Татьяна Осина
Черная орхидея

-–

Пролог

Москва обладает особым, леденящим душу талантом – мастерски изображать полный, тотальный контроль. Снегопад, будто отмеренный по циркулю, ложится ровным, стерильным саваном на бульвары и крыши. Фонари, выстроенные в безупречные шеренги, льдут одинаковый, бездушный жёлтый свет, не оставляя места таинственным теням. Люди, похожие на часовые механизмы, движутся по своим делам – на работу, с работы, по магазинам – их лица застыли в масках сосредоточенной обыденности. И ни один из них, ни один, не замечает, не хочет замечать, как под этой глянцевой, отлаженной картинкой, под самым тонким слоем асфальта и благополучия, шевелится, дышит и пульсирует совершенно иная жизнь. Жизнь-изнанка. Жизнь-подполье.

В этой параллельной реальности действуют свои законы. Желания здесь никогда не называют своими именами. Их переплавляют в «интересы», «возможности», «стратегические цели». Страхи, эти древние, животные инстинкты, не выплёскиваются наружу криком или дрожью. Их аккуратно, с помощью дорогих юристов, оформляют в многостраничные договоры с пунктами о неустойках и форс-мажорах. А любовь… любовь в этом мире – самое опасное и самое бесполезное чувство. Его искореняют в зародыше. Вместо него используют её уродливую, эффективную мутацию – «привязанность», «влияние», «контроль». Любовь здесь – это не вспышка в сердце, а холодный, отполированный рычаг. Инструмент. Им очень удобно двигать людей с одной клетки шахматной доски на другую, не спрашивая их мнения.

Андрей Лавров когда-то, в далёкой, почти наивной другой жизни, верил в простые и ясные истины. Он верил, что у любой, даже самой запутанной истории, есть логичный конец. Что можно найти виновного, вскрыв мотивы, как вскрывают конверт. Что можно вернуть пропавшего, следуя за цепочкой улик. Что можно закрыть дело, поставив в протоколе жирную, окончательную точку, а затем – просто уйти. Смыть с рук прах прошлого и начать с чистого листа. Потом, проведя несколько лет в коридорах власти и бесправия, он узнал главное, негласное правило этого города, выжженное у него на подкорке. Точки здесь ставят. Да, ставят. Но только на чужих судьбах. На карьерах, репутациях, жизнях. И делают это исключительно для того, чтобы не испачкать собственные, безупречно отглаженные манжеты. Чужая завершённая история – всего лишь удобный инструмент для поддержания иллюзии порядка в своей собственной.

Он вернулся в Москву зимой, в тот её особый период, когда воздух от мороза не свеж, а тяжёл, и пахнет не снегом, а холодным железом, озоном и выхлопами, вмёрзшими в лёд. Он вернулся, думая, что сможет жить тихо. Так, как живут те, кто видел слишком много, чтобы громко говорить, и слишком много потерял, чтобы снова во что-то верить. Завести скучную работу, снимать маленькую квартиру, изредка встречаться с такими же, как он, «тихими» людьми, чьи глаза всегда немного смотрят в себя, в прошлое. Существовать, не проживая. Дышать, не вдыхая полной грудью.

Но город, эта гигантская, равнодушная машина, редко оставляет в покое тех, кто однажды побывал внутри её механизмов. Иногда для нового витка истории, для того, чтобы втянуть тебя обратно в водоворот, достаточно одного-единственного знака. Не крика, не угрозы, не навязчивого предложения. Знака. Для Андрея таким знаком стала чёрная орхидея. Не букет, не изображение. Один хрупкий, невероятно дорогой и неестественный цветок в тонкой стеклянной колбе, доставленный курьером без пояснительной записки. Это был не приглашение. Это был ярлык. Таким жестом тебя не нанимают. Не просят об услуге. Тебя выбирают. Так же холодно, расчётливо и окончательно, как выбирают вещь на витрине дорогого аукциона – заранее зная её историю, предполагая её стоимость и, главное, отчётливо представляя, сколько боли, страха и отчаяния в этой «вещи» уже спрятано, и сколько ещё можно в неё вложить.

В ту первую ночь, когда он смотрел на этот тёмный, почти зловещий цветок, стоящий на его пустом кухонном столе, Андрей ещё не знал имени «садовника» – того, кто выращивал в теплицах своей власти такие экзотические, ядовитые ростки. Он не знал, что на этом поле ему предстоит встретить трёх женщин, каждая из которых будет вести свою собственную, отчаянную торговлю. Одна – своей холодной, отточенной годами властью, превратившейся в единственную валюту, которой она располагает. Другая – своей старой, как мир, и острой, как бритва, ненавистью, которая заменила ей и любовь, и смысл. Третья – своей хрупкой, только что обретённой и уже поставленной на кон свободой, последним, что у неё осталось от себя самой.

И больше всего он тогда не знал, не мог даже предположить, что самое страшное, самое коварное и разъедающее в этой готовой развернуться истории – это вовсе не насилие, не предательство и не кровь, которая неизбежно прольётся. Самое опасное – это тот тихий, почти незаметный момент, тот внутренний сдвиг, когда под давлением обстоятельств, страха или усталости, человеческая душа начинает смиряться. Когда она, чтобы не сойти с ума от ужаса своего положения, начинает уговаривать себя, что стальные прутья – это просто необычный узор на стене. Что ограниченное пространство – это уют. Что клетка, если хорошенько приглядеться, очень даже похожа на дом. И именно с этого момента, с этой одной маленькой, предательской мысли, и начинается настоящее поражение.

Глава 1. Чёрная орхидея

Я вернулся в Москву зимой – не по зову сердца, а по привычке закрывать долги. Последний поезд из Питера прибыл на рассвете, когда город был похож на недопитую чашку холодного кофе: серый, горький, с осадком на дне. Снег здесь не белый, а серый, как пепел от сгоревших обещаний, и пахнет он не морозом, а выхлопом и чужими решениями. Я стоял на опустевшем перроне, и ветер забирался под воротник, напоминая, что здесь тепло – роскошь, а не данность. В кармане пальто звякал ключ от съёмной студии в Мытищах – смешной якорь для человека, который уже давно живёт без берега. Четыреста квадратных футов прошлой жизни, которую я сдал внаём самому себе. Оплачено до весны. Дальше – туман.

Телефон ожил, когда я свернул к набережной Яузы, пытаясь вспомнить, где тут теперь можно выпить кофе, который не будет пахнуть одиночеством. Экран вспыхнул, слепя в предрассветных сумерках. Номер был скрыт, голос – женский, низкий и ровный, без примесей волнения или просьбы. Голос, который читает условия договора, который вам уже подписали.

– Андрей Лавров? – спросила она так, будто уже знала ответ, будто сверяла меня с фотографией из какого-то старого, пыльного досье. – Мне нужен частный сыщик. И молчание.

Пауза повисла в воздухе, наполненном парами бензина и утренней сыростью. Я мог бы повесить трубку. Я мог бы сказать, что больше не работаю на чужие тайны, что моя специализация теперь – забывать, а не находить. Я даже начал мысленно формулировать вежливый отказ. Но в этой интонации было что-то властное, стальное, что прорезало мою апатию, как нож масло. Это был не вопрос, не предложение. Это был тест. И я понял: это не просьба, это приглашение в чужую игру, от которой веяло дорогим парфюмом и старыми деньгами.

– Где встречаемся? – спросил я, и голос мой прозвучал хриплее, чем я ожидал.

Она назвала место – бар «Соль» в переулке у Китай-города – и время: через сорок минут. Слишком быстро для случайности. Слишком конкретно для первого звонка. Она знала, где я нахожусь. Значит, следила. Значит, выбор был сделан давно.

В «Соли» было тепло и темно, как в исповеди, которую никто не собирается прощать. Свет падал лишь на столешницы, оставляя лица в тени, превращая людей в силуэты с блестящими глазами. Музыка дышала басом, глухим, как удары сердца под землёй. За стойкой блестели бутылки – немые свидетели тысяч маленьких предательств. Люди смотрели мимо друг друга, делая вид, что им всё равно, но в этой показной отстранённости читалась тревожная настороженность.

Она сидела в углу, спиной к кирпичной стене, закрывая тыл, как опытный игрок. Чёрное пальто, строгое, без единой лишней складки. Тонкие кожаные перчатки, которые она не сняла. Волосы, собранные в тугой узел, открывали худое, почти аскетичное лицо. Взгляд – холодный, как стекло в январе, оценивающий, сканирующий. На столе перед ней, параллельно краю, лежал плотный конверт без подписи. Постановка кадра была безупречной.

– Вы пришли, – сказала она, не улыбаясь, не протягивая руки. Голос был тише, чем по телефону, но от этого ещё весомее. – Значит, вы всё ещё голодны.

Фраза была проверкой. Она намекала на мою репутацию – человека, которого когда-то грызли амбиции, а теперь, видимо, грызёт нужда.

– На что? – я сел напротив, позволив себе откинуться на спинку стула, демонстрируя ложное расслабление.

Мой вопрос повис в воздухе. Она не ответила. Вместо этого её перчатка легким движением придвинула конверт ко мне через стол. Я вскрыл его. Внутри лежала одна фотография, напечатанная на матовой бумаге высокого качества. Девушка, лет двадцать пять. Бледная, как фарфор, с закрытыми глазами. Она лежала на чем-то темном, может, бархате. Ни крови, ни синяков, ни гримасы ужаса – только странная, леденящая аккуратность, как у постановочной сцены из модного журнала о декадансе. Но это не была постановка. Это была тишина после взрыва. На ключице, прямо над линией тени, – татуировка: маленькая, изящная чёрная орхидея.

– Это моя сестра, – произнесла женщина, и в её голосе впервые мелькнула щель – тонкая, как волосок. – Её зовут Ася. Вчера вечером она ушла из дома и не вернулась. Телефон не отвечает. Сегодня утром мне курьером прислали это.

Я повертел фотографию в руках, ища подпись, следы редактирования, но ничего. Чистая, жестокая работа.

– Кто прислал?

– Не знаю. Анонимная посылка. – Она сделала паузу, её пальцы в перчатках слегка постучали по столешнице. – Но я знаю, что полиция будет копать слишком громко. Будет задавать ненужные вопросы, светить фонарями туда, где лучше оставить темноту. А мне нужно быстро. И тихо. Как вы.

Затем она достала из внутреннего кармана пальто не визитку, а скорее, артефакт. Плотный чёрный картон, обрезанный вручную, без имени, телефона, должности. Только рельефный знак: та же орхидея, что и на татуировке сестры. И ниже – адрес сайта, набранный мелким, почти нечитаемым шрифтом. Я поднес карточку к носу. Она пахла дорогим, тяжелым парфюмом с нотками кожи и чего-то металлического, почти озонного, как после грозы.

– Это клуб, – сказала она, видя мой взгляд. – Закрытый. Очень. Туда не пускают «чужих». Попасть можно только по приглашению. Ася туда ходила. Последние несколько месяцев. И, кажется, не одна. Она… изменилась.

Я посмотрел на женщину внимательнее. У таких людей глаза никогда не просят – они покупают. Они оценивают ресурс, рассчитывают риски, подписывают чеки. В её взгляде читалась не печаль, а холодная, яростная решимость. Утрата здесь была не личной драмой, а сбоем в системе, который требовалось немедленно устранить.

– Сколько вы готовы заплатить? – спросил я, откладывая фотографию. Бизнес есть бизнес. Сочувствие в моем деле – роскошь опаснее ига.

Она назвала сумму. Цифра прозвучала четко, без колебаний. Я не моргнул, не изменился в лице, выработал иммунитет к таким сюрпризам. Но внутри что-то щёлкнуло, как сработавший предохранитель: слишком много за «пропала сестра». Эти деньги не были оплатой за поиски. Они были залогом молчания, авансом за слепоту, намордником из сотенных купюр.

– Ваше имя? – спросил я, глядя прямо на неё.

Пауза длилась ровно столько, чтобы я почувствовал, как меня оценивают, сканируют на предмет слабостей, как буровую вышку проверяют на устойчивость к давлению.

– Вера, – наконец сказала она. – Вера Рощина.

Я мысленно перебрал каталог известных фамилий. Рощины. Стальные, лесопромышленные, банковские. Не важно. В городе, где всё решают связи и тени от этих связей, фамилии важнее лиц, а репутация – дороже жизни.

– Я возьмусь, – сказал я, опуская визитку в тот же внутренний карман, где лежал ключ от мытищинской клетки. – Но у меня условия. Вы не врёте. Ни сейчас, ни потом. Если я задаю вопрос, я получаю ответ. Полный. И вы не исчезаете. Вы остаётесь на линии. Всегда.

Она наклонилась ближе, и пространство между нами сжалось, стало плотным, как вода на глубине. Запах её парфюма перебил запах кофе и старого дерева.

– Лавров, – тихо, почти шёпотом произнесла Вера, и в её глазах промелькнуло что-то вроде мрачной иронии. – Если бы я могла исчезнуть, я бы уже исчезла. Поверьте. Нас в этой истории уже двое. Тот, кто прислал фото, знает и обо мне. Теперь он будет ждать следующего хода. Ваша задача – сделать его первым.

Когда я вышел на улицу, слепящий дневной свет показался обманом. Снег в переулке был темнее, чем утром, испачкан сажей и городской грязью. В кармане, рядом с холодным металлом ключа, лежала визитка с орхидеей, будто прожигая ткань подкладки. Я уже знал, куда приведёт меня этот след: не в подворотни и дешёвые ночлежки, а туда, где пахнет деньгами, властью и тайной. Туда, где люди не играют в любовь или страсть – они торгуют ими, упаковывая в красивую, смертоносную обёртку.

А ещё, шагая по серому снегу, я чувствовал другое, более острое и тревожное ощущение. Меня не просто наняли за большие деньги. Меня выбрали. Вычислили, вычленили из списка потенциально полезных отбросов и бросили в воду, как щупальце, чтобы нащупать дно там, где боятся опускаться даже акулы. И это дно, я чувствовал, было покрыто не песком, а лепестками чёрных орхидей.

Глава 2. Клуб без названия

Сайт открывался без логотипа и без текста – только черный экран, который поглощал свет, и мерцающая в его центре орхидея. Она пульсировала едва уловимо, как живая, завораживая и настораживая. Интерфейс был минималистичен до абсурда: одно поле для ввода и больше ничего. Ни кнопки «войти», ни ссылки «восстановить доступ». Просто ожидание. Я ввёл код, найденный на обороте визитки при свете настольной лампы в своей мытищинской конуре: набор цифр, похожий на дату, но не совпадающий ни с одним значимым событием в моей памяти.110322. Экран мигнул один раз, белым, болезненно, и погас. А через секунду появилась единственная точка на карте Москвы, без подписи, без адреса. Координаты вели в промышленную зону за ТТК, в лабиринт складских кварталов, где городское планирование сдалось под натиском хаоса и ржавых ангаров.

Место было идеальным, чтобы никто не задавал вопросов. Шум поездов и фур заглушал бы любые другие звуки. И оно было идеальным, чтобы вопросы, однажды заданные здесь, никогда не находили ответов.

Я приехал ближе к полуночи, когда тусклые фонари отбрасывали длинные, искаженные тени, превращая коробки складов в монолиты забытой цивилизации. Мой «угольник» – серая иномарка с потухшим характером – выглядел здесь чужеродно, как и я сам. Снаружи искомый ангар ничем не выделялся: ржавые ворота, облупившаяся краска, несколько черных глазков камер под крышей. Охрана – два человека в темной, немаркированной одежде – стояла не у входа, а в тени, становясь частью пейзажа. Они не двигались, пока я не подошел на десять шагов. Тишина здесь была не природной, а искусственной, подавляющей.

Дверь – узкая, металлическая, замаскированная под часть стены – не открывалась сразу. Я чувствовал на себе тяжесть незримых взглядов из-за зеркал наблюдения. Меня изучали, взвешивали, проверяли на запах страха, неуверенности, сырой полицейской энергии. Я стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на красную точку камеры, показывая, что мне некуда спешить. Наконец, раздался щелчок магнитного замка. Один из теней отделился от стены.

– Вы по приглашению? – голос был без эмоций, как голос автомата.

Я молча показал черную визитку. Он взял ее в руки в черных перчатках, поднес к свету, рассматривая не рисунок, а, казалось, сам картон, его плотность, фактуру. Его взгляд задержался на рельефе орхидеи, и он едва заметно кивнул так, будто прочел в этом знаке целую историю, билет и приговор одновременно.

– Правила просты. Никаких записей. Никаких имен. Уважайте приватность других. Нарушение – вечный бан. Физический. – Он отступил, пропуская меня внутрь. – Приятного времяпрепровождения.

Переход был шокирующим. Если снаружи был пост-апокалиптический индастриал, то внутри оказался кокон из дорогой минималистичной роскоши. Мягкий, приглушенный свет, падающий откуда-то сверху, не оставлял резких теней. Стены были обтянуты темно-серым текстилем, поглощающим звук. Под ногами – толстый ковер. В воздухе висел сложный коктейль из ароматов: выдержанный виски, горький шоколад, дорогая кожа и под всем этим – сладковатый, тревожный запах пачули и чего-то медицинского, антисептического. Бар с матовым стеклом тянулся вдоль одной стены. Вместо стульев – низкие платформы с подушками. Повсюду – ниши, альковы, комнаты, скрытые тяжелыми портьерами из бархата. Люди здесь не толпились, а растворялись в пространстве. Они улыбались слишком спокойно, говорили тихо, движения их были плавными, лишенными суеты. Это была улыбка тех, кто уверен в своей неприкосновенности, кто купил себе островок в аду и назвал его раем.

Я не искал удовольствий. Я искал призрак. Девушку с татуировкой, которая, возможно, уже стала эпитафией.

Бармен – высокий, атлетичный, с идеально выбритым затылком и внимательными глазами цвета старого льда – следил за моим подходом, не выражая ни интереса, ни отторжения. Он был частью мебели, идеально вписанным элементом системы.

– Впервые? – спросил он, его голос был низким и приятным, поставленным.

– Я ищу человека, – ответил я, опускаясь на барный стул. Моя спина автоматически искала опору, стену. Ее не было. – Ася. Молодая женщина. Чёрная орхидея на ключице.

Слово «орхидея» сработало не как описание, а как кодовое обозначение. В глазах бармена что-то промелькнуло – не тревога, а скорее включение в другой режим работы, переход на служебный канал. Он наклонился чуть ближе, делая вид, что протирает бокал.

– Здесь имён не называют, – сказал он почти шепотом. – Здесь называют роли. Или знаки. Имена остаются за дверью. Вместе с совестью, как шутят некоторые.

– Тогда назови роль той, у кого знак – орхидея.

Он помолчал, его взгляд скользнул по залу, будто проверяя, не наблюдает ли кто.

– «Птица», – произнес он наконец, отделяя каждый звук. – Хрупкая. Любопытная. Приходила несколько раз за последний месяц. Не одна. С ней была другая женщина. Старше. Холодная. С глазами… как у нотариуса, который заверяет завещание. Всегда в перчатках.

В желудке у меня сжалось холодное ядро. Совпадение было слишком точным, чтобы быть случайным. Вера была здесь. Со своей пропавшей сестрой. Зачем?

– Где она сейчас? Та, что с глазами нотариуса.

Бармен едва заметно кивнул в сторону узкого, слабо освещенного коридора, уводящего в глубину ангара.

– В комнате для переговоров. С Дмитрием. Но туда не заходят без приглашения или вызова. Это… не для гостей.

Я поблагодарил его кивком и двинулся к коридору, пока сомнения не успели перерасти в осторожность, а осторожность – в паралич. Каждый шаг по мягкому ковру казался предательски громким. Коридор был слишком тихим, слишком пустым. Из-за одной из штор донесся сдавленный смешок, за другой – мелькнуло обнаженное плечо в переплетении тонких кожаных ремней. Я отвёл взгляд, заставляя себя дышать ровно: не моё дело, пока это звучит как согласие, а не как мольба. Но мой мозг, заточенный на распознавание паттернов насилия, уже делал неприятные пометки: вся обстановка клуба была выстроена так, чтобы грань между игрой, пороком и настоящим преступлением постоянно колебалась, становилась неразличимой. Это было пространство тотального договора, где слово «нет» могло быть просто частью сценария.

У двери без ручки, лишь с едва заметной панелью в стене, я увидел тонкую щель света у пола. Постучал костяшками пальцев по металлу.

– Войдите, – прозвучал из-за двери знакомый, ровный женский голос. В нём не было ни капли удивления.

Комната оказалась кабинетом. Минимализм, дорогая древесина, встроенное освещение. Ничего лишнего. Вера сидела в кожаном кресле по одну сторону массивного стола, как на деловой встрече. Её пальто было снято, она была в строгом тёмно-синем костюме. Рядом с ней – мужчина лет сорока с пяти, идеально одетый в нечто среднее между костюмом и тонким чёрным кашне. Его лицо казалось выточенным для паспортного фото: правильные черты, короткая аккуратная стрижка, взгляд, в котором читался не интеллект, а абсолютный, беспристрастный контроль.

– Лавров, – Вера кивнула, жестом указывая на свободное кресло. – Быстро. Я ценю пунктуальность.

– Вы знали, что я приду сюда, – заявил я, не садясь. – Вы дали мне визитку, зная, что это единственная нить.

– Я знала, что вы будете искать, – поправила она меня, её губы тронула едва уловимая кривая, не smile. – А искать Асю – значит рано или поздно наткнуться на «Орхидею». Значит, прийти сюда. Это была проверка на профпригодность. Вы её прошли.

Мужчина поднялся и протянул руку. Его рукопожатие было сухим, сильным и безжизненным, как пожатие манекена.

– Дмитрий Ганин. Я управляю этим… пространством. Мы обеспечиваем нашим гостям абсолютную конфиденциальность и безопасную среду для реализации их частных интересов.

– Частные интересы, – повторил я, наконец опускаясь в кресло. Оно было удивительно неудобным, заставляя сидеть прямо. – Я ищу пропавшую девушку. Асю Рощину. Она была вашей гостьей.

Ганин не удивился. Не моргнул. Не изменился в лице. Это было хуже любой негативной реакции. Это означало, что ситуация была просчитана, а мой визит – ожидаем.

– У нас бывают многие, – произнёс он плавно. – И люди приходят сюда по разным причинам: чтобы обрести контроль, чтобы его потерять, чтобы найти то, что не могут найти в обычном мире. Пропажи… случаются. Но не в стенах «Орхидеи». У нас люди приходят добровольно и уходят по своей воле. Мы лишь предоставляем фон.

Я достал из внутреннего кармана фотографию и положил её на безупречную столешницу между нами. Лицом вверх. Бледное лицо с закрытыми глазами.

– Эту фотографию прислали Вере, – сказал я, следя за обоими. – Вы называете это «ушла по своей воле»?

Ганин наклонился, рассмотрел снимок с холодным любопытством клинического диагноста. Его взгляд задержался на татуировке.

– Это не наш стиль, – заключил он. – Мы избегаем… вульгарности. Но орхидея… Да. Это наш знак. Наша марка. И если кто-то использует его без нашего разрешения в таком… контексте, это вызывает серьёзную озабоченность. Это проблема для нашей репутации.

Вера поднялась и обошла стол, подойдя ко мне вплотную. Её парфюм, тот самый, тяжелый и властный, обволок меня, перебивая запах дерева и страха. Она смотрела на меня не как на наемника, а как на сообщника, втянутого в одну лодку.

– Ты понимаешь теперь, Андрей, – сказала она тихо, так, что слова были лишь для нас двоих, – что здесь, в этом прекрасном, тихом аду, никому нельзя верить? Ни бармену, который продает твои вопросы. Ни управляющему, который торгует иллюзией безопасности. Ни даже клиенту, который нанял тебя.

Её взгляд был неотрывным, пронизывающим.

– Понимаю, – процедил я.

– Тогда начни с себя, – шепнула она, и в её шёпоте прозвучала ледяная игла. – Ты уверен, что ты тут случайно? Что твоё появление здесь, в этой комнате, в эту секунду, – не часть чьего-то сценария? Моего? Его? – Она почти невесомо кивнула в сторону Ганина.

В этот момент, будто в подтверждение её слов, у меня в кармане глухо и назойливо завибрировал телефон. Рывок, потом еще один. Я вытащил его. Экран светился холодным синим. Сообщение с неизвестного номера, состоящее из двух частей. Первая – новые координаты, уже за городом, в области. Вторая – одна строка текста, которая врезалась в сознание, как нож:

«Птица не улетела. Её держат. Не для выкупа. У тебя два дня. Начало уже положено.»

Я поднял глаза. Вера смотрела на мой телефон, потом на меня. На её лице не было вопроса. Было понимание. Ганин наблюдал за нами, сложив пальцы домиком, его выражение оставалось непроницаемым. Я вдруг осознал с предельной ясностью: я не просто ищу пропавшую девушку. Я стал живой приманкой, которую только что бросили в самую гущу темной воды. И что-то огромное и невидимое уже начало смыкать челюсти.

Глава 3. Птица в клетке

Координаты уводили на северо-восток, за МКАД, туда, где городские огни сдаются, рассыпаясь редкими гроздьями вдоль пустынных шоссе, а по сторонам начинают преобладать не освещенные окна, а темные силуэты гаражей, низких складов и частных домов с высокими заборами. Я ехал молча, и в голове, в такт стуку изношенных амортизаторов, стучал старый, знакомый рефлекс: когда тебе дают срок, ты уже не охотник. Ты – добыча, которой милостиво разрешили сделать пару шагов в сторону от логова, чтобы потом было интереснее ловить. Сообщение висело в воздухе салона невидимой, тяжёлой гранью: «У тебя два дня». Не на поиски. На спасение. А в моём деле эти понятия редко бывали синонимами.

Место оказалось на первый взгляд обычным: двухэтажный кирпичный дом постройки конца семидесятых, спрятанный за трехметровым забором из профнастила. Никаких вывесок, никаких признаков активной жизни. Только одинокая камера под козырьком крыши, её красный огонёк мерцал в сумерках, как цикада. И следы на снегу – не беспорядочные, а чёткие, как от свежей уборки: широкие шины внедорожника, подъезжавшие к воротам и уезжавшие обратно. Недавно. Я припарковался в полукилометре, в тени заброшенной автобусной остановки, и пошёл пешком, становясь частью вечерней темноты.

Герои из кино ломятся в лоб. Реальность учит осторожности. Я обошёл периметр, прислушиваясь к лаю собак за соседними заборами и далёкому гуду трассы. Слепая зона нашлась там, где забор примыкал к гаражному кооперативу – угол, не видимый камерой, да и металл был тоньше, уже тронутый ржавчиной. Перелезть было делом двух минут. Мои руки, помнящие и не такие высоты, работали автоматически, а мозг был занят одним: слишком тихо. Слишком чисто. Как перед чьей-то улыбкой, которую уже натянули, но ещё не показали.

Двор был пуст. Снег лежал ровным, нетронутым полотном, кроме той самой дорожки к воротам. Главная дверь в дом выглядела монолитно, с массивной ручкой и, я был уверен, надёжным замком. Но рядом, почти скрытая кустами сухого бурьяна, была другая дверь – низкая, деревянная, ведущая в подвал. Замок на ней был простой, крестовый, будто его поставили «для вида», для галочки, не ожидая, что кто-то заинтересуется темным подпольем. У меня в кармане лежал набор отмычек – реликвия из прошлой жизни, пылившаяся в шкатулке с ненужными мелочами. Руки, казалось, вспомнили движение быстрее мозга: щелчок, проворот, тихий скрежет. Замок сдался почти без борьбы.

Внизу пахло сыростью, старым бетоном и чем-то сладким, приторным, как разлитый сироп или дешёвый ароматизатор. Воздух был спёртым, тяжёлым. Свет горел не везде – только в конце узкого коридора, и туда же тянулся след по пыльному полу. Я шёл медленно, прижимаясь к стене, ступая с пятки на носок, чтобы не спугнуть то, что, возможно, уже давно знало о моём присутствии. Эта тишина была иной, чем в клубе. Здесь не было игры. Здесь было ожидание.

Комната в конце оказалась маленькой, похожей на старую котельную. Голая лампочка под потолком. На единственном стуле, поставленном в центре, сидела девушка. Её запястья были стянуты пластиковыми хомутами, но не намертво, не до синяков – скорее, символически, чтобы обозначить статус пленницы. Ноги свободны. Рот не заклеен. Она сидела неестественно прямо, и её глаза, когда она подняла голову на скрип двери, были огромными, сухими и полными не страха, а холодной, выжженной злости.

– Ася? – спросил я, замирая в дверях, сканируя комнату на предмет других угроз.

Она резко дёрнула подбородком, откидывая со лжа прядь тёмных волос.

– Кто ты? – её голос был хриплым, но твёрдым. Не сломанным.

– Андрей Лавров. Меня наняла твоя сестра. Вера. Я вытащу тебя отсюда.

На секунду в её глазах, этих больших, слишком ярких глазах, мелькнуло что-то похожее на облегчение, на надежду. Но оно исчезло быстрее, чем успело проявиться, сменившись знакомым уже мне презрением и горькой усмешкой.

– Вера… – Ася фыркнула, и этот звук был полон такой незамаскированной горечи, что стало ясно: их отношения – не история о любящих сёстрах. – Конечно. Она всегда «решает вопросы». Всегда знает, что лучше. А потом смотрит в глаза и говорит, что спасала. Лучше бы ты не приходил.

Я игнорировал её слова, приблизился и, достав складной нож, одним резким движением разрезал стяжки на её запястьях. Она втянула воздух, потерла покрасневшую кожу, поморщилась, но не от боли, а от чего-то другого – от осознания освобождения, которое, похоже, её не радовало.

– Ты можешь идти? Ноги не затекли? – спросил я, помогая ей подняться. Её тело было лёгким, почти невесомым.

– Могу, – сказала она, отстраняясь от моей руки. – Но не туда, куда ты думаешь. И не с тобой.

Я не успел ни уточнить, ни понять. В ту же секунду сзади, в коридоре, раздался резкий, громкий щелчок выключателя. Лампочка над нами погасла, погрузив комнату в густую, почти осязаемую тьму. И в этой мгновенной слепоте раздался голос. Спокойный, ровный, без единой ноты напряжения. Мужской.

– Лавров. Очень не люблю, когда люди трогают чужое имущество без разрешения. Это дурной тон.

Я инстинктивно повернулся, встал между Асей и дверью, выставив перед собой нож. Но видел лишь силуэт, чёрный на чуть менее чёрном фоне коридора. Сверху, с лестницы, падал рассеянный свет уличного фонаря, очерчивая высокую фигуру в длинном пальто. Человек стоял без спешки, словно наблюдал за представлением. В его руке, опущенной вдоль тела, я различил не пистолет, а что-то более тонкое, удлинённое: корпус мощного электрошокера, того типа, что используют в частной охране.

– Кто ты? – прорычал я, чувствуя, как адреналин начинает менять химию крови, затачивая края зрения.

– Назовём меня «садовником», – предложил голос из темноты. Он звучал почти интеллигентно. – Орхидеи, знаете ли, очень капризные цветы. Требуют особого ухода. Определённых условий. Без дисциплины они вянут… или дичают.

Ася встала рядом со мной, её плечо коснулось моего локтя. Она дрожала мелкой, частой дрожью, но держалась прямо, подняв подбородок.

– Он не из клуба, – прошептала она быстро, сдавленно, будто боялась, что её слова перехватят. – Он… выше. Над всем этим. Он собирает людей. Особенных, по его мнению. Как коллекцию. Сначала наблюдает. Потом приглашает. А потом… запирает.

– Зачем? – я не сводил глаз с силуэта, пытаясь угадать его первое движение.

– Потому что может, – ответил за него «садовник», сделав лёгкий шаг вперёд. Его ботинок скрипнул по бетону. – И потому что некоторые души, Андрей, на самом деле жаждут клетки. Они ищут её. Просто не всегда признаются в этом даже самим себе. Я даю им то, чего они желают в глубине. Без иллюзий.

Он сделал ещё шаг. Расстояния теперь хватило бы для броска. Я понял: дипломатии не будет. Драки не избежать. В тесном, тёмном помещении любой промах, любая потеря равновесия станет фатальной. Моё преимущество – нож и отчаяние. Его – шокер, знание территории и ледяная уверенность.

Я бросился первым. Не на него, а в сторону, пытаясь выйти из-под прямого удара, целясь в руку, держащую шокер. Мы столкнулись в полутьме, ударились о косяк двери. Воздух с грохотом выбило из моих лёгких. Он двигался слишком плавно, слишком экономично для случайного похитителя. Каждое его движение было выверенным, тренированным. Это был профессионал. Спокойный, как скальпель хирурга.

Ася закричала. Но это был не крик ужаса. Это был резкий, пронзительный звук, похожий на сигнал. На предупреждение. И в следующую же секунду, словно по этому сигналу, сверху, с первого этажа, послышались шаги. Тяжёлые, быстрые, не скрываемые больше. Не один человек. Не два.

Дом не был пустым. Он просто ждал. Клетка открылась не для того, чтобы выпустить птицу. А для того, чтобы впустить нового зверя. И теперь ловушка, щёлкнув, захлопывалась окончательно.

Глава 4. Долги Веры

Мы выбрались чудом, на грани рефлекса и животной удачи. Удар локтем в горло «садовнику» был не боксёрским, а уличным, грязным – впадина под кадыком, где нервные узлы кричат громче разума. Он издал хрип, потеряв на секунду контроль, и этого хватило. Я рванулся к двери, не к выходу наверх, где уже слышались шаги, а обратно в тёмный коридор. Схватил Асю за руку – её пальцы были ледяными и цепкими, как когти птицы, – и потащил за собой. Наверху отворялись двери, голоса перекликались коротко, отрывисто, по-деловому. Не было бандитской суеты, криков «держи!» – только чёткие команды, распределение ролей. Это была не банда. Это была организация.

Вместо того чтобы лезть в лоб навстречу, я рванул в боковой проход, который заметил на подходе – узкую дверь, ведущую, как оказалось, в подсобку, а из неё – на кухню. Помещение было пустым, пахло старым жиром и одиночеством. На окне – решётка, но старая, сварная, крепившаяся на ржавые анкеры. Я схватил стул и с размаху всадил его в стекло, потом в переплет. Звон был оглушительным в этой тишине. Сразу сзади, в коридоре, кто-то резко ускорил шаги. Я выбил остатки стекла, протолкнул Асю вперёд, и мы вывалились во двор, в глубокий, холодный снег. Сзади, из темноты подвала, сверкнула дульная вспышка – один выстрел, сухой, приглушённый. Пуля ударила в кирпич над головой, осыпав нас крошкой. Не прицельно. Скорее, предупреждающий, сигнальный: «Мы видим вас. Игра в прятки окончена».

Мы поднялись, спотыкаясь, и побежали к забору. Я подсадил Асю, чувствуя, как её тело напряглось в отчаянном усилии, затем перелез сам, разодрав ладонь о неровный край металла. Сзади хлопали двери, кто-то негромко, но сочно ругался, но организованной погони на улицу не было – они не высыпали толпой, не закричали. Эта задержка, это нежелание шуметь, привлекать внимание соседей или случайных прохожих, было важнее любой погони. Ключевой знак: они боялись света. Публичности. Их власть была абсолютной, но только в тени.

В машине Ася сидела, сгорбившись на пассажирском сиденье, обняв себя руками так крепко, будто пыталась удержать от рассыпания. Она не плакала, не истерила. Она молчала. И эта молчаливая собранность была страшнее любых слёз. Я завёл двигатель и рванул с места, не включая фары, петляя по тёмным дворам, лабиринтам между гаражами, пока не вынырнул на пустынную просёлочную дорогу. Только тогда включил свет и растворился в скудном ночном потоке машин, едущих в сторону города.

– Ты в безопасности, – сказал я, больше чтобы прервать гнетущую тишину, чтобы услышать хоть какой-то звук, кроме рева мотора и собственного тяжёлого дыхания. Слова прозвучали пусто, как ритуальная формула.

– Нет, – ответила она, не поворачивая головы, глядя в тёмное окно, где мелькали редкие огни. – Я просто поменяла одну клетку на другую. Ты не понимаешь. Для них я теперь не добыча. Я дезертир. А дезертиров находят всегда.

Я свернул с трассы, вспомнив заброшенную автоматическую мойку на окраине, где года два назад прятал машину от слишком навязчивых «коллег». Место было мёртвым: разбитые щётки, разворованные коммуникации, пахнущее затхлостью и машинным маслом. Заглушил двигатель. Тишина, которая обрушилась на нас, была густой, тяжёлой, физически ощутимой. Она ударила сильнее, чем любой звук выстрела.

– Рассказывай, – сказал я, поворачиваясь к ней. В слабом свете приборной панели её лицо казалось вырезанным из бледного воска. – Всё. С самого начала. Без утайки. Я больше не наёмник. Я сообщник. И мне нужно знать, от чего бежать.

Ася медленно перевела на меня взгляд. Она смотрела оценивающе, холодно, будто решала не просто, стоит ли доверять, а стоит ли мне вообще продолжать жить после того, как я услышу эту историю.

– Вера не просто сестра, – начала она, и каждое слово давалось ей с усилием, будто она вытаскивала из себя занозы. – Она… мой контракт. Мой опекун, поручитель и тюремщик в одном лице. После того как наши родители… исчезли из картины, она подписала за меня бумаги. То, что я даже не читала. Она назвала это «долгом семьи». Деньги, которые надо вернуть. Связи, которые надо поддерживать. Люди, которым надо… нравиться. И клуб, «Орхидея», был частью расплаты. Я думала, это просто место для богатых чудаков. Игра для взрослых. Всё красиво: кодовые слова, правила, система стоп-слов, иллюзия абсолютной безопасности. А потом… потом появились те, кто в игры не играет. Кто считает правила условностями.

– «Садовник»?

Она кивнула, её глаза стали ещё темнее.

– Он приходил не в общий зал. Его ждали в том самом кабинете, где ты меня нашёл с Верой. Он приходил, и они разговаривали с Верой как партнёры. Как два бухгалтера, ведущие общий сложный счет. А потом… потом начались «проверки». Меня приглашали в комнаты. Не для того, что ты подумал. Со мной разговаривали. Долго. Вкрадчиво. Спрашивали не про тело – про голову. Кто мне действительно дорог. Где я бываю, когда не под присмотром. На что я готова согласиться, если мне правильно, красиво предложат. Какие у меня страхи. Какие мечты. Они составляли досье. Не на тело, на душу.

Я стиснул руль так, что костяшки побелели. В ушах зазвенело от ярости, холодной и целенаправленной.

– Ты хочешь сказать, Вера… она в теме? Она знала, что тебя готовят для чего-то подобного?

– Я хочу сказать, что Вера умеет улыбаться, глядя тебе в глаза, в тот самый момент, когда подписывает твой вексель кровью, – прошептала Ася, и в её шёпоте была бездонная, копящаяся годами горечь. – И она продала не меня. Это было бы просто. Она продала доступ. Право первого взгляда, первого вопроса, первого шага в мою частную вселенную. «Садовник» коллекционирует не тела. Он коллекционирует чужую волю. И Вера предоставила ему эксклюзивные права на мою.

В голове пронеслись обрывки: её холодная близость в кабинете клуба, тонкое, невидимое давление в голосе, когда она говорила «ты уверен, что ты тут случайно?». Сумма, которая была не платой, а намордником. Всё складывалось в чёткий, отвратительный узор, признавать который не хотелось, потому что это означало, что с самого начала я был не спасателем, а инструментом в чьём-то давно прописанном сценарии.

В этот момент телефон в кармане снова завибрировал, заставляя вздрогнуть обоих. Сообщение. От Веры. Текст был лаконичным, как приказ: «Где ты? Привези Асю ко мне. Немедленно. Адрес тот же. Обсудим безопасность.»

Ася увидела свет экрана, угадала отправителя по моему лицу и резко, с неожиданной силой, схватила мою руку.

– Не вези меня к ней, – в её голосе прозвучала настоящая, животная паника. – Пожалуйста. Она сдаст нас обоих. Сейчас ей нужна не я живая и говорящая. Ей нужна тишина. А мёртвые или снова пленённые – они очень тихие.

– Тогда куда? – спросил я, глядя на её перекошенное страхом лицо. – У тебя есть место?

Она назвала адрес – старый дом на Соколе, «квартира подруги, она в отъезде». Но в её голосе, когда она произносила это, не было уверенности, только отчаянная, последняя ставка на то, что это место ещё не внесено в досье «садовника».

Я завёл машину, выехал из укрытия мойки и направился в сторону города. И почти сразу, в зеркале заднего вида, поймал пару фар. Они появились не сразу за поворотом, а чуть позже, сохраняя постоянную дистанцию. Слишком ровно, слишком методично, чтобы быть случайным попутчиком в ночи. Они не приближались, не пытались обогнать. Они просто висели сзади, как тень.

– Нас ведут, – сказал я тихо, меняя полосу, ускоряясь и сбрасывая скорость. Фары повторяли все мои манёвры.

Ася обернулась, посмотрела в зеркало, потом на меня. Она сглотнула, и в её глазах, отражающих мерцание приборов, я увидел не страх, а горькое понимание.

– Тогда ты понимаешь, Андрей, – прошептала она, и её слова повисли в салоне как приговор. – Тебе придётся выбрать. И это выбор не между правдой и ложью. Это выбор между деньгами Веры… и жизнью. Моей. Своей. И, кажется, выбирать нужно прямо сейчас.

Отличная задача. Чтобы увеличить объем главы в два раза, сохраняя стиль и атмосферу, нужно добавить деталей: внутренних монологов, описаний, развития диалогов и промежуточных действий. Вот расширенная версия:

Глава 5. Поцелуй как оружие

Город за окном машины был не просто пейзажем – он был соучастником. Бесконечная лента тёмных, проваливающихся в никуда переулков сменялась ослепительными, режущими сетчатку проспектами, где неон выжигал на асфальте чёткие тени. Каждый метр пути ощущался не как перемещение в пространстве, а как смена декораций в плохо прописанной пьесе, где мы с Асей были не актёрами, а марионетками на коротких нитях. Мы сделали три ложных поворота – не наугад, а по старой, въевшейся в подкорку схеме: второй переулок после светофора, резкий разворот у заколоченного киоска, затем въезд во двор-колодец. Дважды поменяли направление, ныряя в арки, проезжая через глухие, пахнущие сыростью, старым железам и кислым мусором дворы, где свет фар выхватывал из мрака лишь пустые бутылки да сгорбленные фигуры котов. И наконец, с ощущением маленькой, сиюминутной победы, вырвались на широкий, залитый искусственным солнцем проспект Мира. Но облегчения не было.

Хвост – тёмный, лаконичный седан, скорее всего немецкий – держался на почтительной, профессиональной дистанции в три-четыре машины. Он не пытался приблизиться, не делал резких движений. Он просто был. Неотступный, как навязчивая мысль, которую не выбросишь из головы. Они были уверены в себе – в своих ресурсах, в своём времени. Уверены, что времени у нас меньше, чем у них терпения. И, чёрт побери, возможно, они были правы. Каждая секунда в этой липкой, напряжённой тишине тикала в моих висках тяжёлым, неумолимым метрономом, отмеряя последние минуты до чего-то неотвратимого.

– У тебя есть кто-то, кому можно доверить? – спросил я, не столько для неё, сколько чтобы разбить эту гнетущую тишину, упиравшуюся в лобовое стекло и давившую на грудную клетку. Слова прозвучали глухо, будто их проглотил обитый тканью салон.

Ася, смотревшая в своё боковое окно на мелькающие витрины, коротко, сухо засмеялась. В этом звуке не было ни веселья, ни иронии – один лишь пепел, остаток от чего-то сгоревшего дотла.

– Если бы был, я бы не оказалась в том подвале, – сказала она, не оборачиваясь. Её голос был ровным, слишком ровным для её возраста. – Доверие – это либо роскошь, которую не каждый может себе позволить, либо искусно замаскированная ловушка. Я пока не решила, что именно в моём случае. Но склоняюсь ко второму.

Я принял решение быстро, почти инстинктивно. Я отвёз её не на Сокол, на её старую, теперь, наверное, «горящую» квартиру, как она, возможно, подсознательно ожидала. Я повернул на север, к МКАД, а потом и за него – в Мытищи. В свою старую студию, свою личную «запасную нору». Место было нарочито скучное, неприметное, серое как промокашка, впитавшая всю гамму городской тоски. Типичная девятиэтажка-хрущёвка времён позднего застоя, подъезд без консьержа, без домофона, с облупленной краской на стенах и вечным запахом тления в подъезде. Соседи здесь были молчаливыми тенями, годами не знавшими имён друг друга, живущими параллельными, не пересекающимися жизнями. Идеальный склеп для того, кто хочет выпасть из реальности на пару дней и раствориться.

Я припарковался в дальнем углу двора, под скелетами голых тополей, и быстро, почти бегом, провёл Асю к подъезду. Поднял на пятый этаж по скрипучим, покрытым граффити бетонным ступеням, мимо ржавых почтовых ящиков. Щёлкнул двумя ключами в тяжёлой, обитой сталью двери – сначала основной, потом дополнительный ригель. Дверь со скрипом поддалась. Я толкнул её плечом, втянул Асю внутрь и щёлкнул выключателем.

Жёлтый, неприятный свет от голой лампочки-груши без абажура обнажил интерьер во всей его неприглядной правде. Внутри было тесно, душно и голо до монашеского аскетизма: застиранный, продавленный посередине матрас в углу на голом полу, потертый, с расшатанной ножкой стол у занавешенного плотной тканью окна, дешёвый электрический чайник с отбитым носиком на подоконнике, да пара кружек с трещинами. Ни книг, ни фотографий, ни безделушек, ни каких-либо следов личной жизни, увлечений, привязанностей. Это было не жильё. Это было временное пристанище, транзитная зона человека, который принципиально не планирует будущего дальше завтрашнего утра. Который готов в любой момент свернуться, стряхнуть с себя пыль этого места и уйти за пять минут, не оставив после себя ничего – ни запаха, ни воспоминания, ни сожаления.

– Сиди тут, – сказал я, скидывая свою куртку на единственный шатающийся стул. Голос прозвучал резче, чем я планировал. – Не выходи. Не открывай никому. Ни под каким предлогом. Даже если за дверью будут кричать, что они полиция, или сантехник от управляющей компании, или что там случился потоп у соседей снизу. Молчи, не шуми и жди меня. Понимаешь?

Она кивнула, механически, бездумно, но в её глазах – серых, как дымчатый кварц, с холодными искорками внутри – вспыхнуло и тут же погасло знакомое, животное сопротивление. Она ненавидела быть вещью, пешкой, которой распоряжаются, которую прячут и перемещают по чужой воле.

– Ты думаешь, ты контролируешь ситуацию? – спросила она, наконец оторвав взгляд от покрытой паутиной трещин стены и уставившись на меня. – Ты просто ещё не понял, не прочувствовал кожей, как здесь, в их мире, всё на самом деле устроено. Здесь нет хороших и плохих, Андрей. Это детский сад. Есть только хищники разного калибра и те наивные глупцы, кто думает, что может их перехитрить, обойти, сыграть в свою игру. И знаешь что? Первые всегда, в ста процентах случаев, съедают вторых. Со всеми потрохами.

Я не стал тратить время и силы на спор. Бесполезно. Вместо этого я подошёл к старому, дребезжащему шкафу, пахнущему нафталином, пылью и забвением. Достал оттуда свою самую потрёпанную, немаркую куртку из плотного тёмного брезента – старую рабочую одежду. Методично, по очереди проверил все карманы: внешние, внутренние, потайные. В одном из таких потайных отделов, аккуратно вшитом за подкладкой у спины, мои пальцы наткнулись на знакомый прямоугольник. Я вытащил его. Старый, дешёвый, давно снятый с производства телефон-раскладушка. Экран крошечный, кнопки стёртые. Запасной аэродром. Телефон «на тот самый чёрный день», который, суеверно надеясь, никогда не наступит. Сегодняшний день, окрашенный в густой, как смоль, полумрак, был выкрашен именно в этот, беспросветный цвет.

– Я поеду к Вере, – объявил я, не глядя на Асю, пряча телефон во внутренний карман джинсов.

Она вскочила с матраса, как от мощного толчка тока, её лицо исказила смесь ужаса и ярости.

– Это чистое, беспримесное самоубийство! Ты что, совсем рехнулся? Она тебя сдаст в первую же секунду, не моргнув глазом! Или Ганин при тебя же и воспользуется, как консервным ножом! Ты для них уже не частный детектив, ты – проблема, которую нужно устранить!

– Мне нужно услышать её версию из её же собственных уст, увидеть её глаза в этот момент, – ответил я, автоматически проверяя обойму в пистолете, щёлкая затвором. Звук был сухим, металлическим, деловым. – И, что в сто раз важнее, мне нужно увидеть, кто стоит рядом с ней сейчас. Кто дышит у неё за спиной. Кто настоящий кукловод в этой кукольной пьесе. Если я не вернусь через шесть часов, если я просто исчезну – у тебя есть этот номер. – Я продиктовал цифры, заставляя её повторить их трижды. – Звони. И говори только одну, чёткую фразу: «Орхидея сломана». Больше ни слова. Поняла? Повтори фразу.

Она повторила монотонно, без выражения, как заклинание, выученное на незнакомом, мёртвом языке. И вдруг, на последнем слове, сделала резкий, стремительный шаг ко мне через всю комнату. Оказалась слишком близко. На расстоянии дыхания. Я почувствовал лёгкий, чистый запах её кожи – дешёвое мыло и что-то ещё, горькое и тёплое, базовый запах страха, который не скрыть никакими духами.

– Ты правда думаешь, что делаешь это из благородства? – прошептала она так тихо, что я скорее прочитал её слова по движению губ, чем услышал. – Из какого-то старого, рыцарского долга перед призраками прошлого? Или… или тебе просто нравится быть рядом с опасными женщинами? Чувствовать их тепло, их близость, и при этом знать, понимать каждой клеткой, что в любой момент это тепло может превратиться в ожог, а близость – в смертельную хватку? Это твой способ чувствовать себя живым?

Я не успел найти ответ – ни честного, ни лживого. Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Ася подняла руку – не для удара, а с какой-то странной, почти болезненной нежностью – и кончиками холодных пальцев коснулась моей щеки. Осторожно, почти невесомо, будто проверяя, живой ли я, реальный ли, или такое же призрачное видение, как и она сама. Её пальцы дрожали – мелкая, неконтролируемая дрожь, выдававшая всю её показную браваду, весь этот спектакль силы. И в эту одну, растянувшуюся до бесконечности секунду, сквозь слой усталости, грязи и взаимных манипуляций, я вдруг увидел в ней не «ключ к делу», не разменную пешку в чужой, непонятной мне игре, а просто человека. Молодую, испуганную, изломанную девушку, которую ломали не грубо, а красиво, аккуратно и со всем возможным вкусом, как дорогую, хрупкую шоколадную фигурку, наслаждаясь самим процессом.

Я взял её запястье – не грубо, не резко, но с такой недвусмысленной твёрдостью, чтобы остановить эту предательскую дрожь, чтобы обозначить границу.

– Мне нельзя этого путать, – сказал я, и мой собственный голос прозвучал чужим, отстранённым, будто доносящимся из-за толстого стекла. – Нельзя путать дело и… всё остальное. Смешивать это – смертельно. Для обоих.

Она усмехнулась, уголок её рта дёрнулся в кривой, вымученной улыбке. И, как назло, прямо в её взгляде, в этой серой глубине, мелькнул тот самый вызов – яростный, отчаянный, последний. Она наклонилась. Быстро, резко, без тени сомнения. Её губы коснулись моих – сухие, прохладные, жёсткие. Это не был поцелуй в привычном смысле. Это был точно направленный, рассчитанный удар. В нём не было ни капли нежности, ни намёка на связь, на желание, на что-то человеческое. Это было про власть. Про демонстрацию: смотри, даже загнанная в самый тёмный угол, прижатая к стене коленом, я всё ещё могу выбирать. Всё ещё могу действовать. Могу диктовать свои условия, пусть даже единственным доступным мне оружием остаётся моё собственное тело. Это был акт чистой, незамутнённой агрессии, мастерски замаскированный под мгновение интимности.

Я отстранился первым. На губах остался привкус – её дешёвой помады с ароматом вишни и чего-то ещё, горького, как полынь, и солоноватого, будто слёзы.

– Это было лишнее. И глупое.

– Нет, – парировала она мгновенно, не отводя взгляда ни на миг. Её глаза неестественно блестели в тусклом свете лампочки. – Это было самое полезное, что я могла сделать в этой конуре. Теперь ты будешь на меня злиться. По-настоящему. Будешь помнить этот поцелуй не как мимолётную слабость, а как откровенную провокацию. А злость, Андрей, ясная, холодная, собранная в кулак злость – она держит в живых, цепляет за реальность куда лучше, чем любая осторожность или, упаси боже, жалость. Жалость убивает. Злость – заставляет драться.

Я больше не сказал ни слова. Развернулся, схватил свою куртку со стула и вышел. Железная дверь захлопнулась за моей спиной с глухим, финальным стуком, похожим на звук захлопывающейся крышки гроба. Спускаясь по лестнице, я на секунду замер, прислушиваясь. Из-за двери донёсся тихий, но чёткий щелчок – она задвинула внутренний засов. Хорошая девочка. Во дворе, под скелетами тех же облезлых тополей, но уже в другом, более стратегическом месте, уже стояла машина. Её не было здесь десять минут назад, когда мы заезжали. Чёрная, словно вырезанная из самого сердца ночи, с глухими, непроницаемо затемнёнными стёклами и без номерных знаков спереди – только чистые, блестящие прямоугольники. Внутри, на водительском месте, сидел неясный силуэт. Он не включал свет в салоне, не курил, не двигался. Просто сидел и наблюдал. Выжидал. Контролировал.

Я сел в свою машину, стараясь двигаться спокойно, будто ничего не заметил. Поворот ключа, рёв мотора, слишком громкий в ночной тишине. Я выехал со двора, не глядя в зеркало, и направился в сторону центра. К Вере. В голове стоял низкий, неумолчный гул – но не от того странного, пустого поцелуя. От кристально ясного, острого, как удар тонкого стилета под рёбра, понимания, которое оформилось сейчас, в эту секунду: меня не втянули в расследование. Меня даже не втянули в игру. Меня втянули на аукцион, где все лоты были распроданы ещё до начала торгов, а все участники давно договорились о ценах. И главная, единственная ставка на этом аукционе была не деньги, не власть в привычном смысле. Это была сама Ася. Её молчание. Её тело. Её судьба. А я, по воле случая или чьей-то злой иронии, оказался то ли временным, ненадёжным хранителем лота, то ли одним из разменных предметов в этой тёмной сделке. Посторонним, который увидел слишком много.

У подъезда Веры, в престижном, дышащем деньгами и статусом доме в самом центре, с позолотой на карнизах и невозмутимым консьержем в ливрее и белых перчатках, меня уже ждали. Как будто моё приближение отслеживали по GPS. Охранник – крупный, с лицом, высеченным из гранита, и взглядом пустым, как у рептилии – молча кивнул, открыл тяжёлую дверь и проводил через просторный, выложенный холодным мрамором вестибюль к лифту, обитому полированным красным деревом. Подъём был бесшумным и неестественно плавным. Дверь в её апартаменты на самом верхнем этаже открылась сразу, ещё до того, как я успел поднять руку для стука, будто за ней кто-то стоял, неотрывно смотря в глазок всё это время.

Вера стояла спиной у огромного панорамного окна, за которым беззвучно плыл, переливаясь миллионами огней, огненный, холодный змей ночного города. В её тонких, изящных пальцах покачивался бокал с тёмно-рубиновым, почти чёрным вином. За её спиной, в глубине комнаты, в массивном кожаном кресле, словно на троне, сидел Дмитрий Ганин. Он не читал, не пил, просто сидел, сложив руки на животе. И смотрел на меня. Не как на живого человека, с эмоциями и мыслями, а спокойно, отстранённо, аналитически – как на цифру в ежеквартальном финансовом отчёте, которая выбивается из общего ряда и которую вот-вот придётся без сожаления подкорректировать, стереть.

– Где Ася? – спросила Вера, не оборачиваясь. Её голос был гладким, бархатистым, как поверхность дорогого, старого коньяка в хрустальном графине. В нём не было ни тревоги, ни нетерпения. Только констатация факта.

– В безопасности, – ответил я, останавливаясь на пороге, не переступая незримую, но хорошо ощутимую грань. – Пока что.

Она медленно, с театральной неспешностью повернулась. Её взгляд, всегда такой томный, насмешливый, играющий, теперь стал другим – тоньше, острее, жёстче. Он будто сфокусировался, превратился из рассеянного света в луч лазера. В лезвие бритвы, которым можно провести по коже, не оставив сначала ни царапины, но уже чувствуя обещание боли.

– Ты нарушаешь условия нашего… давай назовём это сотрудничеством, Андрей, – произнесла она, делая крошечный глоток. – Я достаточно ясно просила: найти и вернуть. Не прятать. Не перепрятывать. Не играть в свои игры.

– Условия имеют дурную привычку меняться сами собой, – парировал я, впуская в свой голос лёгкую, почти неощутимую ноту усталой иронии, – когда в процессе выясняется, что наниматель, заказчик, может оказаться вовсе не стороной, пострадавшей от преступления, а его прямым соучастником. Или даже режиссёром.

Тишина, воцарившаяся после этих слов, была особого свойства. Она не была пустой. Она повисла в просторной, стильной гостиной густая, тяжёлая, плотная, как смог. Как нож, замерший в самой высокой точке перед тем, как рухнуть вниз с неумолимой силой гравитации. Вера медленно, очень медленно улыбнулась. Это была идеальная, отрепетированная улыбка светской львицы, но в ней не было ни капли тепла, ни искорки живого чувства. Только холодный, полированный фарфор.

– Соучастником чего, интересно? – протянула она, играя бокалом, наблюдая, как тягучие «ножки» вина стекают по стенкам. – Того, что моя инфантильная, вечно недовольная сестрёнка решила поиграть во взрослые, опасные игры с чужими, очень дорогими игрушками и, как любой дилетант, естественно, проиграла? И теперь ищет, на кого бы свалить последствия своей глупости?

Ганин бесшумно, с кошачьей грацией поднялся с кресла. Его дорогой, идеально сидящий костюм не издал ни шелеста, не образовал ни одной лишней складки. Он сделал несколько шагов вперёд, сократив дистанцию, но не вторгаясь в личное пространство. Рассчитано.

– Андрей Викторович, – сказал он мягко, почти отечески, с лёгким укором в голосе, будто обращаясь к непослушному, но способному ученику. – Вы, по всей видимости, зашли уже слишком глубоко в воду, в которой не стоило бы даже мочить ноги. Вы плаваете на глубине, где давление может раздавить гораздо более крепкие субмарины. Мы – разумные люди. Мы можем сделать вид, что вы ничего лишнего не видели, ни о чём не догадываетесь. Вы просто вернёте девушку. Туда, где ей положено быть. Мы закроем этот нелепый, затянувшийся вопрос тихо и аккуратно. И вы… вы уйдёте отсюда живым. И что немаловажно – целым. Насколько это вообще возможно в данной ситуации.

– А если нет? – спросил я, глядя ему прямо в глаза, стараясь разглядеть в их каменной неподвижности хоть какую-то трещину, намёк на сомнение или эмоцию. – Если я откажусь играть по вашим внезапно изменившимся правилам?

Вера вдруг сорвалась с места. Стремительно, как пантера, она подошла ко мне вплотную, так близко, что я почувствовал тепло её тела и запах дорогого, удушающе-сладкого парфюма, окутавшего меня густым, дурманящим облаком. Как тогда, в полумраке ночного клуба, но теперь без намёка на флирт. Только угроза.

– Тогда, – прошептала она так, что услышал, наверное, только я, а её губы почти, почти коснулись моего уха, посылая по спине холодные мурашки, – ты узнаешь маленький секрет. У орхидеи, которую так боготворят за нежность и изысканность, есть не только хрупкие лепестки. У неё есть крепкие, цепкие, удушающие корни. И есть яд. Очень медленный, почти неощутимый вначале, но смертельный и… невероятно изысканный. Ты будешь чувствовать, как он разливается по твоим венам, и ничего не сможешь с этим поделать.

И в этот самый, выверенный до миллисекунды момент, будто по сигналу невидимого режиссёра этой мрачной пьесы, в кармане моей старой куртки, небрежно брошенной на стул у двери, что-то ожило. Завибрировало. Один раз. Коротко, резко, как судорога умирающего насекомого. Пауза. Затем снова. Настойчивее. Это был старый телефон. Сообщение. Я знал, от кого, даже не видя экрана. Не нужно было. Всё и так было понятно.

Я мысленно, с пугающей чёткостью, увидел зелёные буквы, горящие на том крошечном, потёртом экране в мытищинской студии, в той серой, душной норке: «В подъезде кто-то ломится. Их несколько. Они знают адрес. Торопись. Или уже не торопись.»

И в этот миг все иллюзии, все полутона, все возможности для манёвра рухнули. Мышиная возня закончилась. Теперь выборов, по сути, не оставалось. Их и не было с самого начала. Аукцион, на который меня пригласили в качестве статиста, официально и с треском перешёл в свою финальную, силовую, кровавую стадию. Оставалось только одно – решить, хотя бы для себя, кто в итоге станет товаром, а кто, ценой неимоверных усилий и, возможно, собственной души, попытается выйти из этого зала если не победителем, то хотя бы живым. И я уже чувствовал, как в пальцах, сжатых в кулаки, нарастает та самая холодная, ясная, спасительная злость, о которой говорила Ася.

Глава 6. Орхидея сломана

Тишина в гостиной Веры была не просто отсутствием звука. Она была живой, плотной субстанцией, впитавшей в себя запах дорогого парфюма, старинного дерева и ледяного высокомерия. Вера смотрела на меня не как на человека, а как смотрят на вещь, на инструмент, который вдруг, к всеобщему недоумению, решил проявить собственную волю, затупиться в самый неподходящий момент. Её взгляд, обычно томный и играющий, сейчас был лишён всякой игры. Это был взгляд оценщика, холодно и быстро прикидывающего стоимость ущерба и затраты на ремонт или утилизацию.

Ганин стоял рядом, чуть в стороне – не явная, кричащая угроза, а её спокойное, элегантное оформление. Дорогая, идеально отглаженная рубашка, безупречный покрой пиджака, скрывающего очертания тела. Спокойный, почти гипнотический голос, под который хочется уснуть и согласиться с чем угодно. Правильные, выверенные слова, упакованные в обёртку здравого смысла. Он был воплощением той силы, которая не кричит, потому что её услышат и так; которая не угрожает напрямую, потому что её угрозы – это законы физики, действующие неотвратимо, как сила тяжести.

– Ты не понимаешь, во что лезешь, Андрей, – сказала Вера, и в её голосе впервые прозвучала не притворная, а настоящая усталость, усталость от необходимости объяснять очевидное. – Ты видишь какую-то драму, благородное спасение. А я вижу дыру в бюджете, в репутации, в том хрупком равновесии, которое держит на плаву очень многое. Я пытаюсь эту дыру аккуратно, тихо закрыть. А ты своим неуклюжим любопытством только расширяешь её. Ты ломишься в закрытую дверь, не понимая, что за ней – обрыв.

– Интересная метафора, – отозвался я, заставляя себя дышать ровно. – Только непонятно, дыра – это твоя собственная сестра, которую я нашёл в бетонном подвале, привязанную к трубе? Или дыра – это человек, который её там держал, и чьё существование теперь… неудобно? Которого тоже нужно «аккуратно закрыть»?

Её лицо, обычно столь безупречно контролируемое, на миг дрогнуло. Не вся, а лишь тонкая, выщипанная дуга левой брови. Подернулась и замерла, как струна после случайного прикосновения. Этого было достаточно. В этой микроскопической судороге я прочитал больше, чем в десятке её красивых фраз. Я попал в точку.

– Андрей, – мягко, почти ласково вмешался Ганин, делая едва заметный шаг вперёд, как опытный переговорщик, разделяющий дерущихся. – Давайте опустим эмоции на уровень ниже. Они затуманивают суть. Вы – профессионал. Мы наняли вас как профессионала для конкретной, чёткой задачи: найти и вернуть Асю Фёдоровну. Вы блестяще справились с первой частью. Теперь завершите вторую. Верните её. И тогда все стороны останутся… если не довольны, то удовлетворены. Баланс будет восстановлен. Ваш счёт будет оплачен с существенным бонусом за оперативность и… за молчание.

Он говорил так разумно, так убедительно, что на секунду в голове мелькнула абсурдная мысль: а что, если они правы? Что если это и есть самый простой и чистый выход?

Но я вспомнил глаза Аси в тусклом свете подвальной лампочки. Не тогда, когда она целовала меня, а раньше – когда она просто смотрела в стену, отключившись от реальности. Взгляд животного, которое знает, что его ведут на убой.

– Ася, – сказал я, и мой голос прозвучал резко, режу тишину, – боится вас. Сильнее, чем того человека в подвале. Похититель мог забрать её свободу. Вы… вы собираетесь забрать что-то большее. И она это знает.

Вера замерла на мгновение, а потом медленно, как хищница, оценивающая дистанцию до прыжка, подошла ближе. Она вошла в моё личное пространство, нарушив все неписаные границы. Я почувствовал тепло её тела, уловил каждый нюанс её сложного, тяжёлого аромата. Её голос опустился до опасного, интимного шёпота, предназначенного только для моих ушей.

– Она боится не меня, глупыш. Она боится последствий. Своей глупости, своих амбиций, своего желания поиграть в игры, правила которых ей никогда не понять. Как, впрочем, и ты. Ты просто ещё не дошёл до той черты, где понимаешь, что уже подписался под всем этим. Своим любопытством. Своим… благородным порывом. Ты уже в долгу. И счёт будет предъявлен.

В этот момент, будто подтверждая её слова, в кармане моей куртки, на стуле у двери, снова заходило, задергалось в немой агонии. Вибрация. Короткая, отрывистая серия импульсов. Второе сообщение. Телефон, старый и глупый, не умел скрывать свою тревогу. Он просто звенел тихим, назойливым звоном внутри ткани.

Ганин, с его дотошным вниманием ко всему, заметил. Его взгляд, скользящий по мне, на секунду задержался на груде тряпья на стуле, затем вернулся к моему лицу. В его карих, непроницаемых глазах что-то промелькнуло – не тревога, а скорее лёгкое, научное любопытство.

– Вас что-то отвлекает, Андрей Викторович, – констатировал он. Не вопрос. Констатация. – Получили важное известие?

Я почувствовал, как по спине, от копчика до затылка, пронзительной иглой пробежал холодный, липкий ток страха. Но вместе с ним пришла и ярость. Глухая, слепая, отчаянная ярость загнанного в угол зверя, который уже не ищет выхода, а готов рвать зубами всё, что попадётся.

Я улыбнулся. Широко, неестественно, обнажив зубы. Так улыбаются люди, у которых внутри полыхает пожар, а снаружи – только эта странная, жутковатая гримаса.

– Да, Дмитрий Сергеевич, – сказал я с фальшивой, почти панибратской лёгкостью. – Получил. Можно сказать, счёт. Счёт за ваш… необыкновенный сервис. И, знаете, сумма астрономическая.

Не дожидаясь ответа, реакции, разрешения, я резко развернулся на каблуке и направился к выходу. Шагнул к двери, к своей куртке. Из периферийного зрения я увидел, как огромный, молчаливый охранник у двери кабинета Веры мгновенно напрягся, его плечи развернулись, блокируя проход. Он был как скала. Непробиваемая.

Но я не останавливался. Я уже почти налетел на него, когда за спиной раздался голос Веры. Без повышения тона, даже тише обычного.

– Стоп.

Охранник замер. Я прошёл мимо, схватил куртку. Засунул руку в карман, нащупал холодный пластик телефона. Зажал его в кулаке.

– Ты всё равно вернёсь, Андрей, – произнесла Вера, и теперь её голос звучал уже не за моей спиной, а из глубины комнаты, но каждое слово долетало отчётливо, будто она стояла рядом. – Потому что в твоём сценарии не предусмотрено варианта «уйти красиво». Ты либо вернёшься с ней, либо вернёшься за своим… утешением. Или за расплатой.

Я не оглянулся. Рванул дверь на себя, выскочил в коридор, услышав, как массивная дверь с мягким щелчком закрылась за мной, отсекая тот мир холода, лжи и расчёта. Я не пошёл, а побежал по длинному, устланному ковром коридору к лифту. Бил по кнопке. Лифт медлил. Я рванулся к лестнице, снося по три ступеньки, пока не вылетел в вестибюль. Консьерж в ливрее бросил на меня удивлённый взгляд. Я пронёсся мимо, выскочил на ночную улицу, втягивая в лёгкие колючий, пропитанный выхлопами воздух.

Моя машина стояла там, где я её бросил. Я влетел внутрть, ключ в замок, поворот – двигатель взвыл протестующим, злым рёвом. Я выжал сцепление, втопил газ и рванул с места, едва не задев зеркалом дорогой внедорожник. Город поплыл за окном не картинкой, а грязно-оранжевым, смазанным водоворотом огней, теней, силуэтов. Фонари мелькали, как стробоскоп, выхватывая из темноты обрывки асфальта, лица пешеходов, рекламные щиты. В голове отключилось всё. Все мысли, все сомнения, все сложные построения. Осталась только одна, простая и ясная, как приказ: Не дать. Не дать им забрать её. Не отдать её второй раз. Не позволить этому случиться. Это было уже не дело, не долг, не авантюра. Это было что-то инстинктивное, глубинное, потаённое.

Дорога в Мытищи, которая обычно тянется мучительно долго, в этот раз пролетела в каком-то временном провале. Я не помнил светофоров, поворотов, машин на трассе. Помнил только спидометр, стрелка которого постоянно ползла за сотню, и своё собственное лицо в зеркало заднего вида – бледное, с плотно сжатыми губами и пустыми глазами.

Я влетел во двор на такой скорости, что шины взвыли на повороте, оставляя на асфальте чёрные полосы. Выскочил из машины, даже не заглушив мотор. Подъезд встретил меня тем же, чем и всегда – запахом сырости, старения и чужих, дешёвых сигарет. Но сегодня в этот фон вплетался ещё один – едва уловимый, холодный шлейф чужого присутствия. Не соседского. Профессионального.

Я взлетел по лестнице, не чувствуя ног. Пятый этаж. Моя дверь. Она была закрыта. Но не так, как я её оставил. Замок не был выбит, не было следов грубого взлома. Его просто… открыли. Аккуратно. Чисто. Профессионально, как и всё, что делали люди Ганина. Словно моя квартира была не крепостью, а временным хранилищем, куда у них всегда был ключ.

Я толкнул дверь. Она бесшумно подалась внутрь. Тьма в прихожей была абсолютной, густой, как чёрная краска. Я замер на пороге, прислушиваясь. Тишина. Не живая, наполненная шорохами спящего дома тишина, а мёртвая, выхолощенная, опустошённая. Тишина после битвы, после того, как всё кончено.

Я вошёл и щёлкнул выключателем. Жёлтый свет лампочки обрушился на хаос.

Матрас в углу был не просто смят. Он был сброшен с места, перевёрнут, из него торчали клочья ваты, будто его рвали в поисках чего-то спрятанного внутри. Стол, тот самый шаткий стол, был сдвинут с привычного места у окна, отброшен к стене, и одна его ножка теперь была кривой, надломленной. Дешёвый электрический чайник валялся на полу, от него в сторону тянулась лужица воды, уже почти высохшая. Вся комната, этот убогий склеп, была перевёрнута с ног на голову. Всё было тщательно, методично обыскано. Но это был не грабёж. Это была зачистка. Удаление следов.

И – пустота. Абсолютная, звонкая. Ни звука, ни дыхания, ни намёка на то, что здесь минуту назад была живая, дрожащая от страха девушка.

Моё дыхание стало частым, поверхностным. Я стоял посреди этого маленького апокалипсиса, чувствуя, как ярость сменяется леденящей, тошнотворной пустотой. И тогда я увидел. На полу у самого входа, прямо на пороге, там, где нельзя было не наступить, аккуратно, почти торжественно лежали два предмета.

Первый – маленькая, изящная вещь. Чёрная орхидея. Не живая, а сделанная из какого-то твёрдого, блестящего материала – эмали, может быть, или лакированного металла. Это была брошь, или значок. Её лепестки были неестественно острыми, стилизованными под клинки, под шипы. Она была красива и откровенно зловеща. Символ. Их символ.

Рядом с ней, будто специально положенная с геометрической точностью, лежала смятая бумажка. Вырванный из простого, дешёвого блокнота в клетку листок. На нём, ровным, безличным почерком, было выведено:

«Орхидея сломана. Ты опоздал.»

Я наклонился. Поднял бумажку. Буквы не расплывались, чернила были обычной шариковой ручкой. Я медленно, с невероятным усилием, сжал этот клочок бумаги в кулаке. Сжимал до тех пор, пока суставы не побелели и не заболели тупой, пронзительной болью. Боль была единственным, что казалось сейчас реальным.

Они не просто забрали её. Они не просто стёрли её с этого места, как стирают ошибку с доски. Они оставили мне метку. Вежливую, ясную, недвусмысленную визитную карточку. Чтобы я понял раз и навсегда: это больше не было спасательной операцией, не было детективным расследованием, не было погоней за правдой.

Это была охота. И я только что получил доказательство, что я в ней – не охотник. Я был дичью. Или, что ещё хуже, – гончей, которой позволили потрепать зверя, прежде чем забрать его у неё из-под носа, чтобы показать её место. Место слуги. Место никчёмного, глупого инструмента.

А в кармане, в моей руке, всё ещё беззвучно вибрировал старый телефон, на экране которого, я знал, горело неотвеченное сообщение. Последний крик из темноты, на который я не успел.

Глава 7. Импровизация

Воздух в гостиной Веры казался дорогим и спёртым, как в саркофаге. Тишина после моих слов повисла не пустотой, а тяжёлым, звонким предупреждением – будто где-то далеко лопнула струна огромного контрабаса, и её неслышный гул дрожал в костях. Вера смотрела на меня тем взглядом, которым смотрят на неодушевлённый предмет, внезапно проявивший непокорность. Не на человека, не на оппонента – на вещь. На дорогой, но вышедший из строя механизм, который начал давать сбои в самый ответственный момент. В её карих, обычно томных глазах не было ни гнева, ни раздражения. Лишь холодная констатация поломки и быстрый, почти машинальный расчёт: чинить или утилизировать с наименьшими издержками.

Ганин стоял рядом, являя собой идеальное воплощение угрозы нового порядка. Не кричащей, не кровавой, а административной. Он был похож на очень дорогой, очень чистый конверт с сухим официальным уведомлением о банкротстве или выселении. Его угроза заключалась в безупречности: идеально отглаженная бледно-голубая рубашка, пиджак, сидящий так, будто вылит из гипса, спокойный, бархатный голос, звучавший как запись с аудиогида в музее современного искусства. Он не рычал, не сжимал кулаков. Он просто был. Оформление, рама, в которую была заключена реальная сила. Его присутствие говорило: здесь всё решено, всё просчитано, любое сопротивление – досадная погрешность в расчётах, которую быстро исправят.

– Ты не понимаешь, во что лезешь, Андрей, – произнесла Вера, и в её голосе, всегда игривом или сладком, прозвучала новая, металлическая нота. Нота усталости от необходимости растолковывать взрослому человеку простейшие правила арифметики. – Твоё воображение рисует тебе мелодраму. Спасение принцессы из лап дракона. Но в реальности нет ни принцесс, ни драконов. Есть баланс. Есть система. Есть цифры. Я сейчас пытаюсь заделать одну маленькую, но очень неприятную брешь в этой системе. Ты же, со своим неуместным, дилетантским упрямством, не заделываешь её, а расковыриваешь до размеров пропасти. Ты ломишься в запертую дверь, не зная, что за ней обрыв. И ты тащишь за собой на край всех, кого коснулся. Включая ту, кого якобы спасаешь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.