Евгений Ставрогин
Игра Теней

ВВОДНАЯ: МИР «ИГРЫ ТЕНЕЙ»

ИСТОРИЧЕСКИЙ КОНТЕКСТ

Давным-давно, в эпоху, которую теперь называют «Рассветом Теней», миром правили Древние (или Первые). Они не были богами в человеческом понимании – они были вне времени, вне морали, вне самой логики нашей реальности. Люди для них были лишь пешками, источником страха и поклонения, игрушками в играх, правила которых сводили с ума.

Великий воин Арториус Аэрондор поднял восстание. Не силой одной армии, а силой воли, которая посягнула на сами основы мироздания. Он не уничтожил Древних – их природа не позволяла этого. Вместо этого он изгнал их, создав Завесу – хрупкий, но незыблемый барьер между миром людей и Бездной, где были заточены Первые. Ключом к этому барьеру стала его собственная кровь, навеки изменённая в последней битве. С тех пор династия Аэрондоров правит Империей Аэрондор, а их кровь – одновременно и замок, и ключ, хранящий мир от древнего ужаса.

ДВЕ ИМПЕРИИ

Империя Аэрондор (Вершина Дара): Суровая, иерархичная империя, основанная на культе Единого Лика – бога порядка, закона и судьбы. Их общество ценит дисциплину, долг и традиции выше личной свободы. Правят железной рукой императоры из династии Аэрондор.

Халимар (Аль-Шахир): Конгломерат торговых городов, пустынных кланов и степных племён. Их общество более гибкое и хаотичное, здесь правят интриги, деньги и личная мощь. Верховная власть принадлежит Великому Визирю, избираемому советом знати. Религия пантеистична, почитает ветер, воду и непредсказуемость судьбы.

Между империями – десятилетия кровавой войны, недавно завершившейся хрупким перемирием. Скрепить его должен династический брак.

ГЛОССАРИЙ КЛЮЧЕВЫХ ПОНЯТИЙ

Завеса (Барьер): Невидимая граница между миром людей и Бездной. Тонка в определённых «местах силы», где реальность исторически уязвима (например, Закатная Застава).

Бездна: не место, а состояние реальности, обитель Древних. Пространство вне законов времени, физики и логики. Соприкосновение с ней ведёт к безумию и распаду.

Кровь Арториуса: Наследие и проклятие династии Аэрондор. Обладает силой усиливать Завесу или, в руках знающего, – разрывать её.

Камень-хранитель: Древние артефакты из обсидиана, созданные для наблюдения за целостностью Завесы в ключевых точках. Их угасание – первый признак катастрофы.

Серые Тени: Тайный культ, служащий Древним. Собирает изгоев, учёных-еретиков и тех, кто разуверился в богах людей. Видит в возвращении Древних не гибель, а «очищение» и новую эру.

Стальные Призраки: Безжалостные наёмники Степи. Не исповедуют никакой идеологии, кроме выживания и верности контракту. Их закон – закон стали и золота.

ГЕОГРАФИЯ

Вершина Дара: Столица Аэрондора, неприступная цитадель на скалах, символ несгибаемого порядка.

Аль-Шахир: Столица Халимара, «Город Тысячи Шпилей», лабиринт дворцов, базаров и заговоров.

Степь: Бескрайние травяные равнины между империями. Земля кочевников, разбойников и независимых кланов. Путь, который предстоит пройти кортежу принца.

Закатная Застава: Пограничный форпост Аэрондора, построенный на одном из самых тонких мест Завесы. Место, где началось Незримое.

ПРОЛОГ

Воздух в склепе был густым и мёртвым, словно его выдохнули тысячу лет назад. Он впитывал запахи, как пористая погребальная плита – сладковатый дым ладана, металлический привкус страха на его губах, а под всем этим – острый, звериный смрад ужаса. Его собственного.

Великий Визирь Халимара, Азхар аль-Саиф, стоял на коленях не в усыпальнице, а в каменном чреве мира, высеченном под фундаментом дворца ещё до того, как первый камень Аль-Шахира лёг на землю. Пальцы, изуродованные годами власти и чернильных пятен, впивались в резной пол, повторяющий узор Колебания Теней – спираль, обрывающуюся в никуда.

– Ши-Тарр-Касс.

Голос сорвался в шепот, горло рвало изнутри, словно он глотал раскалённые угли. Эхо уплотнило звук, превратило его в нечто физическое – в тяжёлый каменный шар, прокатившийся по склепу. И наступила тишина. Ватная, гробовая, что наступает после того, как реальность надрывается от крика.

Видение обрушилось на сознание, неся не образы, а голые, лишённые оболочки сущности. Он не видел ТЬМУ – он испытывал её, как слепой – отсутствие света. Он не думал о КЛЮЧЕ – его разум ломался, пытаясь вместить идею отпирания как фундаментальный закон. ЖЕРТВА прожигала душу кислотным откровением: чтобы создать, нужно уничтожить. А РАЗРЫВ… Разрыв был самым ужасным. Брешью в логике мироздания, зияющей раной в ткани причинности, за которой ждала Бездна.

В жилах застыла ледяная ясность. Он, Азхар, Мастер Теней, паук в центре паутины тысячи заговоров, оказался слепцом. Его дочь не просто заигрывала с запретным знанием. Она не была последовательницей.

Она была архитектором.

Она не молилась богу – она дёргала за ниточки сущности, для которой боги – лишь шёпот в темноте. Она была сердцевиной этого безумия.

«Что я сделал не так? Где я упустил свою девочку?» – пронеслось в голове. «После смерти матери… я думал, время исцелит. Думал, её увлечение древними текстами – лишь попытка заполнить пустоту. Но эта пустота оказалась бездонной. И я позволил ей упасть.»

Он взглянул в зеркало – и увидел Аль-Шахир, пронизанный багровыми жилами энергии, сходившимися в одной точке: в подвале дворца его дочери. Оттуда исходил тот самый зловещий свет, что он видел в старинных фолиантах, – свет призыва сущности извне. «Серые тени» – те отщепенцы и ублюдки, которых Зафира собирала по всему Халимару, её гвардия, как она говорила – исчезли. Вместе с ней. Бесследно.

Они уже в пути. К Заставе. Остановить её прямо сейчас он не успеет. Не успеет даже найти.

«Она уже начала, – с ужасом осознал он. Не после свадьбы. До. Она готовит путь. Она всё испортила. Всё…»

Он швырнул зеркало. Хрустальный диск со звоном разбился о стену, осколки, словно слёзы, разлетелись по склепу.

Свадьба… Каким блестящим ходом она была! Каким краеугольным камнем мира! Он так долго вынашивал этот план, видел его не просто политической уловкой. Он видел будущее. Объединённые империи, сокровища Аэрондора, текущие по возрождённым Великим Путям, мощь, перед которой склонятся соседи. Род аль-Саиф – не просто выборные правители, а императорская династия в новом, едином мире. Мире без бессмысленной бойни, в которой полегли два его брата и лучший друг. Мире, где его внуки не будут знать, что такое похоронный плач по отцу, не вернувшемуся из пограничного рейда. Элриан, он знал, потерял не меньше. Эта свадьба должна была похоронить призраков. Стать искуплением. А теперь…

Теперь его дочь, его кровь, превращала этот грандиозный замысел в топливо для костра, на котором сгорит сама реальность.

Его дочь. Его девочка, чьи первые шаги он ловил, боясь, что упадёт. Которой читал сказки о джиннах и летающих коврах. Которую нужно было остановить. Уничтожить.

Желудок свело спазмом. Он не мог. Не физически – руки-то поднимутся, прикажут. Но душа… душа рвалась на части. Он не Элриан с его ледяной решимостью. Он – Азхар, который двадцать лет назад, в порыве слабости, пожалел бастарда. Который не смог вычеркнуть из жизни даже тот живой укор своей молодости.

Он поднялся с колен, старые кости протестовали скрипом и болью. В голове, словно удар хлыста, вспыхнула память. Не о наследнике. О позоре. О той пленнице с севера, двадцать лет назад. Он был тогда молодым ястребом, военачальником, жаждущим крови и славы. Она – знатной дамой из свиты самого императора Аэрондора, отца Элриана, захваченной в рейде. Он взял её силой, в пылу победы, не зная, что в её жилах течёт та самая кровь, что и в императорской семье. Когда до него дошла правда, было поздно. Она уже носила в себе его ребёнка. Пятно на репутации. Угроза. Он спрятал её в самых грязных борделях столицы, где она и родила ублюдка. Потом… потом слуги избавились от проблемы. А ребёнка… ребёнка он пожалел. Слабость. Отдал на воспитание шлюхам, чтобы рос в грязи, как ничтожная дворняжка. Джавуд.

И теперь эта старая слабость, это живое напоминание о его грехе, могло стать его единственным оружием. Оружием, которое позволит не убивать своё дитя.

Мысль оформилась с кристальной, безжалостной чёткостью.

Сходство было поразительным – те же светлые волосы, тот же овал лица, высокие скулы. Но если Каэлен, вылитый Арториус, был словно высечен из мрамора – светлая кожа, голубые глаза, – то Джавуд казался его загорелой, земной версией. Смугловатая кожа и тёмные, почти чёрные глаза – его, Азхара, глаза. Но в суматохе боя, для чужака, сходства было более чем достаточно.

Кровь Арториуса была нужна Зафире как ключ. Но кровь Джавуда – бледная, разбавленная, выросшая в грязи и пороке – была слишком слаба. Она не отопрёт Врата. Она сломается в замочной скважине, сорвав ритуал. Их внешнее сходство было даром судьбы, их разная кровь – решающим преимуществом. Нужно было подменить принца на Джавуда, позволить «Серым Теням» похитить ложный ключ.

А настоящего принца, Каэлена, нужно выкрасть и доставить к нему. Живым.

Это давало шанс. Ритуал проваливался. А у него в руках оказывался наследник Аэрондора – не заложник для войны, а… последняя надежда на диалог. Последняя нить к тому самому миру, о котором он мечтал. Если Элриан, обозлённый гибелью сына, решит развязать войну, у Азхара будет живой Каэлен. Доказательство. Возможность договориться. Идеальная страховка и последний козырь. Ирония судьбы – его старый грех и отеческая слабость могли спасти сегодня всё.

Он подошёл к стене, нажал на потайной камень. Со скрипом отъехала часть стена, открывая чёрный зев лабиринта служебных тоннелей.

– Рашид! – его голос, снова обретя стальную власть, прокатился под сводами, сметая паутину страха.

Из тени тоннеля возникла худая фигура в тёмном плаще.

– Ты звал, господин?

– Найди мальчика. Джавуда. С Тряпичного ряда. Доставь его сюда, живым. Затем найми «Стальных Призраков». Их задача – встретить кортеж принца и обеспечить его безопасность через Степь.

– И «Серые Тени»? – безразлично спросил Рашид. – Они уже вышли из города. Все, до единого.

– Я знаю, – Азхар поморщился, словно от боли. – Пусть нападают. Задача «Призраков» – в суматохе позволить «Теням» похитить Джавуда. Они должны думать, что это и есть принц. Настоящего Каэлена нужно тайно вывезти и доставить ко мне. Целимым и невредимым. Он… наша последняя ставка.

Рашид молча кивнул, его лицо не выразило ни удивления, ни осуждения. Он был лишь инструментом.

– Мальчика доставлю к утру.

Охотник растворился в темноте. Азхар остался один. Он смотрел на почерневшую кость в центре круга. Он только что использовал один грех, чтобы попытаться искупить другой. Играл против собственной дочери, чтобы спасти её от самой себя и дать миру… хоть какой-то шанс.

«Прости, мальчик, – беззвучно прошептал он, глядя в ту сторону, где лежали трущобы. – Твоя кровь слишком грязна, чтобы быть ключом. Но её как раз хватит, чтобы сломать замок. А твоя жизнь… станет платой за мир, который я уже почти разглядел. Так твоя жизнь обретет хоть какой-то смысл…»

Снаружи, над Аль-Шахиром, пронёсся первый удар грома. Начинался шторм.

ГЛАВА ПЕРВАЯ: КИНЖАЛ НА АЛТАРЕ

Вершина Дара не была крепостью. Она была догмой, воплощённой в чёрном камне. Каждый шпиль, каждый арочный пролёт кричали о порядке, предопределённости и неумолимой тяжести короны. Воздух здесь пах пылью древних свитков и несгибаемой волей предков.

Каэлен Аэрондор стоял у окна своих покоев, глядя, как рассвет окрашивает шпили Собора Единого Лика в цвет запёкшейся крови. Он чувствовал себя не принцем, а экспонатом в идеально отлаженном механизме под названием «Империя».

– Спина прямее, взгляд пустой, – раздался за его спиной голос, похожий на скрежет камня. – Вы не на базаре. Вы – парадный кинжал на алтаре государства. Вас будут рассматривать, но ваше мнение никого не интересует.

Каэлен не оборачивался. Только сэр Герион, капитан его личной гвардии, мог так говорить. Его лицо, испещрённое шрамами, полученными в сотнях битв, выражало одновременно насмешливость и ожидание…

«Ожидание…» Его тошнило от этого слова…

– На алтаре жертву хоть оглушают… – сказал Каэлен. – Меня же заставляют внимательно следить за заточкой ножа.

Покои были полны движения. Камердинеры суетились вокруг дорожного сундука, упаковывая расшитые камзолы. Герион, облачённый в практичную кожаную кирасу, с презрением наблюдал за этой вознёй.

– Бочка очень старого и очень ценного вина, если верить советникам вашего отца, – проворчал старый воин. – Вечный мир с Халимаром. Единая династия от Закатных гор до Восточного океана. Красивые слова.

– Звучат как изощрённая пытка, – Каэлен подошёл к карте, его пальцы легли на Халимар. – Они молятся ветру, который нельзя поймать, и воде, которую нельзя удержать. У них нет Единого Лика, судящего каждый твой шаг. У них – хаос возможностей. А мы… мы живём в идеально выточенном гробу под названием «Долг».

– Порядок, высочество, – это то, что не даёт империи развалиться на куски, которые с радостью сожрут эти «шёлковые змеи». А ваш брак – часть этого порядка. Не нравится? Завоюйте себе право его менять, когда сядете на трон. А пока – ваш долг.

«Долг». А это слово Каэлен ненавидел больше всего.

В этот момент дверь отворилась. Прежде чем появился император, Герион преобразился. Вся его расслабленная, почти презрительная стойка исчезла. Спина выпрямилась в тугую струну, плечи отведены назад. Он опустил голову не в поклоне слуги, а в глубоком, почтительном приветсвии воина перед своим командующим. В его глазах, обычно столь насмешливых, когда он смотрел на Каэлена, вспыхнуло неподдельное уважение – то самое, что возникает между солдатами, прошедшими сквозь огонь и кровь бок о бок.

Принц заметил эту перемену. И его укололо. Для старика он был лишь юнцом, обузой, порученной под охрану. А отец… отец был легендой.

Элриан Аэрондор нёс свой возраст как доспехи – плечи были прямыми, но тяжесть их была видна. Он был не отцом в эту минуту, а государем. Его взгляд скользнул по Гериону, и Каэлен уловил едва заметный кивок – молчаливое признание, обмен пониманием между двумя ветеранами. Затем император перевёл взгляд на сына.

– Ты ненавидишь эту идею, – констатировал он, глядя на ту же карту.

– Я ненавижу идею быть разменной монетой в игре, правил которой не понимаю, – поправил Каэлен, стараясь звучать твёрже под пристальным взглядом отца и ощущая на себе молчаливое присутствие Гериона. – Что, если мир – это ловушка, отец? Что, если нас заманивают в красивую клетку, чтобы потом было удобнее перерезать горло?

Элриан вздохнул, и в этом звуке была вся усталость империи.

– Иногда, чтобы выиграть войну, нужно проиграть несколько битв, сын. Эта свадьба – такая битва. Твоя жизнь – такая битва. Порядок, Каэлен, – это не про комфорт. Это про выживание.

Они не услышали, как вошёл Ворон. Он просто материализовался из теней в углу покоев – мастер шпионов на службе Империи, человек без прошлого и без лица. Ходили слухи, что он даже не человек в полном смысле слова – слишком бесшумны его движения, слишком пронзителен взгляд из-под капюшона. Он служил только императору, появляясь лишь тогда, когда приносил вести, от которых стыла кровь.

– Ваше величество, – голос Ворона был шепотом, который звучал прямо в сознании. Он положил на стол чёрный, потускневший камень-хранитель. – Закатная застава. Её нет.

Камень был ледяным и безжизненным.

Элриан нахмурился, его пальцы сомкнулись на рукояти меча. – Магия?

– Нет. Не магия. Отсутствие. Дыра в реальности, – Ворон сделал паузу, его бездонный взгляд скользнул по Каэлену, затем вернулся к императору. – Гарнизон исчез. Все пятьдесят человек. Но еда на столах осталась нетронутой, костры едва остыли. И тени… тени были слишком густыми. Они двигались, когда на них не смотрели прямо.

Каэлен почувствовал, как по спине пробежал холодок. – Кочевники? Диверсанты Халимара?

Ворон медленно покачал головой, его капюшон едва колыхнулся. – Ни следов борьбы, ни крови. Только… тишина. И это. – Он указал на мёртвый камень-хранитель. – Он не просто погас. Он вывернут наизнанку. Такое впечатление, что сама реальность в том месте стала хрупкой.

Элриан обменялся многозначительным взглядом с Вороном. – Закатная застава… Там, где Завеса всегда была тонкой.

– Именно, ваше величество. И теперь она порвана. Ваш отец просит бдительности, – Ворон снова обратился к Каэлену, и в его глазах на мгновение вспыхнуло что-то древнее и безжалостное. – Враг, что идёт на нас, может быть не из плоти и крови.

Ворон растворился так же бесшумно, как и появился, оставив после себя леденящее душу молчание. Каэлен сжал в руке холодный камень. Его путешествие в Халимар внезапно предстало в новом, зловещем свете.

Герион, до этого хранивший молчание, мрачно произнёс:

– Если это работа халимарцев…

– Это не работа халимарцев, – резко оборвал его Элриан. Его лицо стало суровым. – Герион, обеспечь, чтобы нас не беспокоили.

– Как прикажете, ваше величество, – старый воин снова склонил голову и вышел, замыкая за собой дверь.

Император подошёл к окну. Закат догорал, окрашивая небо в багровые тона.

– Момент настал, Каэлен. Есть вещи, о которых нельзя говорить даже в этих стенах.

Он повернулся к сыну, и в его глазах читалась непривычная тревога.

– Мы десятилетиями воюем с Халимаром. Но то, что надвигается сейчас… пострашнее любых политических конфликтов. Есть угрозы, для которых границы и троны – всего лишь пыль на ветру. И то, что произошло на Закатной заставе… может быть лишь началом.

Каэлен смотрел на отца, и впервые за долгие годы видел не императора, а человека, стоящего на краю пропасти.

– Что это за угрозы, отец?

– Не сейчас. Не здесь. – Элриан положил руку на плечо сына. – Но знай: твоя поездка – не только брак. Мы видим знаки…То, что может уничтожить всех нас, и Аэрондор и Халиар, оно возвращается. И чтобы выжить – мы должны быть едины… Все люди. Ты мои глаза и уши там. Будь осторожен. Доверяй только Гериону. И если увидишь нечто… подобное тому, что описал Ворон… беги. Не оглядывайся.

Доверяй только Гериону, – эхом отозвалось в голове Каэлена. Тому самому, который видит во мне лишь неопытного мальчишку. Который смотрит на тебя, отец, как на бога, а на меня – как на обузу.

Каэлен медленно кивнул, сжимая челюсти. Он провёл пальцем по лезвию кинжала на своём поясе. Хаос. Пестрота. Острота. И теперь – необъяснимая тень, надвигающаяся с востока, и тайна, которую хранил его отец.

Возможно, путешествие будет не таким уж скучным.

– Зайди ко мне, когда закончишь приготовления к дороге, нам есть о чем поговорить, – Элриан вновь отвернулся к окну, а голос отца снова стал голосом императора.

Принц вышел из покоев. В коридорах уже ждала свита. Герион стоял во главе небольшого отряда стражников, его взгляд снова был привычно-оценивающим, снисходительным. Каэлен прошёл мимо, кивнув. На его лице была надменная маска принца, но внутри бушевала буря обид и вопросов.

«Они видят мальчишку, всего лишь волю своего «великого» отца, – думал он, спускаясь по лестнице к внутреннему двору, где уже стоял готовый к отправке кортеж. – Кинжал на алтаре. Но они не знают… они не знают, из какой стали я откован. Они не знают, какие сны мне снятся. Пусть смотрят. Увидит, во что превращается ребёнок, когда на кону – реальность».

Он бросил взгляд на высокие шпили Вершины Дара. Цитадель порядка. Тюрьма долга. И отца – человека, чьё уважение он жаждал больше, чем трона.

«Ждите, – мысленно обратился он ко всем, кто оставался в этих стенах. – Ждите и смотрите. Я вернусь. Но не таким, каким уезжаю».

– Завтра на рассвете мы выезжаем! – Каэлен старался вложить в эту фразу то же величие, с которым говорил отец, однако голос предательски дрогнул и сорвался на фальцет.

ГЛАВА ВТОРАЯ: ГЛАС БЕЗДНЫ

Воздух в её официальных покоях был густым и приторным, словно прокисший парфюм. Запах жасмина и сандала, призванный успокаивать, был для Зафиры ароматом лжи – потом рабов, поддерживающих иллюзию, пылью на позолоченных решётках её клетки. Её отражение в полированном серебре зеркала было безупречной маской: глаза, подведённые сурьмой, с искусственной кротостью; губы, сложенные в почтительную улыбку.

– Ещё бледнее, госпожа, – шептала служанка, нанося румяна. – Чтобы выглядеть как фарфоровая куколка, которую нужно беречь от мира.

Хрупкость. Они все так жаждали видеть в ней хрупкость. Изящную вазу, в которую можно поставить цветы своей воли. Как они ошибались. Она была не вазой. Она была гробницей, хранящей прах их богов.

– Достаточно, Лейла, – её голос был тихим, мелодичным, идеально выверенным инструментом. – Оставь меня. Мне нужно помолиться о благополучии моего жениха.

Служанка с почтительным поклоном ретировалась. Как только дверь закрылась, маска растаяла, словно воск от пламени. Черты заострились, взгляд стал тяжёлым и острым, словно обсидиановый скальпель. Она нажала на потайную пружину, и часть стены бесшумно отъехала, открывая пасть, ведущую вниз.

Помнишь, с чего всё началось, Зафира? – пронеслось в голове. Та ночь после похорон матери. Та самая ночь, когда карету матери сбросил с горной дороги внезапный камнепад. Отец даже не пришёл проститься – он был слишком занят "государственными делами". А потом… потом Бездна заговорила. Не один голос – тысяча голосов на тысяче языков, звучащих одновременно в твоём сознании. Абсолютная, непостижимая сила, древнее богов и самих основ мироздания. Она предлагала вернуть мать в обмен на служение. Что оставалось делать восьмилетней девочке, потерявшей единственный свет в жизни?

Её настоящий трон стоял не среди шёлка, а в сердце древней скалы, в святилище, которое было старше человеческой молитвы. Воздух здесь был другим – холодным, стерильным, как в гробнице, и густым от озона и напряжения разрываемой реальности. В центре зала на полу был высечен сложный многоугольник, испещрённый письменами на забытом языке. Это было не просто магия – это было искусство, направленное на взлом самой реальности.Несколько фигур в тёмно-серых одеяниях с капюшонами молча склонились над свитками. Они не поклонились ей при входе. Здесь не было принцессы. Здесь была Глас Бездны.

– Докладывайте, – её голос здесь обрёл истинный тембр – низкий, вибрационный, звучащий так, будто его издают не голосовые связки.

Один из культистов поднял голову. Его лицо было бледным, а глаза горели фанатичным огнём. Это был Акраб – когда-то учёный, изгнанный из университета за безумные теории, а теперь её верный жрец.

– Основной отряд Серых Теней уже в пути, Глас, – сказал он. – Они движутся навстречу кортежу принца. Приказ ясен: убить всех, кроме самого Каэлена. Его доставить живым.

– Отлично! – Зафира подошла к алтарю, где лежал чёрный кинжал с лезвием из вулканического стекла.

– Визирь что-то подозревает, но думает, что это политика. Он хочет, чтобы Каэлен добрался до Халимара невредимым. О том, что он знает о вашем истинном плане, сведений нет.

Уголки губ Зафиры дрогнули в подобии улыбки. Отец… Всегда на шаг позже. Ищешь заговоры, пока настоящая буря уже на пороге.

Её взгляд скользнул по ритуальным знакам на полу, и мысленно она перенеслась туда – в Закатную Заставу.

Они до сих пор не понимают, что случилось на заставе, – с холодным удовлетворением подумала она. Считают это трагедией, несчастным случаем. Но это было моё заклятье. Первый удар. Именно там, где Завеса между мирами наиболее тонка, где сама реальность истончилась за века, как ветхая ткань. Бездна указала мне на это место – идеальная точка для разрыва.

То, что случилось с гарнизоном… было лишь побочным эффектом. Первой ласточкой. Я не убивала их – я просто… приоткрыла окно. И ветер извне сделал своё дело. Их тени поглотили их же, потому что в тот миг тени стали реальнее своих хозяев. Это был лишь первый этап. Пробный разрыв. А когда я проведу главный ритуал…

Именно поэтому так важно, чтобы принца доставили именно Серые Тени, а не эти жалкие наёмники отца. Только мои слуги знают истинный путь к Заставе. Только они смогут провести живого ключа через искажённые земли к месту Разрыва.

Она провела пальцем по лезвию кинжала. На коже выступила капля крови, чёрная в тусклом свете святилища.

– Они не понимают, что являются всего лишь пешками, слепцы, – с презрением прошептала Зафира, глядя в сторону дворца Визиря. – Отец всю жизнь играл в игры престолов, думая, что трон – это высшая цель. Он не понимает, что троны – прах перед лицом истинной силы. Силы, которая сейчас просачивается в этот мир через рану на Закатной Заставе.

Помнишь первую жертву, Зафира? – нашептывала память. Ту полную девочку с кухни, что всегда улыбалась тебе. Двенадцать лет, дрожащие руки, нож в спину… Удивлённая улыбка, застывшая на её лице. И тогда ты впервые почувствовала силу – настоящую силу, текущую по венам вместе с чужой кровью. С тех пор ты больше не хотела быть слугой. Годами ты собирала последователей, рылась в древних фолиантах… Пока не нашла. Ритуал, обратный тому, что когда-то запечатал Бездну. Ритуал, который заставит эту силу служить тебе.

Она повернулась к своим последователям, и её голос прозвучал с новой, стальной решимостью:

– Начинайте заключительные приготовления. Ядро ритуала должно быть активировано на Закатной Заставе. Приготовьте всё к моему прибытию. Мы отправляемся к месту Разрыва до рассвета, пока отец не вернулся.

Она медленно спустилась по лестнице обратно в свои покои. Маска снова легла на её лицо. Она подошла к книжной полке и провела пальцем по корешку трактата о садоводстве. Книга была идеальной метафорой: никто не ожидал найти истину в инструкции по подрезке роз. Полка отъехала, открывая нишу.

Внутри лежала чёрная плита. Она была не просто тёмной; она была отрицанием света, безгранной дырой в реальности. Это был Глас Бездны. Прикосновение к нему было похоже на прикосновение к обнажённому нерву мироздания.

– Скоро, – прошептала она, и в её голосе впервые прозвучала не злоба, а твёрдая уверенность. – Скоро я стану не слугой, а госпожой. И в мире, который я построю по своему желанию… мама наконец сможет мной гордиться.

Она вышла на балкон, выходящий в сад.

Где-то там, за тысячу лиг, по пыльной дороге ехал молодой человек, который считал себя центром политической игры. Он думал о долге, о мире, о своей невесте.

Он и не подозревал, что его ждёт участь куда более великая и ужасная.

Зафира смотрела на заходящее солнце, окрашивавшее небо Аль-Шахира в багровые тона.

Скоро, Каэлен Аэрондор. Скоро ты поймёшь, что твой долг, твой порядок и вся твоя империя – ничто перед лицом грядущей тьмы. Моей тьмы.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ: ШЁПОТ В ТЕНЯХ

Той самой ночью, о которой доложил Ворон…

Воздух на Закатной Заставе застыл, словно в склепе. Ещё вчера здесь кипела жизнь: звенели мечи на тренировочном плацу, слышались грубые шутки солдат, дымились котлы с похлёбкой. Сейчас всё замерло. Тишина была настолько гнетущей, что казалось, будто сам воздух отвердел и не смеет шелохнуться.

Лейтенант Маркус, самый молодой офицер заставы, чувствовал, как безысходность сжимает его горло тугим кольцом. Последние три ночи ему снились кошмары. Не образы, а ощущения – ледяной ожог в жилах, будто в них влили расплавленный свинец, и неотступное чувство, будто за спиной стоит кто-то, кто дышит чуть вразнобой с ним. Его собственное дыхание сбивалось, пытаясь подстроиться под этот жуткий, нечеловеческий ритм.

Он вышел во двор, надеясь глотнуть свежего воздуха, но и тут было не легче. Сумерки сгущались неестественно быстро, словно сама тьма спешила поглотить этот проклятый клочок земли. Тени от частокола ложились на землю густыми, почти жидкими пятнами, похожими на разлитую смолу. Один из новобранцев, паренёк с северных долин по имени Элиас, нервно теребил амулет с Единым Ликом. Его лицо было серым от ужаса.

– Чего уставился, салага? – сипло окликнул его старый сержант Гуннар, но в его голосе не было привычной хриплой добродушии, только та же усталая напряжённость, что висела в воздухе.

– Тени, господин сержант… они вроде как… шевелятся, – прошептал Элиас, отводя взгляд.

Маркус хотел было отчитать бойца за глупости, но слова застряли у него в горле. Он тоже это видел. Краем глаза. Когда он смотрел прямо, всё было нормально, но стоило отвести взгляд – неподвижные тени начинали медленное, едва уловимое движение, будто чёрные ленивые пиявки.

Ночью он стоял в дозоре на стене. Луна пряталась за рваными, неестественно чёрными тучами, и Застава тонула в глубоком, почти осязаемом мраке. Тишина была оглушительной. Ни сверчков, ни уханья совы, ни даже ветра. Абсолютная, могильная тишина, которая давила на уши.

И тогда он услышал шёпот.

Не слова, а похожий на скрежет камня по стеклу, на шелест высохшей кожи, на бульканье воды в лёгких утопленника. Он исходил не из одного места, а сразу ото всюду – из углов двора, из-за бочек, из самых густых теней.

– Кто здесь? – скомандовал Маркус, его голос прозвучал неестественно громко в этой тишине. Он сжал древко копья так, что костяшки побелели.

Из главной тени, отбрасываемой казармой, вышел сержант Гуннар. Но это был не Гуннар. Его походка была неестественно плавной, безжизненной, а лицо – размытой маской, на которой плавали черты настоящего сержанта, но без единой искры осознания. Рот был приоткрыт в беззвучном стоне.

– Всё в порядке, лейтенант, – проговорило существо, и голос его был точной, до жути чистой копией, но лишённой всякой теплоты и жизни, словно его нашептывал труп. – Просто проверяю посты.

Но Маркус видел. Тень, которую отбрасывало это существо, была не человеческой. Она была длиннее, с неестественно изогнутыми конечностями и множеством шевелящихся, щупальцеобразных отростков. И эта тень не повторяла движений «Гуннара» – она жила своей собственной, чудовищной жизнью.

Существо-Гуннар прошло мимо, и Маркус почувствовал, как ледяной холодок, острее любого ветра, пробежал по его спине. Он обернулся и увидел, как по стенам Заставы, словно чёрная смола, стекают другие тени. Они подползали к спящим в казарме солдатам и начинали медленно, сантиметр за сантиметром, сливаться с их собственными, беззащитными тенями. Он видел, как один из солдат на посту замер, а потом его тень самостоятельно повернула голову и посмотрела на Маркуса пустыми, бездонными глазницами, в которых плескалась тьма.

Это был не захват. Это была тихая, безмолвная замена. Пожирание самой сути.

Сердце Маркуса бешено колотилось, выскакивая из груди. Он отступил к своей каморке, чувствуя, как ноги подкашиваются от ужаса. Он захлопнул дверь и прислонился к ней, пытаясь перевести дух. Дрожащими руками он схватил камень-хранитель Заставы – древний обсидиановый артефакт, веками оберегавший пограничные форпосты. Камень всегда излучал ровное тепло, предупреждая о приближении врагов, а в древних легендах говорилось, что он чувствовал даже приближение древних чудовищ. К нему взывали в час опасности, и он отвечал ослепительным свечением.

Теперь камень был мёртв и холоден, как обычный булыжник. Ни тепла, ни ответа на отчаянный мысленный призыв. Это значило лишь одно: защита пала окончательно. То, что пришло на Заставу, было сильнее древних заклятий. Отчаяние сдавило горло Маркуса – они были обречены, брошены на произвол судьбы в этом проклятом месте.

Из-за двери доносился тот самый шёпот, теперь уже звучащий из десятков глоток одновременно – знакомых голосов его подчинённых, но искажённых до неузнаваемости. Он упал на колени, рыдая, и стал царапать ножом на дощечке стола единственное, что успел, – тот самый знак Θ, окружённый расплывающимися, теряющими форму фигурами. Слёзы текли по его лицу, смешиваясь с потом страха. Он понимал – спасения нет.

Последнее, что он увидел, прежде чем дверь в его комнату бесшумно отворилась сама собой, была его собственная тень на стене. Она медленно подняла руку, сжимавшую отражение его ножа, и повернула лезвие против него самого. Холод вошёл в горло без боли, лишь с чувством леденящего онемения, а в ушах нарастал всепоглощающий шёпот, сулящий лишь вечный, безмолвный покой небытия.

На следующее утро Закатная Застава была идеально пуста.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ: КРОВЬ АРТОРИУСА

Покои императора в Вершине Дара дышали историей. Здесь время текло медленнее, а воздух был густым от памяти поколений. Элриан стоял перед огромным полотном в позолоченной раме, изображавшим могучего воина в доспехах, сжимающего огромный боевой топор. Лицо воина было суровым, взгляд – пронзительным, полным непоколебимой воли.

– Подойди, Каэлен, – тихо сказал император, не отрывая взгляда от картины.

Принц приблизился, чувствуя неловкость. Он с детства знал это лицо, но всегда считал истории о предке всего лишь легендами, призванными укрепить авторитет их династии.

– Арториус Аэрондор, – голос Элриана звучал торжественно и печально одновременно. – Наш предок. Тот, кто бросил вызов самим основам мироздания.

Каэлен молчал, скептически разглядывая изображение. Топор в руках воина выглядел непрактично огромным.

– Это не просто легенда, сын, – сказал Элриан, словно угадав его мысли. – То, что я расскажу тебе, известно лишь императорам и их наследникам. В начале не было богов. Были Первые. Существа, древнее самого бытия. Мир был их рабами, а человечество – игрушкой в их бесконечных играх.

Каэлен нахмурился, но продолжал слушать.

– Нынешние боги родились позже – из наших страхов, надежд, молитв, – продолжил император. – Они – порождение веры. А Первые… они были всегда. До времени. До смысла.

Элриан сделал паузу, его взгляд стал отрешенным.

– Арториус поднял мятеж, когда другие даже не смели поднять взгляд. Никто не знает, как ему это удалось, но он смог не просто победить их. Он запечатал их, сорвав с них покровы величия, уничтожив их истинные сущности и превратив в нечто единое… мерзкое и бесформенное.

Каэлен почувствовал, как по спине пробежали мурашки. В его воображении уже возникали образы чего-то древнего и ужасного.

– Он не остановил их, – голос Элриана стал шепотом. – Он изгнал их, создав Барьер – тонкую ширму, отделяющую наш мир от того, что осталось от Первых. И ключом к этому Барьеру стала его собственная кровь, изменённая в том последнем сражении.

Принц невольно коснулся своего запястья. Теперь семейные предания обретали зловещий смысл.

– Наша кровь, Каэлен, – не просто символ власти, – император смотрел на сына с необычной серьёзностью. – Это и замок, и ключ. Она поддерживает Барьер. Но в руках тех, кто знает древние ритуалы… она же может его разорвать.

В покоях воцарилась гнетущая тишина.

– То, что случилось на Закатной Заставе… – Каэлен наконец нашёл голос. – Это связано с Первыми?

– Барьер слабеет, – ответил Элриан. – И теперь ты понимаешь, почему этот брак так важен. Мы десятилетиями воевали с Халимаром, тратили силы на междоусобицы, пока настоящая угроза ждала своего часа.

Император подошёл к окну, смотря на раскинувшийся внизу город.

– Только объединив народы перед лицом общей угрозы, у нас есть шанс. Шанс подготовиться. Шанс выстоять. В этом мой замысел, Каэлен. Не политический союз, не брак ради мира. Это попытка спасти всё, что мы знаем.

Принц снова посмотрел на портрет. Теперь суровое лицо Арториуса казалось ему не гордым, а уставшим от непомерной тяжести – тяжести знания, которое он передал своим потомкам.

– Что же мне делать, отец? – спросил он, и в его голосе впервые прозвучала не неуверенность, а осознание страшной ответственности.

– Помни, кто ты, – твёрдо ответил Элриан. – Помни, что в твоих жилах течёт кровь того, кто однажды спас этот мир. И если наступит час испытания… будь достоин своего предка.

Когда Каэлен выходил из покоев, он бросил последний взгляд на портрет. Топор в руках Арториуса больше не казался ему просто куском металла. Теперь это был символ – символ бремени, которое вот-вот должно было перейти к нему.

ГЛАВА ПЯТАЯ: ЗАКОН СТАЛИ

Степь дышала. Тяжёлое, раскалённое дыхание поднималось от земли, колыша жёлтые травы, несущие колючую пыль и горький запах полыни. Тогрул стоял на краю лагеря «Стальных Призраков», вглядываясь в дрожащее марево горизонта. Его люди – два десятка оборванных, закалённых в боях ветеранов – разбивали лагерь с молчаливой эффективностью обречённых. Ни суеты, ни лишних слов – только отточенные движения тех, кто знает цену ошибке.

Их лагерь был воплощением практицизма: никаких палаток, только несколько навесов из выдубленной кожи, чтобы укрыть припасы от беспощадного солнца. Костёр – маленький, бездымный, разведённый в углублении между камнями. Дым демаскировал, а в Степи тот, кого видят, уже мёртв. Здесь выживали не самые сильные, а самые незаметные.

– Коней на привязи подальше от лагеря, – тихо бросил Тогрул своему заместителю Бораку, коренастому бородачу со шрамом через левый глаз. – И скажи Алише, чтобы её лучники заняли позиции на том выступе. Никаких огней после заката.

Борак молча кивнул, его лицо, испещрённое шрамами, не выразило ни удивления, ни страха. – Ждём того парня? Джавуда?

– Его и кортеж принца, – Тогрул достал точильный камень. Скребущий звук стали о камень был единственной музыкой в лагере. – Сначала к нам должен подъехать мальчишка. Потом двинемся на перехват кортежа.

Из темноты появилась стройная фигура лучницы Алиши. – И в чём наш интерес, Тогрул? Обычно мы не работаем с придворными.

Тогрул не отрывал взгляда от горизонта. – Визирь платит за два дела. Первое – найти кортеж принца и обеспечить его скрытное сопровождение через Степь до самого Аль-Шахира.

Борак хмуро сплюнул. – А второе?

– Второе… – Тогрул провёл пальцем по лезвию, проверяя остроту. – Говорят, мальчишка с принцем, как две капли воды. Только наш – смуглее, и глаза у него карие, а не голубые. Если на кортеж нападут, если принца захотят похитить или убить, мы должны обеспечить подмену. Они должны быть уверены, что это и есть принц.

Алиша нахмурилась. «Значит, настоящего принца нужно спасти любой ценой, а этого подставного – отдать?»

«Любой ценой», – подтвердил Тогрул. «Это главное условие контракта. Джавуда – отдать. Каэлена – спасти. Визирю нужен наследник Аэрондора живым и невредимым.»

Молодой наёмник по имени Рик, чистивший свой лук, поднял голову: – А этот Джавуд в курсе, что он приманка?

– Нет, – коротко ответил Тогрул. – Его задача, как он думает, – помочь в охране. Он верит, что работает на Визиря. И это не ваше дело. Выполняем контракт. Берём золото и исчезаем.

Философия Тогрула была проста: мир делился на хищников и добычу. «Стальные Призраки» были хищниками, но умными. Они презирали и «каменных горожан» Аэрондора с их догмами, и «шёлковых змей» Халимара с их интригами. Степь была их единственным законом.

– Когда ждать мальчишку? – спросил Борак, разжимая котелок с похлёбкой.

– К утру должен быть здесь, – ответил Тогрул. – Потом двинемся на север, к караванному пути. Кортеж принца должен пройти там через два дня.

Ночью Тогрул замер, почувствовав знакомое холодное покалывание на спине. Он медленно обернулся, всматриваясь в темноту. На вершине дальнего холма, едва различимая в лунном свете, стояла неподвижная серая фигура. Она не двигалась, просто наблюдала. Тогрул сжал рукоять меча. Они не одни в этой степи.

– Борак, удвой стражу, – тихо приказал он. – Алиша – твои лучники пусть сменяются каждый час.

Он посмотрел на своих «Призраков». В их глазах не было страха – лишь холодная готовность. Они были отбросами двух империй, людьми без прошлого и будущего.

– Если что… исчезаем поодиночке. Место сбора – Перекрёсток.

Они молча кивнули. Перекрёсток – заброшенное стойбище на краю Степи, где когда-то сходились три торговых пути. Теперь лишь полуразрушенный колодец да несколько каменных фундаментов напоминали о былом оживлении. Место безлюдное, но с водой – идеальное для тех, кто знает его секреты.

Тогрул взглянул на звёзды. В глубине души он чувствовал – этот заказ не закончится тихо. Скоро здесь прольётся кровь. Не ради веры или империи. Ради звонкой монеты и права прожить ещё один день. И ради выполнения контракта, который мог изменить судьбу двух империй. Кровь обязательно прольётся – вопрос был лишь в том, чья именно.

ГЛАВА ШЕСТАЯ: ПЕШКА В ИГРЕ

Степной ветер хлестал по лицу, но Джавуд почти не чувствовал этого. Каждый толчок седла отдавался в его теле глухой болью, но физическая усталость меркла перед хаосом в душе. Он сидел, автоматически повторяя движения за спиной Рашида, мысленно возвращаясь к той роковой встрече, что перевернула всю его жизнь.

Детские грёзы, которые теперь казались такими наивными и горькими, всплывали в памяти с мучительной чёткостью:

Маленький Джавуд, худой и вечно голодный, прятался под лестницей в борделе "Улыбающаяся змея", прижимаясь к грязной, шершавой стене. Сквозь тонкие перегородки доносились пьяные крики, притворные стоны женщин, звон разбиваемой посуды и грубый смех. В эти моменты, зажмурившись и заткнув уши кулаками, он уходил в свой собственный мир. Он представлял его – Отца.

Он видел его высоким, статным, плечистым, одетым не в кричащие шелка, а в дорогие, но скромные одежды из тёмного бархата и прочной кожи. Его лицо было строгим, но добрым, с морщинками у глаз, говорящими о частой улыбке, а руки – сильными и жилистыми, руками воина или мастера. Он представлял, как однажды дверь борделя с грохотом распахнётся, отбрасывая в сторону очередного пьянчугу, и этот человек войдёт, ослепительный и величественный, как герой из старых сказаний. Крики мгновенно замолкнут, все обитатели этого ада падут ниц в немом благоговении. Незнакомец неспешной, уверенной походкой подойдёт прямо к его укрытию, не глядя по сторонам, протянет руку – не для удара, а для объятия – и скажет твёрдым, но удивительно мягким голосом, полным раскаяния и любви: "Прости, что заставил ждать, сын мой. Я искал тебя все эти годы. Я пришёл за тобой. Ты больше не будешь терпеть голод и унижения. У тебя есть дом. И семья. Ты – моя кровь".

Годы шли. Мечта не сбывалась.

Он вырастал. Насмешки становились злее, побои – жесточе, жизнь – беспросветнее. Мечта о спасителе-отце постепенно покрывалась пылью и горечью неудач, превращаясь из яркого огня в едва тлеющий уголёк на самом дне души. Он стал вором, циником, научился выживать в каменных джунглях Аль-Шахира. Но тот уголёк, та глупая, детская надежда, всё равно теплилась, обжигая его изнутри в самые тёмные ночи.

И вот – несколько дней назад. Жестокая реальность.

Его схватили стражники средь бела дня, на глазах у всех обитателей трущоб. "Визирь приказал доставить тебя", – прорычал один из них, с силой вдавливая его лицо в грязь. У Джавуда похолодело внутри, сердце замерло. Зачем Великому Визирю, первому человеку в Халимаре, понадобился уличный вор? Пытки? Публичная казнь для устрашения? Может, ему нужен козёл отпущения для какого-то громкого преступления? Мысли лихорадочно метались, рисуя самые страшные картины.

Его привели в дворец через чёрный, неприметный ход, мимо молчаливых стражников в сияющих латах. Роскошь бесконечных коридоров, сверкающих мрамором и золотом, тяжело давила на него, вызывая тошнотворный приступ клаустрофобии. Он ждал темницы, сырого каменного мешка с цепями на стенах, но вместо этого его втолкнули в просторный, поражающий своим богатством кабинет, где за массивным резным столом из чёрного дерева сидел сам Азхар аль-Саиф.

Джавуд стоял, опустив голову, не смея поднять глаз, ожидая приговора. Он видел лишь отполированные до зеркального блеска сапоги Визиря и роскошный ковёр под ногами. В горле стоял ком, а по спине бегали мурашки страха.

"Подними голову", – раздался спокойный, властный голос, не терпящий возражений.

Джавуд, повинуясь, медленно, почти мучительно, поднял взгляд. И замер, почувствовав, как земля уходит из-под ног. Этот разрез тёмных, пронзительных глаз… Он видел эти глаза каждый день в своём отражении в грязных лужах трущоб, в осколках разбитых зеркал. Только сейчас это отражение смотрело на него с высоты власти и величия.

"Так вот ты какой", – произнёс Азхар после долгой, тягостной паузы, и в его ровном, стальном голосе вдруг прозвучали странные, непривычные нотки – что-то похожее на мягкость, на отголосок давно забытой нежности. "У тебя… мои глаза. В точности".

Правда ударила с ошеломляющей, сокрушительной силой, лишив дар речи и способности мыслить. Он не просто вор, стоящий на суде перед всемогущим правителем. Он – сын, наконец-то стоящий перед отцом. Тот самый отец, призраком которого он жил все эти годы.

Сотни вопросов, копившихся всю его горькую жизнь, с дикой силой рвались наружу, обжигая губы: "Кем была моя мать? Как её звали? Она была красива? Ты любил её? Хоть немного? Почему бросил меня в этом аду? Почему позволил мне расти среди грязи и порока, зная, что я твоя кровь? Почему именно сейчас, после стольких лет забвения, ты вспомнил о моём существовании? Что я для тебя значил все эти годы – позорная тайна? Ничто?"

Но язык, казалось, прилип к нёбу, отказываясь повиноваться. Он мог лишь молча смотреть, чувствуя, как по щекам катятся предательские, горячие слёзы – слёзы обиды, гнева, и всё же – безумной, детской надежды.

"Твоя мать…" – Азхар нарушил молчание, и его голос, обычно такой твёрдый, дрогнул, наполнившись подобранной с исключительным мастерством смесью сожаления, грусти и какой-то отдалённой нежности. "Она была… пленницей из Аэрондора. Прекрасной, как утренняя заря, и гордой, как неприступная скала. Глупость молодости, сын мой, но… прекрасная, ослепительная глупость. Я не мог признать тебя тогда. Политика, долг, проклятые условности…" Он сделал театральную паузу, позволяя словам проникнуть в самое сердце. "Но сейчас… сейчас всё иначе". Его голос окреп, в нём зазвучали тёплые, отеческие нотки. "Зафира, моя дочь, выходит замуж и покинет наш род. Могущественному роду аль-Саиф грозит угасание. Мне нужен наследник. Плоть от плоти моей. Ты – моя кровь. Моя единственная надежда".

Азхар медленно поднялся из-за стола и приблизился к нему. Джавуд почувствовал исходящую от него ауру безграничной власти и… чего-то ещё, что он с отчаянной жаждой принял за отцовскую любовь. "Ты – моё будущее, сын мой".

"Принц Каэлен едет на свадьбу через Степь", – продолжил Визирь, положив тяжёлую, уверенную руку на его дрожащее плечо. Этот жест, полный мнимого доверия и родственной близости, сжёг последние остатки сомнений. "Враги империи – и мои личные враги – готовят на него покушение. Его смерть развяжет войну, которая поглотит всё. Им нельзя позволить сорвать эту свадьбу и погрузить наши земли в хаос".

Он наклонился ближе, и его шёпот стал доверительным, интимным. "Ты присоединишься к группе наёмников 'Стальные Призраки'. Твоя задача – помочь им в охране, быть моими глазами и ушами. Но главное – любой ценой убедиться, что принц остаётся жив. Если нападут – защити его. Своей жизнью, если потребуется. Ты будешь моим клинком в Степи, моим щитом для будущего нашей империи."

Джавуд слушал, затаив дыхание, ощущая, как грудь распирает от гордости и ужаса. Задание звучало смертельно опасным, почти невыполнимым для простого вора с Тряпичного ряда. Но разве его посылает на верную смерть родной отец, только что признавший его?

"Я даю тебе шанс, – голос Азхара вновь стал твёрдым, как сталь, в нём зазвучали нотки вызова. – Докажи, что в твоих жилах течёт кровь воинов и правителей, кровь аль-Саифов. Вернись ко мне с принцем живым и невредимым – и я перед всем двором, перед всем Аль-Шахиром публично признаю тебя своим сыном и единственным законным наследником. У тебя будет имя. Настоящее имя. Семья. Будущее, которое ты заслуживаешь по праву рождения".

Все невысказанные, обжигающие вопросы о матери, о прошлом, о годах одиночества и забвения, Джавуд с силой отбросил в дальний угол сознания. "Сначала, – поклялся он себе с фанатичной решимостью, – сначала я докажу, что достоин. Выполню его поручение. Стану тем героем, тем сыном, кем он хочет меня видеть. А потом, когда он обнимет меня перед лицом всей империи, когда я наконец займу своё место рядом с ним… тогда я спрошу. Тогда он расскажет мне всё о матери, о том, что случилось, о том, почему… У нас будет целая жизнь, чтобы наверстать упущенное".

"Я.… я не подведу вас, отец", – прошептал он, и в его собственном голосе прозвучала несвойственная ему твёрдость, смешанная с сыновней преданностью, которую он лелеял в себе все эти долгие годы.

Азхар улыбнулся – широко, по-отечески, и этот жест, отточенный до совершенства, казался таким искренним, таким полным любви и гордости, что Джавуд на мгновение перестал дышать. "Я знаю, что не подведёшь. Возвращайся с победой… сын мой".

Воспоминание рассеялось, Джавуд снова в степи. Ветер выл, предвещая кровавую бурю, но теперь он слышал в нём не угрозу, а зов судьбы. Он ехал навстречу своей мечте, полный слепой веры в обещанное будущее, не подозревая, что стал всего лишь разменной пешкой в смертельной игре своего отца. Пешка, с надеждой смотрящая на трон, не ведая, что её ждёт на краю доски.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ: КИНЖАЛ И ОТМЫЧКА

Рашид ненавидел Степь. Она была ему родной до тошноты, до боли в костях. Каждый колосок ковыля, каждый комок сухой, потрескавшейся земли напоминал ему о том, что он навсегда потерял. Он ехал чуть впереди, его тёмный плащ сливался с маревом, поднимающимся от раскаленной земли. Спина – прямая и негнущаяся – создавала иллюзию спокойствия, но внутри всё сжималось в холодный, твёрдый ком. Ком ярости, для которой даже не было конкретного имени.

«Ни за что», – единственная мысль, что стучала в висках все эти годы. Ему было пятнадцать, когда на их стоянку наткнулся разведывательный отряд Аэрондора. Не для войны. Они просто заблудились в Степи, измученные жаждой и злобой. «Усмирить потенциальных разбойников» – так потом напишут в рапорте. Он помнил всё. Не как смутный кошмар, а как зарубку на живом мясе. Пьяный лейтенант, который зарубил его отца за отказ отдать последний бурдюк с водой. Солдаты, вломившиеся в юрту в поисках «спрятанных припасов». Его старший брат, попытавшийся остановить их у дверей – ему вспороли живот и оставили умирать на глазах у матери. Двух младших сестёр… их вопли, доносившиеся из горящей юрты, куда они бросили факел «для освещения» … и потом наступившую тишину. Мать, которая в отчаянии бросилась на офицера с ножницами для стрижки овец. Офицер, даже не обнажив меча, отступил на шаг. «Шальная», – равнодушно бросил он. Его подчинённые схватили её, привязали к столбу и разожгли вокруг костёр… не чтобы сжечь, а чтобы медленно поджаривать. Офицер спокойно ужинал неподалёку, попивая их же кумыс и делая заметки в походном журнале. К утру от матери осталось почерневшее, обугленное мясо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.