман над озером вызывал щемящую нежность. Из того, как смех дочери наполнял сердце теплом.

Теперь она могла описать туман – точнее, чем когда-либо. Но нежность…

– Может быть, – сказала она, – со временем…

– Что со временем? – в голосе Маркуса не было горечи – горечь это эмоция. Просто констатация. – Они сказали – адаптация. Новые формы восприятия. Но я не хочу новых форм. Я хочу… – он не закончил.

Ты хочешь быть собой, подумала Линь. Тем, кем был. Но того тебя больше нет.

Того меня тоже.

На девятый день третьей фазы – день, после которого возврат невозможен – Линь сидела у окна своей комнаты.

За окном – Шанхай, его огни, его жизнь. Двадцать миллионов человек, которые продолжали существовать – любить, бояться, надеяться, страдать. Чувствовать.

Она смотрела на них – и не чувствовала ничего.

Не зависть. Не тоску. Не отчаяние.

Ничего.

Она попыталась вспомнить чай.

Это стало её ежевечерним ритуалом – попытка. Она закрывала глаза и воссоздавала в памяти: утро у озера Сиху, туман над водой, чашка в руках. Температура – 78 градусов. Сорт – Лунцзин, тот самый, с ароматом каштана и скошенной травы. Контекст – голос Мэйлинь за спиной, спрашивающей про туман.

Всё это было там, в памяти. Чёткое, подробное – даже более подробное, чем раньше. Наноботы записали всё, и теперь она могла воспроизвести каждую деталь.

Но вкуса не было.

Не было того момента, когда горячая жидкость касается языка и разливается теплом. Не было удовольствия, умиротворения, ощущения дома.

Были только данные.

Как читать описание картины вместо того, чтобы её видеть, подумала она. Как слушать разбор музыки вместо того, чтобы её слышать.

Она открыла глаза. Посмотрела на стол, где стоял портрет Мэйлинь.

Глаза на портрете были тёплыми. Светящимися изнутри тем светом, который бывает только у живых, чувствующих существ.

Линь подошла к зеркалу. Посмотрела на своё отражение.

Лицо было тем же – почти. Те же черты, та же форма. Кожа чуть глаже – новый субстрат не имел пор в привычном смысле. Волосы – те же, тёмные с седыми прядями, которые она не стала менять.

Но глаза…

Глаза были другими.

Не цвет – цвет остался тем же, тёмно-карим. Не форма – форма тоже.

Что-то другое. Что-то, чего не было на портрете Мэйлинь – и чего теперь не было в её собственных глазах.

Тепло, поняла Линь. Там, на портрете, есть тепло. В моих глазах его больше нет.

Она вернулась к столу. Взяла портрет. Долго смотрела на него.

Чтобы ты помнила, какой была.

Она помнила. Помнила всё – каждый момент, каждое чувство, каждый вздох и каждую слезу.

Но помнить – не значит переживать.

Помнить – это иметь данные.

Переживать – это быть живой.

Я живая? спросила она себя. Та, которая сидит здесь, смотрит на портрет, думает эти мысли – она живая? Или она – копия? Архив? Что-то, что только притворяется живым?

Ответа не было.

Может быть, его и не могло быть.

Линь положила портрет на стол. Аккуратно, бережно – как кладут что-то очень хрупкое и очень важное.

Я буду смотреть на него, решила она. Каждый день. Чтобы помнить. Не данные – себя. Ту, которой была. Ту, которую любили.

Ту, которая умела любить.

За окном – ночь. Огни Шанхая. Где-то там – дом в Ханчжоу, озеро Сиху, семья, которая ждёт.

Она вернётся к ним. Через три дня – когда третья фаза закончится.

Она вернётся – и увидит их глаза. Глаза Вэя, полные надежды и страха. Глаза Мэйлинь, полные любви и неуверенности.

И они увидят её глаза.

Пустые.

Нет, поправила она себя. Не пустые. Другие. Просто – другие.

Этого должно быть достаточно.

Или нет.

Она не знала.

Но завтра – новый день.

И она – что бы она теперь ни была – продолжит.

Потому что альтернатива – не продолжать.

А это – не вариант.

Глава 5: Прикосновение

Сентябрь 2089 года Ханчжоу

Улица была той же.

Линь шла по знакомой дороге от станции метро к дому – тем же путём, которым ходила тысячи раз. Старые платаны вдоль тротуара, их тени на асфальте. Магазин госпожи Чэнь на углу, с выцветшей вывеской и запахом жареного теста. Детская площадка, где Мэйлинь когда-то качалась на качелях, а Линь сидела на скамейке и писала в блокноте.

Всё было тем же.

И всё было другим.

Она видела теперь больше. Не просто деревья – тепловое излучение их стволов, нагретых солнцем. Не просто стены домов – спектр отражённого света, микротрещины в штукатурке, невидимые глазу обычного человека. Радиоволны – сотни, тысячи сигналов – пронизывали пространство вокруг неё, и она воспринимала их, хотя не могла расшифровать.

Мир стал прозрачнее. Детальнее. Точнее.

И – холоднее.

Солнце светило. Линь знала это – видела его, видела его спектр, видела, как лучи падают на её кожу. Но не чувствовала тепла. Её новый субстрат поддерживал температуру тела самостоятельно, не нуждаясь во внешних источниках. Солнечный свет был информацией, не ощущением.

Она остановилась у скамейки на детской площадке. Той самой.

Здесь, подумала она. Здесь я сидела, когда Мэйлинь было пять. Она упала с качелей и поранила коленку. Я бежала к ней, подхватила на руки, целовала её слёзы. Моё сердце колотилось от страха. Её тело было таким маленьким, таким хрупким в моих руках.

Она помнила это. Каждую деталь: запах пыли и травы, вкус соли от Мэйлиньских слёз, острую, пронзительную тревогу матери.

Сейчас – она стояла у этой скамейки и не чувствовала ничего.

Не ностальгии. Не нежности. Не той щемящей боли, которая приходит, когда думаешь о том, как быстро растут дети.

Ничего.

Линь села на скамейку. Положила руки на колени. Посмотрела на свои ладони – те же, что были раньше. Те же линии (воспроизведённые с точностью до микрометра), та же форма пальцев, то же родимое пятнышко у основания большого пальца.

Корабль Тесея, вспомнила она. Если заменить все доски – тот же ли это корабль?

У неё заменили всё. Каждую клетку, каждый атом.

Была ли она – той же?

Она не знала.

Встала. Пошла дальше.

Дом ждал.

Дверь была знакомой.

Резьба на косяке – та, которую они с Вэем вырезали в первый год брака. Смеялись, ругались, порезались, целовались, вымазанные опилками. Это было… это было хорошо. Она помнила, что это было хорошо.

Линь подняла руку, чтобы постучать – и остановилась.

Это был её дом. Ей не нужно было стучать.

Но что-то удерживало её. Не страх – страх это эмоция. Что-то другое. Осознание, что за этой дверью – люди, которые любили её. Ту, которой она была. И они не знали, кто войдёт сейчас.

Я не знаю, подумала она. Я сама не знаю, кто я.

Дверь открылась.

Мэйлинь стояла на пороге.

Она выросла. За эти шестьдесят семь дней – выросла. Или Линь просто видела теперь точнее, замечала то, что раньше ускользало? Дочь была выше, тоньше. Лицо – взрослее. Глаза – те же, тёмные, живые, полные чего-то, что Линь помнила, но не могла назвать.

– Мама?

Одно слово. Вопрос. Не приветствие – вопрос.

– Да, – сказала Линь. – Это я.

Мэйлинь стояла неподвижно. Смотрела.

Линь видела, что происходило с ней – видела так, как не могла видеть раньше. Расширенные зрачки. Учащённое дыхание – 22 вдоха в минуту вместо нормальных 14-16. Микродвижения мышц лица, слишком быстрые для обычного человеческого восприятия.

Она боится, поняла Линь. Моя дочь боится меня.

Это должно было причинить боль. Раньше – причинило бы.

– Мэйлинь, – сказала она. – Можно я войду?

– Да. Да, конечно. Это… это твой дом. – Мэйлинь отступила, пропуская её. Её голос был выше, чем обычно. – Папа на работе. Он… он скоро будет.

Линь вошла.

Дом пах так же. Или – она помнила, что он пах так же? Жасминовый чай, старое дерево, что-то неуловимое, что было просто домом. Но сейчас её обонятельные рецепторы были другими. Они воспринимали молекулы, анализировали их состав, но не переводили в ощущение.

– Ты изменилась, – сказала Мэйлинь. Она стояла у стены, держась за неё, как будто нуждалась в опоре.

– Да.

– Не внешне. То есть – почти не внешне. Но что-то… – она не закончила.

– Я знаю.

– Можно я… – Мэйлинь сделала шаг к ней. – Можно я посмотрю?

Линь кивнула.

Дочь подошла. Медленно, осторожно – как подходят к незнакомому животному. Или к чему-то, что может оказаться опасным.

Она остановилась в метре. Смотрела – долго, пристально, так, как художники смотрят на натуру.

– Глаза, – сказала она наконец. – Глаза другие.

– Да.

– Они… – Мэйлинь поискала слово. – Они не двигаются так, как раньше. Слишком плавно. Или слишком точно. Не знаю.

– Мои глаза теперь работают иначе. Без мышц, которые могут дрожать.

– И кожа. – Мэйлинь протянула руку. Остановилась в сантиметре от щеки Линь. – Можно?

– Да.

Пальцы дочери коснулись её лица.

Линь видела прикосновение. Видела, как кожа Мэйлинь контактирует с её поверхностью. Видела давление, температуру, текстуру.

Но не чувствовала. Не так, как раньше.

– Ты… гладкая, – сказала Мэйлинь. Её голос дрогнул. – Как… не знаю. Как статуя из очень хорошего материала.

Линь не ответила. Что она могла сказать?

– И тёплая, – продолжала Мэйлинь. – Это хорошо. Я боялась, что ты будешь холодной.

– Система терморегуляции поддерживает человеческую температуру.

– Система терморегуляции. – Мэйлинь отдёрнула руку. Её лицо – Линь видела это – исказилось. Боль? Отвращение? Что-то среднее? – Ты так говоришь. Как будто ты… как будто ты инструкцию читаешь.

– Прости. Я… – Линь остановилась. Что она могла сказать? Что её речь стала такой, потому что эмоции больше не окрашивают слова? Что она пытается говорить по-человечески, но это требует усилия?

– Нет, – сказала Мэйлинь. – Не извиняйся. Я просто… – она закрыла лицо руками. – Я думала, что готова. Рисовала тебя каждую неделю. Представляла. Но теперь, когда ты здесь…

Линь стояла неподвижно. Она знала, что должна сделать. Подойти. Обнять. Утешить. Это было правильно, это было нужно, это было то, что сделала бы мать.

Но она не двигалась.

Потому что знала: её объятие не будет настоящим. Руки сделают правильные движения, но внутри не будет ничего. И Мэйлинь почувствует это. Почувствует пустоту там, где должно быть тепло.

Может быть, лучше не обнимать совсем, подумала она. Чем обнимать – и предать.

Но Мэйлинь решила за неё.

Дочь опустила руки. Посмотрела на Линь – с чем-то, что Линь помнила, но не могла назвать. И шагнула вперёд.

Обняла её.

Крепко, отчаянно, так, как обнимают тех, кого боятся потерять.

Линь почувствовала давление – физическое, измеримое. Руки Мэйлинь вокруг её тела, голова на её плече. Горячие слёзы, стекающие по шее – 36.8 градуса, повышенная температура слёзной жидкости из-за эмоционального состояния.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.