Анна Егорова
Опоздать на сто шесть лет

Глава 1

Глава 1.

Арскан, 2100 год. 14:00 по универсальному циклу.

Воздух в апартаментах небоскрёба «Щит», где жила Арсения Маликова, был совершенен: чист, сбалансирован по ионам, наполнен едва уловимым, подбираемым под нейростатус девушки ароматом альпийских лугов после дождя. За панорамным окном, самоочищающимся и затемняющимся под влиянием мысли, растянулся город Арскан. Башни белого и голубого цвета тянулись к безмятежному небу, не пропускающему капризы климата. По дорогам скользили транспорты-капсулы, а на фасадах зданий расцветали и таяли светящиеся рекламные полотна. В этом мире не было пыли, не было резких запахов, не было неожиданностей. Была гармония, выверенная до квантов.

Арсения стояла посреди комнаты, и ткань её комбинезона медленно меняла свой цвет от оттенка утренней зари до индиго, что говорило о тревожном состоянии. Маликова плавно прокручивала перед глазами голограмму: сложнейшую схему квантовых симуляционных полей. В свои двадцать пять лет девушка была одним из самых молодых и перспективных квантовых архитекторов в Центре временных исследований. Её мозг, усиленный нейроимплантом седьмого поколения «Хрон», мог оперировать гигабайтами данных о прошлом как собственными воспоминаниями, но все эти знания были плоскими, без эмоционального контекста, без ощущения атмосферы эпохи. Арсения поставила перед собой задачу: создать максимально достоверную симуляцию города Арскан девяностых годов двадцатого века, но ей никак не удавалось её решить.

– Сеня, твой уровень кортизола подскочил вверх на восемнадцать процентов, нейронная активность в зонах, связанных с беспокойством, повышена. Это из-за предстоящей презентации проекта «Эхо»? – голос Ви, искусственного ассистента, прозвучал прямо в сознании.

– Да, Ви, – мысленно ответила Арсения, отводя взгляд от голограммы к окну. – Данные слишком безжизненны. Я читаю о прошлом, но не чувствую его. Как передать симулятору запах одеколона «Весна» и чувство, когда в кармане лежит последняя тысяча, а до зарплаты неделя?

– Это выходит за рамки технического задания. Мы не моделируем обонятельные галлюцинации и аффекты, – мягко возразила Ви. – Я бы рекомендовала сеанс погружения в успокаивающий симуляционный пакет «Океанида». Ты не отдыхала уже 37 часов.

Арсения вздохнула. Ви была права, как и всегда. Но внутри, в уголке сознания, который оставался чисто биологическим, человеческим, бушевало странное непонятное беспокойство. Сегодня была календарная дата, отмеченная в базе исследований: день, когда её прабабушка Анастасия, жившая в 1994-м году, осталась одна с трёхлетней дочкой на руках. Арсения видела оцифрованные фотографии, но жизнь прабабушки оставалась лишь историческим фактом, сухой строчкой в генеалогическом древе. И сегодня этот факт вдруг отозвался ноющей пустотой в груди. Возникло желание понять ту реальность. Не узнать, а именно понять.

Взгляд упал на рабочий стол, на котором среди разных гаджетов лежали часы. Это была тайная разработка Арсении, её личное безумие: портативный стабилизатор временного поля. Теоретически он мог не просто сухо считывать прошлое, но и показывать все шероховатости, которые хотелось уловить. Руководство Центра временных исследований сочло бы создание такого прибора опасным самоуправством, но для Арсении он был единственным способом прикоснуться к прошлому не как к данным, а как к чему-то живому.

– Сеня, что ты делаешь? Устройство не прошло испытания в незащищенной среде. Нейросканирование твоего организма показывает всплеск импульсивности. Остановись.

– Один микротест, Ви, всего один, – прошептала Маликова, и её голос прозвучал громко в идеально поглощающей звуки комнате.

Голограммы перед глазами дрогнули, комбинезон заиграл тревожными электрическими разрядами.

– Арсения, немедленно прерви процедуру. Фиксирую неконтролируемый рост квантовой энтропии в радиусе пяти метров. Это не стабилизация, это разрыв, – голос Ви впервые потерял идеальную тональность, в нём появилась металлическая роботизированная острота.

Но было уже поздно. Часы из привычного предмета превратились в белую дыру, которая поглощала всё окружающее. Арсения вдруг почувствовала, как её тело разобрали на части, растянули в тонкую и хрупкую нить. Не было боли. Был ужас абсолютного распада, растворения в хаосе неупорядоченной энергии. И в самый пик этого кошмара произошёл толчок. Это было не мягкое падение на амортизирующий пол, а жёсткое столкновение с чем-то шершавым и неровным.

Первым к Арсении вернулось обоняние. Сначала она почувствовала едкий аромат выхлопных газов, смешанный с пылью. Потом – приторный запах гниющей листвы из ближайшей лужи и сигаретный дым. Затем запахло жареным маслом и резким одеколоном. Этот коктейль был настолько агрессивным, что у Арсении начали слезиться глаза и она чуть было не потеряла сознание от химического натиска.

Следом за запахами пришли звуки: рёв мотора раздолбанного автомобиля, который никак не мог завестись, пронзительный визг тормозов, смех, музыка, лай собаки и голоса, много голосов, говорящих одновременно без цифровой вежливой паузы.

И под эти звуки городской симфонии Арсения узнала, что такое осязание. Она ощутила ладонями и коленями тёплый асфальт с вкраплениями мелких камушков, почувствовала, как настоящий ветер развевает волосы, холодит кожу, бросает пыль в глаза. Маликова вздрогнула, но не от холода, а от шока, от полной сенсорной перезагрузки.

– Ви, экстренное задание. Где я? – крикнула девушка, пытаясь вызвать привычный интерфейс своего помощника, меню, хоть что-то.

В ответ – тишина, которую она не слышала с шести лет, когда ей установили первый имплант. Нейроинтерфейс «Хрон» молчал. Ви молчала. Вся цифровая жизнь, второе «я», связь с тем миром испарились.

Превозмогая тошноту, Арсения подняла вверх голову и увидела настоящее небо в разводах серых туч. И город был другим: низкие дома в пять-девять этажей, на стенах – слои из афиш, рваных объявлений, нарисованных краской кривых стрелок и написанных слов. По узкой улице ехали автомобили, окрашенные в яркие цвета: малиновый, салатовый, кислотно-желтый. И люди… Они были разными, одетыми не в униформу или стильную нейтральную одежду, а в яркие вещи: в спортивные костюмы с полосками, в короткие дутые куртки, в юбки в обтяжку. Люди не сливались в безликий поток, каждый был индивидуален, каждый что-то нёс: авоськи, газетные свёртки, коробки, перевязанные бечёвкой. Это был не город, а организм, шумный и невероятно живой организм.

Холодная и липкая паника сковала Арсению. Сердце колотилось дико, неритмично, без всякой биокоррекции. Девушка попыталась встать, но ноги не слушались, подкосились, и она снова рухнула на колени, прижав к груди сломанные часы, единственную ниточку, связывающую её с прежней жизнью.

Маликова скользила затуманенным взглядом по городу, пытаясь понять, куда конкретно её занесло. На покосившемся фонарном столбе, облепленном жвачкой, висела афиша, на ней – чёрно-белое фото мужчины с сигаретой и надпись: «ПЕРЕКРЁСТОК. С 20 ОКТЯБРЯ ВО ВСЕХ КИНОТЕАТРАХ ГОРОДА». Рядом, в застеклённом стенде, красовалась пожелтевшая газета «Арсканский Вестник». Жирный шрифт заголовка статьи гласил: «ЦЕНЫ ВНОВЬ РАСТУТ. ЧТО ЕЩЁ ПРИНЕСЁТ 1994 ГОД?».

Сознание, воспитанное на логике и данных, отказывалось принимать происходящее. Теория временных парадоксов, вероятностных линий, сингулярностей – всё это было абстракцией, игрой ума. Здесь же была осязаемая реальность, впивающаяся в кожу острыми краями. Часы не скорректировали проект своего создателя, а вышвырнули в прошлое, в эпоху, которую Маликова только начала изучать в своём мире, но которая уже там претила хаосом и неэффективностью.

Из горла вырвался тихий стон. Слёзы, которые невозможно было сдержать, так как отсутствовал имплант, регулирующий эмоции, потекли ручьями и, смешиваясь с уличной пылью, оставили грязные дорожки на щеках. Арсения оказалась здесь совершенно одна без Ви, без доступа к сети, без знаний о том, как выжить в этом примитивном мире. Она была беспомощнее новорожденного.

– Эй, девушка, ты чего тут разлеглась? Пьяная что ли?

Голос прозвучал совсем рядом, прямо над Маликовой. Арсения вздрогнула и медленно подняла голову. Перед ней стоял не мужчина из её мира с выверенной генетикой и цифровым шармом, а обычный парень, одетый в выцветшие джинсы и потёртую кожаную куртку нараспашку, под которой виднелся тёмный свитер. В одной руке прохожий держал пачку сигарет, в другой – зажигалку. Лицо его не было красивым в понимании Сени, но глаза были поразительными. Незнакомец смотрел не сканирующим, аналитическим взглядом, а с неподдельным участием и долей здорового любопытства.

– Отстань, Лёх, видишь, барышня не в себе, – прозвучал ещё один голос из глубины узкого прохода, откуда вышел другой парень.

– А я что? Я ж ничего, – отозвался Лёха. – Лицо белое. Может, упала, ударилась? – он сделал осторожный шаг ближе и присел на корточки, чтобы быть с пострадавшей на одном уровне. – Эй, слышишь меня?

Арсения попыталась говорить. Губы дрожали. Она открыла рот, но вместо слов вышел лишь сдавленный звук. Она зажмурилась, пытаясь собраться и отыскать в себе холодного расчётливого архитектора, но его не было. Была лишь перепуганная девчонка во враждебном мире.

– Воды бы ей, – сказал Лёха через плечо товарищу, а сам протянул руку, но не тронул Арсению. Рука была крупная с коротко стриженными ногтями и царапинами на костяшках пальцев. – Вставай. На асфальте-то холодно. Тебя как звать-то?

Его простота, эта прямолинейная, не обременённая протоколами забота каким-то чудом пробились сквозь панику. Сеня вновь встретилась с мужским взглядом. В серо-голубых глазах не было ни насмешки, ни раздражения, только настойчивое терпение и искра, которая заставляла верить, что он не оставит её здесь одну.

Арсения сделала невероятное усилие: собрала в кулак всю свою волю и наконец выдавила из себя хриплый, едва слышный шёпот:

– Где… где я?

Алексей чуть улыбнулся. Улыбка была усталой, но доброй.

– Где-где. На Первомайской. Ты в Арскане, милая. Только, похоже, не в своём районе, – он оглядел её серый комбинезон, непохожий ни на одну одежду вокруг. – Ты откуда такая, а?

Этот вопрос, заданный так просто, обрушил на неё новую волну отчаяния. Откуда? Из будущего, в котором этот перекрёсток – пешеходная аллея с фонтанами-голограммами, из мира, где нет таких лиц, таких запахов, таких… таких глаз.

И снова потекли слёзы. Маликова опустила голову, плечи затряслись от рыданий.

– Ой, ну всё, всё, – забормотал Алексей, и в его голосе появилась мягкая, почти отеческая нота. – Не реви. Сейчас как-нибудь разберёмся. Встать можешь? Давай руку.

Прикосновение было шоком, но не электрическим, а человеческим, тёплым, несомненно живым. Алексей легко и уверенно поднял попаданку на ноги. Она пошатнулась, и он инстинктивно крепко, но нежно поддержал её за локоть.

– Как пёрышко, – пробормотал Лёха себе под нос. – Пойдём в «Лукоморье», – кивнул он на вывеску кафе, – чаю горячего выпьешь, отойдёшь. А там видно будет.

Алексей не спрашивал, хочет ли этого Арсения. Он предлагал единственно возможное в данной ситуации решение. И в его тоне была такая бесхитростная уверенность, что не возникло даже мысли сопротивляться.

Друг, тот самый, что стоял поодаль, фыркнул:

– Опять чужие проблемы решаешь. Самим бы выжить.

– Заткнись, Витька, – беззлобно бросил Алексей. – Видишь, человеку плохо. Пойдём.

Арсения шла, почти не видя дороги, чувствуя только крепкую руку, ведущую её, и часы, которые она спрятала в кармане комбинезона. В голове, лишённой привычных интерфейсов, роились обрывки мыслей: «1994 год. Алексей. Чай. Выжить. Как выжить?». Девушка украдкой взглянула на профиль своего спутника. Он смотрел вперёд, хмурясь от солнца, выглянувшего из-за туч. И в этот момент сквозь всю панику, отчаяние и холодный ужас неизвестности в глубине женской души, в том самом человеческом уголке, который не удалось оцифровать, дрогнуло нечто тёплое и слабое. Так родилась трещинка в ледяном панцире шока.

Этот день должен был стать датой в архивной базе, а стал первым днём новой жизни, в которой не было квантовых расчётов и голограмм, но была пугающая и настоящая реальность. И первым ориентиром в этой реальности оказалась не координата на карте, а серо-голубые глаза парня в кожаной куртке, который с лёгкостью протянул руку, когда Сеня упала.