Владимир Кожедеев
Цифирь и воля

Глава 1.

Боярыня Анна Всеволодовна, урожденная Анна Крылова, московский химик-технолог 2023 года, уже третий год как «гость» в теле молодой вдовы в удельном городе Белогорье. Спасаясь от тоски и интриг, она устроила в светелке подобие лаборатории: глиняные реторты, банки с травами, дистилляты. Местные шептались, что боярыня колдует, но боялась – знала она толк в ядах и лечебных снадобьях.

Беда пришла, откуда не ждали. Из стольного города прибыл княжеский сын, молодой, горячий Святослав Игоревич. И закатил пир на весь мир. Пир прервался криком: княжич схватился за горло, повалился на дубовый стол, а перед ним стояла кружка с его личным заморским напитком – чем-то вроде разведенного спирта, который он хвастался привезти от немцев.

Лекарь лишь руками развел: «Яд. Сильный, мгновенный». Взгляд гостей и слуг упал на Анну. Кто еще в Белогорье разбирается в зельях? Да еще и вдова, чей муж погиб при странных обстоятельствах…

Но Анна, побледнев, смотрела не на княжича, а на кружку. И ее мозг, привыкший к стандартам и ГОСТам, забил тревогу. Слишком чистая реакция. Никаких посторонних симптомов. Как цианид в плохом детективе. Не бывает так.

Пока бояре суетились, а княжеская стража грубо обыскивала ее светелку, она сделала шаг вперед, к телу.

– Постойте! – голос ее, тихий, но отточенный годами совещаний, прозвучал как удар хлыста. – Княжич жив.

Все замерли. Действительно, грудь Святослава едва заметно дышала. Это был не яд, а мощнейший наркоз. Кто-то хотел не убить, а… вывести из игры на время? Но зачем?

Расследовать поручили воеводе Григорию, человеку грубому и прямолинейному. Анна знала, что он ограничится пыткой самого очевидного подозреваемого – ее. И она сделала то, на что не решилась бы ни одна боярыня: предложила помощь. Как человек, знающий свойства трав и минералов.

Григорий фыркнул, но князь, отец пострадавшего, кивнул: «Пусть помогает. Но если виновата она – на дыбу».

Работа началась. Анна попросила осмотреть все, что привез княжич. Среди вещей был ларец с «диковинами»: зеркальце в серебряной оправе, странная синяя «светящаяся плитка» (севшая батарейка от какого-то гаджета), перо с нестираемыми чернилами и… пустая склянка из-под какого-то лекарства с полустертой латинской аббревиатурой.

Латынь Анна не знала, но аббревиатура «Propofol» резанула глаза. Пропофол? Средство для анестезии! Значит, попался не один она. Кто-то из «попаданцев» был в свите княжича и использовал медицинские препараты. Но зачем усыплять своего покровителя?

Тут воевода Григорий доложил: пропал казначей княжича, малый грамотный, по имени Нестор. Исчез и синий ларец с деньгами для закупки мехов у местных племен.

Картина стала ясна для всех: казначей украл казну, а княжича устранил, чтобы скрыться. Но для Анны пазл не складывался. Зачем оставлять улику – пустую склянку от пропофола? И как Нестор, человек своего времени, рассчитал точную дозу, чтобы не убить?

Она пошла в покои, где жил казначей. Никаких следов «современности». Зато на столе лежала исписанная цифрами и странными знаками береста. Анна присмотрелась: это была попытка построить… кривую вероятности? Рядом – чертеж не то мельницы, не то простейшего парового двигателя.

Он не просто попаданец. Он инженер. Или физик.

Вдруг ее осенило. Она схватила бересту и побежала к воеводе.

– Он не убежал! Он пошел к старой мельнице на речке! И деньги ему не нужны!

Григорий, изумленный ее уверенностью, все же отрядил стражу. В полуразрушенной мельнице они нашли Нестора. Не грабителя, а одержимого. Он, обложенный чертежами, пытался приладить к колесу странный механизм из частей повозки и того самого ларца. Деньги лежали нетронутые в углу.

Увидев стражу, он не испугался, а закричал:

–Я почти рассчитал коэффициент! Еще день, и я дам вам энергию! Вечную энергию!

Его скрутили. Анна подошла и тихо, по-русски, но с интонацией своего мира, спросила:

–Зачем же ты усыпил Святослава?

Нестор, он же Николай, инженер-энергетик из Нижнего Новгорода, посмотрел на нее пустыми глазами.

–Он назвал мои расчеты «бесовскими». Грозился сжечь. Я должен был закончить… Прототип. Надо было его просто… отключить на время. Я же точно рассчитал дозировку.

Он был одержим идеей изменить мир, не понимая, что изменил лишь свою судьбу. Склянку с пропофолом он привез «на всякий случай» – от мигреней, как он думал.

Дело было закрыто. Казна возвращена. Княжич очнулся, не помня ничего. Нестора-Николая, объявившего на допросе о «вечном двигателе», сочли бесноватым и заточили в монастырскую темницу для «исцеления от демонов».

Анна Всеволодовна стояла у окна своей светелки, глядя на закат над деревянными стенами Белогорья. Она раскрыла дело, используя логику и знания из другого мира. Но победа была горькой. Она нашла своего, такого же потерянного во времени человека, и не смогла ему помочь. Он был сломлен этим миром быстрее и страшнее, чем она.

Воевода Григорий принес ей княжескую благодарность: соболью шубу и уверение, что подозрения с нее сняты. Глядя на ее скромную «лабораторию», он хмуро спросил:

– Как ты догадалась, где его искать, боярыня?

Анна вздохнула, поправляя кисейный рукав, скрывавший след от когда-то любимых часов.

–Он оставил расчеты, воевода. По ним видно было, что его мысль привязана к движению воды. А мельница – единственное место здесь, где вода приводит в движение механизм. Он не мог уйти далеко от своей идеи. Все одержимые так.

Григорий покачал головой, не поняв до конца. А Анна поняла вдруг, что ее детективная работа в этом мире только началась. Потому что она теперь знала наверняка – она не одна. И не все «попаданцы» способны выжить, не навлекая на себя и других беду. А значит, впереди будут новые странные дела, где знание химии, психологии и просто здравый смысл окажутся самым ценным – и самым опасным – оружием.

Она потушила свечу. В темноте за окном мерцали такие же далекие и холодные, как и в ее прошлой жизни, звезды. Но теперь ей предстояло разгадывать тайны не вселенной, а человеческих сердец, заброшенных в чуждый им век.

Глава 2.

Давайте заглянем в ту самую ночь, когда Анна Крылова перестала быть собой и стала боярыней Анной Всеволодовной. Это история не о мгновенном переносе, а о медленном, мучительном погружении в чужую жизнь.

Москва, 2023 год. Анна Крылова, старший научный сотрудник в НИИ полимерных материалов, засиделась на работе допоздна. Шел скучный проект по улучшению термостойкости пластиков, окончательный срок горел, а коллеги разбежались. В лаборатории пахло растворителем, жужжали вытяжные шкафы. На мониторе – бесконечные графики, в голове – навязчивая мысль о бессмысленности этого титанического труда ради отчетной бумажки.

Она потянулась к кружке с остывшим кофе, и резкая, спазматическая боль пронзила виски. Не мигрень, а что-то иное – ощущение растяжения, будто пространство внутри черепа на миллисекунду разверзлось. Перед глазами поплыли радужные круги, звук жужжания вентиляции исказился, стал низким, густым, как шум водопада.

Анна встала, чтобы открыть окно, и мир качнулся. Пол ушел из-под ног. Она не упала, а будто провалилась – не в обморок, а в густую, вязкую темноту, где не было ни верха, ни низа. Последнее, что она ощутила физически, – холодное стекло колбы в своей руке.

Тишина. Абсолютная, бездонная. Потом – голоса. Глухие, далекие, словно из-под толщи воды.

– «…дышит еще…»

– «…отходи, не накликай беду…»

– «Всё, конец боярыне нашей…»

Ей было невыносимо тяжело. Тяжело дышать. Тело было чужим, непослушным, закованным в какую-то душащую скорлупу. Она попыталась открыть глаза. Ресницы слиплись. Свет, тусклый, желтоватый, резанул сетчатку. Не ровный свет люминесцентных ламп, а прыгающие тени от огня.

Над ней склонилось лицо. Женское, немолодое, изможденное, в платке, плотно повязанном под подбородком. Глаза полы ужаса и жалости.

– «Боженька, родимая, очнулась?» – прошептало лицо, и Анна поняла, что слышит не современный русский, а что-то архаичное, диалектное, но… понятное. Знания вливались в сознание, как холодная вода в раскаленный песок, обжигая и оседая.

Она не смогла ответить. Горло не слушалось. Она лишь скользнула взглядом по темному, низкому потолку с массивными балками, по закопченной бревенчатой стене, по иконке в углу, лик которой едва угадывался в полумраке.

Это был не сон. Слишком яркими были тактильные ощущения: грубое, колючее полотно на теле, давящая тяжесть на голове, сладковато-гнилостный запах лечебных трав и чего-то еще – немытого человеческого тела, воска, древесной смолы.

Наступила вторая волна – волна памяти. Вернее, обвал. Обрывки картинок, чувств, слов. Володя. Муж. Молодой боярин. Упал с коня на охоте. Тоска. Бесконечная, как северная зима. Одиночество. В тереме, полном чужих, завистливых глаз. Имя. Анна. Дочь Всеволода. Из рода незнатного, но верного. Белогорье. Удел. Глушь. Леса.

Ее собственная личность, Анна Крылова, 34 года, кандидат наук, разведена, любит горные походы и сложные кроссворды, сжималась в крошечный, твердый шар где-то в центре этого нового, чуждого сознания. Она была заключенной в теле боярыни Анны.

Следующие дни и недели слились в кошмарный, лихорадочный бред. Физическая слабость от болезни (старая Анна, видимо, слегла с воспалением легких после похорон мужа) совместились на чудовищный психологический шок.

Она лежала, притворяясь все еще слабой и «не в себе», что было близко к правде, и впитывала мир через щели в пологе кровати. Служанки, две девки – Марфутка и Аленка. Лекарь-знахарь, ворчащий что-то о «порче». Священник, отец Елисей, читающий отходные молитвы с деловой, привычной скоростью.

Анна Крылова боролась. Ее оружием был метод. Наблюдение. Анализ. Она заставляла себя запоминать имена, детали быта, интонации. Она училась управлять новым телом: ходить в длинной, путающейся в ногах одежде. Есть деревянной ложкой из общей миски пресную похлебку и жесткую солонину, скрывать ужас перед отсутствием элементарной гигиены.

Первым осознанным поступком «новой» Анны стал отказ от кровопускания, которое настойчиво предлагал лекарь. Она собрала все силы, посмотрела на него прямым, холодным взглядом (взглядом начальника на нерадивого лаборанта) и сказала хрипло, но твердо:

– Не тронь. Сама знаю, что мне надо. Принеси коренья, о которых говорила: дягиль, иван-чай.

Она назвала то, что смутно всплывало из обрывков памяти боярыни и из собственных знаний о фитотерапии. Лекарь отшатнулся, увидев в ее глазах не привычную тоску вдовицы, а железную волю. С этого момента по терему пополз слух: «Боярыня после болезни – другая стала. Взгляд у нее… колючий».

Силы возвращались. С ними возвращалась и невыносимая тоска по своему миру. По электричеству, по горячему душу, по кофе, по интернету, по возможности просто взять и уехать. Здесь же она была собственностью – рода, мужа (пусть и покойного), этой усадьбы. Бежать было некуда. Женщина одна в лесу – легкая добыча для зверя, разбойника или просто суровой природы.

Однажды ночью, в приступе отчаяния, она укусила себя за руку до крови, чтобы проснуться. Не проснулась. Тогда Анна Крылова поняла: это навсегда. Либо сойти с ума, либо адаптироваться.

Ее спасла скука и профессиональная деформация. В светелке, где старая Анна вышивала и молилась, новая Анна начала исследовать. Сначала просто из любопытства: что за травы в мешочках? Как устроена печь? Из чего сделаны свечи?

Потом пошла дальше. Она приказала принести ей глины, древесного угля, песка. Под предлогом «занятия от тоски» начала эксперименты. Попробовала сделать примитивный фильтр для воды. С помощью медного таза и снега получила дистиллированную воду. Нашла в кладовой квасцы и, вспомнив курс неорганической химии, попыталась получить что-то вроде протравы для тканей.

Это было отчаянной попыткой сохранить себя. Каждый удавшийся опыт, каждая логически выверенная цепочка «причина-следствие» была якорем, цепляющим ее рациональный ум за реальность.

Но мир сопротивлялся. Когда она попыталась объяснить ключнице принцип действия дрожжей для лучшего подъема теста, та перекрестилась и убежала. Когда спросила о месторождениях серы или селитры, на нее посмотрели как на одержимую. Ее знания были бесполезными осколками звездолета, упавшими в деревянный мир сохи и свечи.

Перелом наступил весной. В усадьбу приехал приказчик из деревни, мужик по имени Терентий, с жалобой на падеж овец. Местный знахарь говорил о «сглазе». Анна, слушая скучные, тягучие речи, вдруг уловила знакомые симптомы. Не чума, не ящур. Это было похоже на отравление определенным видом плесени, поражающей сено.

Она прервала его, спросив о том, как хранилось сено, не было ли в стогу темных, сырых пластов. Терентий остолбенел. Оказалось, было. Анна, борясь с дрожью в голосе (впервые она говорила о деле, а не о быте), дала инструкции: сжечь зараженный стог, пролить уксусом ясли, пасти овец на другом склоне.

Через месяц Терентий вернулся, низко кланяясь, с благодарностями и парой живых гусей. Падеж прекратился. В ее глазах он видел не «колдовство», а действенное знание. Это был первый луч признания в этом мире.

В ту ночь Анна Всеволодовна (она уже начинала отзываться на это имя) не спала. Она сидела у окна и смотрела на Млечный Путь, яркий, не засвеченный огнями городов. Горечь утраты никуда не делась. Она будет гореть всегда, как тлеющий уголек. Но теперь к ней добавилось что-то еще. Острый, холодный интерес ученого к новой, неисследованной среде. И понимание.

Ее предшественница, боярыня Анна, была тенью, тихой, несчастной женщиной, которую этот мир почти стер. Анна Крылова, с ее аналитическим умом, волей и отчаянной тоской по иному, была слишком твердой, слишком «кристаллической». Мир не смог ее растворить. Он начал стачивать ее грани, превращая в некий гибрид. В боярыню с памятью и мышлением из будущего. В человека, который должен был ходить в длинном платье и знать придворные обычаи, но думать категориями причинности, дозировки и эффективности.

Она потеряла все. Но в этой потере она нашла странную, страшную свободу. Здесь не было НИИ, диссертационных советов, ожиданий общества. Здесь была лишь борьба за выживание и безграничное поле для наблюдений. Пусть примитивных, с ее точки зрения.

Она вздохнула, и этот вздох был уже не вздохом отчаяния Анны Крыловой, а сдержанным, оценивающим выдохом Анны Всеволодовны. Она закрыла ставень, гася звездный свет. Завтра предстояло разбираться с тем, почему новый красильщик постоянно проваривает сукно в чернильных орешках. Проблема, скорее всего, была в pH-среде.

И так, шаг за шагом, эксперимент за экспериментом, маленькой победой над хаосом, химик из будущего выстраивала свою новую жизнь в теле русской боярыни. Готовясь к тому дню, когда это странное сочетание знаний потребуется для чего-то большего, чем спасение овец. Например, для раскрытия тайны, в которой яд, власть и безумие сплетутся в тугой узел, развязать который сможет только она.

Глава 3.

История Нестора. В отличие от внезапного «провала» Анны, его путь в прошлое был иным – медленным, мучительным и начавшимся еще до физического переноса.

Проект «Вечный возврат»

Николай Седов, инженер-энергетик из Нижнего Новгорода, не верил в сказки. Он верил в формулы, в кривые КПД, в закон сохранения энергии. Его одержимостью был проект малой автономной энергоустановки для удаленных поселков – дешевой, надежной, построенной на принципах гидро- и ветрогенерации. Но гранты кончились, спонсоры махнули рукой, а жена, устав от его фанатизма, подала на развод. Осталась лишь пустая квартира, заваленная чертежами, и тихая, всепоглощающая ярость от несовершенства мира.

Роковым стал поход в библиотеку им. Ленина в Москве, куда он приехал за архивными материалами по старинным водяным мельницам. В отделе редких книг ему выдали потрепанный фолиант XVII века – «Устав о мельничных делах» с гравюрами. Николай увлекся, изучая примитивные, но остроумные механизмы. И вот, листая страницы, он наткнулся на вклеенный от руки лист. Это был не текст, а чертеж. Чертеж колеса, поразительно похожего на его собственные наброски комбинированной турбины, но выполненный гусиным пером, с пометками на старославянском.

Его сердце екнуло. Это было невозможно. Совпадение? Чья-то шутка? Но чернила были старые, бумага – тоже. А в углу стояла подпись: «Нестор, казначей княжий, лета 7176 от Сотворения мира».

1668 год от Рождества Христова, – автоматически перевел его мозг.

В этот момент библиотеку стали закрывать. Резкий звук старой, туго поворачиваемой задвижки на массивных дверях отдела прозвучал для Николая как скрежет разрывающейся реальности. Та самая боль, что посетила Анну – ощущение трещины – ударила его в висок. Он вскрикнул, схватился за голову и уронил книгу.

Когда его подняли дежурные, он был бледен и трясся. Книгу аккуратно убрали. А в его сознание, как щепка в бурную реку, вплыло слово: «Нестор». Оно пульсировало, вытесняя «Николая». Он не понимал еще, что это было не совпадение, а резонанс. Тоннель, пробитый между двумя одинаково одержимыми умами, разделенными веками.

Николай вернулся в Нижний, но мир изменился. Контуры зданий двоились: поверх современных панельных домов накладывались тени деревянных срубов. Звук машин смешивался со скрипом телег. Началась бессонница. Во сне он видел не сны, а фрагменты чужой жизни: счеты, пергаментные книги, запах воска и кожи, строгий взгляд молодого княжича Святослава.

Врачи разводили руками: стресс, переутомление, невроз. Николай же чувствовал, что сходит с ума. Или, что страшнее, проходит куда-то. Личность «Нестора» – неграмотного сына дьячка, выбившегося в казначеи благодаря феноменальной памяти и любви к числам, – нарастала в нем, как кристалл. Она была тихой, услужливой, привыкшей скрывать свой острый ум.

Битва была короткой. Рациональный ум инженера Седова, истерзанный неудачами и одиночеством, не смог устоять перед цельностью, простой целью «Нестора»: служить, считать, улучшать хозяйство князя. В этом мире был порядок. Иерархия. И самое главное – острая, насущная потребность в практических решениях. Здесь его знания о механике, о простых машинах, о эффективности могли быть заметны. Не в отчетах, а в реальности.

Последней каплей стал сбой на работе. Николай, проектируя схему, вместо современных обозначений начал выводить на кальке старославянские «циферы» и чертить пером, а не карандашом. На него посмотрели с испугом. Он сам испугался.

И тогда он принял безумное решение. Не бороться, а отпустить. Он уволился, продал остатки имущества и на последние деньги поехал в глухую деревню под Суздалем, где стояла полуразрушенная мельница XVII века. Он хотел быть ближе к тому миру. Искать точку соприкосновения.

Ночь. Он один в холодном, продуваемом всеми ветрами срубе старой мельницы. В руках – распечатанные чертежи его автономной установки и копия той самой гравюры из книги. Он сопоставлял их, лихорадочно что-то рассчитывая, пытаясь найти ключ, принцип, который связывал оба проекта воедино. Боль в висках стала невыносимой, мир гудел.

– Я должен понять! – прошептал он, и уже не было ясно, кто это говорит – Николай или Нестор. – Энергия… она должна быть свободной! Вечной!

Он в ярости ударил кулаком по гнилому дереву балки. Раздался сухой треск. И в этот момент, в точке пика отчаяния и фанатичной концентрации, пространство схлопнулось.

Не было яркого света. Был звук рвущейся ткани. И ощущение падения в колодец, стенки которого были выложены цифрами и старославянскими буквами.

Он очнулся от толчка. Лежал на земле, в грязи. В лицо било солнце. Воздух был невероятно чистым и… другим. Пахло дымом, навозом, прелой листвой. Гул машин исчез. Его сменили голоса – крики, оклики, блеяние овец.

Николай-Нестор поднялся. На нем был не пуховик и джинсы, а грубая рубаха, порты, заправленные в онучи, и серый кафтан. Рядом валялся берестяной кошель и деревянная планка с воском – цера. В кошельке были медные монеты-пулы и несколько серебряных «чешуек». В памяти всплыли цены, имена, маршрут: он, казначей Нестор, едет из Москвы в Белогорье к княжичу Святославу Игоревичу с частью оброка.

Первый инстинкт – паника. Второй – невероятное, ликующее облегчение. Получилось. Он здесь. В мире, где нет комитетов по этике, патентных бюро и скептичных начальников. Здесь можно строить!

Разум инженера Седова, теперь ставшего подспудным, внутренним голосом, пытался протестовать: «Это невозможно! Нарушаются все законы!». Но голос Нестора, усиленный мощнейшим психозом и жаждой признания, был громче: «Здесь иные законы. Здесь я могу стать Архимедом. Или… Леонардо».

Он нашел свой обоз. Погонщики, привыкшие к его молчаливой задумчивости, не заметили перемен. А перемены внутри были чудовищны. Николай Седов, человек XXI века, окончательно сломался в момент перехода. Его личность не слилась с Нестором, как у Анны, а была поглощена его маниакальной идеей, помноженной на средневековое мировоззрение. Он не был больше инженером, мечтающим помочь людям. Он был провидцем, избранным, носителем божественного (или бесовского – он сам не решил) знания, которое должен явить миру. И мир этот начинался с Белогорья.

При дворе княжича Святослава Нестор быстро стал незаменимым. Его счеты летали, казна была в идеальном порядке. Он предлагал простые, но эффективные улучшения: как лучше хранить зерно, как организовать ротацию стражников, чтобы они меньше уставали. Княжич, человек храбрый и тщеславный, ценил его, но считал чудаком.

А Нестор-Николай тем временем вел двойную жизнь. Днем – примерный служака. Ночью – безумец от науки. В сундуке, среди казенных свитков, у него лежали сокровища, привезенные из «там»: карманный калькулятор на севшей батарейке (он молился на него, как на икону), шариковая ручка, компактное зеркальце в металлической оправе. И аптечка путешественника. Там, среди пластырей и обезболивающего, был ампульный шприц-тюбик с пропофолом, купленный когда-то по знакомству «на крайний случай» от бессонницы в экспедициях. Для него это был артефакт, связующая нить с потерянным раем технологий.

Его целью стала старая мельница на окраине Белогорья. Он выпросил ее под склад, а сам начал тайный проект. Используя знания Николы, примитивные инструменты Нестора и неистовую энергию безумия, он пытался создать прототип. Не просто мельницу, а симфонию эффективности – комбинированное колесо, которое использовало бы и поток, и ветер. Он видел в этом первый шаг к вечному двигателю, к машине, которая изменит все.

Но его подвел язык. В пылу объяснения своего чертежа княжичу он начал сыпать терминами: «коэффициент полезного действия», «кинетическая энергия», «турбулентность». Святослав, воспитанный на «Повести временных лет» и воинских уставах, смотрел на него со смесью непонимания и растущего гнева. В конце концов, он хлопнул кулаком по столу:

– Бредишь, Нестор! Цифирь твою я уважаю, но речи эти – словно бес в тебя вселился! Брось эту дурь, не то сожгу твои бесовские картинки!

Это был приговор. Для хрупкой психики Нестора-Николая это означало одно: мир не готов. Но он не может остановиться. Он должен закончить. Нужно лишь убрать помеху. На время. Чтобы доказать свою правоту готовым действующим образцом.

Идея использовать пропофол родилась сама собой. Это же не яд. Это сон. Медицинский, чистый сон. Он, как гениальный инженер, рассчитал дозу на вес княжича (он знал его, так как закупал для него доспехи). Он сделал все точно, как того требовала наука.

Но он не учел одного – панического страха средневекового человека перед внезапным, похожим на смерть сном. И не учел того, что в этом мире его рациональный расчет столкнется с дикой, непросвещенной реальностью, где нет места тонким экспериментам. Где есть только сила, суеверие и холодный казенный интерес.

Когда все пошло не по плану и исчезла казна (ее, к слову, действительно попытался стащить мелкий воришка, испуганный суетой), Нестор не побежал. Он пошел к мельнице. К своему творению. Последнему смыслу своего двойного, разорванного существования.

Он был уже не Николай Седов, инженер. И не Нестор, казначей. Он был призраком идеи, застрявшим между временами, обреченным на непонимание и гибель в том самом мире, который он так отчаянно хотел изменить своим знанием.

И когда в дверь мельницы ворвалась стража во главе с женщиной, чей взгляд был таким же острым и чужим, как его собственные мысли когда-то, он понял лишь одно: она – из его мира. Но уже слишком поздно. Туннель закрылся. Осталась только стена монастырской темницы и бред о вечном двигателе, который навсегда останется чертежом на сырой бересте.

Глава 4.

Продолжим историю из монастырской темницы – места, где безумие сталкивается с расчетом, а прошлое пытается вырваться в настоящее.

Монастырь Святого Пантелеймона стоял на краю мира – или так казалось каждому, кого привозили сюда по лесной дороге, утопая в осенней грязи. Высокие бревенчатые стены, крытые серым драньем, сливались с низким свинцовым небом. Это была не тюрьма в привычном смысле, а «место исправления душ одержимых». Сюда отправляли тех, чье безумие было слишком опасно, слишком странно или… слишком начитанно.

Нестора-Николая привезли в клети, как зверя. Он не кричал и не рвался, а молча смотрел сквозь прутья на мелькающие деревья, пальцами выводя в воздухе сложные формулы. В глазах его горел холодный, нечеловеческий огонь – огонь идеи, которая пережила своего носителя.

Его поместили в каменный мешок в подклете келейного корпуса. Окно – узкая бойница, зарешеченная железом. Света мало, сыро, пахнет плесенью, ладаном и страхом. Но для Нестора это было не важно. Важным был кусок угля, который он утащил из печи, и относительно ровная стена. На ней он начал восстанавливать по памяти свои чертежи.

Игумен Феодосий, мужчина суровый и проницательный, посетил его на третий день. Он долго смотрел на стены, испещренные странными знаками, схемами и цифрами, смешанными с молитвенными призывами.

– Что ты чертишь, чадо? – спросил он тихо.

– Освобождение, – ответил Нестор, не оборачиваясь. Его голос звучал хрипло, но четко. – Освобождение от рабства у природы. Вот здесь… видишь? Водяное колесо, но лопасти изогнуты по дуге параболы, чтобы улавливать не только напор, но и инерцию потока. А здесь – ветроколесо с изменяемым углом атаки… Они соединены здесь, на общем валу… Энергия суммируется…

Он говорил на смеси церковнославянского и внезапно прорывавшихся технических терминов, которых Феодосий не понимал. Но игумен увидел не бесовскую тарабарщину, а структуру. Логику. Страшную, чуждую, но логику. Это было хуже простого беснования.

– Это знание, откуда? – перебил он.

Нестор замер. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то человеческое, растерянное. Словно он сам спрашивал себя об этом.

– Из… головы, – сказал он наконец. – Оно всегда было в голове. У Николы. У Нестора. Я должен это построить.

Феодосий ушел, озадаченный. Он приказал не бить узника, не морить голодом, а приносить ему еду, воду и… обрывки пергамента, старые счетные книги. «Пусть изливает свою демоническую мудрость на пергамент, а не на стены», – распорядился он. Это был ход конем. Феодосий чувствовал, что в этом безумии есть тайна, и он намеревался ее раскрыть.

Тем временем в Белогорье Анна Всеволодовна пыталась вернуться к привычному ритму. Но покоя не было. Слишком свежи были воспоминания о пустой склянке с надписью «Propofol». Слишком ярким был образ Нестора-Николая, кричащего о вечной энергии. Она была первая, кто столкнулась с другим попаданцем лицом к лицу. И это столкновение было катастрофическим.

Ее мучили вопросы. Их было двое? Больше? Какой механизм бросил их сюда? Случайность? Закономерность? И самый страшный вопрос: что, если она – следующая на грани? Что, если ее рассудок тоже не выдержит этого разрыва времен?

Она увеличила «научную» деятельность в своей светелке. Теперь это была не просто отдушина, а тренировка, укрепление психики. Она вела дневник на смеси русского и английского, записывая все, что помнила о своей прошлой жизни, о химии, физике, медицине. Боялась забыть. Боялась раствориться.

Именно в эти дни к ней с неожиданным визитом прибыл игумен Феодосий. Он привез с собой несколько исписанных пергаментов.

– Боярыня, ты оказалась проницательнее всех в деле об усыплении княжича, – начал он без предисловий, его умные глаза изучали ее реакцию. – Твой ум видит связи, невидимые другим. Взгляни на это.

Он положил перед ней листы. Анна замерла. Это были чертежи. Примитивные, но невероятно сложные для этой эпохи. Схемы водяных турбин, расчеты эффективности, наброски зубчатых передач. Среди старославянских букв мелькали латинские обозначения углов («α», «β») и даже греческая «π». А в углу одного листа была выведена корявым, но узнаваемым почерком формула: КПД = (Aполезн / Aзатр) * 100%.

У нее перехватило дыхание. Это был крик из ее мира. Отчаянный, искаженный, но крик.

– Он… что-то говорит? О себе? – с трудом выдавила она.

– Говорит. Много. Но слова странные. «Инженер», «проект», «энергосистема». Зовет себя то Нестором, то Николаем. Утверждает, что пришел «извне», чтобы дать нам «свет знания». – Феодосий помолчал. – Ты, когда говорила о яде, тоже использовала слова… которых нет в нашем языке. «Симптомы». «Реакция».

Они смотрели друг на друга – боярыня – «колдунья» и монах-инквизитор. Между ними висела невысказанная правда.

– Он болен, отец, – наконец сказала Анна, выбирая слова с лезвия бритвы. – Болезнь ума. Видения. Но в этих видениях… есть своя стройность. Как в бреду горячечного: все знакомое, но соединено не так.

– А ты откуда знаешь, как должно быть соединено? – мягко спросил Феодосий.

Анна поняла, что играет в самую опасную игру своей жизни. Но отступать было некуда.

– Я наблюдаю, отец. За природой. За ремеслами. Вижу причину и следствие. Он же… он пытается построить следствие, не имея причины. Его колесо должно крутиться от желания, а не от воды. Это и есть безумие.

Феодосий долго смотрел на нее, потом кивнул, словно удовлетворившись ответом.

– Помоги ему, – сказал он неожиданно.

– Что? – Анна не поняла.

– Помоги ему излить этот бред. Говори с ним. Узнай, откуда эти мысли. Может, тогда бес его оставит. А может… – он сделал паузу, – может, мы поймем что-то и о других вещах. О том, что не укладывается в Писание и в разум.

Анна поняла. Феодосий не был простаком. Он чувствовал, что столкнулся с чем-то за границами понимания, и использовал ее как инструмент. Но и она могла использовать его. Это был шанс. Шанс поговорить с тем, кто тоже помнил. И, возможно, понять правила этой чудовищной игры.

Ее привезли в монастырь под видом благочестивой боярыни, желающей помолиться у мощей и посетить страждущих. Свидание с «одержимым» устроили в келье рядом с темницей. Между ними была решетчатая дверь.

Нестор был худ, бледен, но глаза горели. Увидев ее, он не удивился.

– Ты пришла, – сказал он. – Из моего мира. Я знал. Я чувствовал резонанс.

Анна сделала знак монаху-приставнику отойти подальше, под предлогом, что бес может бояться ее молитв. Когда они остались наедине у решетки, она заговорила тихо, по-русски, но используя интонации своего времени:

– Николай. Инженер-энергетик. Нижний Новгород. 2023 год.

Он вздрогнул, как от удара током. На мгновение в его глазах проступили слезы. Потом они снова стали сухими и горящими.

– Да. Да! Но здесь я – Нестор. И здесь мой проект обретет плоть! Ты же видела? Мои расчеты? Здесь нет ГОСТов, нет комиссий! Здесь можно ТВОРИТЬ!

– Ты чуть не убил человека, – холодно парировала Анна.

– Нет! Я рассчитал все! Доза! 1.5 мг на килограмм! Это был медицинский сон! Они не поняли! Они дикари!

– Мы все здесь дикари, Николай, – резко сказала она. – По их меркам. Ты попытался провести хирургическую операцию каменным топором. И проституировал науку, используя ее как дубинку в политической склоке.

Он замотал головой.

– Ты не понимаешь. У меня не было выбора. Он мешал Прогрессу.

– Какой прогресс? – голос Анны дрогнул от гнева. – Прогресс – это не колесо в заброшенной мельнице! Прогресс – это когда твои знания делают жизнь лучше здесь и сейчас. Ты мог улучшить печи, сделать плуг, простейший насос! А ты зациклился на монументе самому себе! Ты ведешь себя как сумасшедший гений в плохом кино!

Ее слова, казалось, немного проникли сквозь броню его мании. Он отступил на шаг.

– Они не примут мелких улучшений. Им нужно чудо. Огромное, видимое. Как храм.

– Им нужно, чтобы овцы не дохли, а хлеб не гнил! – выкрикнула она. – Ты потерял связь с реальностью. Ты здесь, в этой реальности. Посмотри вокруг! Камень, дерево, железо. И люди. Живые люди. Не абстрактное «человечество».

Он молчал, тяжело дыша.

– Ты… что делаешь? – наконец спросил он с искренним, детским любопытством.

– Выживаю, – честно ответила Анна. – И помогаю выживать другим. По мелочи. Фильтрую воду. Лечу цингу квашеной капустой. Учу мыть руки перед приемом родов. Это скучно. Это не вечный двигатель. Но это работает.

Она увидела, как в его взгляде борются две личности: фанатик-пророк и сломленный инженер. Первая была сильнее.

– Скучно… – пробормотал он. – Нет. Нет, я не могу. Я должен закончить. Формула… она почти сложилась.

Он отвернулся и снова уставился на свои настенные чертежи. Разговор был окончен.

Анна вышла на холодный монастырский двор, дрожа от эмоций. Она не нашла в нем союзника. Она нашла зеркало, в котором отражалась ее собственная потенциальная гибель. Нестор не адаптировался. Его разум, вместо того чтобы согнуться, сломался, и осколки сложились в новую, чудовищную картину мира.

Феодосий подошел к ней.

– Ну?

– Он безнадежен, отец, – тихо сказала Анна. – Его демон – гордыня. Убежденность, что он один знает истину. С таким не справиться ни молитвой, ни травами.

– А что справится?

Анна посмотрела на высокие монастырские стены, отсекающие узкий клочок неба.

– Только время. И одиночество. Возможно, когда-нибудь его безумие выгорит само собой. А пока… давайте ему пергамент. Пусть чертит. Возможно, в этих чертежах, среди бессмыслицы, есть что-то, что мы сможем понять и использовать. Простое. Как гвоздь или колесо.

Она уехала, оставив Нестора в каменном мешке с его формулами. Но в ее душе поселился новый, холодный страх. Она была не единственной. И если механизм «попадания» существует, то он может сработать снова. Кто придет следующим? И в каком состоянии? Может ли она, сохранив рассудок, стать не просто выживающей, а… проводником? Мостом между эпохами, который не ломается под тяжестью знаний?

Дорога в Белогорье казалась бесконечной. Впереди была зима. И новая, тихая работа: не только по улучшению быта, но и по созданию своего рода «инструкции по выживанию» для возможных следующих «попаданцев». Если они, конечно, будут в своем уме, чтобы ее прочесть. А если нет, тогда ей придется стать не только химиком и детективом, но и тюремщиком для призраков из будущего.

Глава 5.

Картина мира, какой она могла бы видеться проницательному наблюдателю в России 1668 года, с учетом исторических реалий, слухов и настроений того времени.

О положении Российского царства.

Царство наше, под державой Царя Алексея Михайловича, тишайшего по имени, но не по времени, дышит тяжело, как человек после долгой болезни. Рана, нанесенная бунтом Разина, еще не затянулась. Хотя сам окаянный Степан, как соловей-разбойник, уже пойман и сидит в земляной тюрьме в Кагальнике, будто змея скорпионовая, но дух его бродит по Волге. Казаки вольные затихли, но не усмирены. Казней много, страху много, а покоя нет. Слухи ходят, что Разин заговорен, пуля его не берет, и что он не простой казак, а подосланный турчином или самим антихристом для смятения православных.

Казна истощена войною и мятежом. Медные деньги, кои ввели для пополнения казны, обесценились и вызвали медный бунт в Москве. Теперь их отменили, но горечь в народе осталась. Стрельцы, кои усмиряли бунт, ныне чванятся и считают себя опорою престола, а посему своевольничают.

Церковь наша расколота надвое. Патриарх Никон в ссылке, но дух его реформ жив. Царь держит сторону новых книг и троеперстия, но народ и многие бояре в душе – со стариной, с протопопом Аввакумом, что томится в Пустозерске. Это не явная усобица, а тайная, подспудная. В домах шепчутся, друг на друга смотрят с подозрением: «Как он крестится? Двумя перстами или тремя?» Это раскол не только церковный, но и сердечный. Старообрядцы бегут в леса, сжигают себя в скитах, видя в царе слугу антихриста. А власть отвечает жестокостью. И от этой жестокости душа народная мерзнет.

О межусобных войнах и ссорах.

Меж князей и бояр, в высоких теремах, идет своя, тихая война. Не мечами, а наветами, местническими счетами да шепотом в ухо государю. Род Милославских, из коего царица Марья Ильинична, борется за влияние с молодыми, голодными до власти родами. Налицо – Артамон Матвеев, друг царский, человек новый, учёный, с иноземным ухваткой. Ему многие завидуют. Шепчут, что он колдун, что в его доме иконы в темных углах держат, а вместо святых ликов – немецкие гравюры, и что жена его-аглицкая еретичка. Это сплетня, но она гуляет по Москве.

Местничество – это рана на теле государства. Воевода не подчиняется воеводе, ибо род его знатнее, и от этого на ратном поле беды. Царь сей год указал сжечь разрядные книги, дабы положить конец этим спорам, но гордыню боярскую одним указом не спалишь. Она тлеет под пеплом.

На западе – Речь Посполитая, извечная супостатка, ослаблена нами и казаками. Андрусовское перемирие 1667 года дало нам передышку и земли, включая град Киев, матерь городов русских. Но мира нет. Литва и Польша лишь зализывают раны, в душе не смирились. Шепчут, что король их Ян Собеский замышляет новое нашествие.

На юге – Крымское ханство, этот бич Божий, как саранча, налетает на украйны, уводит людей в полон. Союзник их, султан турецкий, могуществен и страшен. Ходят слухи, что турки строят флот на Черном море и зарится на казачьи земли. Страх перед басурманами велик.

На севере – шведы, сильны и надменны. Мир с ними, но дружбы нет. Они смотрят на наши балтийские желания как на дерзость.

На востоке – безбрежье. Сибирь манит соболями и серебром, но там своя вольница, свои опасности.

По Москве шепотом передают:

Что царевич Алексей Алексеевич, наследник, отрок тихий и книжный, здоровьем слаб. И боятся все, не долголетен ли он будет. А если что, начнется смута.

Что царица Марья Ильинична чахнет, и царь поглядывает на придворных девиц. Особенно на Наталью Кирилловну Нарышкину, что в доме у Артамона Матвеева живет. Говорят, глаза у нее, как у лани, и нрав веселый.

Что Разин – не просто бунтовщик, а ведомая сила. Одни сказывают, что у него на дне струга зарыта грамота от самого патриарха Никона, благословляющая бунт. Другие – что он продал душу персидской колдунье и потому непобедим был.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.