Яков Осканов
Танец теней

Посвящается жене, которая ухитряется предсказать финал,

даже в самой запутанной истории.

Пролог

Ворон кружил в утреннем небе, наслаждаясь полётом. Под ним раскинулся незнакомый пейзаж. Он впервые оказался так далеко от мест, где родился, и с интересом рассматривал всё вокруг.

Ему нравилось прозрачное небо с лёгкой проседью облаков, игривый ветер, перебиравший перья, и горы вдали, похожие на лежащих медведей-великанов. Среди каменных россыпей на склонах покатых увалов посверкивали на солнце ручьи, читались следы зверей на глинистых берегах рек. Мир внизу был живым и казался безмятежным.

В глубине таёжной чащи, меж поваленных стволов пробирался человек. Любопытный ворон пролетел немного вперёд, посмотреть, куда же тот идёт.

Дальше лес расступался, давая место лугу, за ним зияло тёмным пятном озерцо. Вода его напоминала чёрный, не отражающий свет зрачок. Она не пела, не журчала и не дышала, лишь смотрела в небо недобрым взглядом. На берегу стояло покинутое жилище людей, посеревшее от времени, в пятнах лишайника, но всё ещё внушительное.

Даже дышалось здесь трудно. Он чуял: не стоит тревожить это место. Оно не ждёт гостей.

Ворон каркнул и повернул обратно, взлетая всё выше, где поёт ветер и ласкает солнце. И, прежде чем улететь прочь, он бросил последний взгляд вниз.

Крохотная человеческая фигурка упрямо двигалась вперёд.

Глава 1. Суздалев

Всё было, как описывали легенды: лесная чаща расступилась, и я увидел перед собой заброшенный особняк на берегу небольшого озера, посреди сухостойного луга, окружённого древним лесом. Сквозь неясную пелену тумана в пасмурном небе проглядывали две далёкие сопки. Дом, некогда роскошный, растерял с годами величественность. Всюду виднелись следы упадка.

Место мне сразу не понравилось. Здесь было мертвенно тихо, как если бы я находился внутри картины, написанной каким-то угрюмым художником. Лишь лёгкое покачивание травы да рябь, пробегающая по зеркалу воды, нарушали эту иллюзию. Птицы не пели, не жужжали насекомые.

Я оглядел особняк. Нижний этаж здания утонул в зарослях увядших скрюченных кустов, отчего впечатление запустения только усиливалось.

Главный вход, похоже, находился с обратной стороны дома, и я двинулся к нему, обходя озеро слева. От его чёрной воды исходило хоть и слабое, но вполне ощутимое зловоние.

Шёл осторожно. Мне привычно странствовать в одиночку по безлюдным и опасным местам, а потому страха не было. Тоска и одиночество читались в этом безрадостном пейзаже, и гнетущее ощущение того, что место мертво.

Портал парадного входа, как я и ожидал, оказался обращённым к горам. От крыльца разбегались давно нехоженые, но всё ещё приметные мощёные дорожки и одна большая дорога, струившаяся вдаль к сопкам.

Собственно, по ней, вернее, по тому, что от неё осталось, я и добирался сюда последние пару дней. И лишь увидев старый, чудом сохранившийся приветственный указатель, что до Ирия осталась одна верста, я решил сделать крюк по лесу, чтобы не выходить к усадьбе в лоб.

Мало ли.

Всегда лучше сначала понаблюдать издали, особенно, когда у места такая недобрая репутация. Но оказалось, здесь незачем таиться – усадьба и в самом деле брошенная, как мне и рассказывали.

Выложенные брусчаткой дорожки расходились паутинками от особняка.

На границе с лесом виднелись какие-то хозяйственные постройки. Брёвна и доски посерели от времени, а поднявшаяся поросль частично скрывала старые стены.

Приближались сумерки, так что осмотр усадьбы откладывался на утро, а пока нужно было устроиться на ночлег. Хорошо бы до заката осмотреть дом изнутри и найти подходящее место, чтобы расположиться и поспать. Путь сюда был довольно долгим и непростым, тело ныло и требовало отдыха после длительных переходов по тайге.

Скинув с плеча винтовку, я поднялся по ступеням на каменное крыльцо. По бокам от входа стояли стражи – изумительные мраморные статуи медведей. Работа была такой тонкой, что звери, казалось, сейчас сойдут с постаментов и отправятся прямиком в лес.

Массивную двухстворчатую парадную дверь украшала красивая резьба с русскими народными орнаментами. Я нажал на ручку. Та подалась, и между створками появилась узкая щель.

Открыто.

Кто бы здесь ни жил последним, он не счёл нужным закрыть дом перед уходом. Впрочем, вполне возможно, никто никуда и не уходил. Последний житель усадьбы мог умереть в доме, не успев или забыв запереть дверь.

В холле меня встретила гулкая тишина. Некогда красивый паркет скрывался ныне под толстым слоем пыли. Я не спешил идти вперёд и оглядел пол, насколько мне позволил вечерний свет. Никаких следов я на нём не заметил. Похоже, здесь давно никто не ходил. Ни человек, ни зверь.

Это обстоятельство немного успокоило. Я повесил винтовку на плечо и начал осматриваться. В дальнем конце холла виднелась большая лестница, которая раздваивалась, уводя на второй этаж по правому и левому пролётам. Её также покрывал слой пыли, штукатурки, осыпавшейся с потолка, и какого-то мелкого мусора.

Немного поразмыслив, я повернулся к парадной двери и задвинул тяжёлый кованый засов. Неизвестно, есть ли в доме другие входы (наверняка есть) и закрыты ли они, но времени на полноценную разведку уже не было. Опускались сумерки, и внутри дома стремительно темнело. Оставалось надеяться, что все двери закрыты, и никакие незваные гости в ближайшую ночь здесь не объявятся.

Я решил подняться, чтобы при свете уходящего дня осмотреть окрестности из окон. Деревянная лестница с массивными резными перилами ещё хранила память о былой роскоши и искусных руках краснодеревщика.

Первый шаг отозвался негромким, но отчётливо прозвучавшим в тишине поскрипыванием.

Замечательно!

Если обосноваться на ночь наверху, а ночью пожалуют незваные гости, их будет слышно, и врасплох меня не застанут.

Медленно я поднялся по лестнице, прислушиваясь, не потревожит ли кого звук шагов. Но только эхо отзывалось на мою осторожную поступь, гуляя среди давно осиротевших стен.

Лестница привела в просторную гостиную. Так же, как и от холла внизу, от неё двумя рукавами разбегались коридоры левого и правого крыльев. Когда-то здесь собирались вечерами люди. Посреди комнаты стояли стол и диван, обшитый кожей. За диваном у стены виднелся стеллаж, на котором в неясных тенях угадывались запылённые бутылки.

На столе тоже стояли бутылки, открытые и пустые. Тот факт, что не убрали со стола, говорил о том, что дом покинули внезапно. Или хозяева не заботились об уборке в свои последние дни.

Я подошёл к одному из широких окон. Из него открывался вид на сопки и дорогу, которая змеёй уползала к лесу через неухоженный и годами некошеный луг. Не увидев ничего, заслуживающего внимания, я вернулся к дивану, смахнул с него пыль и присел.

На удивление, диван был исправен, пружины нигде не выпирали, а кожа нигде не потрескалась. Похоже, эту вещь делали на века. Но, зная личность бывшего хозяина, трудно представить, что он экономил на мебели.

В пыли, покрывавшей пол гостиной, я также не заметил никаких следов. Можно не беспокоиться о том, что в соседних комнатах подстерегает какая-то опасность, подобное стечение обстоятельств казалось крайне маловероятным. К тому же звуки моего присутствия уже давно спугнули бы диких зверей, и они чем-нибудь да выдали себя.

Определённо, гостиная подходила для временного лагеря, и я решил, что посплю ночь на диване, а утром осмотрюсь как следует и намечу план действий.

Прежде чем приступить к расследованию, стоило убедиться, что здесь безопасно, насколько может быть безопасной для одинокого странника заброшенная усадьба посреди дикой глуши.

Это место уже много лет оставлено людьми и пользуется дурной славой. Мне даже тех, кто знал сюда дорогу, удалось отыскать с трудом.

Называлось оно Ирий. Так в древности язычники на Руси именовали рай. Когда-то Ирий был процветающей загородной усадьбой, где проживал известный промышленник Михаил Николаевич Стужин. Он построил эту резиденцию для больной дочери. Как-то раз случайно выяснилось, что вода местного озера помогает ей поправляться, и отец обустроил роскошное жилище прямо в сердце тайги.

Некоторое время дела в Ирии шли хорошо, но потом в усадьбе начали происходить странные события: пропадали или внезапно умирали люди и животные. Дурная слава пошла по округе, и никто больше не хотел туда ехать.

В конце концов в доме остались лишь Стужин и его дочь Софья. А потом исчезли и они.

Местные жители – народ суеверный, а чаща непроходимого леса таила в себе немало неожиданностей. Мало кто захотел проверять рассказы сбежавших из поместья людей, и постепенно история Ирия обросла мистическими подробностями, превратившись в пугающую легенду.

Впрочем, конечно, горячие головы нашлись. Те, кто захотел проверить правдивость того, что усадьба вымерла. Тем более о богатстве Стужина знали все, и соблазн разграбить оставленное им имущество был велик.

Спустя год после того, как поместье покинул последний человек, принёсший из Ирия новости, туда отправились трое искателей приключений и пропали. Ещё через год другая группа авантюристов тоже попытала своё счастье, но вернулась, якобы не найдя Ирий.

Наследники Стужина, два его племянника, не спешили искать усадьбу, так как были людьми занятыми. Они жили в Санкт-Петербурге и торговали табаком на всю империю. Затерянный дом в сердце Сибири не представлял для них существенного интереса.

Целых два года ушло у меня на то, чтобы собрать разрозненные сведения, разыскать оставшихся свидетелей тех событий и подготовиться к этой авантюре.

Первая часть моего плана уже была реализована – мне удалось найти Ирий. И после отдыха и хорошего сна можно приступать к поискам.

Я снял со спины понягу, на которой крепился тюк с моим снаряжением, и с наслаждением потянулся, давая отдых нывшим от усталости мышцам.

Стеллаж у стены выглядел многообещающе. При близком рассмотрении в нём обнаружились запечатанные бутыли с винами и коньяками. Все дорогих марок. Грех пропадать такому добру. Пожалуй, глоток хорошего коньяка не помешал бы мне перед сном. Ночь обещала быть прохладной, а с розжигом камина стоило повременить, чтобы не привлекать нежелательного внимания на случай, если окрестности окажутся не столь заброшенными, какими показались на первый взгляд.

Мой выбор пал на бутылку A.E.DOR. Было странно встретить такую изысканную редкость в такой глуши. Кто бы мог подумать, что среди дремучего леса судьба угостит меня дорогим коньяком, который и в столице-то не просто найти?

Сургуч, покрывавший пробку, покорился моему походному ножу, а на столе среди оставленного беспорядка отыскался поржавевший штопор. Откупорив бутылку, я решил не церемониться и не искать стакан, а просто сделал большой глоток прямо из горлышка.

Святотатство?

Пожалуй.

Ароматная жидкость приятно обожгла гортань и стекла вниз, разливаясь по телу теплом. Усталость от долгого путешествия понемногу брала своё, но сон пока не одолел меня. Я поставил бутылку рядом, прилёг на диван и стал вспоминать.

Глава 2. Двумя годами ранее

Санкт-Петербург

В просторной гостиной загородного особняка князя Касаткина царило оживление. Вечер был в самом разгаре. Гости уже успели разбиться на группы по интересам. В одном месте обсуждали светские сплетни, в другом кипели страсти политических споров.

Сам же хозяин, Пётр Сергеевич, сидел в роскошном кресле перед овальным столом с закусками и напитками, вокруг которого расположились несколько мужчин и женщин. Все они внимательно слушали рассказ человека, сидевшего напротив князя.

Рассказчик весь состоял из контрастов. Одежда его казалась простой, но понимающие люди сразу оценивали её шик. Скупые движения мужчины казались ленивыми, но в их грации угадывалась затаённая, дремлющая до поры сила. Речь гостя тоже звучала необычно. В ней чередовались изысканность с просторечием, а поэтичность с профессиональными терминами, что придавало его рассказам особую образность. Часто серьёзные и драматичные построения сюжета сменялись острой шуткой и весёлой самоиронией, не давая слушателям скучать.

На вид ему могли дать сорок. Однако, если приглядеться, становилось понятно, что рано исчертившие лоб и уголки глаз морщины, а также густая борода и усы старили его, и на деле он был на несколько лет моложе.

Слуги принесли новые напитки как раз к тому моменту, когда он закончил очередной рассказ. Образовалась небольшая пауза, пока все разбирали бокалы, а потом беседу продолжил пожилой граф, сидевший по правую руку от хозяина.

– Скажите, Никон Архипович, а вам доводилось бывать в краях, где находилась проклятая усадьба Стужиных? – обратился он к прежнему рассказчику.

– Проклятая усадьба Стужиных? Впервые слышу.

– Какая жалость. Я уж понадеялся услышать взвешенную версию событий той загадочной истории, которая уже обросла таким количество небылиц, что и не знаешь, как воспринимать её.

– А что за история?

– Ну как же. Был такой очень преуспевающий промышленник – Михаил Николаевич Стужин. Владел рудниками и заводами в Сибири. Вы наверняка слышали о нём.

– Что-то не припомню.

– А я помню, – присоединился к беседе князь Касаткин. – Это тот, кто пропал в своей загородной усадьбе, где-то в тайге. Дела давние. Десять лет как прошло.

– Точно, – подтвердил старый граф. – В точности десять и прошло.

– А вас не затруднит развлечь нас рассказом? А то я, кажется, устал от своих.

– Но мы-то от ваших не устали и хотим ещё! Впрочем, Никон Архипович, дадим вам перевести дух. Я с удовольствием изложу вам все факты, что мне удастся припомнить за давностью лет. Уж очень интересно узнать, что вы об этом думаете. И если остальным гостям тоже интересно, я начну.

Граф окинул вопросительным взглядом соседей по столу. Все закивали, послышались одобрительные возгласы. Мистические истории о тайнах, семейных проклятиях, заброшенных домах и привидениях, являвшихся непрошеными гостями в мир смертных, были очень популярны в то время, а потому все с предвкушением уставились на старого графа. Тот отпил из бокала, откинулся в кресле и принялся излагать.

Рассказ графа

Всё это началась двенадцать лет назад. Я тогда по службе уехал в Сибирь, жил там некоторое время и был знаком со многими значительными людьми. Одним из них был Михаил Николаевич Стужин. Он владел несколькими рудниками, плавильными заводами, солеварнями и был, пожалуй, одним из самых состоятельных людей во всей империи.

Это был человек выдающихся способностей в управлении делами. Он также имел живой интерес к естественным наукам и прослыл патриотом и меценатом, сочетая свою коммерческую жилку с интересами государства и нуждами простых людей.

Единственная причина, по которой он не был знаменит в столице, – его нелюбовь к свету и петербургской жизни, полной, по его мнению, бестолковой суеты и фальши.

Ему в то время было чуть больше сорока, точно не припомню. Сыновей у него не было, только дочь Софья. Жена его болела чахоткой и умерла, когда девочке было лет пять. Ходили слухи, что зачахла она не от болезни, а наложила на себя руки. Впрочем, иных подробностей я не знаю.

Стужин после этого так больше и не женился. Дочь, в которой души не чаял, он перевёз из Петербурга в Тальминск, где жил большую часть жизни, предпочитая находиться в сердце своей промышленной империи.

Человек деятельный, никогда не сидевший на месте, он часто путешествовал и регулярно отправлялся в дикие места со своими геологами-разведчиками. Понятное дело, не в дальние походы, но вполне мог посетить вновь открытое месторождение или какое-то интересное для дела место, чтобы лично осмотреть.

В этом случае он снаряжал масштабные экспедиции и непременно брал маленькую Соню, которая обожала отца и организованные им приключения. Он же считал, что она должна быть привычной к его образу жизни и разбираться во всём, чем он занимался, так как всё созданное им дело он собирался передать ей.

По мере того как девочка подрастала, в обществе стали ходить слухи, будто Соня нездорова. У неё случались странности и припадки. Однако из уважения к её отцу слухи высказывались всегда кулуарно и не особо обсуждались, скорее, упоминались в контексте сочувствия к Михаилу Николаевичу.

Когда ей исполнилось девять, Стужин отправил дочку в столицу к докторам, но через год она вернулась, но, по всей видимости, лечение не увенчалось успехом.

Как раз в этот год я и прибыл по службе в те края и познакомился с промышленником. Тогда же и произошло судьбоносное для их семьи событие.

Во время одной из экспедиций, куда Стужин поехал с Соней, его разведчики разбили привал у красивого озера. И уж не знаю подробностей как, но Михаил Николаевич обнаружил, что вода озера облегчает нежелательные состояния дочери. Полагаю, у неё мог приключиться там приступ, ей дали воды, и девочка почувствовала облегчение. Слухи о её недуге, скорее всего, были верными, потому что по возвращении обратно Стужин тут же занялся обустройством усадьбы на берегу того озера.

Проект был грандиозным. Но промышленник имел средства с избытком, так что стройка шла с наибольшей возможной поспешностью.

Когда была жива его жена, Михаил Николаевич бывал с ней за границей в санаториях, куда столичные врачи рекомендовали ездить, так как больным чахоткой показано проживание на курортах.

Как я и говорил, Стужин был человеком патриотичным. Он решил, что если удастся вылечить дочь, то на берегу озера возведут за его счёт санаторий особого типа – для людей, страдающих душевными болезнями.

Часть пути из Тальминска грузы и люди преодолевали по реке, так было проще, обычное в Сибири дело. Дальше на берегу возвели пристань со складами, а от неё проложили к месту строительства дорогу.

Строящуюся усадьбу назвали Ирий, так в старинных преданиях называли рай наши предки до принятия христианства. Стужин увлекался фольклором и часто говаривал, что Ирий должен находиться где-то в этих краях.

Для возведения усадьбы пригласили известного архитектора и лучших мастеров из столицы, а мебель и обстановка частично привозились из Европы. Оттуда же привезли и оборудование для лаборатории, в которой планировалось изучать свойства воды и местного климата.

Также Стужин пригласил известного химика, профессора Вернера, обрусевшего немца, приехавшего из Марбурга преподавать в России. Уж не знаю, что предложили учёному, но кафедру свою он оставил и принял приглашение уехать в глушь, на край света. Впрочем, как я упоминал, в средствах Михаил Николаевич стеснён не был, а потому, думается мне, предложение оказалось весьма щедрым.

Два года ушло на то, чтобы завершить строительство. Я тогда ещё оставался там по службе и стал свидетелем переезда. Сначала в усадьбу отправились работники: управляющий, конюх и три семьи, мужья были охранниками, разнорабочими и охотниками, а их жёны занимались поддержанием порядка в усадьбе. Они обустроили быт, после чего управляющий вернулся, доложил, что к переезду всё готово, и отбыл в Ирий вместе со Стужиными и Вернером.

Некоторое время дела шли хорошо, от переехавших приходили вести, которые привозили начальники геолого-разведывательных партий Стужина. С ними же хозяин отправлял распоряжения относительно дел на заводах, где промышленник поставил руководить надёжных людей.

Но в какой-то момент связь оборвалась. Сначала мало кто беспокоился, это всё же не столица – путь дальний. Но потом местная публика начала шептаться, как бы там не случилось беды, уж больно долго не поступало вестей.

Местные власти уже хотели было послать туда уездных стражей полиции, но, пока собирались, из Ирия вернулся Фёдор, конюх Стужиных. Его прибытие в Тальминск, слухи о котором немедленно расползлись, немало поразило и озадачило местную публику.

Он прибыл измождённым, оборванным и полубезумным. Рассказы его были сбивчивыми и настолько фантастическими, что сперва подумали, что он помешался. Он толковал о каких-то языческих обрядах, демонах леса и проклятии места, где построили Ирий. Но главное – он заявил, что все, кроме Стужиных и профессора, либо таинственно исчезли, либо мертвы.

Такие новости, конечно, переполошили общественность, и в Ирий срочно отправили отряд уездных полицейских из трёх человек во главе с урядником, чтобы проверить показания конюха.

Представители власти вернулись через две недели и сказали, что всё проверили и ничего криминального и тем более сверхъестественного не обнаружили, а конюх просто выжил из ума. Претензий у Михаила Николаевича к нему нет, он лишь сожалел, что с беднягой случилось подобное расстройство. Вестей же особых нет, так как владелец Ирия сильно занят своими изысканиями, а распоряжения по ведению дел дал заранее своим управляющим на заводах, коим он полностью доверял.

Народ в городе успокоился. Прошёл ещё месяц. И тут неожиданно объявился немец. Профессор тоже выглядел измождённым и явно потрясённым пережитым в последние несколько недель и подтвердил, что Ирий, за исключением Стужиных, вымер, а сам Михаил Николаевич, похоже, серьёзно болен. Уехать они с Софьей не могут, так как только вода из озера помогала им от ужасных головных болей, которые они в последнее время испытывали.

Выяснилось также, что посланный за помощью управляющий Стужина пропал, не добравшись до Тальминска. Профессор передал, чтобы в Ирий отправили помощь, врача и обязательно запас лауданума, который единственный, кроме воды из озера, мог справиться с мигренью Стужиных. После этого с немцем случился сердечный приступ, и его срочно отправили в Петербург на лечение.

После его свидетельств шум поднялся сильный, и даже до столицы дошли вести об этом происшествии. Второй раз в Ирий отправился большой отряд со становым приставом во главе.

Когда они вернулись, мы узнали, что усадьба безлюдна. Никаких следов Стужиных найти не удалось. В окрестностях обнаружили несколько могил. Их вскрыли, и полицейские убедились, что там тела слуг. Нашлись не все. Везти тела обратно не стали без воли наследников и просто захоронили повторно. Поиски отца и дочки не дали результатов, и их объявили временно пропавшими.

В столицу отправили донесения, а также уведомления ближайшим родственникам, так как в случае, если Михаил Николаевич и Софья не появятся до истечения положенного срока, нужно было определить порядок наследования.

Потом я покинул те края по долгу службы. Правда, остались друзья, с которыми я до сих пор веду переписку. Из писем я узнал, что Стужины так и не нашлись. Наследниками стали племянники, которые и сами имели солидное дело, торгуя по всей стране табаком. Когда они вступили в права, то Ирием особо не интересовались, так как были заняты неожиданно обретёнными заводами и рудниками. На фоне этих хлопот заброшенная в глубине тайги усадьба казалась ненужным грузом, о котором они просто предпочли забыть.

Но, естественно, нашлись те, кто помнил о богатстве заброшенной усадьбы и имел желание наложить на него руку. То есть попросту разграбить Ирий. Лихой люд. Бывшие преступники, авантюристы и просто любители лёгкой наживы.

Насколько мне известно, дважды собирались группы таких искателей приключений. Первая отправилась в Ирий и не вернулась. Вторая вернулась, но объявила, что не смогла найти путь к усадьбе, дескать, дорога заросла. Им не поверили. Но кто проверит? Дело закрыли, властям это было неинтересно, а желающих отправиться в место с такой репутацией больше не нашлось. С тех пор, насколько мне известно, никто не пытался искать проклятую усадьбу. А судьба Стужиных обросла пугающими домыслами, превратившись в местную легенду.

***

Граф закончил свой рассказ и оглядел сидевших за столом, желая понять, какой эффект произвела на них история. Пока он говорил, все слушали, не перебивая, заинтригованные рассказом. И лишь теперь позволили себе выразить свои чувства.

– Потрясающе! – заметил кто-то из слушателей. – Даже не верится, что до сих пор никто так и не разгадал эту зловещую тайну.

Старый граф развёл руками, показывая, что и сам такого мнения, повернулся к гостю, ради которого он это всё рассказал, спросил:

– Ну? Что думаете, Никон Архипович?

Никон Архипович Суздалев был «главным блюдом» этого вечера. Известный путешественник, писатель, человек необычной биографии и редких талантов.

Он недавно вернулся из очередной одиссеи по Восточному Туркестану, в которой участвовал в качестве врача и помощника начальника экспедиции. И, естественно, многие организаторы светских вечеров желали его заполучить, чтобы развлечь своих гостей удивительными историями, которых у Суздалева всегда имелось в избытке.

До этого он побывал в экспедициях по Сибири и Дальнему Востоку, о чём написал два романа, которые с восторгом приняла публика. Благодаря этим книгам, написанным в виде дневников, живо и образно повествовавших о его странствиях, он быстро стал человеком с репутацией знатока азиатской части империи.

Собственно, это и было причиной, по которой графу хотелось узнать его мнение о мрачной таёжной истории, так нашумевшей десять лет назад.

Суздалев ответил не сразу. Он набил трубку, раскурил её и окинул взглядом присутствующих, после чего повернулся к графу и заговорил:

– История ваша крайне примечательная. Но я затрудняюсь назвать её мистической. Это, безусловно, драма – пропажа и даже смерть людей. Но почему она мистическая?

Граф интригующе заметил:

– А как же рассказ конюха? Таинственные ритуалы, демоны и проклятие этого места?

– Да, но вы сказали, что позже вернулся профессор, который лишь упомянул о том, что Стужин повредился рассудком. Я представляю себе жизнь в тайге, и если в усадьбе остались душевнобольные дочь с отцом, то благополучный финал возможен только по счастливому стечению обстоятельств. Учёный упоминал о демонах и проклятии?

– Нет, не упоминал. Но он был явно подавлен и что-то недоговаривал.

Вполне возможно, он просто боялся выставить себя в неловком свете в научных кругах. Ведь он собирался вернуться в столицу и снова заняться преподавательской деятельностью.

– Конечно. Допустим, это так. Но ведь вы говорили, что на месте побывал урядник с людьми. Они видели что-то странное?

– Кое-что странное видели. Могилы нескольких человек были действительно осквернены. На них нашли камни со странными знаками и какие-то фигурки из сплетённых веток.

– А что с телами? Выяснили, отчего умерли обитатели усадьбы?

– Хороший вопрос. Скажу откровенно, урядник, который занимался делом, был человеком честным, исполнительным, добрым служакой. Но Пинкертоном его назвать трудно. С его слов, тела не имели следов насильственной смерти. Но так как они не были доставлены в город и не обследованы прозектором, трудно судить о достоверности его выводов.

– Знаете, Матвей Александрович, а мне трудно судить об истории, не зная всех фактов и не побывав на месте. Вряд ли мнение моё будет весомым, если я просто приму рассказ конюха за действительное и объявлю сейчас, что согласен с тем, что обитателей Ирия погубили злые духи леса. Боюсь показаться прозаичным, но лично мне не довелось встречать ни в одном из моих странствий ничего убедительно сверхъестественного, – Суздалев виновато развёл руками.

– Понимаю вас, Никон Архипович. Было бы интересно, если бы вы лично могли заняться расследованием этого дела. Возможно, история получила бы достоверное объяснение. Я признаю, что мрак невежества зачастую порождает чудовищ и духов, но согласитесь, что в мире нашем осталось немало необъяснимых событий и белых пятен на картах, – граф лукаво прищурился.

– Соглашусь. И в этом прелесть нашего бытия – иметь возможность прикоснуться к тайнам. Ваша история заинтересовала меня. Возможно, я сумею отыскать профессора в столице, переговорить с ним и раздобыть дополнительные сведения. Да и переговорю с товарищами по экспедициям. Кто знает, может быть, в следующий раз, когда нам доведётся увидеться, я представлю вам свою версию событий. Ну а пока, извините, – Суздалев виновато развёл руками, – я знаю только то, что рассказали сейчас вы.

– Было бы чудесно, если при следующей встрече нам посчастливится узнать, что же на самом деле могло произойти в Ирии, – воодушевился старый граф. – Надеюсь, моя подагра позволит мне дожить до того дня.

Вся компания весело рассмеялась…

Глава 3. Суздалев

Проспал я довольно долго. И это мне показалось странным. Обычно меня будило пение птиц. Но за окном было мертвенно тихо. Впрочем, долгий сон можно списать и на усталость от трудного похода.

Я поднялся с дивана, немного размялся, чтобы разогнать кровь, и решил отправиться на разведку.

Нужно осмотреть окрестности и усадьбу и поискать зацепки, которые могли пролить свет на тайну Ирия.

Я спустился в холл, с удовлетворением отметив, что мои следы так и остались единственными.

День за дверью встретил меня прежней атмосферой уныния. По лугу стелился до самого леса туман, частично скрывая вековые деревья на опушке. Чудилась в этом пейзаже атмосфера готического романа, с той лишь разницей, что я находился не на улочках старой Европы, а был затерян в бесконечных просторах сибирской тайги.

Я осмотрелся и зашагал к развалинам каких-то строений неподалёку. Но пока шёл, обратил внимание на луг. Меня смущало, что травы и кустарники на нём росли низкие, выродившиеся. Создавалось впечатление, что нечто подавляло их рост. Вместе с густым туманом и пронзительной тишиной это усиливало недоброе впечатление, исходившее от места. Не видно ни жуков, ни пчёл, ни бабочек. Даже комары избегали окрестностей Ирия.

Вспомнилось лёгкое зловоние, исходившее от озера.

Может, оно испаряет какое-то ядовитое вещество, так пагубно влияющее на всё живое?

Нужно будет понаблюдать за самочувствием и, если оно ухудшится, придётся перенести лагерь из дома в лес.

Я продолжал прислушиваться, но тишину так ничего и не нарушило. Ветра не было, а потому из леса не доносилось ни шелеста, ни скрипа деревьев. Лишь мои шаги служили единственным источником звуков в сонном царстве вокруг. Когда до развалин осталось шагов сто, из жухлого низкого травостоя показались кости. К ним я и направился. Солнце, дожди и ветер давно выбелили их, и они уже успели частично врасти в здешнюю неприветливую землю.

Это оказался скелет лошади, которая, видимо, пала и не была захоронена, что подтверждало рассказ конюха о странной хвори, поразившей людей, а позже и лошадей. Что ж, тут ничего сверхъестественного нет. Удалённые районы Сибири только-только начали системно изучаться учёными, поэтому я вполне допускал, что в этих краях могут существовать болезни, до сих пор неизвестные современной науке. Нужно будет осторожно относиться к местной пище и воде, если, конечно, мне вообще удастся тут добыть пропитание.

Я двинулся дальше к развалинам. В отличие от особняка, время не пощадило это строение. Серые доски, покрытые узором бурых лишайников, местами прогнили, а прошедшие годы выгрызли в стенах и крыше дыры.

В вытянутой постройке угадывалась конюшня. В торце обнаружился вход. Истлевшее дерево перестало держать когда-то тяжёлую дверь, петли вывернулись, и обе створки теперь лежали на земле. Внутри царил полумрак, разорванный пятнами света, падавшего в зиявшие проломы.

А стоит ли вообще заходить внутрь?

Что полезного я могу там найти?

Но я отбросил сомнения, решив, что раз уж я проделал сюда столь долгий и трудный путь, то подойду к расследованию скрупулёзно, осмотрев всё, что мне доступно. Иногда подсказки находятся в самых неожиданных местах.

Бывает, старые здания населяют звери, и нужно быть начеку. Однако винтовку я снимать с плеча не стал, так как в ближнем бою орудовать ею несподручно. Вместо этого достал из кобуры наган и взвёл курок. Стараясь ступать по возможности бесшумно, я вошёл и тут же прижался спиной к стене, поводя дулом по сторонам. Немного постоял, давая глазам привыкнуть к окружившему полумраку. К моему облегчению, никакой опасности внутри не оказалось.

Конюшня была когда-то добротной. Вначале обнаружилось несколько хозяйственных помещений. Фуражная давно опустела. Мыши ещё в первый год растащили овёс, а что не растащили, то давно уже сгнило. Амуничник я узнал по металлическим деталям упряжи, когда-то висевшей по стенам. Они лежали на полу вместе с деревянными ленчиками сёдел, изрядно прогнившими за двенадцать лет. Кожаные части сбруи просто разложились от времени.

Далее следовал длинный коридор с чередой денников по обе стороны. Зная состоятельность Стужина, было бы любопытно узнать, что за кони стояли в них, пока Ирий процветал.

Я шёл, методично заглядывая в каждый денник, в надежде обнаружить что-нибудь интересное, но старания мои не окупились. Обойдя конюшню, я не нашёл ничего примечательного и покинул развалины.

Конечно, заманчиво посвятить первый же день обследованию Ирия. И так и поступил бы любой, кто оказался в далёкой заброшенной усадьбе.

Но путь мой был долгим, и не все обстоятельства складывались удачно. Я добирался дольше, чем планировал, а потому сильно издержался, потратив большую часть запасов провизии. Поэтому, прежде чем начинать расследование, нужно озаботиться вещами прозаичными – едой и водой. В пешем походе много не унесёшь, а потому нужно уметь добыть пропитание в тайге. Это является ключевым навыком выживания в любом авантюрном приключении вроде моего. И хоть запасы еды у меня кое-какие оставались, но найти источник воды необходимо в кратчайший срок, так как, возможно, мне придётся провести здесь довольно долгое время. А зловонное озеро возле особняка не внушало доверия.

В душе я надеялся, что быстро найду разгадку этого места. Но лучше заранее обеспечить себя всем необходимым и разобраться с делами насущными, а уж потом заниматься расследованием, не отвлекаясь на быт.

По дороге сюда я запомнил ручей, пересекавший мой путь. Он протекал довольно близко, примерно в двух вёрстах. Стоило снова разыскать его, а заодно выяснить, нет ли других, более близких ручьёв или родников. Также мне хотелось узнать, где заканчивается эта полоса мертвенной тишины в лесу, и появляются звери и птицы.

Я двинулся к дороге, которая уводила от Ирия. И хоть она заросла, но воспользоваться ею было лучше, чем ломать ноги по нехоженому лесу.

Луг, окружавший поместье, закончился. Деревья сомкнули кроны над моей головой. Захрустела под ногами опавшая хвоя. Я оглянулся, охватывая взглядом целиком весь пейзаж.

Мне представилось, как давно, двенадцать с лишним лет назад, по этому самому месту проезжал экипаж, в котором приехали в усадьбу Стужины. Я знал, что это случилось в конце весны.

Луговые цветы, должно быть, тогда распустились, расцвечивая зелёное полотно травы вокруг нового и нарядного особняка. Деловито жужжали шмели, щебетали птицы. Работники, трудившиеся вокруг усадьбы, оторвавшись от повседневных дел, приветливо улыбались и кланялись молодой хозяйке, а из трубы валил дымок, говоривший о том, что на кухне готовили что-то особенное к приезду владельца.

Вероятно, картина в самом деле была райской, оправдывающей имя усадьбы. Но по какой-то причине благодать ушла из этого места, уступив место тишине и тлену.

Я продолжил путь по старой дороге, которая настолько заросла, что уже с трудом угадывалась. Двигался медленно, внимательно присматриваясь к стене окружавших меня деревьев и к земле под ногами. Если глаз намётан, то обязательно найдёшь признаки жизни – отметины от когтей рыси на коре, след лося или оленя на влажной почве, порои кабанов, гнездо на развилке веток или помёт птицы на суку, где она любит присаживаться.

Барабанная дробь прозвучала так неожиданно, что я вздрогнул. Не было ничего устрашающего в этом привычном звуке – где-то рядом добывал пищу дятел. Просто мой мозг слишком привык к окружающему усадьбу безмолвию. Я даже обрадовался и пошёл на стук. Хотелось увидеть кого-нибудь живого.

Птица сидела неподалёку, деловито долбя ствол. Вся чёрная, с красной шапочкой на голове.

Желна.

Дятел, заметив меня, спрятался за ствол и замер, потом не вытерпел и выглянул. Я подмигнул ему и зашагал дальше.

Чуть позже добрался до ручья. Лес по мере удаления от Ирия оживал. Стало слышно пение птиц, да и насекомые попадались на глаза. Вверх по ручью, на влажном берегу обнаружились заячьи следы, где косой остановился попить.

Значит, с голоду не помру.

Вода в ручье оказалась холодной и вкусной. Она бодрила, и было приятно умыться и почувствовать свежесть на лице.

Оглядев место, где наследил заяц, я обнаружил узкую звериную тропку, выходившую к берегу. Пройдясь вдоль неё, выбрал место, где удобно поставить петлю.

Несколько свитых из конского волоса петель я специально прихватил с собой. Одну из них я приладил над тропой, решив, что вернусь сюда завтра с рассветом и проверю ловушку.

Можно, конечно, подкараулить и подстрелить зверя, но я пока не хотел стрелять, чтобы не выдавать себя, если вдруг в окрестностях кто-то живёт.

Выстрел в тайге слышен далеко, и звук его ни с чем не спутать. Лучше на всякий случай без нужды не шуметь. И беречь патроны. Да и время, которое придётся провести в засаде, лучше потратить на разведку.

Немного запасов ещё оставалось, и в ближайшие дни голод не грозил. Хотелось быстрее разобраться с пропитанием и бытом, и заняться разгадкой тайн Ирия.

У меня возникло двойственное чувство: я любил загадки и приключения, но заброшенная усадьба вызывала чувство какой-то необъяснимой опасности и тоски. Не было никакого желания проводить там лишние дни.

Я снял с пояса флягу, достал из кармана куртки вторую, опорожнил их и наполнил свежей водой. Можно возвращаться. Ещё остаётся время осмотреть какую-то часть особняка и найти если не ответы, то хотя бы какие-то сведения, которые помогут распутать клубок тайны, окружавшей исчезновение Стужиных.

Но планам моим не суждено было сбыться.

Только я вышел обратно на дорогу, чтобы возвратиться в усадьбу, как на неё из густого подлеска бесшумной стремительной тенью выскочил зверь.

Глава 4. Двумя годами ранее

Санкт-Петербург

– Знаете, Никон Архипович, мне нравится ваше предложение. Этот вопрос, так или иначе, всегда оставался для нас нерешённым. С годами он утратил остроту, но хорошо бы поставить в нём точку. Верно? – спросил дородный лощёный мужчина, сидевший в кресле за огромным столом. Его звали Константин Сергеевич Осмолов. Вопрос он адресовал младшему брату – Фёдору Сергеевичу, похожему на него, только без седины в волосах.

Тот сидел напротив и дымил в задумчивости сигарой.

Фёдор Сергеевич выпустил густой сизый клуб и произнёс:

– Соглашусь. Дело деликатное. И мы готовы в нём поучаствовать. Наш интерес в нём понятен, но хотелось бы узнать, что вы хотите получить от этого предприятия?

Братья Осмоловы были племянниками по матери известного и таинственно пропавшего промышленника Стужина. И самое главное – являлись его наследниками. Люди предприимчивые, они к моменту пропажи дяди уже имели солидный капитал, занимались поставками табака по всей империи и открыли несколько розничных магазинов в нескольких крупных городах.

Когда Стужина и его дочь признали официально пропавшими, Осмоловы вступили в наследство, но продолжать труды родственника не стали, предпочтя заниматься тем, в чём они разбирались. Братья довольно выгодно продали заводы и рудники дяди его конкурентам, а на вырученные деньги развили своё дело, построив несколько новых табачных фабрик, обширные складские помещения, и открыли несколько розничных магазинов в крупных городах империи.

Табачный лист им поставлялся с Кавказа, из Крыма и Турции. Особым спросом в высших кругах общества пользовались сигары, которые братья везли с Кубы и Филиппин. Их последним приобретением стало большое грузовое судно для собственной перевозки сигар и особенно качественного табачного листа из-за океана.

И хотя наследниками они стали вполне официально и с полученным наследством действовали исключительно в рамках закона, всё же их тяготил факт, что тело дяди так и не найдено, и смерть его не подтверждена. Им хотелось получить определённость в этом вопросе. С одной стороны, как деловым людям, с другой стороны – как родственникам. Собственно, они любили и уважали дядю и никогда не желали ему смерти ради получения наследства.

Меж ними, естественно, обсуждался вопрос, что будет, если родственник вдруг обнаружится. Средства Стужина, вложенные в их дело, работали и приносили прибыль. Так что, если бы дядя нашёлся, он мог получить свой капитал обратно, да ещё и с процентами. Но он не нашёлся.

Никон Архипович Суздалев, которому адресовал вопрос Фёдор Сергеевич, помолчал, собираясь с мыслями, и ответил:

– Как я вам уже сказал, я еду в экспедицию в те края. Медицинский департамент Министерства внутренних дел посылает меня изучить эпидемиологическую обстановку в местных поселениях и стойбищах коренных народов.

История Стужина меня заинтересовала. И я думал, что, покончив с делами, я мог бы взяться за разгадку тайны. Однако я не знаю, насколько это затянет моё возвращение, да и к тому же мне придётся понести определённые расходы, к которым я, честно сказать, не готов лишь любопытства ради. Вот я и подумал, что, если вы согласитесь поучаствовать финансами, возможно, мы сможем поставить точку в этом запутанном деле.

– Полагаю, у вас уже имеются расчёты? – осведомился Фёдор Сергеевич. – О какой сумме идёт речь?

Суздалев достал из внутреннего кармана сложенный пополам лист со сметой расходов, протянул собеседнику и добавил:

– Естественно, я не могу вам гарантировать, что тайна будет разгадана, но результаты моего расследования представлю вам в полном объёме. Если же по каким-то причинам я не смогу добраться до Ирия, то я верну вам остаток за минусом фактически израсходованных средств. Правда, за достоверность полученных в ходе экспедиции сведений я могу поручиться только моим честным словом и репутацией.

– Этого нам вполне достаточно, Никон Архипович, – сказал Осмолов-младший, пробежался глазами по списку и заметил: – Да и сумма в ваших расчётах весьма скромная. Я полагаю, мы сможем её увеличить, чтобы учесть непредвиденные расходы.

Он протянул листок брату, тот выпустил клуб дыма, стрельнул глазами в итоговую строку и кивнул.

Фёдор Сергеевич продолжил:

– А о размере премии мы договоримся по вашем возвращении, в зависимости от результатов экспедиции. Идёт?

– Идёт, – ответил Суздалев и улыбнулся. – Осталось дело за малым – вернуться.

Они ещё некоторое время обсуждали детали, после чего расстались, скрепив свой договор крепкими рукопожатиями.

Глава 5. Суздалев

Волк.

Я замер, вглядываясь в зверя. Удивительно, что он вышел вот так – не таясь. Хищник смотрел на меня, поводя головой из стороны в сторону, пасть раскрылась, бока тяжело вздымались и опадали, как после долгого бега.

Рука моя невольно потянулась к винтовке, висевшей на плече, но остановилась. Я не хотел столкновения и решил не делать резких движений, чтобы не дать животному лишний повод напасть. Деревья совсем близко.

Пожалуй, успею забраться.

Если понадобится, можно пристрелить его, сидя на ветке. Но вдруг обойдётся.

Волк постоял, ворочая головой, и вдруг потрусил ко мне. Он двигался как-то неестественно – бежал небыстро, часто останавливался. Он забирал то влево, то вправо, хвост поджал, голову клонил к земле. Я заметил, как из его пасти срывается на землю слюна.

Бешеный!

Только этого ещё не хватало! Один укус – и меня ждёт верная, мучительная смерть.

Я ринулся к ближайшему дереву. Нижняя ветка росла высоко, но я допрыгнул, подтянулся рывком, и тут она неожиданно обломилась.

Приземление почти удалось, но под ногу попался камень, я потерял равновесие и перекувыркнулся через спину. Время шло на секунды. Мосинка как бы сама спрыгнула с плеча и удобно легла в руки. Глаза моментально нашли цель. Зверь сбежал с дороги, нас разделяло шагов двадцать и полоса редких кустов. Не лучшая позиция для стрельбы, но выбирать не приходилось.

Присев на одно колено, я прицелился, задержал дыхание и нажал на спусковой крючок. Прогремел выстрел. Приклад привычно толкнул в плечо. Волк дёрнулся, коротко взвизгнул, но продолжил бег.

Промазал!

Передёрнуть затвор для нового выстрела не получилось. Похоже, его заклинило. Я чертыхнулся, отбросил винтовку на землю и выхватил из кобуры наган.

Щёлк – курок взведён.

Я отступил на шаг, прижавшись к стволу дерева спиной. Нас разделяло всего десять шагов. Зверь проламывался сквозь кусты. Голова с ощеренной пастью вынырнула из поросли. Пять шагов.

Пора!

Выстрел.

Волк будто налетел на невидимое препятствие и неуклюже ткнулся мордой в землю.

Попал!

Пуля вошла в череп, разворотив его на выходе.

Моя взяла!

Повезло.

Я перевёл дыхание и подошёл поближе рассмотреть трофей. Его левый бок пересекал росчерк первой пули, оставившей на шкуре длинную кровоточащую борозду.

А ведь мог и с первого раза уложить!

Практиковаться тебе нужно, Никон Архипович!

Осознание близости смерти, как всегда, пришло немного запоздало. Как всё же хрупка человеческая жизнь, и как сильно она зависит от случая и удачи. Ещё минуту назад у тебя всё в порядке, жизнь прекрасна, и ты ещё не знаешь, но бешеный зверь уже бежит тебе навстречу.

Впрочем, долго подобные мысли держать в голове вредно, особенно когда путешествуешь один в тайге. Неуверенность порождает страх, а страх – панику. Верная дорога к смерти.

Я присел, привалившись спиной к дереву, чтобы отдышаться и унять лёгкую дрожь в теле. Я читал несколько лет назад статью поляка Цыбульского из Ягеллонского университета в Кракове, который описывал причину этой дрожи выработкой надпочечниками физиологически активных экстрактов.

Что ж, если верить Цыбульскому, с моими надпочечниками, похоже, всё в порядке.

Передохнув, я поднялся, подобрал винтовку и разобрался с затвором. Потом перезарядил её и наган. Порядок. Можно возвращаться.

Я вышел обратно на старую дорогу и зашагал по направлению к Ирию.

Несмотря на то, что инцидент окончился для меня благоприятно, расслабляться не стоило. Бешенство – не врождённый порок, а инфекция. И раз есть один заражённый волк, значит – могут быть и другие.

Конечно, вряд ли эта зараза явилась причиной гибели Ирия. Вероятность того, что всех обитателей усадьбы покусали бешеные звери, крайне мала. Люди на службу к Стужину нанимались бывалые, они не могли не знать об опасности. Да и профессор наверняка знал о бешенстве и, вернувшись из усадьбы в Тальминск, оповестил бы об этом власти. Так что версию о бешенстве можно пока не рассматривать.

Я шёл не быстро, немного прихрамывая, так как подвернул ногу при падении, и она давала о себе знать.

Плохо, конечно, что пришлось стрелять. Если в этих местах до сих пор живёт тот, кто погубил Ирий, он наверняка теперь знает о моём присутствии. Да и пропажа отряда авантюристов-мародёров не добавляла желания выдавать себя.

Два года я собирал сведения о произошедшей тут трагедии. Разрозненные фрагменты причудливой мозаики, которая никак не укладывалась в голове в целостную картину. Не хватало каких-то важных частей. Я очень надеялся их найти в усадьбе. Нужно будет обыскать комнаты жильцов, библиотеку, подвал и лабораторию профессора. Особенно лабораторию.

Лес расступился, и я вышел на уже знакомый луг перед усадьбой. Здесь ничего не изменилось.

Нога всё ещё побаливала. Я решил, что исследованием окрестностей, пожалуй, продолжу заниматься завтра, а сегодня осмотрю, насколько позволит время, дом.

От этих мыслей отвлекло недовольное бурчание в животе.

Похоже, пора подкрепиться.

Как и прошлой ночью, огонь решил не разжигать. Конечно, мои выстрелы могли уже выдать меня, но если нет, то лишняя мера предосторожности не помешает. Мне не трудно провести ещё день без огня. Ночи пока не стали холодными, да и запас сухого пайка ещё какой-никакой оставался. Дальнейшая разведка покажет, стоит ли таиться, и ждут ли меня тут какие-то другие опасности, кроме тех, которые обычны в тайге.

Подойдя к особняку, я осторожно зашёл на крыльцо, достал наган и тихо приоткрыл дверь. Ничего подозрительного. Покрывало пыли на полу всё так же хранило лишь мои следы.

Перекусить я решил в гостиной, где провёл ночь, мысленно назначив комнату на роль моего лагеря. Почему-то не хотелось занимать комнаты прежних обитателей усадьбы. Пусть и давно заброшенные, они всё же хранили память о хозяевах.

Глупо, но чувство незваного гостя не покидало меня.

Я подошёл к вещам, устроенным на поняге. Жители городов носят вещи в сумках, чемоданах и саквояжах. Но это не годится в путешествии. Руки отсохнут нести. В тайге используют понягу – деревянную рамку с полкой внизу, на которую ставят поклажу. От рамки идут лямки – плечевые и поясные. Сама рамка изогнута по форме спины. Бесценное приспособление, если идёшь в долгий поход. Я представил себя бредущим сквозь чащу с саквояжем и усмехнулся нелепости этой картины.

На поняге покоился большой тюк из превосходной парусины. Я сам изобрёл его конструкцию, добавив по бокам петли, куда можно приладить топорик, небольшую лопату или геологический молоток, в зависимости от цели похода. Сверху имелся клапан, не позволяющий воде заливаться внутрь во время дождя. Ведь сухость вещей и продуктов – чуть ли не самое важное в успехе любого путешествия.

Запустив руку в рюкзак, я вытащил оттуда пару галет, несколько тонких полос сушёного мяса и присел на диван, чтобы насладиться трапезой. Ел не спеша, запивая из фляги маленькими глотками.

После трапезы из рюкзака явились на свет божий кисет и трубка. Табак мне презентовали ещё в Петербурге Осмоловы, и он пришёлся мне очень по вкусу.

Я взял со стола бутылку вчерашнего коньяка и сделал глоток, после чего закурил, прикрыв глаза. Что и говорить: с прикрытыми глазами, сидя на роскошном диване, попивая дорогой коньяк и покуривая превосходный табачок, можно легко представить, что я нахожусь в частном клубе столичного высшего общества.

Утреннее происшествие с волком немного выбило из колеи, и сибаритский привал позволил успокоить нервы. В конце концов, не каждый день отбиваешься от бешеного зверя. Даже с моим опытом это случилось впервые.

После отдыха нужно осмотреть комнаты. И в первую очередь мне хотелось найти лабораторию профессора Вернера.

Ирий неслучайно возник именно тут. В озере существовала какая-то аномалия. Двенадцать лет назад она помогала больной девочке бороться с приступами безумия, а затем превратила окрестности Ирия в бесприютную картину, лишённую радости.

Первое, что приходило в голову, – я имею дело с каким-то событием, неизвестным науке явлением, которое могло изменить судьбу обитателей усадьбы. Никаких определённых построений и выводов разум мой не делал, но интуиция подсказывала, что ключ к разгадке может обнаружиться в записях профессора.

Впрочем, как писал классик, есть много под луной такого, что и не снилось нашим мудрецам. Мозг настойчиво требовал дополнительные сведения для анализа, а сведения, как известно, сами к тебе не приходят.

Начать разведку стоило с первого этажа. Скорее всего, там и находилась лаборатория. Хорошо бы успеть осмотреть её до темноты. Возможно, найдётся что-то интересное.

Я спустился в холл. Из него влево и вправо уходили два длинных коридора. После короткого раздумья выбрал левый. По его сторонам имелись двери. Я решил дойти до конца и производить осмотр в обратном порядке, начав с самой дальней из них. Коридор окончился большой двустворчатой дверью.

Я потянул створки на себя, и они с лёгким скрипом подались, открывая моему взгляду обширное пространство кухни. Ряды шкафов с многочисленными дверцами и полочками перемежались с открытыми участками стен, куда ввинтили крючки, на которых висела разная утварь: половники, вертела и какие-то хитрые приспособления, названия которых человеку, питавшемуся большую часть жизни сушёным мясом и галетами, знать не положено. Отдельный ряд крючьев хранил обширную коллекцию тесаков и разделочных ножей.

Когда-то я читал, как известный драматург Чехов утверждал, что если ружьё висит на стене в пьесе, то оно обязательно должно выстрелить. Это замечательное наблюдение весьма некстати всплыло в голове, и я подумал, что предпочёл бы оставить все эти тесаки бессмысленной и немотивированной декорацией моей истории в надежде, что Судьба не знакома с трудами Чехова.

У противоположной от двери стены во всю её длину располагалась печь внушительных размеров. Я подошёл поближе, любуясь цветными орнаментами на голландских изразцах, покрытых глазурью. На металлических деталях стояли клейма собственных заводов Стужина. Похоже, промышленник гордился своим делом и не сомневался в качестве, раз не стал заказывать детали из-за границы.

Похвально.

На печи стояли кастрюли и сковороды. При желании здесь можно развести огонь и готовить. Но я слишком ленив и непритязателен в еде, чтобы тратить время на кухне.

Во всём помещении царило запустение. Толстый слой пыли покрывал это некогда уютное место. Кое-где со шкафов и потолка свисали клочья паутины, а на металле появились пятна ржавчины – следы, оставленные неумолимым временем.

Прохаживаясь вдоль стен, я открывал наугад дверцы шкафов, находя там посуду и испортившиеся продукты, превратившиеся буквально в прах, или бесформенные высохшие комья чего-то, что невозможно определить по прошествии стольких лет. Ничего ценного не попалось, не считая соли, лампы и запаса фитилей и масла к ней, хранившегося в плотно запечатанном сосуде. Теперь можно не экономить соль, набрав её на обратный путь здесь, а вечера коротать при свете лампы.

Я решил не задерживаться на кухне и, прихватив лампу с маслом и фитилями, отнёс их в гостиную к своим вещам, чтобы не искать потом в потёмках. Потом снова спустился вниз, но в этот раз решил проверить, чем заканчивается правый коридор.

В конце его также обнаружилась массивная двустворчатая дверь. По счастью, тоже незапертая. Войдя внутрь, я оказался во впечатляющей лаборатории. Это был настоящий храм науки. Думаю, что многие университеты мира позавидовали бы оснащённости рабочего места немецкого химика, уехавшего в таёжную глушь. Я ожидал чего-то более скромного, но открывшееся мне зрелище походило на чертоги Гефеста, если бы античный бог жил в наше время.

Я прошёлся среди запылённых стеллажей, шкафов и стендов с приборами и приблизился к окну, под которым стоял массивный рабочий стол, окружённый полками с плотными рядами книг. В неясном свете, падавшем сквозь грязные стёкла, с трудом угадывались названия на корешках.

Однако я искал нечто совершенно определённое, что упустили полицейские стражи, когда посещали последний раз усадьбу.

На ближайшем стеллаже стояло множество одинаковых тетрадей. Я полистал одну, другую – это оказались протоколы опытов. Не то. Поиски продолжились. По иронии судьбы повезло мне на самой последней. Когда я смахнул пыль и прочитал название, губы мои непроизвольно растянулись в улыбке.

Ну вот. Кажется, я нашёл, что искал.

Глава 6. Двумя годами ранее

Санкт-Петербург

Экономка взглянула на пришедшего посетителя: одет прилично, вид опрятный, статная фигура и приятное лицо. Да и возраст его не подходил для студента.

Не обнаружив ничего подозрительного, она спросила:

– Что вам угодно, сударь?

– Я бы хотел увидеть профессора. В университете мне дали его адрес. Могу я с ним встретиться?

– Как о вас доложить?

Пришедший извлёк из кармана визитную карточку и протянул женщине:

– Вот, пожалуйста.

На карточке значилось: «Никонъ Архиповичъ Суздалевъ».

Экономка перевела взгляд на господина, стоявшего перед ней, и ответила:

– Извольте подождать тут, сударь. Я доложу.

Через пять минут Илья Петрович Иванов встречал гостя в комнате, которая являла собой хрестоматийный образец профессорского кабинета: по периметру стояли шкафы с фолиантами научных трудов на разных языках, несколько картин украшали свободные участки стен. На небольшой этажерке имелось подобие кунсткамеры с различными диковинками, видимо, найденными учёным либо подаренными ему студентами или коллегами. Илья Петрович был палеонтологом и, как и следовало ожидать, страстным коллекционером окаменелостей.

Картину дополнял массивный старинный стол, заваленный какими-то рукописями и черновиками, и три таких же старинных одинаковых кресла: одно – для хозяина, два – для его посетителей.

Илья Петрович усадил гостя в одно из кресел, а сам уселся в гостевое напротив.

Предложив Суздалеву кофе и получив утвердительный ответ, он отправил экономку на кухню, а сам с любопытством поглядел на визитёра и первым заговорил:

– Итак, Никон Архипович, чем обязан?

Суздалев вздохнул, задумчиво улыбнулся и ответил:

– Видите ли, Илья Петрович, я пришёл к вам по вопросу довольно непростому и деликатному одновременно. У меня необычный род деятельности. Я – путешественник.

– Ну, полно, кто же не знает вас в среде просвещённых людей? Благодаря вашим книгам вы сейчас знамениты. Всего месяц назад с большим интересом читал ваши дневники из последней экспедиции. Нахожу их весьма занятными.

Суздалеву польстила похвала профессора и даже немного смутила. Перед ним сидел известный учёный, и Никон Архипович и представить себе не мог, что его скромные труды служат не только развлечением для праздного светского общества, но и находят читателей в высших сферах научной элиты.

Иванов меж тем продолжил:

– Вам требуется консультация по какому-то вопросу, относящемуся к палеонтологии?

– В том-то и дело, что нет.

Брови профессора от удивления приподнялись, а его гость виновато развёл руками.

– Я пришёл по поводу вашего друга, ныне покойного. Я, увы, не имел возможности поговорить с ним лично. На кафедре мне посоветовали обратиться к вам, как самому близкому другу. Я имею в виду Августа Альбертовича Вернера.

– А, понимаю, – грустно улыбнулся Илья Петрович. – Вам правильно отрекомендовали меня. Мы действительно близко дружили.

Профессор на несколько мгновений замолчал и продолжил:

– По счастью, срочных дел у меня на вечер не имеется, и я с удовольствием помогу вам, так как вы пробудили моё любопытство.

– Чем же, позвольте узнать?

– Как известно, профессор Вернер был химиком, и вряд ли вы пришли ко мне с каким-то вопросом о химии. Было бы логично задать его на кафедре, которую вы посетили, его же коллегам. Стало быть, вопрос личного характера, но на биографа вы не похожи. Да и с чего бы путешественнику вроде вас писать биографию учёного?

Суздалев улыбнулся:

– Всё верно. Но, как я уже сказал, вопрос деликатный. И начать стоит, пожалуй, с того, что я представляю интересы наследников промышленника Михаила Николаевича Стужина. Вы слышали о нём?

– Ах, это… – понимающим тоном ответил палеонтолог. – Ну, конечно же. Эта тёмная история здорово подкосила Августа. Целый год после возвращения из Сибири он был не в себе. Отмалчивался и не хотел обсуждать поездку.

– Его что-то там напугало?

– И да и нет, – Иванов нахмурился и замолчал, будто взвешивал следующие слова.

– Поделитесь со мной? – попросил Суздалев. – Мне будут ценны любые сведения касательно этого дела. Если, конечно, ваш покойный друг не завещал вам хранить его рассказ в тайне, или если вы не думаете, что это как-то повредит его посмертной репутации учёного или человека.

Некоторое время Никон Архипович выжидающе смотрел на Илью Петровича, а тот погрузился в раздумья.

Видимо, взвесив все обстоятельства, профессор, наконец, решился:

– Пожалуй, я расскажу всё, что знаю. Обстоятельства этой истории и правда туманны и при определённом толковании могут кинуть тень на моего друга. Поэтому я хочу сразу вас уверить: Август считался всеми человеком в высшей степени порядочным и имел репутацию учёного, который наиглавнейшей ценностью в научных исследованиях почитал добросовестность. Попрошу вас держать эти два факта в голове, когда вы услышите мой рассказ.

– Разумеется, – Суздалев кивнул с совершенно серьёзным видом.

Илья Петрович испытующе посмотрел на него, но, не заметив в собеседнике и намёка на фальшь, снова заговорил:

– У нас в университете ходили разные пересуды, почему профессор Вернер оставил кафедру химии и решил поехать со Стужиным в Сибирь. Те, кто знал его плохо, полагали, что дело в деньгах. Дескать, богатый промышленник ради своей прихоти заманил известного учёного быть советником в личных вопросах, а тот, в свою очередь, оставил академическую науку ради развлечения и прожектов очередного сумасбродного богатея. Однако скажу вам со всей ответственностью, что эти люди очень далеки от истины. Мой друг отличался добротой и кротостью, и хотя его до глубины души тронула история отца, который готов положить любые средства на здоровье дочери, всё же не это и не деньги были главным его мотивом. Он верил, что начинание Стужина имело благородные цели. Безусловно, как отец, он, разумеется, хотел вылечить Софью. Кажется, так звали несчастную девочку. Но этим желание Михаила Николаевича не ограничивалось. Он хотел найти способ вылечить всех людей, страдающих душевными недугами. А вы знаете, как ныне обстоят дела в этом вопросе?

– Да, знаю, – Суздалев вздохнул. – Я сам врач. Хоть и не по этой специальности. Но в целом мне известно, что человечество только-только начинает приоткрывать тайны мозга, а к разгадке излечения душевнобольных не приблизилось вовсе. Всё, чего мы пока достигли, – смогли лишь описать некоторые болезни и по возможности обеспечить достойным уходом нуждающихся, если у несчастных или их семей имеются на то средства.

– Именно! – с горячностью подхватил Илья Петрович. – Но Август не верил в термин «душевнобольные». Да, собственно, он и в душу не очень верил. Его холодный, рациональный немецкий взгляд на вещи сформировал у него уверенность, что причина повреждения рассудка в каких-то физиологических изъянах, возможно, связанных с ходом биохимических процессов нашего организма в целом или мозга в отдельности. Когда он услышал от Стужина, что в Сибири есть озеро, вода которого помогает его душевнобольной дочери, он буквально загорелся желанием изучить этот феномен и разобраться, что именно содержит вода и почему она лечит. Ведь если он найдёт средство от болезней мозга – это будет сенсация! Революция в медицине!

– Вне всякого сомнения, это так, – подтвердил Суздалев, слушавший Илью Петровича очень внимательно и, как показалось профессору, с большим интересом.

Поэтому учёный воодушевлённо развил мысль:

– Стоит ли удивляться его согласию, когда вместо разовой экспедиции Стужин предложил Августу устройство научного стационара, оборудованного по последнему слову современной науки, и возможность проводить исследования на месте, да ещё и имея для опытов согласного пациента.

– А Софья не возражала? Или просто покорилась воле отца?

– Насколько я понял, большую часть времени девочка мыслила ясно. У неё случались тяжёлые помутнения рассудка, однако болезнь свою осознавала и очень хотела от неё избавиться.

– Понятно. Прошу вас, продолжайте.

– Как я и сказал, Август видел в предложении промышленника не способ сделать карьеру или сколотить состояние, а возможность совершить великое открытие на благо всего человечества. Это та категория исследователей, которые не озабочены получением регалий или стяжанием великого богатства. Даже перспектива войти в историю не так привлекала его. Наука в чистом виде и благо людей. Квинтэссенция гуманизма. Ах, что за человек! Знали бы вы, как его любили студенты!

Иванов на некоторое время замолк, достал платок и промокнул платком навернувшиеся на глаза слёзы гордости за друга. Суздалев деликатно молчал, ожидая, когда учёный справится со своими эмоциями.

Тот с грустью вздохнул и заговорил:

– Август договорился, что покинет кафедру на время. Неопределённое, впрочем. Но авторитет учёного значил так много, что его уверили: он сможет вернуться к своим лекциям в любое удобное для него время. Потом, когда Ирий достроили, он с Михаилом Николаевичем отправился в Сибирь. Я долгое время не получал от него вестей. Понятное дело, жили они в уединённом месте, без постоянной связи с ближайшим городом. Да и зная моего друга, предположу, что он просто увлёкся работой и по рассеянности забывал мне писать.

– А когда вы в следующий раз увиделись с ним? – поинтересовался Суздалев.

– Это случилось примерно через полгода после его отъезда. Он приехал ко мне в один из выходных. Я поразился, увидев Августа. Он осунулся, постарел, вид имел неопрятный, будто перестал следить за своей внешностью. Но это не главное. Более всего меня поразила его подавленность. Я начал расспрашивать о поездке и об исследованиях. Но он отвечал без интереса, привычного, когда он говорил о работе. Я заметил, что его что-то тревожит и мучает. Ему хотелось кому-то открыться, но что-то мешало этому.

Позже, когда он немного оправился от пережитого потрясения, Август кое-что рассказал… История, впрочем, не проливала свет на судьбу усадьбы, так как некоторые события он объяснить затруднялся, а некоторые мои вопросы остались без ответов, или ответы он дал туманные, что несвойственно той ясной и чёткой манере Августа изъясняться, к которой так привыкли знающие его люди.

– Насколько мне известно, Стужин и профессор благополучно добрались до Ирия. И некоторое время дела в усадьбе шли хорошо.

– Всё так. Август рассказал, что разместились они с удобством, жильё роскошное, лаборатория прекрасно оснащена, и его исследования свойств воды из озера, хоть и не быстро, но продвигались. Софье действительно становилось лучше. Шли испытания, ставились опыты. В какой-то момент ему показалось, что он нашёл ниточку, которая, возможно, приведёт его к выходу из лабиринта этой научной загадки, но… – Илья Петрович неожиданно умолк и погрузился в себя.

– Но… – подбодрил Суздалев, которому не терпелось добраться до сути.

– Вы знаете, он сам толком не мог сформулировать, что произошло потом. Началась странная череда событий: сначала пропал один из охотников, потом любимый пёс Софьи. Затем появились какие-то странные фигурки из веток на берегу озера. Дальше становилось хуже: люди продолжали пропадать или умирать.

– А как они умирали? – не удержался от вопроса Суздалев.

– По-разному. Женщины погибли от неизвестной болезни, а мужчины пропали. Но дальше случилось и вовсе непредвиденное – вода в озере начала меняться.

– Она перестала помогать Софье?

– В том-то и дело, что нет. Софье становилось лучше, хотя анализы показывали существенное изменение состава. Я не очень понимаю в тонкостях химии, но Август говорил, что сделанные им прежде выводы оказались неверными. Если бы первоначальная гипотеза подтвердилась, то состояние Софьи должно было ухудшиться, и ей ни под каким видом не следовало пить воду из изменившегося озера. Но новый состав воды оказывал более сильный положительный эффект на здоровье девочки, вопреки прежней гипотезе.

– Любопытно. Но почему всё же профессор вернулся, не окончив свои труды?

– Это самая необъяснимая часть истории. Он рассказал, что перемены начали происходить и с Михаилом Николаевичем. Он стал подозрителен и резок с дочкой. Временами куда-то пропадал. Несколько раз между ним и Софьей происходили ссоры. Что до того момента считалось немыслимым для всех, кто знал Стужиных. Ведь любовь отца к дочке служила притчей во языцех. Промышленник так обожал девочку и так потакал ей во всём, что невозможно представить, чтобы он не то что гневаться, но даже голос не мог на неё повысить. В какой-то момент он объявил профессору, чтобы тот прекратил давать Софье воду до окончания исследований. Август возражал и говорил, что видит положительный эффект, но Михаил Николаевич не уступал уговорам и не желал слушать доводы моего друга.

– Это Стужин выслал его из Ирия?

– Выслал – не вполне подходящее слово, и сейчас вы поймёте почему. Август имел характер мягкий и первое время послушал Стужина. Но мой друг стал замечать, что состояние Софьи ухудшается. Он несколько раз заговаривал с Михаилом Николаевичем о том, что для девочки важно возобновить приём воды, но тот оставался непреклонен. Дело дошло до того, что промышленник после одного из таких споров заявил, что если Август Альбертович соизволит ещё раз поднять этот вопрос, то он готов компенсировать ему все издержки и отправить обратно в Санкт-Петербург, а исследования свернуть.

Как я и говорил, мой друг мечтал сделать важное для человечества открытие, поэтому долгое время колебался, не смея перечить Стужину ради продолжения своих научных изысканий.

– Но в какой-то момент что-то толкнуло его на решающий конфликт?

– Именно так. Причиной явилась Софья. Как я и упомянул в начале, большую часть времени она была прелестным ребёнком, и я уже говорил, осознавала свою болезнь и хотела излечиться. После запрета отца она несколько раз приходила к Августу, упрашивая дать ей воду. Поначалу мой друг отказывал ей, ссылаясь на распоряжение Михаила Николаевича и советуя объясниться с отцом, чтобы уговорить его продолжать лечение. Но девочке становилось всё хуже, к приступам безумия добавились ужасные головные боли. После одного из них она снова пришла к Августу, умоляя дать ей воду. Она пообещала, что найдёт способ покончить с собой, если он ей откажет.

– А почему она сама не набирала воду из озера и не пила?

– Ах да… совсем забыл упомянуть! Память уже не та, – пожаловался Илья Петрович, – подводит временами. Последние дни Стужин следил за ней и не выпускал из дома, а в своё отсутствие запирал её в комнате.

– Но профессор не вытерпел и ослушался Михаила Николаевича?

– Верно. Он тайно дал воду девочке во время сильного приступа, который немедленно прекратился после этого. И Август рассудил, что ничего дурного он не делает. Более того, он твёрдо знал, что поступает правильно, а распоряжение Стужина считал ошибкой. Но Михаил Николаевич узнал об этом и страшно разгневался.

– Это и послужило причиной возвращения профессора в Санкт-Петербург?

– Нет, тогда всё обошлось, но, как признался Август, он в первый раз испугался всерьёз. И за себя, и за девочку. Вначале он попытался спорить, приводить свои аргументы, но промышленник и слышать ничего не хотел. Тогда мой друг попросил объяснить причины, по которой тот отказывал Софье в лечении. Но Стужин лишь ответил, что это личное семейное дело, и следующее ослушание его прямого наказа в отношении дочки может привести к роковым последствиям. Сказано это было таким тоном, что Августу стало не по себе. Он не пытался более давать девочке воду. А Софью Стужин стал опекать ещё сильнее.

– Довольно странно, – заметил Суздалев. – По словам людей, знавших его, промышленник имел репутацию человека рассудительного, спокойного и безмерно любящего единственную дочь. Что же могло так изменить его?

– Как я уже упоминал, в Ирии стали умирать и пропадать люди. Возможно, Стужин что-то знал или догадывался о причинах их несчастий. Возможно, произвёл собственное расследование. Трудно сказать. Август так увлёкся своей работой, что считал происшествия несчастными случаями, не вдаваясь в подробности и обстоятельства смертей, полагая это делом властей и хозяина. В конце концов, ведь никакие преступления или тем более убийства в поместье не совершались. А пропажа человека в тайге – драма, но не такая уж и редкость.

– Неужели он не заметил, как Ирий стремительно обезлюдел?

– Конечно, заметил. Но Стужин успокоил и сказал, что ничего страшного в этом нет, что в город послан управляющий, и вскоре прибудут новые поселенцы, а среди них и доктор, который будет тщательно следить за здоровьем всех обитателей усадьбы.

– Что же тогда послужило причиной отъезда профессора?

– Софья, конечно же. Последние несколько ночей её мучили приступы. Она кричала и стучала в запертую дверь, попеременно требуя и прося, чтобы её выпустили. В последнюю ночь мольбы о помощи стали так неистовы и отчаянны, что Август не выдержал и пошёл в лабораторию, где он набрал для девочки воды. Он уже подошёл к её спальне и полный решимости собрался взломать дверь, и чуть не лишился чувств, когда пуля вошла в дверной наличник прямо над его ухом.

В коридоре стоял Стужин с револьвером в руке. И хотя он не кричал и не буйствовал, но тон не оставил сомнений: если мой друг не подчинится – его ждёт верная смерть. В тот момент в Ирии оставались только он и Стужины. Август провёл остаток бессонной ночи у себя, а утром пришёл Михаил Николаевич и уговорил покинуть усадьбу немедленно. Он даже привёл ряд вполне логичных доводов, с которыми моему другу пришлось согласиться.

«Август Альбертович, – произнёс промышленник, – к моему великому сожалению, пути наши сейчас расходятся. Я не могу объяснить вам всех причин моего решения. Да вы, скорее всего, в них не поверите. Возможно, нам будет суждено ещё встретиться. И если мне удастся решить возникшие тут трудности, я обязательно извещу вас, а скорее, даже появлюсь лично с самыми подробными объяснениями для вашего суда о правильности моих поступков. Возможно, мне даже получится снова убедить вас вернуться и продолжить исследования, ведь мы оба понимаем, какую важность они имеют. Я надеюсь, всё так и будет. Но сейчас я вынужден потребовать от вас покинуть Ирий немедленно. Софья остаётся со мной. Это наше семейное дело. Собирайте личные вещи, забирайте последнюю лошадь и бегите отсюда так быстро, как только можете. Если вы решите остаться, я не гарантирую, что следующее утро вам посчастливится встретить живым».

– Так описал мне причину своего отъезда Август, – продолжил Илья Петрович. – Кроме того, Стужин попросил его поторопить в Тальминске управляющего, а если того найти не удастся, то отправить в Ирий полицейских стражей.

Август впопыхах собрал вещи, всё самое необходимое, помещавшееся в дорожную сумку. А когда вышел к конюшне, увидел ожидающего Стужина, который придерживал под уздцы осёдланную лошадь. Он помог моему другу усесться в седло, приторочил его сумку и с какой-то торжественной грустью произнёс: «Храни вас Бог, профессор, – и добавил со странной усмешкой: – Впрочем, я сильно сомневаюсь, что Бог в этих местах бывал. Здесь правят другие силы, не знающие нашего Бога».

– Невероятная история, – задумчиво проговорил Суздалев. – Насколько я понимаю, Август Альбертович был последним человеком, который видел Стужина. Интересно, если бы Михаил Николаевич появился в Санкт-Петербурге, профессор согласился бы вернуться в Ирий к своей работе?

– Строго говоря, – заметил Илья Петрович, – Софья, очевидно, последней видела отца. Ведь, полагаю, после того как мой друг уехал, Михаил Николаевич вернулся к ней в дом. А что касается вашего вопроса, то да, думаю, вернулся бы. И в первую очередь из-за Софьи. Ах, если бы вы знали, как его тяготило остаток жизни то обстоятельство, что девочка осталась там, в таёжной глуши, наедине с отцом, который не позволял ей принимать единственное средство, спасавшее девочку от безумия и приступов боли. Он испытывал какое-то странное чувство вины, что бросил её там. Я много раз пытался переубедить друга, что он сам жертва трагических обстоятельств, что ничего дурного он не сделал: занимался наукой на благо людей, и что Софью он не бросил, а оставил с родным любящим отцом. Он соглашался со мной и согласился бы окончательно, если бы не тот прискорбный факт, что ни Стужин, ни его дочь так и не вернулись из Ирия и пропали без вести. «Возможно, – говорил Август, – если бы я сумел убедить Михаила Николаевича оставить меня, всё могло обернуться иначе».

– Кто знает? – пожал плечами Суздалев. – Но, возможно, вместо двух сгинувших в Ирии людей их стало бы трое.

– Я говорил то же самое. Но он и не смог избавиться от чувства вины.

– Понимаю. А скажите, Илья Петрович, может, всё же вы помните какие-то подробности о том, какие именно исследования проводил профессор и к каким выводам пришёл?

– Август несколько раз пытался объяснять мне. То ли он слишком увлёкся и погрузился в детали, то ли мои знания химии не столь глубоки, но я так и не смог вникнуть в суть. Впрочем, кое-что, пожалуй, может оказаться для вас полезным. Если вы отправитесь в те края и сумеете попасть в Ирий, поищите журнал, в котором Август фиксировал ход опытов и личные наблюдения. Он очень сокрушался, что от страха за свою жизнь и переживаний за Софью совсем забыл о своём долге перед наукой. Журнал остался лежать где-то в лаборатории. Вероятно, в нём вы сможете найти какие-то ответы, что помогут раскрыть тайну давней трагедии. И, конечно, коллеги Августа на кафедре будут вам безмерно благодарны, если вы сможете доставить им его записи.

– Ничего обещать не могу, – улыбнувшись, сказал Суздалев, – ведь я ещё даже не отправился туда. Могу лишь уверить, что если мне выпадет удача найти журнал покойного профессора, я обязательно постараюсь его привезти, если позволят обстоятельства.

В этот момент в кабинет вошла экономка и пригласила:

– Илья Петрович, ужин готов. Не изволите ли пройти в столовую с гостем?

Профессор повернулся к Суздалеву и, лукаво улыбаясь, пригласил:

– Ну что, Никон Архипович, я вас рассказом, надеюсь, развлёк. Не откажите старику в удовольствии, развлеките меня и вы за нашей скромной трапезой. Уж больно соблазнительно услышать о ваших приключениях из первых уст. Вы в одной главе своих дневников писали, что встретили какие-то необычные кости среди пустыни…

Глава 7. Журнал профессора Вернера

Прикоснуться к тайне – особый вид удовольствия. После двух лет поисков, встреч с разными людьми, долгих дорог и суровой жизни в таёжных походах я, наконец, приблизился вплотную к разгадке и не спешил погрузиться в чтение, оттягивая момент, когда загадка превратится в знание. Так поступает голодный гедонист, который вернулся домой к изысканному ужину и собирается с чувством и толком насладиться стоящими перед ним блюдами.

В моих руках оказался рабочий журнал профессора Вернера, первый и единственный источник научных сведений об Ирии, написанный непосредственным участником событий. Можно легко понять возбуждение, охватившее меня.

Однако я отложил тетрадь на стол и решил сначала осмотреть лабораторию. Журнал никуда не денется, его чтением можно заняться и позже, когда сядет солнце.

Я двинулся, обходя помещение по кругу. Мелкий мусор захрустел под подошвами сапог, шаги отдавались лёгким эхом.

Вдоль стен высились громоздкие открытые шкафы. На полках рядами стояли пузатые стеклянные колбы и реторты. Одна из реторт была платиновой. Из этого я сделал два вывода: Стужин в самом деле не жалел денег на оборудование, и мародёры сюда не добрались. По крайней мере, те, кто мог бы понять, что перед ними платина или хотя бы серебро.

Между шкафами пристроились этажерки с пузырьками, флаконами и небольшими коробками, в которых хранились реагенты и катализаторы. Все ёмкости с немецкой педантичностью оклеены ярлыками с указанием названия веществ и их массы.

На прикатных столиках лежали различные инструменты: пинцеты, щипцы с длинными ручками, защитные очки, перчатки, горелки и ещё какой-то незнакомый мне инвентарь.

На отдельном стеллаже стояли журналы с протоколами опытов и результатами анализов, пронумерованные на правых уголках титульных листов.

Возле профессорского стола стоял стеллаж, где покоились ряды закупоренных пробирок. На каждой имелась бирка с датой. Внутри налита жидкость, по большей части прозрачная. Но чем позднее стояла дата, тем темнее становилось содержимое пробирок.

Я предположил, что это пробы воды из того самого озера, ради которого построили Ирий. После прочтения журнала, возможно, удастся узнать это наверняка.

Примыкая к рабочему столу, имелся небольшой верстак, на котором стояло чудо современной техники – цейсовский стереомикроскоп. Возле него лежала стопка предметных стёкол. Одно из них вставили в прибор, на нём виднелись остатки высохшего препарата.

Не будь следов времени в виде пыли, паутины и мелкого мусора, падающего из выкрашивавшейся потолочной штукатурки, я бы легко представил, что в работе наступил короткий перерыв, а учёный просто вышел на время. В сущности, теперь, когда мне известна история бегства Вернера, вид оставленной как будто на минутку лаборатории соответствовал моим ожиданиям. Ведь учёный не собирался её покидать.

Я немного поразмышлял, что делать дальше, и решил, что искать зацепки, проясняющие дело, наугад в таком количестве образцов и бумаг не представляется целесообразным. Логично начать с журнала. Если в нём содержится ключ к загадкам Ирия, то после прочтения мне будет понятно, нужно ли вообще искать что-то в лаборатории.

Погода начала портиться. Я поглядел в одно из окон и увидел, как туман медленно оседал на луг. Небо затянуло тучами. В помещении потемнело, отчего оно сразу сделалось неуютным. Первые капли дождя забарабанили по стёклам.

Похоже, сегодня уже нет смысла выходить наружу и мокнуть. Пожалуй, вернусь в гостиную и почитаю журнал.

Я забрал его со стола и вышел из лаборатории, прикидывая, стоит ли мне озаботиться ужином. Можно, конечно, попытаться воспользоваться кухней, но существовал риск, что дымоход забился листвой и ветками за те годы, что особняк простоял брошенным. К тому же я не насобирал валежника, чтобы топить печь.

Ну не рубить же мебель на дрова?

Даже будь я вандалом, для этого нужен топор-колун, а мне он на глаза не попадался.

В итоге я решил, что снова подкреплюсь галетами и сушёным мясом, когда проголодаюсь, а завтра устрою хозяйственный день и налажу, наконец, быт и питание.

Определив таким образом план действий, я поднялся в гостиную и устроился на диване. Немного повозился с трубкой, раскуривая её, и завершил свои сибаритские приготовления к чтению большим глотком коньяка, который уже успел полюбить, отдавая должное вкусу хозяина.

Я пристроил тетрадь на колени и открыл её на первой странице.

Журнал профессора Вернера

Дата: 1-е мая 1898 года

Этим сообщением открываю журнал, который решил завести с началом новой работы.

Прибыли сегодня в Ирий, поместье Михаила Николаевича Стужина. К сожалению, только к вечеру. Потому осмотр лаборатории решил оставить на утро. Уверен, она будет великолепна.

Путешествие продлилось долго, но потраченное время полностью окупилось красотой увиденных в пути мест. В Сибири я впервые, и меня переполняют дорожные впечатления.

Узнал много нового о природе и быте живущих здесь людей. Когда вернусь в столицу, обязательно найду время и, кроме отчёта о моей научной деятельности, напишу путевые заметки лёгкого содержания, без претензии на научность.

Чтобы ничего не забыть и не упустить интересных деталей, я буду описывать всё, что покажется мне достойным внимания. Позже я буду опираться на собранные здесь заметки для более точного изложения истории моего путешествия.

Дата: 2-е мая 1898 года

Сегодня осматривали усадьбу и знакомились с людьми. Нужно отдать должное хозяину: здесь всё устроено замечательно. Дом – не дом, а дворец. Мои покои напоминают княжеские. Я просто утопаю в непривычной мне роскоши. Но это не главное.

Более всего меня поразила лаборатория. Я бывал во многих университетах Европы и могу со всей ответственностью сказать, что едва ли хоть один из них может похвастаться той степенью оснащённости, которой обладает лаборатория Ирия. Я давал рекомендации Михаилу Николаевичу, но не думал, что он столь точно выполнит их все.

Лучшего и желать нельзя: уединённое живописное место, загадка природы, благородная миссия поиска лекарства от неизлечимой болезни и новейшая лаборатория для работы. Что ещё может желать скромный учёный? Михаил Николаевич предугадал все мои желания и даже больше!

Дата: 3-е мая 1898 года

Привёл лабораторию в удобный мне порядок. Часть оборудования, что прибыла с нами, распакована и установлена по назначенным местам.

Ходил сегодня к озеру. Оно необычно. Кажется, в нём никто не обитает. Живущие тут уже пару месяцев работники говорят, что пытались ловить рыбу, но ничего не поймали.

Завтра возьму сачок и поищу каких-нибудь небольших беспозвоночных на мелководье вдоль береговой линии. Конечно, это не моя область, но думаю на досуге собрать коллекцию местных видов. Полагаю, они могут иметь ценность для коллег в университете. Переправлю Илье Петровичу с оказией.

Сегодня взял первые пробы воды у берега на простой химический анализ. Занёс в журнал результаты. Пока ничего необычного, но делать какие-то выводы можно будет лишь по окончании всех исследований.

***

Далее в журнале аккуратной таблицей шли данные, полученные профессором. Я неплохо знал основы химии, так как она являлась одним из обязательных предметов, которые изучаются в академии будущими врачами. Полученные данные описывали кислотность воды и содержание в ней некоторых солей. Также имелись пометки о физических свойствах воды. Отдельной ремаркой Вернер упомянул, что вкус она имеет необычный, приятный, хотя и слабо различимый.

Потом пошла череда дней, где скрупулёзно описывались опыты, которые проводил Август Альбертович: нагревания, выпаривания, смешивания с различными реактивами. В общем, это была рутинная часть журнала, которую я читал бегло, не заостряя внимания.

По сути, записи этой тетради нельзя в полном смысле назвать научным журналом, потому что все результаты анализов и протоколы опытов профессор заносил в отдельные тетради. Здесь же были скорее некоторые выводы и идеи, отображавшие ход научной мысли учёного вперемешку с личными переживаниями. Далее Август Альбертович отложил на время литературный труд, видимо, углубившись в исследования, поэтому следующая заметка личного характера появилась спустя почти три недели.

Дата: 22-е мая 1898 года

Сегодня взял себе отдых.

Днём вернулись геологи-разведчики, работающие на Михаила Николаевича. Они обследовали подножие горного хребта далеко к северу от Ирия. Не вникал в подробности, ибо это вопрос коммерческого интереса промышленника.

Похоже, экспедиция оказалась успешной. Группа прибыла в Ирий в прекрасном расположении духа. Да и Стужин повеселел после разговора с начальником партии.

Накануне разведчики добыли лося, мясо отдали женщинам на кухню, а мужчины отправились в баню смывать дорожную пыль.

Вечером устроили небольшой праздник на открытом воздухе. Перед домом поставили стол, который к ужину накрыли.

Естественно, главным блюдом была лосятина, под которую Михаил Николаевич велел принести превосходное красное вино из своих запасов, для которых в усадьбе устроен отдельный погреб.

Пир удался на славу. Хозяин произнёс тост за процветание Ирия и всего нашего начинания. После чего подарил всем мужчинам прекрасные охотничьи ножи с красивыми ручками из лосиного рога, лезвиями из булата и гравировкой «Ирий» буквами в древнерусском стиле, столь любимом Михаилом Николаевичем. «Первопоселенцам и первопроходцам нашего рукотворного рая!» – так он объяснил символизм своего подарка.

Ножи эти изготовлены на одном из его заводов и являются предметом гордости. Да и стоят они недёшево, судя по всему. Я не разбираюсь в ножах, но бывалые разведчики и охотники восхищались и цокали языками. Мне, естественно, тоже вручили один.

Когда стемнело, развели костёр. Из дома принесли самовар. За чаепитием собралась вся усадьба.

Разведчики развлекали нас рассказами о своих приключениях. Среди них был проводник из народа нэнгов. Мы попросили рассказать его местные легенды, и он охотно поделился ими.

Особенно впечатлили рассказы о борьбе каких-то сверхъестественных сущностей. Я почти уверен, что никто всерьёз не изучал богатейший фольклорный материал этого исчезающего народа. Когда проводник снова окажется в Ирии, я обязательно выкрою день и запишу все его истории, выспрашивая подробности.

Нэнг также сказал, что озеро, которое мы изучаем, возможно, обладает целебными свойствами из-за обитающего в нём то ли древнего духа, то ли языческого бога из рассказанной нам легенды.

Боюсь, такое объяснение Михаила Николаевича не устроит, так как божественную сущность не разлить по пузырькам и не синтезировать в лаборатории, как того желает практический ум промышленника. Поэтому завтра продолжу свои опыты.

Дата: 23-е мая 1898 года

Легенды легендами, но, кажется, я получил первые стоящие результаты. Вода содержит необычные соединения, похожие на органические кислоты, исходя из свойств, которые они демонстрируют; а также соли этих предполагаемых кислот. Но мне они не известны. И, скорее всего, не известны пока никому.

Я попытаюсь выделить эти вещества по отдельности, а затем буду создавать растворы с каждым из них, чтобы понять, какое именно соединение или элемент оказывает лечебный эффект на Соню.

Но это при самом оптимистичном взгляде на будущее. Возможно, окажется, что в отдельности эти вещества не проявляют лечебных свойств, и тогда придётся их комбинировать.

Работа такая сложная и объёмная, что я без иронии могу сказать, что при удачном стечении обстоятельств я сделаю большое открытие, а при неудачном могу до него не дожить, учитывая мой солидный возраст. И кому-то придётся продолжить мой труд.

Нужно будет обсудить с Михаилом Николаевичем приезд сюда хотя бы одного помощника. Я мог бы пригласить одного из моих бывших студентов, закончивших обучение в прошлом году. Там имелась пара талантливых молодых людей с задатками больших учёных. Если бы кто из них согласился, я бы вздохнул с облегчением. С помощником дело пойдёт быстрее. Да и мне будет спокойнее за мои труды, и я перестану оглядываться на отпущенный мне век. А что поделать? Время бежит и с каждым годом начинаешь ценить его сильнее, а под конец жизни и вовсе полагаешь бесценным сокровищем!

Дата: 24-е мая 1898 года

Плавали сегодня по озеру, делая промеры глубин. Ближе к восточному краю имеется глубокий колодец, видимо, карстового происхождения. Длины нашей верёвки не хватило, чтобы достичь дна.

Это уже интересно. Я бы хотел получить образцы минералов из самой глубины, чтобы понять, влияют ли они на состав воды, и если влияют, то как. Мы ещё вернёмся сюда, когда удлиним измерительную верёвку. Впрочем, в усадьбе может и не найтись такой длинной. В любом случае какие-то минералы мы сумели добыть на мелководных участках, так что мне есть пока что изучать и сравнивать.

Я заметил, что мне нравится бывать возле озера. Его близость успокаивает, и я всегда чувствую прилив бодрости и странный подъём душевных сил. Будто это место само подталкивает меня к работе над разгадкой его тайны.

Геологическая партия, пришедшая на днях, после взятого в Ирии отдыха отправилась в город. Михаил Николаевич приходил сегодня узнать, не нужно ли мне чего. Он отправляет распоряжения о своих делах с начальником разведчиков, и если я нуждаюсь в дополнительном оборудовании или реактивах, следующая партия может доставить всё необходимое из города, так как будет проходить через усадьбу и остановится тут на день отдохнуть.

Я написал ему короткий список.

Всё же какой замечательный это человек! Если бы все сильные мира сего так способствовали науке, как далеко вперёд от сегодняшнего дня могло уйти человечество!

***

Остальные майские записи не содержали ничего интересного.

Итак, прошёл месяц, и в Ирии не произошло ничего, и даже признаки беды не наметились. По крайней мере, профессор ничего, вызывающего тревогу, не сообщал в своих заметках. Следующую запись, содержащую наблюдения о жизни в усадьбе, профессор сделал уже в июне.

Дата: 2-е июня 1898 года

Сегодня занимался сбором трав и листьев кустарников, растущих по берегу озера. Возможно, разложение растительных останков служит источником обнаруженных мной соединений. Потребуются опыты, чтобы посмотреть, какими свойствами обладают их экстракты.

Из части собранных образцов составлю гербарии. Попрошу Михаила Николаевича отправить их в Санкт-Петербург. Я не имею глубоких познаний в растениях. Возможно, на кафедре ботаники сочтут мою коллекцию ценной и сумеют определить виды.

Завтра собираюсь отправиться с кем-то из работников в небольшую однодневную вылазку к ближайшей реке.

Планирую там собрать образцы местных минералов, а также сравнить состав воды с водой из нашего озера. Думаю, это отличная возможность побывать на свежем воздухе, сменить вид деятельности и по возвращении взглянуть на свои расчёты новым взглядом.

Дата: 3-е июня 1898 года

Сегодняшний поход вдоль русла реки пришлось отменить. Пропал один из людей усадьбы – Степан. Утром к Дмитрию Трифоновичу, нашему управляющему, пришла жена Степана и сказала, что тревожится. Он ушёл позавчера на охоту ранним утром и не вернулся к вечеру. Не объявился он и вчера. Управляющий с Иваном, другим нашим работником, отправился на поиски.

Что ж, сходим к реке в другой раз.

Тревожусь, как и все, за Степана, но люди тут бывалые, и он не исключение. Надеюсь, всё обойдётся.

Дата: 4-е июня 1898 года

День сегодня печальный. Дмитрий Трифонович с Иваном вернулись. Поиски ничего не дали. Михаил Николаевич сам отправился на поиски с третьим работником, Савелием. Я вызвался помочь, но мне вежливо отказали. Сам понимаю, что с моим здоровьем буду для них только обузой, но и бездействовать как-то невыносимо.

Чтобы отвлечься, погрузился с головой в свои опыты и с нетерпением жду возвращения спасательной группы. Помолюсь за здоровье пропавшего, хоть я и не глубоко верующий человек.

Дата: 5-е июня 1898 года

Вернулись. Результатов нет. Следы, которые нашли Дмитрий Трифонович с Иваном, оборвались у речки. Михаил Николаевич с Савелием других не обнаружили. Кажется, всё же случилось несчастье. Елизавета, жена Степана, весь день рыдает. Другие женщины тоже голосят. Мужчины ходят мрачные.

***

Снова последовал трёхдневный перерыв, в котором ничего о жизни в усадьбе не рассказывалось. Похоже, Степан не нашёлся.

Следующие даты пестрили чередой формул, уравнений и пояснений к ним. Три дня в журнале были заняты научными записями профессора. Затем вновь появились заметки о событиях, произошедших в Ирии.

Дата: 9-е июня 1898 года

Несмотря на сложившуюся ситуацию, сегодня отправились к реке. Собрал некоторые минералы и взял пробы воды. Сделал вечером первые анализы. Определённо, другой состав. Ничего особенного в речных пробах нет, что, впрочем, неудивительно. Вода очень чистая, почти без примесей. Скорее всего, река берёт начало в горах и образуется из ручьёв талого снега.

Видимо, от напряжённой обстановки в Ирии и связанных с ней переживаний у Сони начался приступ. В этот раз в лёгкой форме. Дал ей порцию озёрной воды. Надеюсь, обойдётся и осложнений не будет.

Дата: 10-е июня 1898 года

Решил сегодня взять выходной. Очень уж тяжёлая выдалась неделя. Мне необходим свежий воздух и какое-то движение. Соне с утра полегчало. Болезнь отступила, Слава Богу!

С разрешения Михаила Николаевича я взял её с собой на прогулку. В сопровождении Савелия обошли луг вокруг дома.

Девочка проявляет любознательность. Всё у меня спрашивает. Задаёт столько вопросов, что не успеваю отвечать. А иногда и не нахожу, что сказать, так как сам не всё знаю про эти места.

Учил её собирать гербарии. Соня проявила к этому занятию живой интерес и с усердием мне помогала. Похоже, у меня волею судьбы появился новый студент, хоть и не по моей специальности.

Дата: 11-е июня 1898 года

Соня сегодня преподнесла мне приятный сюрприз. Она уже изучила наш луг вдоль и поперёк и теперь принялась за лес. Они с Савелием ходили к ближайшему ручью, где она собрала замечательную коллекцию растений. Но что самое приятное – нашла на берегу камень с отпечатком какого-то неизвестного мне древнего моллюска. Теперь я вернусь к Илье Петровичу не с пустыми руками!

Рассказал ей, что в Санкт-Петербурге мой хороший друг занимается изучением таких окаменелостей. Она пообещала, что будет с целью искать их для меня. Прелесть, а не ребёнок!

Дата: 12-е июня 1898 года

Соня продолжает свои поиски. Сегодня вернулась взволнованная. Сообщила, что видела восхитительной красоты бабочку. Описала её мне, но я не смог понять, о каком виде идёт речь. Впрочем, я небольшой знаток насекомых.

***

Следующие два дня содержали только столбики формул, некоторые подчёркнуты. Трудно сказать почему, возможно, это были какие-то рабочие гипотезы, которые профессор счёл нужным выделить.

Зато потом в журнале появилась длинная, почти на всю страницу заметка. Почерк профессора потерял аккуратность, как если бы учёный спешил или писал в волнении.

Неужели, наконец, я узнаю разгадку зловещей тайны этого места?

Вряд ли. В дневнике ещё много страниц. Но меня всё равно охватило чувство азарта, как у гончей, взявшей уверенно след.

Дата: 14-е июня 1898 года

Беда! Соня пропала. И как ни печально это признать, виню отчасти себя!

С утра я научил её, как спиртовать насекомых для коллекций.

Она спрашивала меня, есть ли надежда, что увиденная ею на днях бабочка может оказаться новым видом. И я, не покривив душой, ответил, что шансы на это весьма велики, потому что насекомые отличаются многообразием, а эта часть страны изучена пока мало.

Соня захотела узнать, кто даёт названия новым видам. Я сказал, что, насколько мне известно, научные названия им даёт зоолог, который их описывает. Тогда она поделилась, что, если ей удастся изловить необычную бабочку, и та окажется неизвестна науке, Соня попросит учёных назвать её в честь покойной матушки. Меня тронула эта задумка, и я пожелал удачи.

Днём она взяла сачок и пошла в сопровождении Савелия на луг – выслеживать своё будущее открытие.

Погода стояла ясная. День выдался тёплым и безветренным. Поэтому гуляли они долго, временами оказываясь напротив окон лаборатории, попадали в поле моего зрения. Они обходили луг кругами, делая остановки, когда девочка что-то находила. Я несколько раз отвлекался от работы, наблюдая, как Соня орудует сачком и периодически что-то кладёт в небольшую коробку, которую носил за ней скучающий работник.

Потом я увлёкся опытами и перестал за ними следить, а через полчаса Савелий неожиданно постучался ко мне и спросил, не у меня ли Соня. Я ответил, что нет. Савелий встревожился и сказал, что отлучился ненадолго по естественным надобностям и теперь не может её найти.

Я бросил работу, и мы поспешили к Михаилу Николаевичу, чтобы всё ему рассказать. Стужин велел быстро и в подробностях изложить суть, ничего не упуская. Савелий говорил бойко и в основном по делу, зная характер барина.

С его слов, он с утра маялся животом, в конце концов не вытерпел и оставил девочку ненадолго. Она не захотела возвращаться в дом и сказала, что подождёт его перед усадьбой. Дело показалось ему пустячным, и он не стал препираться с господской дочкой, так как в этот момент его скрутило так, что «ноги сами понесли».

А понесли они его в ближайший лесок.

Вернувшись, он обнаружил, что девочки нет, и решил, что она зашла внутрь. Он обошёл все комнаты, спрашивая о ней, но никто её не видел. Тогда он решил зайти ко мне, подумав, что Соня пошла показывать мне новые находки.

Девочку тут же начали искать, верхом и пешими. На беду, почти сразу начался сильный ливень, который продолжался около часа. Собаки не смогли взять след, похоже, все запахи смыло.

Наступила ночь. Мы вернулись в Ирий за фонарями. Все мужчины продолжают поиски и ночью, лишь меня в силу возраста и состояния здоровья Михаил Николаевич оставил обсохнуть и согреться. Но сон не приходит, сижу в комнате в мучительном ожидании. Чтобы как-то себя занять, пишу эти строки и молюсь за здоровье и жизнь девочки…

Дата: 15-е июня 1898 года

Нашлась! Пришла к полудню сама.

Слава Богу! Какое счастье!

Михаил Николаевич провёл в поисках всю ночь и, даже не позавтракав, объезжал заново с утра окрестности в надежде со светом отыскать следы. В Ирий он заехал справиться, не нашлась ли Соня, и дать новые распоряжения на случай, если нет.

Как увидел её – побежал, сгрёб в охапку и даже прослезился. Да я и сам едва справился с подкатившим к горлу комом.

Работники, отряжённые на поиски с раннего утра, возвратились к обеду мрачные. Зашли в дом отчитаться, а тут такая радость!

Начали её расспрашивать, конечно.

История вышла удивительной. Не берусь судить о том, насколько она соответствует истине, принимая во внимание, что в возрасте Сони многие дети склонны фантазировать, а также помня о недуге девочки. Но два неоспоримых факта мы имеем: Соня пропала и сама сумела вернуться.

С её слов, как только Савелий скрылся из виду, она увидела ту самую прекрасную бабочку, которую хотела изловить, чтобы назвать в честь покойной матушки. Она несколько раз пыталась подкрасться к насекомому, но в последний момент это неуловимое создание замечало её и отпархивало в сторону. И ладно бы улетело прочь, но оно продолжало кружить по лугу неподалёку.

Девочка сама не заметила, как очутилась в лесу, перебегая от куста к кусту, буквально на мгновение запаздывая накрыть бабочку сачком.

В какой-то момент насекомое залетело за большой куст, а когда Соня его обошла, то обнаружила, что бабочка пропала.

Тогда только опомнилась и поняла, что очутилась среди деревьев, да так, что усадьбу не видела. Она взобралась на пригорок, но, по её словам, лес был густым, и сколько бы она ни оглядывалась, не могла определить направление, откуда пришла.

Ей показалось, что она знает дорогу обратно и возвращается верно. Но через некоторое время поняла, что уже должна бы давно выйти к лугу. Тогда она начала кричать, но никто не откликался.

Соня испугалась и ускорила шаг, желая быстрее вернуться. Потом побежала и бежала до тех пор, пока не стала задыхаться.

Как мы поняли, ею овладела паника. Она снова начала кричать, но снова никто не отозвался. Какое-то время Соня сидела и плакала. Но потом немного успокоилась и собралась с духом, решив ещё раз испытать удачу и найти дорогу домой.

По несчастливой случайности, похоже, она выбрала неправильное направление.

Через какое-то время её начали мучить жажда и голод, но, к счастью, девочка набрела на ручей, протекавший в небольшой ложбине. Однако чем утолить голод, она не знала.

Меж тем наступил вечер. Соня нашла какие-то красные ягоды и попробовала их съесть. Но вкус их оказался горьковатым, и она проглотила лишь несколько. Бедное дитя совершенно не представляло, как добыть еду, и отчаяние снова вернулось. Позже ей стало плохо. Появилась рвота, начало отказывать зрение.

К тому же у неё начался приступ, и дальше Соня плохо помнила, что делала. В памяти остались лишь небольшие обрывки воспоминаний о моментах, когда сознание прояснялось.

Она куда-то шла, садилась, ложилась отдохнуть, снова куда-то шла. Стало смеркаться. Зрение её совсем ослабло, особенно, когда она пыталась разглядеть что-нибудь вблизи.

В конце концов Соня вышла к краю какого-то оврага и, не заметив, что земля под ногами заканчивается, шагнула вперёд, потеряла равновесие и покатилась вниз по крутому склону. Во время падения ударилась головой и лишилась чувств.

Последнее, что девочка запомнила в тот день: она очнулась от того, что замёрзла и промокла, так как моросил мелкий дождь. Неподалёку лежало огромное сломанное дерево. Ствол не окончательно оторвался от пня, и в этом месте, между стволом и землёй, имелось пространство, куда Соня из последних сил и заползла, чтобы укрыться от непогоды. Затем её сознание померкло.

Очнулась она утром. Ей стало лучше: разум очистился, и мысли пришли в порядок. Она не знала, что делать дальше, и решила не поддаваться панике и никуда не идти, так как боялась, что уйдёт ещё дальше от Ирия.

Потом ей пришла в голову мысль, что нужно забраться на высокое дерево и оглядеться. Она так и поступила. Соня сумела подняться так высоко, что увидела знакомые сопки, между которых проходила дорога к дому. Причём сопки находились довольно близко.

Похоже, вчера она уходила от усадьбы не по прямой, а кругами, и отошла не так уж и далеко.

Соня приметила, где находится солнце относительно сопок, и пошла в нужном направлении, используя светило как ориентир. Позже она вышла на тропу и стала идти быстрее.

Тропа эта, как выяснилось, охотничья, её использовали наши работники, когда ходили промышлять зверя.

Радость Сониного возвращения была омрачена вечером новым сильным приступом, очевидно, из-за пережитых волнений, охвативших девочку. К счастью, у нас есть чудесная вода, которая действует даже при самых тяжёлых эпизодах болезни.

Я не врач, но предположу, что подобные потрясения вредят её здоровью. Надеюсь, что забота, уход и домашний покой сделают своё дело, и Соня восстановит душевную гармонию.

***

Я отложил журнал и задумался. Не было ничего удивительного в том, что девочка увлеклась поимкой бабочки и заблудилась в лесу. Это как раз вполне вероятный случай. Но в целом её история могла послужить примером редкого стечения счастливых обстоятельств.

Какая удача, что она не уходила от усадьбы по прямой. И ещё большая удача то, что во время падения она ничего себе не сломала, например, ногу или спину, что означало бы верную смерть, если бы её не нашли в самый короткий срок. А ещё повезло, что ядовитые ягоды имели горький вкус, иначе она могла бы съесть смертельную порцию. Да и ручей нашёлся кстати. Без воды силы девочки стремительно истаяли бы, уменьшая её шансы на возвращение. А то, что Соню не нашли волки или медведь, можно и вовсе назвать чудом.

Даже опытный, сильный и хорошо вооружённый мужчина сталкивается с определённой долей риска, оказавшись один на один с тайгой. Что говорить о безоружной девочке, оставшейся в лесу в одиночестве, без знаний и умений, необходимых для выживания?

Конечно, ей помогли какие-то спящие до того силы её характера, ведь она не поддалась панике, когда очнулась, и проявила сметливость, чтобы найти ориентиры и путь домой. Но в целом эти качества Сониной натуры служили лишь дополнением к той череде счастливых обстоятельств, которые помогли завершиться её истории благополучно.

Я продолжил чтение…

Дата: 16-е июня 1898 года

Неприятности, похоже, стали сыпаться на нас, как из рога изобилия.

У нас началась какая-то необычная эпидемия. Вчера жена Степана (который, увы, к настоящему времени не нашёлся) слегла с лихорадкой.

Я бы не стал упоминать об этой неприятности, но сегодня жёны Савелия и Ивана тоже слегли. Симптомы у всех одинаковые: тошнота, жар, слабость и жалобы на боли в теле и голове.

Я посоветовал Михаилу Николаевичу из соображений карантинных мер отселить Ивана и Савелия и дать им возможность периодически навещать больных для ухода. Комнаты проветривают и протирают полы и окна хлорной известью.

К обеду в Ирий прибыла вторая партия геологов, которая вернулась из длительного похода. В отличие от первой партии, их результаты, видимо, оказались не столь впечатляющими, судя по настроению разведчиков. Но и провалом, похоже, их поход не закончился.

Разведчики стали лагерем возле усадьбы. В этот раз из-за эпидемии никаких пикников мы не устраивали.

Михаил Николаевич дал им день отдыха и распорядился незамедлительно возвращаться в город, дабы избежать рисков заражения.

Начальнику партии он передал очередное письмо для своего заместителя в конторе. Я попросил добавить туда указание поискать доктора, согласного пожить в Ирии до Рождества. Ведь мы собирались вернуться на праздники и отдохнуть около месяца от нашей сибирской робинзонады.

Михаил Николаевич согласился с моим предложением. Он сказал, что заранее нанял доктора в штат усадьбы. Но перед самым переездом у того умерла мать, которая жила в Рязани, и он вынужденно уехал улаживать семейные дела, расторгнув договорённость с промышленником. А найти приличного врача в Тальминске всего за несколько дней до нашего отбытия не удалось.

Заместителю Стужина в городе были оставлены инструкции, но тот так и не смог раздобыть нам медика к сегодняшнему дню.

В этот раз Стужин указал в письме своему управляющему такой внушительный размер предлагаемого жалования, что шансы на то, что в Ирии появится врач, кратно возросли.

Очень надеюсь, что кто-то из докторов откликнется. Я, конечно, немного понимаю в медицине, но боюсь, если приключится серьёзная болезнь или тем более увечье, я буду бессилен.

***

Я оторвался от чтения, чтобы собраться с мыслями. Выходило, что первые полтора месяца жизнь усадьбы не походила на катастрофу. Впрочем, идиллией её тоже не назовёшь. Всё-таки пропал человек. Хоть тело его не нашли, и надежда, что он отыщется, оставалась. К тому же начавшаяся неизвестная болезнь также служила дополнительным поводом для тревог.

Стужин отправил с распоряжениями вторую партию в город. Это вполне согласовалось с тем, что рассказывал когда-то князь Касаткин о том, что вести из Ирия поначалу поступали исправно.

Может быть, Ирий погубила начавшаяся эпидемия, о которой я только что прочитал? Но тогда почему выжили конюх и профессор, да и первый отряд полицейских стражей, посланный после появления в городе Фёдора, вернулся и сообщил, что в Ирии всё в порядке?

Пока что никакой ясной картины не складывалось.

Я снова раскурил трубку, прихлебнул из горлышка коньяка и продолжил чтение со следующей заметки личного характера.

Дата: 18-е июня 1898 года

Сегодня пропал Буян, Сонин спаниель.

Дмитрий Трифонович пришёл к завтраку и, пока не пришла Соня, поведал, что куда-то запропастился Буян. На ночь всех собак закрывают в псарне, однако утром Буяна там не оказалось. Соня расстроилась, но все её успокаивали и говорили, что пёс найдётся.

Работа моя потихоньку движется, но не так быстро, ибо я вынужден отвлекаться и покидать лабораторию, регулярно осматривая больных.

Женщинам весь день нездоровилось, и лишь к вечеру мне показалось, что лихорадка начала спадать. И мы все, включая больных, воспряли духом.

Дата: 19-е июня 1898 года

Наконец-то появился приятный повод сделать новую запись. Женщины спустя несколько дней тяжёлой болезни выздоровели. Жар спал, и никаких видимых осложнений не наблюдается. Кажется, всё обошлось. Мужья их довольные вернулись к жёнам из вынужденной ссылки.

Несмотря на хорошие новости, Михаил Николаевич выглядит озабоченным. В разговоре со мной он обронил, что не всё продумал и не всё просчитал, и Ирий на поверку оказался не таким уж и раем.

Мне кажется, он слишком строг к себе, впрочем, может быть, именно это его качество позволило ему стать одним из богатейших людей империи.

Дата: 21-е июня 1898 года

Сегодняшний день ошеломил всех нас. Всему виной моя странная находка. На дальнем от дома краю озера я обнаружил небольшой холмик свеженасыпанной земли, а на нём странную фигурку из веточек. Трудно сказать, на что она походила. Во всяком случае, никакой известный мне предмет или существо эта фигурка не напоминала.

Первое, что пришло в голову, – это какой-то языческий символ.

Михаил Николаевич велел раскопать холмик. К нашему изумлению и ужасу, мы обнаружили там труп Буяна.

Я осмотрел останки и не обнаружил ран или увечий. Впрочем, я не прозектор и не умею определять причину гибели по состоянию трупа, разве что она будет явной.

Смерть собаки сама по себе не является чем-то пугающим или необычным. В конце концов, животные болеют и могут умереть внезапно, как это случается и с людьми.

Зловещее обстоятельство заключалось в том, что никто из жителей Ирия не хоронил Буяна. Кто-то чужой побывал здесь и закопал собаку. Это невольно приводило к выводу, что кем бы он ни был, действовал он скрытно и, возможно, сам убил бедного пса каким-то неизвестным нам способом.

Тот факт, что на могиле лежала фигурка, мог говорить о том, что мы имеем дело с каким-то таинственным ритуалом местных племён, возможно, жертвоприношением.

Михаил Николаевич распорядился мужчинам выходить из Ирия только с оружием, по крайней мере, пока суть происшедшего не станет нам ясна. Имелись все основания полагать, что поблизости от усадьбы кто-то скрывается.

Также он приказал ни единым словом не рассказывать об этом Соне, чтобы не тревожить её и без того потрясённый недавними событиями рассудок.

Дата: 23-е июня 1898 года

Сегодня утром я пришёл к озеру набрать воды для проб и увидел, что оно потемнело. Должна быть какая-то весомая причина, чтобы цвет озера изменился до такой степени всего за одну ночь.

В общем-то новая загадка не особо пугает меня как теоретика. Но что, если на практике новый состав воды перестанет помогать Соне? Я ведь ещё не закончил исследования и не выделил компонент, оказывающий лечебное действие. Если мы лишимся источника воды, то нам предстоит долгий путь, в ходе которого придётся научиться воспроизводить нужный состав. Даже с уже сделанными мной анализами на это могут уйти годы!

Дата: 24-е июня 1898 года

Сегодня у Сони случился новый приступ. Решили попробовать дать ей воду, набранную вчера. Вода с прежним составом в некотором количестве запасена, но она быстро теряет свойства. Если новый состав не поможет, то мы останемся без лекарства для девочки.

Мы не учли риски, которые могут быть связаны с тем, что наше озеро – единственный источник целебной воды. А ведь оно может исчезнуть в результате землетрясения, оползня или даже просто появившейся трещины на дне, откуда вода уйдёт в какую-нибудь глубинную карстовую полость. Ведь мы пока очень мало знаем о природе этого водоёма.

Нужно сказать Михаилу Николаевичу, что в Ирий требуется срочно пригласить гидрогеолога, чтобы попытаться разобраться с природой самого водоёма и оценить риски его потерять, пока я занимаюсь изучением состава воды.

Дата: 25-е июня 1898 года

Я решительно пока не понимаю, что происходит с водой. Сегодня, когда набирал пробы, обратил внимание, что она стала необычно тёплой. Хоть погода и стоит солнечная, невозможно представить, чтобы солнце за один день так сильно нагрело озеро. Изменения произошли очень быстро, а я не вижу ни одной видимой на то причины. Пока что единственная правдоподобная гипотеза, объясняющая изменения, – появление источника на дне озера. А учитывая, что температура воды в озере поднялась, вполне возможно, что этот гипотетический источник имеет термальный характер.

Вода, которую я вчера дал Соне, помогла ей, и видимой разницы в лечебном эффекте я не вижу. Однако чувство тревоги меня не покидает, уж слишком быстро меняются физико-химические свойства воды. Подобные перемены не возникают на пустом месте. И мы не знаем, что за скрытые от наших глаз процессы происходят в озере и горных породах под ним.

***

От чтения меня оторвал далёкий стрёкот сороки. Я машинально вскинул голову, прислушиваясь. Стрёкот повторился. Я тихо поднялся с дивана и крадучись подошёл к стене возле окна, которое наполовину прикрывали тяжёлые бархатные шторы, потерявшие свой цвет от пыли и пятен плесени.

Стараясь действовать скрытно, я слегка оттянул ткань, посмотрел в окно через образовавшуюся между стеной и шторой щель. На лугу ни души. Мой взгляд скользил по кромке леса, но и там не было никаких признаков жизни.

На самом деле ничего особенного не произошло. Что угодно могло встревожить птицу. Любой зверь: пробегающая мимо лиса, взбирающаяся по дереву куница, бредущий мимо медведь – всё это могло быть причиной её беспокойства.

Я давно заметил, что одиночество усиливает чувство опасности. Да и чувство тревоги тоже. Одно и то же положение дел воспринимается совсем иначе, если рядом есть хоть кто-то. Даже собака в качестве компаньона поднимает дух. Но стоит остаться наедине с силами природы, тут же просыпаются инстинкты и обостряются чувства.

Я подождал пару минут, но сорока молчала, и никаких других звуков не доносилось. Тогда я немного размялся, потянулся, разгоняя кровь в затёкшей спине, и вернулся к дивану. Вновь раскурил трубку, устроился удобнее и продолжил читать.

Дата: 27-е июня 1898 года

Женщины неожиданно снова слегли. Их состояние резко ухудшилось. Вернулись прежние симптомы, и к ним добавились новые: конечности начали терять чувствительность, мышцы шеи затвердели. Больные кричат и жалуются на непереносимую головную боль.

Ломаю голову, неужели повторно заразились? А может, это и не болезнь вовсе, а отравление? Какая досада, что у нас нет врача. Все с надеждой смотрят на меня, ошибочно полагая, что если я профессор, то должен лучше остальных знать, что делать.

Дата: 28-е июня 1898 года

Сегодня я не работал над моими исследованиями. Большую часть дня старался анализировать навалившиеся на нас трудности. Не имея академического медицинского образования, я лишь могу наугад, следуя тем немногим знаниям, которыми располагаю, пытаться подобрать средство для лечения бедных женщин.

Я не знаю, какой природы эта болезнь и насколько она заразна. Но подозреваю, что заразна.

Чтобы исключить отравление, я опросил больных, не ели ли они чего-то вместе, чего не ели остальные. Из их ответов я понял, что они питались тем же, чем и мы. По крайней мере, Савелий и Иван в последние дни имели общие трапезы с жёнами, но остались совершенно здоровыми.

Именно поэтому я предполагаю, что болезнь заразна, – женщины проводили много времени вместе. Но остаётся загадкой, почему не заразились их мужья.

Дата: 29-е июня 1898 года

День сегодня выдался исключительно тяжёлый. Пишу перед сном, совершенно лишённый сил, в том числе и душевных. Состояние больных не улучшилось. Они почти перестали есть, и я поручил давать им побольше питья: воду и крепкий чай с малиновым вареньем. Мы соблюдаем карантинные меры. Все три женщины лежат в одной комнате, за ними ухаживают Савелий и Иван, и я захожу, чтобы наблюдать их состояние. Михаилу Николаевичу, Соне и Дмитрию Трифоновичу я строго запретил входить. Пока мы справляемся сами.

Дата: 30-е июня 1898 года

Спал плохо. С утра ходил смотреть больных. Их состояние усугубилось. Головные боли усилились. Жар не спадает. К этому добавились частичные параличи конечностей. Ничего из предложенных мной средств им не помогло. Мучительно смотреть на их страдания. Мне остаётся только давать им лауданум, чтобы облегчить боль и помочь забыться.

Дата: 1-е июля 1898 года

Не знаю, от лауданума ли или от болезни, больные стали терять рассудок. Невозможно даже опросить их о самочувствии. Параличи у них усилились. Сознание стало спутанным. Женщины временами перестают узнавать нас, не понимают, где они. У одной начался бред и, похоже, галлюцинации. Ей мерещатся кошмары. Она как заведённая повторяет: «Он пришёл! Он пришёл!». Лицо её совершенно нечеловеческое, искажённое ужасом. Я довёл дозы лауданума до предельных. Если дать больше, боюсь, это убьёт их. В те времена, когда действие лекарства ослабевает, больные начинают стонать и кричать. Это невыносимо слышать, но больше я ничем помочь не могу.

Надеюсь, завтрашний день принесёт хоть какое-то облегчение.

Дата: 2-е июля 1898 года

С утра жене (впрочем, скорее всего, вдове) пропавшего Степана стало совсем худо. Её практически полностью парализовало. У двух других женщин усилился жар и бред, им начали мерещиться какие-то видения и звуки. По всей видимости, что-то пугающее, ибо с их лиц не сходило выражение ужаса до тех пор, пока они не забывались после очередной дозы лауданума. Они стали пугаться света и умоляли завесить окна.

В обед жена Степана впала в оцепенение и вскоре после этого умерла. Савелий и Иван ходят, как безумные, и умоляют меня спасти их жён. Но что я могу сделать?! Я химик, а не врач. Их вера в меня неоправданна, и я не могу дать им никакой надежды. Они думают, что учёные знают всё! И сколько бы я ни пытался им объяснить, что не могу более ничем помочь их бедным жёнам, они не отходят от меня ни на шаг и упрашивают, чтобы я что-то придумал.

У Сони от нервов снова случился припадок, и мне пришлось провести какое-то время с ней, чтобы дать воду и дождаться, пока ей не станет лучше.

Фёдор начал заводить разговоры о том, что усадьба наша проклята, потому как место это нечистое, он сам слышал, как нэнг из партии разведчиков говорил, что в озере живёт какой-то дух местных туземцев. Он начал убеждать нас, чтобы мы бросили женщин и бежали в город, пока все не погибли.

К счастью, Михаил Николаевич находился в это время с Соней, а Дмитрий Трифонович велел Фёдору замолчать и не показываться на глаза, пока не соберётся с духом, ибо если хозяин услышит такое, то конюху не поздоровится.

К ночи обеим женщинам стало совсем плохо. Я дал им лауданум, а сам попробую заснуть, ибо силы мои давно иссякли, и я только чудом остаюсь на ногах.

Дата: 3-е июля 1898 года

Утром пришёл к больным и понял, что дело наше проиграно. По всей видимости, у них началась агония. Они больше не двигались и не реагировали на нас. Через час после моего прихода одна из них, жена Савелия, умерла. А к обеду и другая умерла.

На меня навалилась какая-то нечеловеческая усталость. Нет сил и желания писать, поэтому пропущу дальнейшие события этого дня. Скажу лишь, что женщин похоронили. И что будет дальше, я не знаю. Поручаю свою жизнь судьбе и завтрашнему дню.

***

Я решил сделать небольшую паузу, захотелось есть. Я вытащил из тюка галету и с удовольствием захрустел ею.

Итак.

Что я имею?

Степан пропал. Вероятнее всего, он погиб по одной из многочисленных причин, которые таятся в здешних диких лесах.

Болезнь женщин встревожила меня гораздо сильнее. В первую очередь тем, что я не знал такой болезни. Жар и головные боли могли являться признаками самых разнообразных недугов, но бред и галлюцинации указывали на поражение мозга. Однако описанные профессором симптомы не укладывались ни в одну известную мне клиническую картину.

Зловещим происшествием казалась и гибель спаниеля, а точнее, не сама гибель, а обстоятельства в виде таинственного символа на могиле и того факта, что никто из обитателей усадьбы не признался, что убил собаку или хотя бы закопал найденный труп. Отчего умер пёс тоже неизвестно. Смерть могла наступить в силу разных причин, в том числе и естественных.

В общем-то я разделял подозрения, которые возникли у Стужина, и мысленно одобрил его решение быть начеку и не оставаться без оружия.

В этих краях обитали нэнги – древний вымирающий народ. Они не относились враждебно к русским, и с ними никогда не возникало серьёзных столкновений, насколько я знал. Однако это не исключало возможности, что кто-нибудь из нэнгов мог иметь личные мотивы вредить Стужину или кому-то из его людей. Впрочем, версия эта не годилась, так как убийство собаки и проведение языческого ритуала вряд ли могло быть проявлением мести.

Ещё немного поразмыслив, я пришёл к выводу, что окончательно отметать версию всё же не стоило. Ведь я судил рациональными мерками. Вполне возможно, человек, проводивший этот языческий обряд, мог искренне верить, что сотворённое им колдовство причинит реальный вред тому, на кого оно направлено.

Я продолжил чтение в надежде, что дальше в записях профессора будут содержаться новые факты, проливающие свет на тайну усадьбы.

Следующие записи Вернера начались через несколько дней после даты смерти женщин.

Дата: 6-е июля 1898 года

Вода перестала меняться. Цвет её со вчера более не темнел. Запах, как и прежде, остаётся не сильным, но постоянным. Но главное – она положительно действует на Соню.

Конечно, это означает, что мне придётся начинать работу почти заново. С одной стороны, это удлиняет сроки исследований, но зато мы можем получить сразу два состава, и кто знает, может, для других больных только один из них окажется исцеляющим. А может быть, только один удастся синтезировать в лабораторных условиях.

В любом случае у меня появилось дополнительное направление для исследований. Достаточно преуспеть в любом из них, чтобы совершить прорыв в медицине на благо несчастных, страдающих тем же душевным недугом, что и наша бедная Соня.

Дата: 7-е июля 1898 года

Сегодня я возобновляю свой журнал, как и свою работу. Мне потребовалось несколько дней, чтобы оправиться от потрясений, выпавших на нашу долю. Но какими бы сильными они ни казались, мой долг учёного, приведший меня в эти дикие места, требует презреть возникшие обстоятельства и продолжать работу.

Утром Михаил Николаевич отправился на охоту. Вид он имел странный, вёл он себя отчуждённо и, казалось, был погружён в свои мысли.

К обеду произошло странное происшествие. Мы с Соней сидели в столовой после обеда и пили чай. День выдался жарким, и мы распахнули окна, чтобы сквозняк принёс хотя бы намёк на прохладу.

Внезапно мы услышали странный звук. Где-то очень далеко прогрохотало. И почти сразу ещё и ещё раз. Это походило на взрывы. Но что могло взорваться в лесу? Горы были в другой стороне, так что на обвал подумать нельзя. Могло, конечно, переломиться какое-нибудь вековое дерево и, падая, сломить ещё два. Но звуки были похожи именно на взрывы, а не на треск.

Самое разумное объяснение – где-то там находится партия геологов Михаила Николаевича, о которой я не знаю. Впрочем, это я сейчас пришёл к таким выводам, когда у меня появилось время подумать и записать события этого дня.

Тогда в столовой мне не представилась возможность рассуждать, ибо неожиданно Соня лишилась чувств прямо за столом. Она обмякла на стуле, и я испугался, что она упадёт.

Потребовалось немало времени, чтобы она пришла в чувство. Очнувшись от обморока, девочка начала оглядываться и не реагировала на мои вопросы, лишь осматривалась по сторонам, будто не помня, где она. В конце концов к ней вернулся дар речи и её обычная манера держаться.

Когда вернулся Михаил Николаевич, я рассказал ему об этом происшествии, чем сильно встревожил его.

Будем надеяться, что это не развитие Сониной болезни, а какое-то её разовое проявление.

Дата: 8-е июля 1898 года

Савелий и Иван ушли на охоту. День прошёл обычно: Дмитрий Трифонович управлялся с хозяйственными делами, Фёдор занимался лошадьми, а Михаил Николаевич провёл почти весь день у себя в кабинете. Соня от скуки пришла ко мне и, когда я отрывался от работы на отдых, беседовала со мной.

Во время разговора она спросила меня, нельзя ли давать ей воды небольшими дозами наперёд, не дожидаясь приступов. Это дитя проявляет необыкновенную разумность. И если нам удастся победить её недуг, я буду рекомендовать ей уехать учиться в Марбург, мою alma mater.

На первый взгляд идея Сони показалась мне блестящей. Можно давать ей воду малыми дозами и понять, сводит ли на нет это приступы или хотя бы уменьшает их силу. И если это окажется так, и мы не обнаружим побочных эффектов, возможно, удастся обеспечить Соне здоровую жизнь до тех пор, пока я не раскрою загадку воды, а доктора не изучат её эффект досконально.

Однако если взглянуть на вещи здраво, то мы не знаем, к каким последствиям может привести регулярное употребление этой воды. И хотя есть соблазн попытаться навсегда избавить девочку от её страданий, есть и риски навредить ей.

Непохоже, что я её убедил. Она ушла в раздражении, пожалуй, впервые проявив открыто своё недовольство мной.

Дата: 9-е июля 1898 года

Савелий с Иваном к вечеру вернулись с охоты, на которую они ушли вчера утром, и принесли, кроме свежей дичи, ещё и удивительные новости. Они нашли, как они выразились, «тёплые ключи», бьющие в распадке между двух больших холмов где-то на востоке от Ирия.

Ключи эти, судя по их описанию, являлись термальными. А в месте, где вода выходила из земли, образовалось подобие естественной купели, из которой изливался ручей, убегая вниз по ложбине, образуя там небольшое болотце.

Но самое удивительное – в купели сидел медведь!

Зверь учуял их, так как они вышли на него с наветренной стороны, и вылез из воды. Пока он раздумывал, Иван, отличающийся завидной меткостью, застрелил его прямо с того места, где они стояли. Расстояние было изрядным, но удача сопутствовала стрелку.

Охотники там же и разделали тушу. Перепачкавшись кровью и грязью, в которой лежал убитый зверь, они решили воспользоваться этой природной ванной, чтобы отмыться и попариться в ней.

Тогда они и выяснили, что со дна купели бьёт несколько горячих струй. С их слов, купание в источнике придало им сил, а у Савелия перестала болеть спина, которой он постоянно мучился.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.