Ева Ладкина
Опять не тот век: Опиум

Глава 1. Пробуждение

– Какого хера?

Я очнулась на огромной и весьма мягкой двухметровой кровати из блестящего красного дерева – а-ля «дорого-богато». Нежно-лиловое постельное белье, подушка с бахромой по углам, тяжёлое, но приятное телу одеяло, а сверху надо мной висел розовый балдахин, из-за которого я не могла видеть потолка и в целом всей комнаты. На мне – полупрозрачная белого цвета сорочка – это явно не то, во что я вчера была одета. Да я вообще не ношу такое, это вещь явно не моя. Но чья?

– Что вчера произошло? Господи, зачем я так накидалась? И где мой телефон? – произнесла я себе под нос.

Голова раскалывалась от боли. Похмелье? Я аккуратно протерла руками свои заспанные глаза. Глубоко зевнула. Поискала мобильный под подушками – пусто. Потянулась, вытянув руки вверх, выгнув спину назад. Вдруг почувствовала жжение под грудью. Заглянула себе под сорочку: грудь перевязана бинтом, я без лифчика.

– Что, мать вашу, это такое? Черт подери, блять!

Вспышка света в сознании №1: Я в баре Killfish недалеко от моего университета. Отмечаем с друзьями и одногруппниками мое девятнадцатилетие, на носу сессия и летние каникулы. Мы взяли большую колбу пива на всю компанию, на столе выстроилась небольшая пирамида из пивных стаканов объемом 0.4 литра. Ребята поздравляют меня с днем рождения, дарят подарки, которые я любезно складываю под стол, не распаковывая.

Вспышка света в сознании №2: За нашим столом собралась толпа людей, половину из которых я знать не знаю и точно видела впервые. И все мужского пола. Девушка в компании только я одна. Нам очень весело. Пирамида из стаканов ИКЕА становится все больше. Мой лучший друг Миша – «Медвежонок» Медведев – вваливается в нашу толпу с тремя бутылками водки.

– Истомина! С днюхой! – он обнимает меня, обдавая запахом дорогого парфюма и перегара, и привычно целует в макушку. Ставит водку на стол.

Медвежонок – блондин с холодными серыми глазами, рожденный с серебряной ложкой. Он тратит мамины деньги на брендовый шмот, алкоголь и книги. Сегодня на нем футболка Slipknot и какие-то редкие кроссовки из Штатов.

Я переехала в Нижний Новгород для учебы в университете, а мой родной город находится очень далеко отсюда. У меня из родственников осталась только бабушка; мама и папа погибли в автокатастрофе пять лет назад. Без поддержки семьи и друзей мне было очень тяжело и сложно здесь. Миша был первым человеком, с которым мы сдружились в университете в самые первые дни учебы и начали помогать друг другу.

Тем временем наша тусовка принимает новые обороты. Я ловлю энтузиазм Медвежонка и разливаю по бокалам коктейль из смеси светлого лагера из пятилитровой колбы (какой уже по счету? Явно не первой) и водки. Такой коктейль называется Йорш (если вдруг вы не знали, ядреная смесь). Все чокаются между собой и кричат: «Хой! Хой! Хой!»

Вспышка света в сознании №3: Я танцую с Васей медленный танец под песню певицы Максим «Знаешь ли ты?». Остальные ребята тоже берут с нас пример и распределяются по парам.

На самом деле он – Дима Петров. Да, вот такое фиаско. Вот знаете такой момент, когда есть величественный мужчина Алексей, весь такой статный, высокий и красивый, а есть вроде тоже Алексей по паспорту, а вот смотришь на него, а он низенький сморчок, выглядит как-то неопрятно, несуразный и лохматый, и думаешь: либо дрочила, либо гопник. А может, и то, и другое вместе. И вот это уже не Алексей, это Алеша. Тут с Васей такая же аналогия, просто для Димы нет другого иронического варианта имени, схожего по вайбу.

Дима решил прийти в бар на мою вечеринку в нестандартном образе: камуфляжная ветровка, карго-штаны и рваные кроссовки, которым уже давно пора на покой в мусорный контейнер. Перед тусовкой явно ездил играть в страйкбол. Одежда в грязи, на шее висит армейский жетон со стилизацией под какие-то войска НАТО (видела подобные в фильмах). Обычно он все же пытается сойти за богатого мажора и одевается приличнее. Петров занимается чем угодно, кроме учебы, да и работать ему особо нет необходимости: их семья внезапно разбогатела, когда умерла какая-то дальняя родственница и оставила все свое состояние его семье. Поэтому они переехали из деревни в Нижний Новгород и живут прямо у Кремля в просторной квартире на Минина. Да, я немного завидую. Вот бы у меня была тоже такая родственница. А то приходится жить на стипендию в общежитии да искать подработки, чтобы не просить денег у бабушки-пенсионерки.

“Знаешь ли ты, вдоль ночных дорог

Шла босиком не жалея ног.

Сердце его теперь в твоих руках, -

Не потеряй его и не сломай”

Я широко и ехидно улыбаюсь, задумываясь: «А не пошутить ли мне что-то гейское на сей счёт?» Но останавливаюсь, чтобы не спугнуть этот потрясающий и счастливый момент. Одна шалость не стоит того, чтобы нарушить такой прекрасный вечер. Тем более Медвежонок не очень любит мои гейские шуточки. Ну а как тут не шутить, если он предпочитает алкоголь и книги, а не женщин? Затем поднимаю голову, смотрю на Васю и понимаю по его блестящим голубым глазам, что в его голове зародился шанс… Мы вместе ходим на историческое фехтование, и сейчас я чувствую его мозолистые ладони на своей талии.

– Жень… – он дышит мне в ухо.

– Просто танец, Вась. Я проиграла пари. Мы друзья, – отрезаю я.

В тот же миг он сдерживает себя и не продолжает ничего неподобающего в мой адрес. Никаких поцелуев. Я выдыхаю. Искорки в его глаза немного потухли, и раздалось тихое шипение:

– Кстати, ты еще не открывала мой подарок? Я нарисовал твой портрет, надеюсь, тебе понравится.

– Я посмотрю дома и потом отпишусь тебе в соцсетях, хорошо?

– Окей, – сказал Вася и отпустил меня, а через несколько секунд закончилась и песня. Он кивнул мне, по губам читалось «спасибо», а затем ушел прочь.

Вспышка света в сознании №4: Я пью водку из горла. Бармен включает группу Lumen – «Сид и Нэнси», и мы дружно, хором поем эту песню. Тот момент, когда общий музыкальный вкус объединил всех гостей бара, пел ее буквально каждый человек в заведении.

“Вены дорог и дороги вен

Машинкой размажет по кирпичности стен

Обломки империй, элементы систем

И тот, кто был всем, тот станет никем

Но мы с тобою будем вместе

Как Сид и Нэнси, Сид и Нэнси”

Бард начинает трясти головой, показывая всем, кто тут главный любитель рок-н-ролла. Бард, он же Андрей Щербаков, еще один мой лучший друг, но этичнее назвать его главным другом, а еще точнее – братом. Как это в китайских дорамах? Названный брат – Геге. Андрей выглядит как типичный музыкант: черные длинные волосы, красная рубашка в клетку, под ней виднеется белая футболка, на груди которой принт с какой-то цитатой на английском, темные узкие джинсы и высокие черные ботинки на шнурках, купленные в армейском магазине. Бард со своей семьей из Нижнего Новгорода регулярно приезжал в мой город каждый год на летние каникулы и учил меня играть на гитаре, но когда его бабушка умерла, ему стало незачем сюда ездить… Наша связь оборвалась. В то время у меня не было телефона и интернета, я не знала его адреса проживания, чтобы писать ему письма.

Но у судьбы свои планы на наш счет – мы случайно встретились на фолк-фестивале. Чудо, что спустя столько лет мы смогли узнать друг друга из толпы. Связь детства показала, что мы любим друг друга как брат с сестрой, также ссоримся и быстро миримся. Ощущение, что мы и не расставались вовсе; он относится ко мне со всей теплотой и уважением. Кстати, Бард и Миша дружат еще со школы, учились в одном классе и сидели за одной партой. Так что нашей троице суждено было стать лучшими друзьями. А еще один плюсик в копилочку Барда – он тот, кто готов смотреть со мной аниме, дорамы и слушать EXO. И это нас еще больше сближает.

Я забираюсь на стол. К этому моменту официанты уже разобрали нашу пирамиду и унесли все лишние стаканы. Толпа мне аплодирует, а я продолжаю петь песню, прыгая по столу и показывая руками «козу».

“По дорогам вен, по дорожкам пыли

Ведь мы так любили, мы были…

Мы были с тобой всё время вместе

Как Сид и Нэнси, Сид и Нэнси”

На мне очаровательное черное боди в рубчик с глубоким вырезом на груди, при этом мою маленькую грудь особо не видно, только торчат кружева от черного лифчика, джинсовая мини-юбка темно-серого цвета с двумя карманами по бокам, чулки в сетку и кеды «Конверс» зеленого цвета, а на шее – зеленый чокер. Прическа самая обычная – небрежно заплетенные в две косы темно-русые волосы. Мой самый любимый лук для походов в бары, ни намека на проституцию (хотя многие могут подумать иначе). Говнарь-стайл – это я, а панк-рок жив! Возможно, в современности меня назвали бы альтушкой, но тогда мы не мыслили такими критериями.

Как только песня закончилась, я спрыгнула со стола, меня поймал Медвежонок за талию и поставил на пол. Я оперлась ему на плечо, потому что не могла устоять на ногах. С другой стороны подошел Бард, в руках которого была холодная бутылочка воды.

– Держи, Евгеш, – сказал он, открывая для меня бутылку. Я с удовольствием сделала пару глотков, в горле запершило от холода, и стало так приятно внутри. Я вернула ему воду. Взяла его под ручку с одной стороны, Медвежонка с другой и произнесла:

– Ребята! Пошли мне бить татуировку! Прямо сейчас!

– Что-о-о? – разинув рты, произнесли парни переглянувшись.

– Да, я хочу тату! Я же вам говорила, что как только я заработаю первые деньги, я начну бить себе на теле татуировки!

Мне очень нравится неформальный стиль у девушек: длинные дреды, пирсинг в носу, ноги и руки в татуировках! Просто моя мечта. Хочу выглядеть так же. Дреды и пирсинг оставим на потом, а вот татуировку хочу прямо сейчас! Медвежонок оживился:

– Это мы прекрасно помним, но я думал, что ты еще не определилась с тем, что хочешь набить на коже. Это ведь…

– На всю жизнь! – произносим мы синхронно и смеемся.

– Вот придем к тату-мастеру, там и определимся! – протараторила я, топнув ногой по полу. – Хочу!

– Хорошо, хорошо! – сказал Бард. – У меня есть знакомый кореш, тут недалеко его тату-студия, я сейчас ему позвоню и спрошу, свободен ли он.

Вспышка света в сознании №5: Я нахожусь в тату-салоне, сижу на кушетке, по правую сторону на кожаном диванчике разместились Бард и Медвежонок. В комнате темно, свет падает только на меня. Но я отчетливо могу видеть, что на стенах висят рисунки в разных стилях, наброски и эскизы. Стоит гробовая тишина. Пахнет лекарствами и антисептиком. Слева от меня сидит на круглом стуле мужчина в черных латексных перчатках. Его лица не видно за маской, смогла заметить только карие глаза, темные волосы торчат из-под кепки, а в руках у него гелеевая ручка. Руки его из-под перчаток изящны, видны вены, а когда он перемещается ближе – я чувствую от него приятный свежий аромат лаванды. Только что из душа! Боже, как же это сексуально и горячо. Надеюсь, он не заметил, что я уже начала пускать слюни и хотеть его?

Одет он просто: белая майка, из-под которой можно разглядеть его накачанную грудь, видно несколько капелек воды, а на шее – серебряная цепочка с имперской аквилой из «Вархаммера», карго-брюки цвета хаки, коричневые ботинки в синих бахилах, сверху прозрачный фартук. Рядом со мной стоит тумбочка, на ней лежат: несколько бутылочек красящих пигментов, пачка белых салфеток, антисептик, тату-машинка с проводами и еще какие-то непонятные для меня инструменты и вещи. Нарушая тишину, я произнесла:

– В японском буддизме лотос символизирует путь души. Бутон – это потенциал, раскрывшийся цветок – что раскрывшийся цветок? – читаю я лекцию по мифологии и буддизму Японии для татуировщика, еле удерживая внимание и суть своего повествования. – Точно! Путь просветления! Или не так там было в лекции? Пофиг. Мне импонирует мифологическая установка на то, – во как завернула речь, да? – что близкие люди (супруги или верные друзья) могут встретиться в следующей жизни и разделить один цветок лотоса, кхм, в раю, – продолжаю свою пьяную лекцию. – Интересный факт хочешь расскажу? Ну хочешь же, да? Ну моргни красивыми глазами своими что ли! Ладно, но с тебя скидка на татуировку! Факт в том, что это та-а-ак глубоко повлияло на самурайскую этику и японское понимание верности, прикинь, да? Их обещание «встретимся на лотосе» означало готовность умереть друг за друга. Настоящая мужская дружба! Ее-е-е! Мощь ваще!

– Окей, я все понял, – ответил он. – Но зачем так напиваться? Подпиши вот здесь и здесь, чтобы потом ко мне не было претензий, – протянул он мне бумаги с текстом формата А4 и дал свою ручку. – На счёт ухода за татуировкой я тебе пришлю инструкцию в Инсте. Как тебя там найти?

Я, не вчитываясь в договор, поставила подписи там, где он указал галочки. Продиктовала свой никнейм для поиска в соцсетях. Миша и Бард уже заснули, сидя на диване. Я спустила боди вниз, сняла лифчик и, оголив грудь, легла на кушетку. Без толики стеснения, между прочим!

– Черт! Черт! – я хватаюсь за голову.

Откидываю балдахин. Встаю с кровати, вижу ширму перед собой, бегу туда, не особо разглядывая комнату. За ширмой стоит зеркало во весь мой рост – то, что нужно! Я снимаю сорочку, убираю бинт со своей груди и вижу: прямо посередине под моими прелестями первого размера свеженькая черно-белая татуировка с изображением цветка лотоса, от которого чуть ниже проходит небольшая тонкая линия и несколько точек.

– О боже мой! Я это сделала! Офигеть! Истомина, ну ты даешь! – сама от себя такого не ожидая, произнесла я.

Присматриваюсь к татуировке и понимаю, что смотрится она на мне через зеркало не очень красиво. Все портит деталь – один лепесток цветка полностью закрашен черным.

– Это еще что такое? Почему этот гребаный татуировщик закрасил черным один лепесток?

Но я быстро успокаиваюсь, понимая, что, возможно, мастер не понял мою пьяную речь. Вообще он должен был отказаться бить мне татуировку в таком состоянии. Хотел стрясти денег, явно. Но в целом татуировка выглядит качественно, не партак, уже повезло. Потом надо сдать анализы на СПИД и прочий букет заболеваний. И больше так не напиваться. Урок усвоен.

– Ладно, ничего страшного, потом схожу на коррекцию к кому-нибудь получше или вовсе её сведу. Сейчас есть вопросы поважнее: где я, черт подери?

Но мое подсознание не может найти ответ на этот вопрос. Я забинтовываю татуировку обратно, надеваю сорочку и выхожу из-за ширмы в комнату, чтобы осмотреться и найти свою одежду.

Моей обычной одежды нигде нет. Досадно. В комнате достаточно темно, солнечные лучи еле-еле пробираются сквозь тяжелые розовые шторы с драпировкой. Очень похожи на те, что мне привезла бабушка и мы повесили их в моей комнате в общаге. Моим соседкам они тоже понравились. Помимо кровати здесь стоит туалетный столик с косметикой и старомодными шляпками по углам, а чуть поодаль, под окном – письменный стол, на котором царит полнейший беспорядок. Слева шкаф из массивного дерева подпирает кресло с белой обивкой в стиле барокко. На его дверце висит платье. Я присматриваюсь.

– Это что за наряд с картины Мане?

Я люблю историю, но не настолько, чтобы арендовать отель в стиле Второй империи. Черт, я даже не смогу за него заплатить! Сколько стоит ночь в таком месте? Месячная пенсия моей бабушки? Радует, что хотя бы я проснулась одна в кровати. Я доверяю своим друзьям на все сто процентов. Медвежонок и Бард точно не позволят никому меня тронуть, да и сами руки распускать не станут, ни за что на свете. Но в состоянии сильного алкогольного опьянения я же могла и вызвать мальчиков? Раз в отель пришла. Ну и влипла же я.

В дверь комнаты постучали. Горничная? Обслуживание номеров?

Я чуть-чуть отодвигаю кресло – настолько, чтобы мне хватило места приоткрыть шкаф и попробовать найти свою одежду или хотя бы халат и полотенце. Пора бы принять душ и почистить зубы. Как только я это сделала, из шкафа вывалилась рапира. Я ее сразу узнала: тяжёлая военная рапира типа Паппенхаймер. Похожую рапиру можно встретить в фильме про капитана Алатристе, которой он сражался в подворотнях Испании. Красивая и изящная кованая гарда с вензелями. Рапира выглядит довольно потрепанной, явно не новой, много сколов и царапин, не чищена. Рукоятка из дерева вся в зазубринах. Видно, что за ней плохо ухаживают. Прям как я за своим тренировочным длинным мечом. Не горжусь этим, но мне слишком лень чистить свой спортивный снаряд на постоянной основе. На кончике клинка имеются пятна крови.

– О боже мой, ей же никого не убили? – вытаращив глаза, сказала я, сглотнув слюну.

Без паники. Нужно трезво мыслить. На тренировках по фехтованию у нас тоже бывают травмы. Может, это чья-то кровь, которая здесь осталась случайно? Или застывший кетчуп? Чей-то розыгрыш? Я схватила подол своей сорочки и аккуратно взяла рапиру через нее, чтобы не оставлять своих отпечатков пальцев. Что бы то ни было, я здесь ни при чем. Это не мое. Люблю себя за ум и умение мыслить рационально и логично в самых стрессовых ситуациях! Дышим спокойно, вдох, выдох.

Положив аккуратно рапиру под кровать, я заглянула в шкаф. Там было достаточно много всего: как простые, так и пышные платья, жакет, белые рубашки, корсеты, юбки, шаровары, накидка из меха и теплое шерстяное пальто. Внизу под шкафом я увидела туфли на маленьком каблуке, черные короткие ботинки со шнуровкой по бокам и балетки. Моей одежды нет. Моих кед тоже нет.

– Потрясающе! Но не могу же я выйти из номера в ночной рубашке? Как в таком виде ехать в общагу? Если не приведу себя в порядок, комендант настучит об этом в универ, и меня отчислят. Бррр, – закончив мысль вслух, меня передернуло еще раз. В комнате повеяло прохладой или мне показалось, но тем не менее надо переодеться.

Я выбрала самое простое платье из всех возможных в доступном мне гардеробе. Нежно-лиловое (как и постельное белье на кровати – здесь все плюс-минус в одних «девочковых» тонах), юбка до пола, с длинными простыми рукавами и серым корсетом, который завязывается спереди. Это главная причина, почему я его выбрала. Как надевать остальные платья, я даже не представляю, но подозреваю, что в одиночку тут не справиться. Теперь понятно, почему у благородных дам были обязательно в услужении компаньонки. Ну и это платье явно дешевле остальных на случай, если мне придется платить. Руки тряслись, но я отбросила сорочку на кровать и все-таки смогла надеть это милое платье. На босые ноги я натянула чулки, подвязала их к поясу, а затем обула розовые балетки. Шелковые ленточки аккуратно обвила вокруг своей ноги и завязала бант. Теперь я выгляжу как настоящая леди.

– Тьфу.

В дверь снова постучали, но уже более настойчиво. И еще пару раз. Не дождавшись моего ответа, дверь распахнулась, и на пороге появилась женщина. Я от шока присела в кресло. Из моих глаз полились слезы, сердце замерло, мне стало нечем дышать.

Это была она. Моя мама, которую я похоронила пять лет назад.

Глава 2. Мой новый мир

– Эжени, дитя моё, ты наконец-то проснулась!

Голос мамы прозвучал так мягко, словно эти пять лет кладбищенской тишины были просто затянувшимся кошмаром. Я сидела в кресле, вцепившись пальцами в белую обивку, и чувствовала, как по щекам катятся соленые и горькие слезы. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно сейчас проломит ребра.

В голове вихрем неслись обрывки мыслей: «Мама? Пиздец. Это галлюцинация. Инфа сотка. Точно водяра была паленой». Я хотела закричать: «Мам, ты же пять лет назад погибла под Арзамасом!», но вместо этого мои губы сложились в изящную трубочку, и я выдала на чистейшем французском:

– Maman, tu m'as fait frissonner! Qu'est-ce qui t'amène ici? (Матушка, вы заставили меня вздрогнуть! Какими судьбами вы здесь?)

Я резко вытерла слезы и зажала рот ладонью. Что это был за звук? Почему я звучу как аудиокурс для подготовки к ЕГЭ, только с прононсом Милен Фармер? С какого фига я знаю французский? И ведь я даже не сразу сообразила, что мама обращается ко мне на нем же, и я всё прекрасно понимаю.

– Ты так бледна, – женщина подошла ближе и приложила прохладную ладонь к моему лбу. От неё пахло фиалками и старой пудрой.

– Опять читала сомнительные романы Мишеля до рассвета?

Это точно «белочка». Я проснулась внутри сна, про это Александр Панчин на YouTube рассказывал. Нужно проверить реальность. Где мой волчок, как у Ди Каприо в фильме «Начало»? Если волчок крутится и не останавливается, значит, ты во сне. Оглядываюсь, смотрю на письменный стол. У меня нет волчка. Черт. Ах да, балда, можно же просто себя ущипнуть или ударить! Если больно, значит, не сплю. Если не сплю, тогда уже надо будет обращаться к психиатру: таблеточки, дурка, никакого светлого будущего. Если не больно, то все в порядке, когда-нибудь обязательно проснусь. Как только эта гениальная идея посетила меня, я замахнулась и со всей дури отвесила себе по лбу.

Хлысь!

Голова мотнулась назад, в глазах заплясали искры, а лоб обожгло так, будто к нему приложили раскаленный утюг. Боль была резкой, пульсирующей и совершенно настоящей.

– Господи! – женщина отшатнулась, ее лицо исказилось от ужаса. – Эжени! Матерь божья, что ты делаешь? Зачем ты себя бьешь?!

– Ау-у-у… – провыла я. – Твою же…

Вместо привычного мата из горла вырвалось невнятное шипение. Реальность не собиралась растворяться. Мама наклонилась ко мне, поправляя мои растрепанные косы.

– Лихорадка? – она снова прижала ладонь к моему лбу, потом к своему, повторила несколько раз, а я замерла, боясь пошевелиться, чтобы этот момент никуда не исчез, не испарился. Её кожа была теплой. Живой.

Внезапно послышались быстро приближающиеся к двери шаги, и в комнату вихрем влетел молодой человек. Высокий, поджарый, в расстегнутом камзоле, с копной растрепанных темно-русых волос. Ну точно Есенин!

– Сестра, я услышал твой голос! – он бросился ко мне, оттеснив маму. Его лицо светилось таким искренним беспокойством, что мне стало не по себе.

– Эжени, душа моя, ты как? Я та-а-к за тебя переживал!

Я вытаращилась на него:

– Б..Б..Бард?

Этот юноша был один-в-один Андрей, мой лучший друг. Только прическа другая и шмотки странные. Это что, розыгрыш? Ну Бард с Медвежонком, конечно, те еще приколисты, зачем надо мной так издеваться? Но… мама? Это уже не смешно.

– Не пугай меня, Mon petit, – Бард повернулся к матери, его лицо побледнело. – Матушка, клянусь, я больше не оставлю её одну на балах! Только, пожалуйста, заступитесь за нас перед папой. Ему уже принесли свежую газету к завтраку!

Мама погладила его по голове с тем спокойным смирением, которое бывает только у родителей хронических катастроф.

– Врач сказал, что у неё могут быть проблемы с памятью после удара. Главное – её жизни ничего не угрожает. Может, всё-таки расскажете, что вчера произошло?

Было заметно, что мама не спала всю ночь от переживаний за свое неразумное дитя. Но к утру она уже успокоилась, в ее тоне читалось смирение, как будто подобная ситуация происходила с ее дочерью не первый и не последний раз. Я вцепилась в край камзола Андрея:

– Андрей, объясни, что здесь происходит?

– Матушк-а-а-а, она снова надо мной насмехается! Опять эти русские прозвища! – простонал мой новоявленный брат. – Не притворяйся, Эжени, нам всё равно придётся всё рассказать отцу.

Я молчу. Смотрю на Барда, на маму, снова на Барда. Пытаюсь проанализировать происходящее. Я чувствую боль, значит, не сплю. Андрей не отзывается на свое имя, поменял образ, называет меня сестрой. Мама не умерла. Что-то говорят про отца. Отец, что? Папа тоже жив? Происходящее никак не укладывается в моей голове. Эмоции и чувства путаются. Я не понимаю, как мне на это реагировать. Я, безусловно, очень рада тому факту, что мама с папой не погибли, а Бард – мой настоящий родной брат! Но что за странные декорации?

В моей голове закралась одна мысль, которую нужно было срочно проверить. Я вскочила с кресла, прошмыгнула мимо мамы и брата, а затем направилась к окну. Точно! Нужно было проверить это с самого начала! Отодвинув шторы, я заглянула в окно. В глаза ударил яркий свет июньского солнца. Мне открылся вид, судя по всему, с третьего этажа. Под окном расстилалась узкая улица, выложенная неровным, выщербленным булыжником. Никакого асфальта – только серо-коричневый камень и глубокие колеи, заполненные вчерашней дождевой водой.

Напротив высились дома из желтоватого песчаника с высокими мансардными крышами и лесом печных труб. На подоконниках сушилось чье-то белье, а из пекарни снизу доносился своеобразный запах свежего хлеба, смешанный с едким амбре конского навоза. Внизу, пошатываясь на камнях, шла толпа. Мужчины в потрепанных цилиндрах и синих рабочих блузах, женщины в огромных чепцах и тяжелых юбках, которые они брезгливо приподнимали, перешагивая через сточные канавы. Вдалеке послышался грохот и ритмичный цокот копыт. Из-за поворота выкатилась тяжелая карета, запряженная парой вороных. Кучер в ливрее яростно щелкнул кнутом, разгоняя зазевавшихся разносчиков газет. Я резко обернулась к родным.

– Какой сейчас год?

– Эжени? Что за вопрос? – нахмурился брат.

– Мой дорогой Деде, врач предупреждал о странностях, – мягко перебила его мама. – Будь повежливее с сестрой.

– Простите, матушка, – виновато попятился брат, а затем обратился ко мне: – Малышка, сейчас 1850 год от Рождества Христова.

Все понятно. Я попала. В. Прошлое. XIX век. Ну класс! Ну потрясающе!

Так, стоп, а что это я паникую? Мама, папа здоровы, брат есть, – я, конечно, буду скучать по бабушке и Медвежонку, но раз уж такая ситуация произошла, надо пользоваться. Мыслим логически и рационально. Никакой паники! Буду жить эту жизнь так, как она идет. Плыть по течению. Ну попала в прошлое, и что? Я могу как-то это исправить? Нет. Ну и что тогда мозги себе делать? Если получится как-то вернуться обратно в 2014 год, будет замечательно. Но пока я просто буду наслаждаться жизнью рядом с мамой и папой. И братом.

Когда родителей не стало, для меня это был мощный удар. У нас была дружная любящая семья. Мне в школе все завидовали, несмотря на то, что мы жили бедно. Всем окружающим было заметно, как отец любит мать, любит меня. Меня никогда не били, не осуждали, не наказывали за шалости. Мама поддерживала любое мое увлечение: хочу пойти на карате – иду, хочу заниматься фехтованием – пожалуйста, хочу розовое платье – вот, держи два, хочу косметику – мама покупает мне детскую косметику с феечками. Несмотря на мой боевой и дерзкий характер, в душе я все равно девочка и всегда любила всякие штучки для девочек. Такое воспитание позволило мне не бояться быть собой, самореализовываться и слушать свое сердце. Я чувствовала себя свободной и желанной, чье мнение всегда учитывалось.

И все это сломалось, когда мамы и папы не стало. Поэтому, воспользовавшись шансом попасть в прошлое, пусть и настолько далекое, в другой век, я рада, что смогу быть рядом с родителями. А еще, зная будущее, я смогу неплохо заработать! Правда, без интернета и всех благ XXI века мне, конечно, будет тяжело, да, совсем не просто. Я задумалась: «Так, черт, а медицина? Не заболеть бы какой-нибудь странной херней, от которой еще не изобрели лекарств. Блин, антибиотики же изобрели только в СССР? Мне пиздец. А обезбол? Ох, надо быть осторожнее с местными врачами, как бы не подсесть еще и на лауданум. А там привет – маргинальная жизнь и проституция, нет уж, увольте».

Когда-то я читала статью в интернете про золотую лихорадку в США; я отчетливо помнила, что многие богачи любили лауданум и считали его универсальным лекарством: от боли, кашля, истерии, бессонницы. Будучи девушкой из современности, я знаю, что это наркотик, и лучше держаться от него подальше. Придется обходиться как-то без лауданума, если хочу прожить долгую и счастливую жизнь и вернуться в свое время.

– Матушка, братец, вы что-то сказали про отца, где он? – дрожащим голосом и с неуверенностью спросила я своих вновь обретенных родственников. Судя по всему, и бабушка здесь должна быть. Обязательно ее нужно навестить, но спрошу о ней позже. Сейчас меня волнует отец.

Я снова призадумалась. В голове завертелись шестеренки, я почувствовала приступ мигрени. Стресс и новая действительность таким образом сказались на мне. Я оказалась в прошлом не в чужом теле, я – это все еще я. По крайней мере в зеркале я видела себя, причем с татуировкой. Может, я в прошлом, может, я в романе, может, в исторической игре. Я – попаданка, но я – это я. Думаю, мне нужно держаться естественно. Мне просто необходимо придерживаться местного этикета и речи, если я хочу продолжить жить здесь. Я не хочу оказаться в дурдоме или психиатрической больнице на всю оставшуюся жизнь. Пора брать судьбу в свои руки!

– Папенька, он… – Андре, переминаясь с ноги на ногу, начал паясничать, зажмурив глаза, выпалил: – Он поехал экстренно к семье де Вилларов.

– Ох, дети мои, что же вы вчера устроили в Пале-Рояле?

Хм, чтобы разобраться в том, что случилось со мной, пока я была не я, нужно взять инициативу в свои руки. Мама сказала, что со мной что-то произошло на балу и я повредила голову. Отлично, этим я смогу оправдать некоторые свои странности, пока не пойму правила этой эпохи. Я подошла к брату, взяла его за правую руку, раскачивая вправо и влево, туда-сюда (так ведь обращаются с любимым братом, по крайней мере я видела в дорамах):

– Братик, у меня немного кружится голова, и я правда ничего не помню, расскажи, что вчера со мной приключилось? Ничего не утаивай!

Бард посмотрел вниз на мои руки, затем поднял голову, кивнул, показал свободной рукой на кровать. Мама одобрительно улыбнулась и отошла.

– Малышка, приляг, отдохни, не беспокойся, братик на твоей стороне! Затем он помог мне пройти до кровати. Я забралась на одеяло, откинув балдахин. Андре перехватил его, закинул наверх и зацепил за что-то, чтобы он нам не мешался. Мама тем временем стянула с меня обувь, укрыла одеялом и поправила подушку под моей головой. В моем горле встал ком, а в груди разлилось забытое тепло – я почувствовала, как пахли только её волосы, когда она обнимала меня в детстве. Потом она присела рядом на свободное место.

– Деде, рассказывай. Не томи, мой дорогой.

Бард отошел в центр комнаты. Затем оглянулся, пробежался глазами по всему, что находилось здесь. Он как будто что-то искал, что-то важное, что пряталось в моей комнате, – важную улику и доказательство.

– Нашел! – Бард обошел кресло, прикрыл шкаф и, опираясь на край моей кровати с противоположной стороны от нас с мамой, нагнулся и посмотрел под нее. Второй рукой достал ту самую рапиру, которую я ранее спрятала и уже успешно о ней забыла. Затем он подошел чуть ближе к нам с мамой и, опираясь на рапиру, начал свой рассказ:

– Матушка, вы же в курсе, что мы с Эжени занимаемся фехтованием у месье Огюстена Гризье, между прочим, с разрешения отца. Чтобы не было лишних вопросов и недопонимания, но скорее даже из-за удобства в этом мастерстве, Эжени периодически одевалась как юноша.

– Да, дорогой, но вы же пошли на бал!? В Пале-Рояль! – удивилась мама.

– Да, мы были в Пале-Рояле, – Бард зашагал по комнате, едва не задев столик. – Черт, Эжени, ты была великолепна! Хотя папа нас убьет, честное слово. Ты ведь проиграла тот дурацкий спор, помнишь? Я думал, мы просто посмеемся, ты наденешь мужское одеяние, потанцуешь с парой девиц… Но мадемуазель де Монси! Она же вцепилась в тебя как клещ! Спустя несколько мелодий и партий Эжени захотела выйти подышать свежим воздухом, а я остался внутри.

– Почему ты не пошел за сестрой? Как ты мог отпустить ее одну? – не унималась с вопросами мать.

– Я… я, э… мне нет оправданий, матушка, – брат перестал танцевать. – Я заметил, что мадемуазель Камилла де Монси вышла за ней, но не придал этому значения и продолжил общение с гостями бала. Я подумал: «ну, две дамы вышли, что может произойти?» Я даже не подумал, что все считали Эжени юношей.

– И в кого ты у нас такой «умный», уж очень интересно, – мама, оказывается, знает о сарказме больше, чем кто-либо еще.

– Но позже я заметил, что туда же по очереди стали выходить друзья де Виллара и сам Димитри, причем странно оглядываясь назад. Я подумал, что назревает что-то нехорошее, и поспешил найти Мишеля. Мы договаривались, что он заглянет на мероприятие и привезет подарок для Эжени, который мы заказали ранее из Испании.

Андре прервался и указал левой рукой на рапиру, которую держал в правой руке. Военная испанская рапира типа Паппенхаймер, утяжеленная.

– Эжени давно о такой мечтала, – оправдывался брат, ожидая моего согласия, но, не дождавшись, продолжил: – Сейчас в Париже такую нигде не купишь, в моде легкие шпаги и рапиры Паризе. Поэтому мы очень постарались с Мишелем, чтобы найти эту изящную красотку и привезти сюда. Мы хотели вручить подарок после бала. Но судьба сыграла с нами злую шутку.

Мы с мамой внимательно слушали Андре, я пыталась уложить в голове все, что он до нас пытался донести. Я не хотела перебивать его, но порой удерживать внимание было достаточно сложно.

– Когда я нашел Мишеля во дворе, рассказав свои опасения, мы мигом побежали в сад за Эжени. Там уже конфликт был в самом разгаре, собралась толпа зевак. Друзья де Виллара говорили о том, что Эжени обесчестила мадемуазель де Монси.

Мама скорчила удивленную гримасу, подняв вверх брови, вскользь ухмыльнулась.

– Но я сам ранее видел, как она флиртовала и чуть было не вешалась на шею к Эжени, мам! Она сама вышла следом за Эжени из дворца в сад! Малышка, ты правда там поцеловала ее?

– Я не помню, Андре.

Брат содрогнулся, видно, то, как я к нему обратилась, ему не понравилось. Видимо, обычно я обращаюсь к нему более ласково и с трепетом.

– Малышка, прости за такой вопрос, я понимаю, что ты себя плохо чувствуешь и, возможно, не помнишь, но мне бы хотелось знать.

– Не уходи от темы, мой дорогой, – в мою защиту произнесла мать. Она верила в мою невиновность.

– Хорошо, хорошо. Месье де Виллар утверждал, что мадемуазель Камилла помолвлена с одним из его друзей. Они думали, что Эжен — молодой юноша, и вызвали ее на дуэль. Мы с Мишелем, естественно, заступились за нее, но их было большинство. Слуги де Виллара принесли несколько шпаг, и мы начали состязание до первой крови. Мишель вручил подарок Эжени,и она смогла победить троих в дуэли! Одному она поцарапала ухо, второму слегка задела правую руку, а вот месье Димитри досталось больше всех.

Брат встал в латеральную стойку и, выставив шпагу перед собой, начал свой перформанс. Он пытался изобразить то, как ловко и изящно я смогла таким тяжелым оружием для женщины победить самого Димитри де Виллара! Рапира в его руках рассекала воздух моей комнаты, сопровождая движения лёгкими звуками «Вжух! Вжух! Вжух!». Брат поклонился, отдал «Салют» и снова облокотился на оружие.

Повисло неловкое молчание. Мама посмотрела на меня, но ничего не сказала. Я нервно сглотнула, ожидая от нее порицания, но она снова повернулась к Андре.

– Димитри получил то, что заслуживал! Эжени, душа моя, ты рассекла ему бровь! Да еще так смачно, что у него было все лицо в крови! Братец так гордится тобой, – со всей гордостью произнес Бард, торжественно прикладывая свободную руку к сердцу.

Я? Победила троих? Я с ужасом и одновременно восторгом смотрела на брата, зажимая рот. Теперь мне стало понятно, откуда на рапире в шкафу были следы крови. Это кровь того самого Димитри де Виллара. Офигеть! Только очнулась в другом веке, а уже такие подвиги и достижения свалились мне на голову. Надеюсь, что мне не придется их повторять. Я посмотрела на маму, но она не подавала виду, что эта история ее удивила, но все же она была недовольна и опечалена происходящим. Это читалось в ее мокрых глазах.

– А что делали вы с Мишелем? Где вы были, сынок?

– Мы с Мишелем победили четверых, по два на каждого. Правда один из них сдался, мне не пришлось даже стараться, какой же трус, – ухмыльнулся Андре. – И тут должно все было закончиться, конфликт исчерпан, но увы. Месье де Виллар под конец боя все же смог скинуть с Эжени парик. До этого у многих зевак уже возникли подозрения в том, что Эжени – девушка, они перешептывались об этом, я слышал. Все было понятно по тому, как она вела себя и двигалась. Вот тут-то и начался самый громкий скандал.

– А что там случилось с мадемуазель де Монси?

– Мадемуазель де Монси убежала, рыдая, обратно во дворец. Пока слуги помогали пострадавшим с медицинской помощью, очевидцы громко хохотали и выкрикивали издевки в адрес де Виллара. Его репутация полностью разрушена! Он посмешище всего Парижа! Мы в это время уже хотели было уйти. Мишель осматривал, не пострадала ли Эжени, опустившись на одно колено, а я разговаривал со слугами и договаривался, чтобы нам подготовили карету домой, а также принесли в дорогу воды и еды.

– И как же моя малышка получила травму головы? Ты, мой дорогой, что-то не договариваешь.

Бард опустил голову, затем, сжав кулаки, поднял глаза вверх и в ответ матери пробубнил:

– Один из прихвостней де Виллара как крыса подошел сзади и ударил Эжени навершием от клинка в затылок. Мишель успел подхватить сестренку и взять на руки, иначе бы она упала на землю. Она потеряла сознание. Я рассвирепел и погнался за ним, но не смог догнать, простите меня. У меня не получилось уберечь тебя, сестра, и отомстить. Но они еще пожалеют обо всем, что сделали нам, я тебе обещаю!

– Успокойся, сынок! – возразила мама, встав с кровати. – Я думаю, к лучшему, что ты не смог его догнать, упаси боже, что тогда могло быть. Иначе бы у нас было на одну проблему больше. Хвала Господу, с Эжени все в порядке, она постепенно восстановится. – Мама повернулась ко мне, сложила кисти рук в замок, а затем, сделав глубокий вдох-выдох, утешила: – Отец обязательно разберется со скандалом и что-нибудь придумает. Все будет в порядке.

Но не успела она добавить что-то еще, как в комнату вошла молодая служанка в простом белом хлопковом платье и красном фартуке и, обращаясь к матери, произнесла:

– Мадам, прошу прощения, что прерываю вас, в наш дом пришли гости. Мишель де Л’Урс прибыл, чтобы навестить молодую госпожу.

– Мы сейчас выйдем к столу, можете начинать подавать завтрак на четыре персоны, – скомандовала мама. – А ты, Деде, иди за ней и пригласи Мишеля к столу.

Служанка кивнула и поклонилась, а затем ушла так же быстро, как и появилась ранее. Брат убрал рапиру обратно под кровать и, не прощаясь, вышел из комнаты. Я все еще полулежа сидела в кровати и пыталась осознать происходящее, пребывая в ступоре и некотором шоке от всего услышанного ранее. Я не могла подобрать эмоции и выразить чувства, которые испытывала в этот момент. Но через некоторое мгновение я уже заливалась истерическим хохотом.

Мать вашу, да я Жули Д’Обиньи, что ли? Эта мадам известна скандальным образом жизни и многочисленными дуэлями. По мотивам её биографии Теофиль Готье написал роман «Мадемуазель де Мопен». А еще был снят сериал о ней, не Нетфликс, конечно, но тоже сойдет.

– Эжени, что с тобой, моя девочка? Почему ты так громко хохочешь? – обернулась мама, стоя у выхода с озадаченным видом и поднятой бровью.

– Матушка, я кое-что вспомнила, – я встала с кровати и, подпрыгивая, направилась к выходу. – Пора завтракать, идемте.

– Эжени, но не босиком же! Простудишься, – возразила мама.

Я вернулась за балетками, ловким движением завязала ленты на щиколотках. Сердце всё еще поднывало от осознания: 1850-й. Никакого интернета, никакой привычной жизни. Но когда мама взяла меня за руку, её ладонь оказалась такой теплой, что страх на секунду отступил. Мы вышли из комнаты, и я услышала в коридоре низкий мужской голос. Мишель. Кто он? Я выпрямила спину, чувствуя, как под платьем под грудью чешется татуировка – мой единственный привет из будущего, который здесь мог стоить мне жизни.

Глава 3. Перед смертью не надышишься

Мама провела меня по длинному коридору, увешанному разнообразными картинами. Здесь были и портреты незнакомых мне людей, и натюрморты с овощами и цветами, среди которых я заметила и пейзажи Коро. Получается, моя семья в этой эпохе вполне состоятельная, а это значит, что мне нужно быть ещё осторожнее. Я должна соответствовать достатку.

Из коридора мы плавно перешли в просторную комнату, судя по всему, в столовую, где также можно принимать гостей. Столовая встретила меня оглушительной роскошью. Слуги суетливо перемещались по комнате, расставляя приборы и сервируя стол; кто-то выносил из кухни еду, кто-то разливал напитки.

Если моя спальня была «девичьим нежным зефиром», то здесь правил суровый патриархальный капитал. Стены, затянутые темно-зеленым штофом, казались почти черными, а тяжелые дубовые панели по низу блестели от воска так, что в них отражались мои лиловые балетки.

Над огромным столом, накрытым белоснежной скатертью, висела монструозная люстра. Мама (я всё еще не могла заставить себя называть её так без дрожи) прошла к своему месту во главе стола.

– Садись, дорогая, – она кивнула на стул, который тут же бесшумно отодвинул пожилой мужчина в безупречном фраке.

Дворецкий. Настоящий. С таким лицом, будто он лично принимал капитуляцию Наполеона I. Он замер за моей спиной, и я почувствовала себя неловко. На столе в серебряных судочках дымился омлет с ароматной ветчиной и холодной спаржей, в корзинке лежали свежие круассаны, а в воздухе плыл густой запах свежесваренного дорогого кофе. Да-а, это вам не оверпрайснутый в бумажном стаканчике кофе из Старбакса.

Из коридора послышались тяжёлые шаги и мужские голоса. Сердце ухнуло в пятки.

– А вот и наш прилежный юрист, – улыбнулась моя мама. – Проходи, Мишель. Мы как раз только начинаем, и ты садись, Деде.

В столовую вошли двое мужчин. Один из них – Бард – мой брат. Я чуть не подавилась слюной, потому что второй мужчина был мне также хорошо знаком. Миша. Мой «Медвежонок». Но вместо растянутой футболки Slipknot и редких кроссовок из Штатов на нем был строгий черный сюртук, застегнутый на все пуговицы, и ослепительно белый, накрахмаленный до хруста воротничок, который подпирал его подбородок, заставляя держать голову неестественно прямо. Но самое страшное… бакенбарды.

Две аккуратно подстриженные полоски густых светлых волос тянулись вдоль его челюсти, делая его похожим на молодого Александра II или на очень серьезного кота. Но когда он увидел меня, его серьезный вид изменился, он улыбнулся, а глаза заблестели.

– Доброе утро, мадам, – он коротко и изящно поклонился. – Доброе утро, принцесса Мопен, – коснувшись рукой жилета, он поклонился второй раз. На лице проскользнула ехидная усмешка. Он подошёл ко мне поближе и поцеловал в макушку. – Как вы себя чувствуете?

Его голос стал глубже, исчезла привычная картавость и хрипотца от кальяна. Ткань сюртука на локтях была чуть залоснившейся – верный признак того, что парень много пишет и экономит на обновках, но при этом держит марку. «Принцесса Мопен? Почему он назвал так меня? Если честно, я не помню личностей из истории Европы XIX века с такой фамилией. Что бы это могло значить?»

Лакей, разливающий по фарфоровым чашечкам кофе, замер. Дворецкий приподнял бровь. Мама вопросительно посмотрела на Мишеля, затем на меня. Я полагаю, они тоже не поняли, почему Медвежонок так меня назвал.

– Медвежонок, я в порядке, – вдохнула я, вцепившись в край скатерти так, что побелели костяшки. – Ты… ты… что это у тебя на лице? Ты похож на… на очень важного петуха с кризисом самоидентификации.

Мама нахмурилась. Мишель на секунду дрогнул. В глубине его серых глаз на мгновение вспыхнуло что-то испуганное, но он тут же взял себя в руки.

– Мои фаворизы? – он коснулся бакенбард своими длинными пальцами.

– Учеба и путешествия отнимают у него столько времени, что месье Мишель порой забывает о визите к цирюльнику, – подхватил диалог Андре, присаживаясь рядом со мной.

– Эжени, твою месть за шутку про Жюли я засчитаю. Прости меня, я не смог удержаться, чтобы не пошутить, но я рад, что с тобой все хорошо, – дополнил Медвежонок, как бы согласившись с утверждением Барда.

Мишель сел напротив меня. Лакей тут же подставил ему тарелку с говяжьими почками в винном соусе. “Жюли? Интересно”.

Я смотрела на него и думала: мой лучший друг выглядит как герой романа Бальзака, моя мертвая мать намазывает мне бриошь сливочным маслом, а рядом сидит еще один близкий друг, который теперь считается братом. Да ещё так ловко управляет столовыми приборами. Откуда у этого парня столько хороших манер? Господи, я же не ходила на пары по этикету. Ну я и балда…

– Ме-две..жонок, что? – вдруг тихо, почти одними губами произнесла мама. – Моя милая Эжени, я понимаю, что вы с Мишелем дружите с детства, но, пожалуйста, не переходи черту с русскими обзывательствами. Я хоть и давно уехала из Российской Империи, но еще помню язык, этому же я тебя учила. И не говори мне, что тебе стало обидно от его сравнения с мадемуазель Д’Обиньи. С учётом того, что вы вчера с Андре натворили, это ещё цветочки и ягодки. Подожди немного, вот когда вернется отец… Ах да, – она все продолжала, – Мишель, к тебе тоже это относится. После сегодняшнего дня никаких тесных контактов, пожалуйста, Эжени – незамужняя госпожа.

Мир на секунду вернулся на свои места.Точно, как я могла забыть. Медвежонок в этой эпохе хоть и мой друг, но рос в другой среде, поэтому называть его как раньше с моей стороны невежливо и слишком палевно. Пока мы дома – все в порядке, но на людях я должна быть осторожнее.

– Матушка, вы не заступитесь перед отцом за нас?

Я посмотрела на брата. В его выражении лица еще теплилась надежда на то, что, как минимум ему, все сойдет с рук.

– Всему свое время, Деде, – матушка повернулась к Мишелю. – А как вы себя чувствуете, месье Л’Урс? Вам вчера не досталось?

– Спасибо, мадам, со мной все в порядке. Я безмерно рад тому, что Эжени не сильно пострадала. Все могло закончиться намного хуже. С месье Димитри лучше не связываться в будущем, – с толикой опасности высказался Мишель, поглядывая на меня. – Я пришел не с пустыми руками, вы должны это видеть. Хотя я допускаю, что месье Вальдемар уже ознакомился с утренней газетой и отсутствует дома?

– Вы правильно мыслите. Он ранним утром уже ознакомился с текстом «Парижского сплетника» и вышел решать проблему, которую устроили вы вчера в Пале-Рояле. Но я газету не видела, неужели все так плохо? – поинтересовалась мама у гостя.

Мы с братом сидели молча, опустив глаза. Андре пытался закончить с омлетом и ветчиной в своей тарелке, а я все никак не могла собраться с мыслями. Страх и тревога в моей душе усиливались с каждым мгновением, озвученным матушкой.

Мишель кивнул лакею, тот метнулся в прихожую и принес большой лист жёлто-коричневой бумаги, похожий на формат А3. Затем он дождался, пока моя мама отложит еду, и преподнес ей газету. Мама нахмурила брови, провела указательным пальцем вдоль нижней губы:

– Хм, хм, – глубоко вздохнула она. Лист бумаги в ее руках начал мелко дрожать, а губы – белеть.

– Да, мадам Ларис, кажется, вашу семью ждут перемены, большие перемены, – подметил Мишель.

– Вы правы, месье Л’Урс, – произнесла она и после обратилась к нам: – Эжени и Андре, я не буду за вас заступаться перед отцом, а также как-то оспаривать его решение. В данной ситуации я смирюсь с любым наказанием и последствиями, которые выпадут на ваши плечи.

– Матушка! – воскликнул брат, подняв голову. – Все настолько серьезно? Что там пишут газетчики? Передайте, пожалуйста, мне газету, я ознакомлюсь с текстом.

– Да, в этот раз ваши шалости нанесли серьезный удар по репутации нашей семьи. Все серьезно отразится на работе вашего отца. Будет вам отличный урок на будущее, вам пора взрослеть, – отрезала мама, аккуратно попивая из хрупкой фарфоровой чашечки кофе. – Эжени, дорогая, Андре, лучик мой, что бы ни произошло, мы с отцом любим вас безмерно и желаем только хорошего для тебя и брата. Всегда помните об этом.

Мы переглянулись с братом. Мой правый глаз начал дёргаться от нервов. Бард приуныл, как и я, в его взгляде читался ужас. Я почувствовала сильнейшую связь между нами, когда он схватил меня за руку под столом. Его ладонь была мокрой от пота.

«Все будет хорошо, мы справимся вместе». Мы молчали. Мамин звон серебряной ложечки о фарфор в гробовой тишине казался мне выстрелом. Мы с братом ждали своего приговора.

– Дорогие мои друзья, дети семьи Д’Истомэн, вы всегда можете рассчитывать на мою помощь. В случившемся есть и моя вина, я тоже принимал участие в поединках против свиты месье Димитри, – прервав томное молчание и закончив завтрак, Мишель Л’Урс промокнул губы и вытер руки о белое полотенце, которое лежало на его коленях. Затем встал, поклонился и, отойдя от стола, договорил: – К сожалению, мне нужно уйти, есть дела в университете. Загляну к вам повторно позже, когда решу свои вопросы и, надеюсь, к тому времени вернётся глава вашего семейства.

Он подошёл ко мне, нежно поцеловал в макушку (несмотря на то, что мама просила так не делать) и направился к выходу. Застряв в дверях, Мишель оглянулся. Его короткий взгляд намекал мне: «Держись, я что-нибудь придумаю». Ушел. Все тот же Медвежонок, которого я знала в Нижнем Новгороде. Даже походка и привычки все те же.

– Раз все закончили трапезу, прошу вас, дети мои, пройти в кабинет отца. Я попрошу вас дождаться его там и хорошенько подумать о вашем поведении и о том, что вы ему скажете в свое оправдание. Не врите, но и не подставляйте Мишеля. Я думаю, вам ни к чему, чтобы он тоже пострадал. Мы и так многим обязаны его семье, – дала нам напутствие мать и удалилась.

Мы снова переглянулись с Андре.

– Братец, пойдем? – в моем голосе чувствовались неуверенность и замешательство. Я ведь не знала, куда идти.

– Да, принцесса, подожди меня здесь, я возьму пару книг из своей комнаты.

Когда брат вышел, я попросила слугу подать мне газету. Матушка оставила её на краю стола, словно заряженный пистолет. Развернув пожелтевший лист, я увидела, что первая полоса обо мне. Заголовок кричал о «новой Мопен» и поцелуе, который потряс основы приличия.

«Чертовы газетчики», – подумала я, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. – «В моем времени за такое я бы хайпанула знатно, получила бы кучу лайков и комментариев с поддержкой, а здесь меня, кажется, готовят к социальному расстрелу».

Спустя пять минут в столовую вернулся Андре. В руках он держал две увесистые книги в кожаных переплетах.

– Вот, держи, принцесса, – он протянул мне одну. – Папа может продержать нас там до позднего вечера, пока не решит, с какой стороны к нам подступиться. Чтение помогает не сойти с ума от тиканья часов и ожидания неминуемой смерти.

Я взглянула на обложку. «Записки из замка Отранто» Горация Уолпола – готический роман, полный призраков и мрачных тайн. Самое то для девушки-аристократки: немного жути, немного романтики. Сам же брат вооружился свежим томом «Графа Монте-Кристо» Александра Дюма. Эта книга только недавно была закончена и гремела на весь Париж. Для юноши его круга это был «бестселлер» номер один – история о мести, чести и огромных деньгах.

Мы подошли к массивным дверям, расположенным чуть поодаль от кухни и технических помещений. Андре глубоко вздохнул и толкнул створку.

Кабинет месье Вальдемара Д’Истомэн не имел ничего общего с уютной домашней атмосферой. Если в столовой правил «патриархальный капитал», то здесь обитала «холодная власть».

«Твой отец не только богат, но и имеет изрядную власть в городе», – как бы намекало мне окружение. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным запахом дорогого кубинского табака, старой кожи и ружейного масла. Окна были зашторены плотными портьерами из темно-бордового бархата, пропускающими лишь узкие, болезненно-желтые полоски света.

Интерьер кричал о статусе и скрытой угрозе: вместо картин здесь висело оружие. Коллекция кавалерийских сабель, восточные кинжалы с рукоятями из слоновой кости (подарки из колоний или трофеи?) и пара кремневых пистолетов в витрине. Громадный стол из мореного дуба был завален картами Парижа и какими-то свитками с печатями. На краю стола – бронзовое пресс-папье в виде головы льва, которое выглядело достаточно тяжелым, чтобы проломить им череп. В углу стоял массивный сейф из несгораемой стали – новинка этого времени. Рядом на полках среди книг по праву, судя по всему, находились ящики с образцами редких специй из заморских поставок, а на одном из них было написано: «Мак». В углу комнаты стояли несколько роскошных кресел, похожих на те, что были в моей комнате, – разница заключалась лишь в цвете обивки. Рядом с креслами ютился журнальный столик. На нем стоял графин с темным коньяком и два бокала.

Мы с братом разместились в креслах, сев напротив друг друга. Тишина в кабинете была абсолютной, нарушаемой лишь мерным, гипнотическим стуком напольных часов. Каждое «тик-так» звучало как удар молотка, забивающего гвоздь в крышку нашей свободы.

«Может, выпить коньяка отца для храбрости и духа?»

Я открыла книгу, но буквы плыли перед глазами. Мы сидели в самом сердце паутины, которую сплел наш отец, и я кожей чувствовала: этот человек не прощает ошибок, даже если их совершают его собственные дети. Совсем не тот отец, которого я знала в прошлой жизни – а точнее, в своем будущем.

Тишина давила на уши. Андре уже через десять минут погрузился в «Графа Монте-Кристо», его лицо застыло, а пальцы машинально теребили край страницы. Я же не могла прочитать ни строчки.

Прошел один час, второй, третий. Четвертый и пятый. На улице начало темнеть. В кабинет вошла горничная. Извинившись, она прошла внутрь. В ее руках был поднос с фруктами и сладостями. Расставив вазочки с едой по кабинету, она ловко и быстро зажгла везде свет: начиная от свечей и заканчивая масляными лампами. Сделав свою работу, она снова поклонилась и вышла, закрыв за собой дверь.

Мне было скучно. Я прошлась по кабинету, посмотрела на книги отца. Села обратно в кресло. Андре не отрывался от чтения. Да, каждый по-своему переживает стресс. Видимо, мой братец предпочитает погрузиться в другой мир. Иронично.

Мой взгляд снова и снова возвращался к графину. Темный, янтарный напиток внутри манил, обещая хоть какую-то анестезию для моих натянутых нервов. «В конце концов, я в девятнадцатом веке. Здесь пьют вино вместо воды, разве нет?» – оправдывала себя я.

Я бесшумно поднялась, стараясь не привлекать внимания брата. Стекло графина было холодным и тяжелым. Я аккуратно вытащила пробку – чпоньк – комнату тут же заполнил густой, терпкий аромат дубовой бочки, чернослива и чего-то обжигающего. Рука слегка дрогнула, я плеснула себе на два пальца.

– Эжени, ты что творишь? – прошептал Андре, не отрывая глаз от книги, но явно заметив мое движение.

– Причащаюсь перед казнью, – огрызнулась я вполголоса.

Я поднесла бокал к губам. Резкий, благородный спирт обжег язык. В ту самую секунду, когда я сделала первый глоток, за дверью послышались не просто шаги, а ритмичный, тяжелый стук каблуков, от которого, казалось, завибрировал пол.

Дверь не просто открылась – она распахнулась с властным щелчком.Я замерла с бокалом у самого рта. Андре подскочил так резко, что его книга с глухим стуком упала на ковер.

В кабинет вошел Вальдемар Д’Истомэн, которого в прошлой жизни я знала как Владимира Владимировича Истомина. Своего отца.Он выглядел именно так, как должен выглядеть человек, который держит за горло четверть Парижа. Уже не тот рабочий железной дороги из Арзамаса. Высокий, широкоплечий, в темно-синем мундире, который сидел на нем так идеально, словно был второй кожей. На его груди тускло поблескивали ордена, но не они привлекали внимание.

Его лицо было высечено из камня. Жесткие, глубокие морщины у рта, высокий лоб и глаза… ледяные, пронзительно-голубые, смотрящие сквозь меня. В отличие от Мишеля, его бакенбарды были густыми и абсолютно седыми, что в сочетании с темными волосами придавало ему вид грозного и опасного человека.

Он не сказал ни слова. Он просто стоял в проеме, медленно снимая кожаные перчатки, палец за пальцем. Его взгляд переместился с дрожащего Андре на меня. Точнее, на бокал в моей руке.

Я медленно опустила руку, чувствуя, как коньяк внутри меня превращается в жидкий свинец.

– Папа… – выдавил из себя Андре, голос которого сорвался на высокой ноте.

Вальдемар прошел к столу. Каждое его движение было пропитано тяжелой, подавляющей энергией. Он положил перчатки на стол рядом с бронзовым львом и наконец заговорил. Голос у него был низкий, вибрирующий, лишенный всяких эмоций.

– Я вижу, мадемуазель, что дуэлей и скандала вам недостаточно. Теперь вы решили разграбить мои запасы?

Я нервно сглотнула, опустив бокал на место.Он сел в свое кресло, и в этот момент я поняла: этот человек не просто отец. Теперь это прокурор, судья и палач в одном флаконе.

«Что же нас ждет с Андре?»

Глава 4. Последствия

Я поставила стакан коньяка на место и села в кресло, отложив книгу. Андре поднял свой том и аккуратно положил его на столик. Вальдемар молчал, и эта тишина была тяжелее любого крика. Он не смотрел на нас – он изучал перчатку, которую держал в руках, словно искал на ней невидимое пятно.

– Мы кого-то ждем, отец?

Я посмотрела на брата: голос его не дрожал, но в глазах читалось негодование. Видимо, мой братец тоже не догадывался о том, какое наказание нас ждет. Отец молчал, не орал, не ругался и не бил. Значит, все очень плохо. Я почувствовала, что домашним арестом на пару месяцев дело не обойдется.

Спустя пять минут тягостного молчания и переглядываний, отец отложил перчатки и кивнул на дверь кабинета. За ней кто-то стоял и тяжело дышал.

– Войдите, – приказал Вальдемар Д’Истомэн.

Дверь открылась почти бесшумно. В кабинет вошла женщина лет пятидесяти. Одетая в строгое закрытое платье цвета маренго, с идеально накрахмаленным чепцом, она казалась ожившей статуей из музея нравов. Лицо её было гладким и непроницаемым, как фарфоровая маска.

Я увидела, как вздрогнул Андре. Его глаза расширились.

– Мадам Маршан?.. – прошептал он.

Андре точно узнал эту женщину. Его глаза заблестели, но уже не от страха, а скорее от радости и трепета. К этой даме мой брат явно испытывал теплые чувства, но при этом он не запрыгал от счастья: он встал из кресла, но не подошел к ней. От нее пахло свежей выпечкой и сыростью.

– Мадам Агата Маршан вернулась в наш дом, – ровным голосом произнес отец, оглядывая нас. – Она занималась вашим воспитанием, пока вы были в коротких штанишках, и, очевидно, я совершил ошибку, отпустив ее слишком рано. С этой минуты, Эжени, мадам Агата – твоя тень. Она будет обучать тебя этикету, манерам и следить за каждым твоим вздохом. Ты не сделаешь ни шага за порог без ее сопровождения.

Повисла долгая пауза. Я пыталась осознать происходящее, но могла лишь стоять как дурочка с открытым ртом и хлопать глазами.

Мадам Маршан улыбнулась нам, но не искренне. Как сказал отец, она была нашей няней, но почему-то я не чувствовала от нее тепла, не ощущала, что она рада вернуться. Неужели мы с Андре в детстве над ней издевались?

– Теперь об увлечениях, – отец перевел взгляд на Андре. – Тренировки по фехтованию в этом доме прекращаются. Сегодня же я рассчитаю вашего учителя. Мужчине не пристало поощрять опасные капризы сестры. Если тебе, Андре, так угодно размахивать железкой – ты будешь посещать городскую школу фехтования на общих основаниях. С сыновьями лавочников и буржуа. Для Эжени же и этот шанс теперь закрыт.

Андре сдавленно застонал. Фехтование было для нас всем, главной отдушиной, одной из тех вещей, что мы могли делать вместе. Я видела, как его лицо побледнело. Для аристократа его уровня тренировки с «лавочниками» были почти оскорблением, но он не смел перечить отцу.

Я почувствовала, как невидимая удавка затянулась на шее. Досадно, я даже не успела насладиться богатой и свободной жизнью. Вот так, оказываешься в прошлом, а тут не красивая сказка из дорам и сериалов, а тотальное повиновение чужим интересам. И этот человек совсем не похож на того отца, которого я помнила в своем времени. Эх, моя свобода, мои прогулки, мои мысли – всё теперь будет под надзором этой «железной леди».

– Но это еще не всё, – Вальдемар сложил руки на столе. – За свои ошибки, сын, и за ошибки сестры соответственно, нужно платить. Содержание Агаты Маршан – пятьсот франков в год – будет вычитаться из твоего личного бюджета.

– Пятьсот франков?! – у Андре округлились глаза, он сжал кулаки и в бессилии ударил ими по подлокотникам кресла. Это был сокрушительный удар по его кошельку.

– Именно. И за твой же счет завтра вы с Эжени и мадам Агатой отправитесь в лучшие лавки Парижа. Вы купите подарки для семьи Димитри. Самые дорогие. Это будет выражение нашего глубочайшего почтения и раскаяния. Завтра вечером у них прием, и вы оба явитесь туда, чтобы принести официальные извинения.

– Извинения? – опешила я.

– Я согласен, но, отец, их семья тоже должна принести нам свои извинения! – вспыхнул Андре.

– Молчать! – голос отца ударил, как хлыст. – Твое мнение по этому вопросу меня более не интересует. Газетчики раздули такой пожар, который не залить никакими деньгами. Я пытался откупиться, задействовал все связи в префектуре, но скандал о «новой Мопен» уже не остановить. В Пале-Рояле было слишком много свидетелей ваших глупых шалостей. Я же сколько раз вам говорил: если что-то делаете, то без свидетелей! Неужели я так много просил?

Отец прикрыл глаза, потирая переносицу. Он глубоко выдохнул. Мы с Андре переглянулись: он кивнул мне, а я едва заметно качнула головой в ответ, принимая его поддержку. Эта теплая связь грела душу. Мадам Маршан стояла ровно, не издавая ни звука. На ее лице не было эмоций, она словно превратилась в предмет мебели, терпеливо ожидая конца сцены.

Отец открыл ящик стола, достал газету и медленным шагом приблизился к нам. Мадам Маршан отошла поодаль. Месье Вальдемар бросил бумагу на столик, где я оставила стакан. Он плеснул себе еще коньяка, взял бокал в левую руку, а указательным пальцем правой постучал по газете, указывая на первую колонку. Я приподнялась, чтобы взглянуть. Я знала, что увижу там статью о себе. О том, чего я не делала… или делала, но не помнила? Я же явно переместилась не в чужое тело, это все еще я, со всеми следами будущего. А что если этот мир реален, а будущее мне лишь приснилось? Кажется, я схожу с ума.

Да, я была права. Отец указывал на ту самую статью. Хорошо, что мне хватило ума прочитать ее ранее. Я отчетливо помнила каждое слово – наверное, от шока, что я умею читать по-французски.

“С тех пор как безумная и блистательная Жюли д’Обиньи – та самая Мадемуазель Мопен… канула в небытие, наши салоны не ведали подобного бесчинства… Но, похоже, дух этой авантюристки восстал из могилы и воплотился в облике мадемуазель Эжени И… Три кавалера, три надежды Франции, пали на колени перед её рапирой… Особого упоминания стоит господин Димитри де Виллар: его клинок взлетел к люстрам так позорно, будто им владел не дворянин, а перепуганный поваренок…”

Я перечитала имя: «Димитри де Виллар». Отец не просто тыкал пальцем в статью, он акцентировал внимание именно на этом имени. Кто это? Человек, которому досталось от моей рапиры? Я не представляла, как он выглядит, но судя по реакции Андре – тип сомнительный.

– Чтобы сохранить остатки нашей репутации – и репутации семьи Димитри – было принято единственно верное решение. Ты, Эжени, выйдешь замуж за Димитри. Завтра вечером, на приеме, после вручения подарков, будет официально объявлено о вашей помолвке. Поэтому вы с Андре должны выглядеть достойно. Там будут журналисты, так что в ваших же интересах, чтобы все прошло и-д-е-а-л-ь-н-о!

В кабинете стало нечем дышать. Я выйду замуж? Так рано? Мир начал уходить из-под ног. Я жалобно посмотрела на Андре.

– Принцесса, помолвка может длиться годами, не переживай. Как только о скандале забудут, ее можно будет отменить, – прошептал брат, пытаясь меня утешить.

У отца недобро сверкнули глаза. Он отвернулся, вернулся к столу и, усевшись, принялся вращать в руке бокал.

– Вы нарываетесь, молодой человек. Кажется, наказание для вас было недостаточным?

– Но, дорогой отец, Димитри не достоин Эжени! – выпалил Андре. – Его семья будет над ней издеваться, я не думаю, что после всего этого ее примут как родную. Ее запрут в золотую клетку!

– Ты думаешь, что я несправедлив? Что я готов отправить свою единственную дочь в логово тигра? Ошибаешься, сынок. Мадам Маршан, выйдите, – резко скомандовал отец.

Женщина вздрогнула и стремительно покинула кабинет, аккуратно прикрыв за собой дверь.

– Мне тоже больно, но вы давно должны были понять, что все действия имеют последствия. Прежде чем что-то делать, нужно было думать головой. Или тем, что там у вас на её месте. В этом я чувствую и свою вину, это наказание и для меня. И я прошу вас не усугублять наше и так шаткое положение.

Договорив, месье Д’Истомэн допил коньяк и со стуком поставил бокал на стол. Чуть успокоившись, добавил:

– После помолвки Эжени очередь дойдет и до тебя, Андре. И если ты будешь послушным, я постараюсь найти хотя бы тебе достойную партию.

– Только не Камилла, отец, молю!

– А теперь идите готовиться к ужину, дети мои. Завтра вам предстоит сложный день. И не забудь, Андре, заплатить мадам Маршан. И не дай бог она завтра не вернется утром в наш дом – спрошу с тебя.

Отец указал рукой на дверь. Брат поклонился и пошел к выходу. Я последовала его примеру. Как только мы вышли в коридор, Андре шепнул:

– После ужина я загляну к тебе, нужно придумать план на завтра!

Затем он обратился к нашей няне, и они вместе ушли прочь.

Я осталась одна и решилась пройтись по коридору, чтобы осмотреть квартиру и обдумать тот кошмар, в который я угодила. Я выйду замуж за человека, которого никогда не видела. А вот это уже похоже на типичную китайскую дораму династии Сун или Мин.

Коридор напоминал темную артерию, соединяющую сердце дома с его грязным желудком – кухней. Пол был выложен дубовым паркетом "елочкой", который натирали воском так тщательно, что в полумраке он казался черным льдом. Газовое освещение сюда еще не провели – это роскошь только для гостиной, – поэтому стены освещали лишь тусклые масляные лампы в бронзовых рожках. Эта квартира была похожа на декорацию к готическому роману: стены были оклеены тяжелыми обоями цвета переспевшей вишни – мода десятилетней давности, тусклые масляные лампы отбрасывали пляшущие тени, выхватывая из полумрака лица на картинах.

Портреты предков Д’Истомэн смотрели на меня с осуждением. Но больше всего меня передернуло от сцен охоты, развешанных вдоль левой стены. Свора псов, рвущих оленя, подстреленные фазаны с ярким, но уже мертвым оперением… Кажется, отец очень любил напоминать всем домочадцам: в этом мире ты либо охотник, либо трофей. И сегодня я отчетливо поняла, что мы с Андре перешли во вторую категорию. В воздухе висел сложный запах: смесь пчелиного воска, старой пыли и едва уловимый, сладковато-приторный аромат, который тянулся из кабинета отца.

В голове всплыли обрывки лекций по истории Нового времени. «Вторая империя – эпоха блеска и нищеты», – рассказывал с упоением наш лектор Валерий Витальевич, протирая очки. – «Время, когда Париж перестал быть средневековым лабиринтом и превратился в витрину Европы».

Витрина. Точное слово. Весь этот режим «Наполеона Малого», как звал его Гюго, станет одной сплошной фальшивкой. Я знала, что совсем скоро начнется там, за окнами. Придет Барон Осман и начнет свою хирургическую операцию над городом – вскроет брюхо старого Парижа, снесет гнилые кварталы, чтобы проложить широкие проспекты. Прямые, как стрела. Если вы думаете, что это во благо будущего, какие-то инновации и попытка в прогресс, то вы ошибаетесь. Новые проспекты будут идеальны для того, чтобы кавалерия могла разогнать любой бунт, а пушки – простреливать улицу насквозь. Совсем скоро принц Луи захватит власть, он перестанет быть президентом и станет королем, он будет Наполеоном III. Красота с привкусом тоталитаризма.

И мне предстояло стать частью этой витрины.

Как пережить завтрашний день? «Лучшие лавки Парижа», – сказал отец. Я начала перебирать в уме варианты. Куда нас повезет эта гарпия, мадам Маршан? Скорее всего, на улицу де ла Пэ или в галереи Пале-Рояля. Там цены такие, что за один веер можно купить небольшую деревню под Лионом.

Что вообще дарят в 1850-х, чтобы загладить скандал с переодеванием и дуэлью? Я не могла просто купить коробку «Рафаэлло» и бутылку коньяка. Тут нужен был жест. Родители Димитри… Вероятно, граф и графиня де Виллар.

Для матери жениха (господи, меня передернуло от этого слова) нужно что-то безупречно-скучное и дорогое. Севрский фарфор? Банально, но безопасно. Какая-нибудь ваза с пастушками, которая будет стоить как годовое жалованье того же Димитри. Или сладости. Точно. Бонбоньерка от Boissier или Fouquet. Килограмм засахаренных каштанов. В эту эпоху сахар – это всё ещё признак роскоши, а красивая коробка, обитая бархатом, покажет, что у нас есть вкус и деньги.

А отцу Димитри? Тут сложнее. Я не могу подарить мужчине ничего личного. Никаких курительных трубок или галстуков. Это сочтут за флирт или хамство. Значит, что-то для кабинета. Бронзовое пресс-папье? Или редкое издание какого-нибудь древнеримского философа? Сенека был бы кстати – пусть читает о стоицизме, пока его сын позорится в обществе.

Я усмехнулась своим мыслям. История – забавная штука. Я знаю, чем закончится правление Наполеона III: позорным поражением под Седаном и прусскими сапогами в Версале. Я знаю будущее каждого человека, которого встречу завтра. Но это знание никак не помогает мне выбрать чертов подарок, чтобы не усугублять положение семьи, да и в целом свое положение. Надеюсь, Андре мне поможет. И в глубине души верю, что мне не придется выходить замуж. Брат прав, как только о скандале все забудут, можно будет отменить помолвку.

Дойдя до своей комнаты, я обернулась. Темный зев коридора смотрел мне в спину. Картина с загнанным оленем осталась в темноте, но я чувствовала её присутствие. – Ну уж нет, – прошептала я по-русски. – Я вам не Бэмби.

Я толкнула тяжелую дверь своей спальни, мечтая только об одном – упасть лицом в подушку и проснуться обратно в современности, пусть даже с похмельем в моей грязной и обшарпанной общаге с клопами и тараканами. Но комната не была пуста.

У большого платяного шкафа, распахнутого настежь, стояла мама. Мою маму звали Лариса, но здесь, в этой эпохе, она была – Лорис. Хрупкая ласточка с уставшими глазами цвета выцветшего василька, она перебирала мои платья. Услышав шаги, она обернулась. В её руках дрожал ворох небесно-голубого шелка.

– Эжени… – она выдохнула мое имя так, словно я вернулась с войны, а не из кабинета отца. – Я слышала, как кричал Андре в своей комнате. Отец… он был очень суров?

– Он был страшен, мам, – я опустилась на пуфик у туалетного столика, чувствуя, как силы покидают меня. – Я выхожу замуж. Завтра помолвка.

Мама не удивилась. Она лишь грустно опустила глаза и аккуратно повесила голубое платье на спинку кресла.

– Я догадывалась. Вальдемар не прощает ошибок, которые бьют по его репутации. И уж тем более по кошельку. Такой он, твой отец.

Она подошла ко мне и, словно я все еще была маленькой девочкой, начала распускать мои волосы. Её руки были теплыми и пахли лавандой – единственный запах уюта в этом холодном доме.

– Кто они, мам? – спросила я тихо. – Кто такие эти де Виллары? Я знаю только его имя – Димитри. И то, что он фехтует как «перепуганный поваренок», судя по газетам.

Мама слабо улыбнулась, но улыбка тут же погасла.

– Не говори так при отце, милая. Де Виллары… О, это очень старая фамилия. Граф Этьен де Виллар, отец твоего жениха, – генеральный прокурор при Кассационном суде. Человек закона, жесткий, как старый дуб.

– Прокурор? – я нервно хихикнула. – Иронично. Я вспомнила детали из отцовского кабинета: баночки, шкатулки и документы, которые лежали на столе. И продолжила разговор: – Отец, который делает состояние на опиуме и контрабанде, выдает дочь за сына прокурора. Рука руку моет?

– Тише! – Лорис испуганно оглянулась на дверь. – У стен есть уши, Эжени. Да, этот брак выгоден всем. Твоему отцу нужно покровительство в судах, чтобы его… «бизнес» не трогали. А де Вилларам нужны деньги. Титул у них громкий, а вот имение в Нормандии заложено, и старший сын требует расходов.

Я угадала, попала прямо в точку. Мой отец торгует опиумом. Треш.

Она взяла гребень и начала расчесывать мои волосы.

– У них три сына, – продолжила она, и её голос стал монотонным, как у моего преподавателя на парах по философии. — Старший, Анри. Скучный, правильный, уже женат, помощник отца. Он – гордость семьи. Младший, Луи, совсем юный, кажется, его готовят к военной карьере, он сейчас в Сен-Сире. Тихий мальчик, себе на уме.

– А средний? Мой… суженый?

Мама запнулась. Гребень замер в моих волосах.

– Димитри… – она вздохнула, подбирая слова. – Он очень красив, Эжени. Высокий, светловолосый, настоящий аполлон. Все дамы в салонах от него без ума.

– Но? – я поймала её взгляд в зеркале. – Я слышу в твоем голосе жирное «но», матушка.

– Но он… как бы сказать… – мама замялась. – Бог дал ему лицо ангела, но забыл вложить мудрость Соломона. Он тщеславен, Эжени. Он любит карты, скачки, дорогие жилеты и себя. Особенно себя. Димитри считает, что мир создан для того, чтобы им восхищаться. Его отец явно надеется, что женитьба его сможет остепенить, а твое приданое покроет его карточные долги.

– Прекрасно, – я откинулась на спинку пуфика, глядя в потолок с лепниной. – Значит, мне достался самовлюбленный болван с долгами и папочкой-прокурором. Полный набор. Джекпот.

Мама отложила гребень и вдруг крепко обняла меня за плечи, прижавшись щекой к моей макушке. Я почувствовала, как на мои волосы упала горячая капля. Она плакала.

– Прости меня, дочка, – зашептала она сбивчиво. – Я хотела для тебя другой судьбы. Я мечтала, что ты выйдешь по любви за того, кого захочешь сама, что будешь счастлива, а не станешь разменной монетой в сделке двух стариков. Но я ничего не могу сделать. Против Вальдемара я бессильна. Никто из семьи не пойдет против него.

“И не жалко отцу денег, покрывать его долги? Видимо, это еще одна цена за наше приключение с братом”, – подумала я. Затем я накрыла мамину ладонь своей. В этом времени, где у женщин прав меньше, чем у породистой лошади, она тоже была жертвой.

– Не плачь, мам, – сказала я тверже, чем чувствовала себя на самом деле. – Я не обычная кисейная барышня. Если этот Димитри думает, что получил покорную куклу с мешком денег, его ждет большой сюрприз. Я справлюсь.

Лорис вытерла слезы и кивнула на голубое платье.

– Надень завтра это. Шелковая тафта, цвет «незабудка». Оно скромное, но подчеркивает цвет твоих глаз. Пусть де Виллары видят, что ты невинна и кротка, как весенний цветок.

– Кротка, – усмехнулась я, вспоминая тяжесть рапиры в руке, которую я спрятала под кровать. – Конечно.

В комнату постучали. Мама подошла открыть дверь, а я осталась сидеть на пуфике в ожидании чего-то. Это был Андре, он широким шагом зашел в комнату, держа в руках поднос с едой.

– Давай вместе поужинаем здесь, сестренка.

Мама посмотрела на нас, пожелала доброй ночи и вышла, закрыв за собой дверь.