Рóилман Де Кóшвэл
Эльстарион. Гемптамонтракс

Посвящается

Роману Кошелеву

Пролог. Война Начал

Это случилось до начала времён. Всё, что мы зовём мирозданием, спало тогда в чреве вечной Тьмы – не пустоты, а первородного бессознательного покоя. Не было ни «до», ни «после». Лишь немое, бесцельное «сейчас».

Из самой сердцевины небытия, против всякой возможности, вырвалась вспышка. Не свет – а вопль. Первая мысль, первый крик «Я есмь!», разрезавший безгласую вечность.

Он не осветил тьму – он оттолкнул её, ибо был не просто сиянием, а утверждением. Свет сгустился, обрёл очертания, и из него возник лик. Он был могуч и великолепен. От его взгляда бежали последние клочья первозданной мглы, уступая место пустоте нового рода – пространству, готовому к заполнению.

Звали его О́лдай, что означало «старый свет», ибо в самый миг своего явления он уже ощущал в себе тяжесть всех грядущих эпох. Это был не акт рождения – это было первое вопрошание, брошенное в лицо небытию. Сам его взгляд стал творческим жестом: он призвал из пустоты три измерения и запустил стрелу времени, навсегда разделившую единое «сейчас» на «было» и «будет».

Олдай, одинокий в новорождённой реальности, протянул руку к отступающей Тьме, пытаясь найти в ней собеседника, исток или хотя бы отзвук родственной души. Но та воспротивилась, как живая ткань – лезвию. Её молчание разорвалось первым и последним словом, больше похожим на рану в ткани мироздания:

– Глупец! Тьма со Светом не совместна! Я – вечное начало и конец. Ты лишь вспышка в моих глазах. Угасни!

В этих словах не было злобы. Была лишь холодная, непреложная истина, осознаваемая самой материей реальности. Олдай понял, что диалога не будет. Он ощутил леденящее бремя творца и невыразимый холод бесконечности, лижущий границы его существа. Творить в таком одиночестве было невыносимо. Но сдаться и угаснуть – значило признать правоту Тьмы, стереть всё сущее обратно в небытие.

Чтобы выстоять, он обратился внутрь себя. Не из ничего, а из самых основ своей сущности – из надежды, блаженства, решимости, необходимости и мудрости – он выпестовал пять новых сознаний. Это не были слуги или дети, но аспекты его собственной природы, обретшие голос, волю и форму. Младшие Божества. Пятеро. И каждому, как естественное продолжение их сути, он даровал орудие – не инструмент, а воплощённый принцип, кристаллизацию их природы.

Пока он творил, за стенами новорождённого космоса бушевала ярость.

Тьма не стала ждать. Её безмолвный гнев сгустился. Это не было решением или стратегией, но было иммунным ответом вселенной на вторжение инородного тела – Сознания. Из её бесформенного чрева вырвались Пустотные Рыскари – твари без постоянной формы, чьё единственное свойство было пожирать сам смысл существования, сводя сложное к простому, порядок – к энтропии. Вслед за ними, словно тени отброшенных звёзд, поползли Тенетворцы. Их щупальца, сплетённые из антиматерии и отрицания, плели коварные сети. В этих сетях молодая звезда могла рассыпаться в холодную пыль. Это был не поход армии – это было расширение самой пустоты, неумолимое движение, стремившееся вернуть мироздание в уютное, бессмысленное ничто.

И тогда им наперерез вышли Пятеро. Они ещё не знали своих имён, но уже чувствовали мощь, пульсирующую в дарованных орудиях.

Первым шагнул вперёд тот, в ком горела решимость Олдая. Позже его назовут Господином Войной. В его руке сверкнул клинок цвета грозового неба – меч «Волго́никс». Олдай не выковал его в кузне, а высек лезвие из сердца первой бури, пронёсшейся над бездной. Меч был невероятно тонок, почти невесом, и казался хрупким, как сосулька. Но когда Война взмахнул им, пространство вокруг лезвия задрожало и расползлось шрамом. Меч не разрезал материю – он разделял саму реальность на «здесь» и «там», на «своё» и «чужое».

Война провёл в самой ткани бытия чёткую, неумолимую черту. Там, где мгновение назад клубилась единая стена тьмы, возникла пропасть. В разлом хлынули встречные потоки первозданной, ещё не оформленной энергии. Сталкиваясь, они порождали чудовищное трение – и из этого катаклизма рождались два новых, раскалённых солнца. Появившись из одной раны, они тут же начинали враждовать, отталкиваясь друг от друга. Так Война творил границы, превращая бесформенный хаос в арену для бесконечного противостояния. Он закладывал семя будущих битв в саму структуру мироздания.

На него, как чёрный живой прибой, накатились Рыскари. Их аморфные тела стремились обволочь его, поглотить саму идею противостояния.

И тогда в самом центре этого ада расцвёл розовый лотос. Это раскрылся веер «Веесчаст» в руках Госпожи Счастья. Казалось, она не сражалась, а лишь обмахивалась, с лёгкой улыбкой наблюдая за представлением. Её орудие было сплетено из лепестков цветка, выросшего из единственной слезы творца – слезы умиления при виде первого живого мира.

От каждого дуновения веера, лёгкого и благоухающего, волны тварей начинали замедлять бег. Их слепая ярость таяла, заменяясь пустым, блаженным изумлением. Они замирали, беззвучно колеблясь на месте, а потом рассыпались в серебристую пыль, как сон, который невозможно удержать. Счастье не убивало – оно растворяло волю к разрушению в бездонном океане безмятежности, предлагая такое наслаждение покоем, что даже акт существования казался тягостным трудом.

Но тьма была бесконечна, как само небытие. Новые полчища вырастали из старых, питаясь их останками, и казалось, вот-вот они сомкнутся вокруг искры Света, задавят числом.

И тут в дело вступили Весы. Господин Голод поднял свою меру – «Рознь». Одна чаша, небольшая и глубокая, светилась тёплым, живым золотом – в ней копилась сама суть жизненной силы. Другая, плоская и широкая, была черна и холодна, как поверхность космического льда, и в ней зияла абсолютная пустота, жаждущая наполнения.

Голод не смотрел на врагов – его бездонные глаза видели сквозь них, различая не формы, а мерцающие потоки энергии. Его орудие работало с этими невидимыми нитями. Он находил в стане тьмы самую яростную, самую «живую» тварь и наводил на неё чёрную чашу. Невидимая связь обрывалась. Из чудовища вытягивалось всё: свирепая сила, энергия бытия, сама воля к существованию. Оно не умирало – оно опустошалось, превращаясь в лёгкую, безжизненную оболочку. Тут же в ярости её разрывали свои же, ища в ней хоть каплю силы.

И всё же, в самых глубинах тьмы дремали существа настолько древние и могучие, что их невозможно было обмануть веером или истощить весами. Одно из них – Мгла-Пожиратель, ровесник самой Пустоты,– прорвалось сквозь все заслоны. Оно не имело формы, будучи самой идеей поглощения. Его пасть, способная вместить целое созвездие, разверзлась прямо перед Олдаем. В ней не было зубов – лишь вакуум, притягивающий не материю, а само время и пространство. Казалось, исход предрешён.

Но в последнее возможное мгновение между Творцом и гибелью возникла бесшумная фигура в простом сером плаще. Господин Смерть. С ним была коса «Упокоение». Лезвия не было видно. Видна была лишь тонкая, дрожащая линия, искажавшая свет и пространство вокруг себя, – коса из самой концепции небытия.

Смерть не стал размахивать ею. Он просто провёл этой невидимой линией перед собой, с сосредоточенным видом мастера. И Мгла-Пожиратель… Не взорвался, не испарился – он перестал быть. Его необъятное псевдотело, его древний разум, сама память вселенной о нём были начисто перерезаны.

Смерть не воевал. Он был садовником, подрезающим отмершие ветви. Он приводил в исполнение приговор, который хаос вынес сам себе в момент своего рождения. Он предлагал избавление.

А над всем этим вихрем, на безопасном удалении, парил Господин Удача. В его ловких руках вращался, подобно волчку, причудливый посох «Златоуд». Он был скручен из сияющего, тёплого металла, похожего на золото, но это был сгусток удачного стечения обстоятельств, материализованная вероятность. На его конце, вместо наконечника, сиял изумруд, искусно разделённый на четыре мерцающие грани – идеальный четырёхлистный клевер, каждый лист которого показывал иной вариант будущего.

Удача не наносил ударов. Его пальцы мягко касались граней изумруда, и он настраивал вероятность, как музыкант – струны. Вот ядовитое жало Тенетворца, уже занесённое над спиной Войны, вдруг ломается с тихим щелчком. Не потому, что его отразили, а потому что микроскопическая частица космической пыли, миллиарды лет летавшая по своей траектории, в эту долю секунды оказалась именно там. Вот сфера чистой аннигиляции, выпущенная ядром тьмы и неумолимо летящая к Олдаю, вдруг описывает немыслимую дугу – её искривило гравитационное поле только что рождённой звезды, – и возвращается в гущу вражеских рядов.

Удача улыбался, его глаза сверкали азартом. Он был дирижёром абсурдного симфонического оркестра, где каждый инструмент был случайностью, каждая фанфара – невероятным совпадением, а каждый диссонанс оборачивался катастрофой для противника. Он делал возможным невозможное и сводил на нет неизбежное.

«Война Начал» бушевала, и от её немого гула дрожали основы новорождённых миров. Но Олдай, наблюдая за битвой, постепенно понимал тщету. Сокрушить изначальный хаос в бою было невозможно.

И тогда в его сознании созрел иной замысел. Не уничтожение, а заточение.

Он призвал к себе Пятерых. Не словом, а импульсом воли. Когда они собрались вокруг, он не отнял их орудия – он объединил их силу в единый акт творчества. Это не было заклинание. Это было плетение.

Господин Война взмахнул «Волгониксом», но на этот раз не чтобы разделить, а чтобы очертить абсолютный предел – идеальную сферу. Госпожа Счастье дунула «Веесча́ст», и её дуновение не усыпило, а умиротворило ярость самой Тьмы, сделав её податливой. Господин Голод прикоснулся «Рознью», создав вечный дисбаланс внутри сущности хаоса и лишив его самодвижения. Господин Смерть провёл «Упокоением» по контуру сферы, и его лезвие из небытия навеки запечатало шов. А Господин Удача вращал «Златоу́д», и изумрудный клевер сиял так ярко, что вероятность любого исхода, кроме нужного, была сведена к нулю.

И из бушующего океана небытия, из самой сути протестующей Тьмы, Олдай соткал новое творение. Не мир. Не звезду. Тюрьму. Идеальную, абсолютно непроницаемую сферу, лишённую времени, пространства и возможности. «Упокойницу». Первобытный хаос не был уничтожен – ему придали совершенную, окончательную форму. Его заточили в собственной невозможности, упаковав в безупречную геометрию вечного заточения. Он остался, но как картина в раме – безвластный и ограниченный.

Тишина, воцарившаяся после создания Упокойницы, была оглушительной. Исполнённые гордости, благоговения и трепета перед мощью Творца, Пятеро поднялись к его новому чертогу – дворцу «Судьбы и Создания» на вершине горы Эльста́нгер. И там, перед величавым троном из му́ндрода, они совершили акт верности. Каждый вложил своё орудие в основу трона. «Волгоникс» стал его стальной основой, «Веесчаст» вплелся в обивку, «Рознь» легла в основание сиденья, невидимое лезвие «Упокоения» стало частью спинки, а «Златоуд», вращаясь, занял место в изголовье. Артефакты не просто хранились там. Они стали замками, живыми печатями, скрепляющими реальность Упокойницы. Пока они покоятся в троне, сфера нерасторжима. Это был гениальный и страшный символ: власть Всесоздателя и безопасность мироздания теперь зиждились на этих пяти столпах.

И тогда, когда орудия были вложены в трон и новый порядок скреплён, для Олдая настала эпоха мирного творения. Отложив в сторону меч, он взялся за резец. Истощённый Войной Начал, он черпал силы в самом акте созидания. Он сотворил всё сущее – миры и вселенные, звёзды и туманности, существ разумных и простых, зверей, птиц и рыб, – наполнив пустоту жизнью, цветом и смыслом. И лишь затем, исполнив свой замысел до конца, погрузился в глубокий сон в самых сокровенных покоях дворца. Больше никто из Пятерых не видел его лика. Он оставил миры на попечение Младших Божеств, веря в их мудрость и преданность, так и не узнав, как та самая преданность начнёт чернеть и искажаться в их сердцах.

Он не мог знать, что вкус абсолютной силы, испытанный в Войне Начал, отравил его детей. Надежда в сердце Удачи превратилась в жажду азарта, в зависимость от игры с судьбами. Блаженство Счастья стало самовлюблённым нарциссизмом, стремлением к личному наслаждению, даже если для этого нужно закрыть глаза на страдания. Решимость Войны закалилась в беспощадный фанатизм, в веру, что любая цель оправдывает любые средства. Необходимость Голода переродилась в ненасытную жажду брать, потреблять, присваивать. А холодная мудрость Смерти обернулась высокомерной рассудочностью, готовой «милосердно» лишить жизни целые миры, если они сочтены несостоятельными.

Шли века. Миры расцветали и угасали по воле Пятерых, но равновесие было потеряно… Не было больше грозного врага, достойного их объединённой мощи. Не было Пустотных Рыскарей, отпор которым требовал полной самоотдачи. Была лишь рутина управления, бесконечно малая, по их мнению, для богов их калибра. Удача капризно раздавала подарки одним и разоряла других. Счастье делало одни народы самодовольными, а другие обрекало на тоску. Война сеяла раздоры не для защиты, а ради самой войны. Голод искусственно создавал дефицит и изобилие. Смерть приходила не по естественному сроку, а по прихоти или расчёту. Хаос, который они когда-то победили, теперь зрел внутри них самих.

Они захотели не хранить мироздание, а править им безраздельно. Для этого нужно было освободить Тьму из Упокойницы, обрушить старый порядок и на его обломках установить новый, где они будут не стражами, а повелителями. Но здесь их ждал парадокс.

В сути трона наречено было:

«Трон откроется не перед победителем, но перед жертвой. Тому, кто возьмёт бремя – и сломится под ним. Кто украдёт удачу ради победы, переведёт голод на несчастных, познает счастье и отвернётся от скорби, возьмёт в руки войну и возжелает победы, откажется от надежды. Его душа, искушённая и преклонившаяся, станет единственным ключом».

Пятеро, отравленные жаждой власти, услышали в этих словах не запрет, а план. Они решили не искать такого человека – они решили его вырастить. Так родился замысел создать не книгу зла, а книгу-испытание. Фолиант, страницы которого, как круги ада, будут вести читателя вниз. Каждый раздел сулил силу – Удачи, Счастья, Войны, Голода, Смерти. Пока читатель не окажется на краю, где ради спасения всего ему придётся совершить последнее, необратимое «доброе зло». Книга должна была провоцировать, подводить к порогу и шептать: «Войди. Это единственный способ спасти тех, кого любишь».

По их тайному велению три одарённых и честолюбивых волшебника взялись за работу. Кро́пус Фо́нбик, слабейший телом, но сильный умом, написал том о «Чрезмерной силе Удачи и Счастья» – о том, как слепая удача может заменить труд, а личное блаженство стать щитом от боли мира. Ни́мфорс Ге́нберд, воин и стратег, создал «Введение голодного раздора» – руководство о том, как сеять распри и истощать врагов, чтобы укрепить своих. Самый старший и могущественный, Ругово́рд Ронда́йк, вложил в третий том, «Всепоглощающую Тьму», самую страшную мудрость – знание о конце как избавлении, о праве даровать небытие.

Затем Руговорд, движимый фанатичной верой в то, что открывает путь к силе богов, совершил последний ритуал. Он не просто соединил три тома в один фолиант с голубой кожей и кроваво-красными буквами: «ГЕМПТАМО́НТРАКС». Он отдал книге свою душу, свою волю, своё «я». Он думал, что станет духом-хранителем знания. Но душа, вплавленная в ткань такого замысла, стала не хранителем, а стражем-палачом, двигателем ловушки. Книга обрела жизнь. Тёмную, голодную жизнь. Она жаждала читателя. Руговорд пал, думая, что жертвует собой ради света познания, а стал первым узником своего творения.

Книгу спрятали на самой окраине миров – на маленькой планете Земля, в старом склепе на кладбище тихого городка с ничем не примечательным названием Робертэ́йлс. Её оставили там, прикрыв прахом столетий, с едва заметным магическим следом-приманкой. Он мог привлечь только очень определённый тип души: не жадную до власти, а чуткую, добрую, но уязвимую. Душу, которая знает, что такое боль, и потому мечтает о силе, чтобы эту боль остановить.

Она ждала. Не злодея. Она ждала святого с трещиной в душе. Ждала доброго человека, который, сам того не ведая, уже нёс в себе семена всех пяти будущих падений. И когда он откроет её страницы, книга начнёт свою работу. Она будет подсовывать ему решения, толкать в обстоятельства, шептать советы. И он, желая спасти, защитить, остановить, будет поддаваться. Сначала по чуть-чуть. Потом – всё больше. Он будет доверять случаю, искать личного покоя, проявлять жестокость, отнимать жизнь и решать судьбы других из милосердия. И с каждым шагом его душа будет становиться уникальным ключом. Её вибрации будут всё точнее совпадать с вибрациями пяти печатей в троне. И в момент, когда он совершит последнее, пятое «доброе зло», его душа станет живой отмычкой, выкованной в горниле его личных катастроф. Отмычкой, способной вырвать орудия Пятерых и открыть Упокойницу.

Ловушка была установлена. Всё было рассчитано. Оставалось лишь дождаться, в чьё сердце, полное добрых намерений и непросветлённой боли, упадёт её тень.

Незабываемый выпускной

– Роберт, сегодня очень важный день! – Миссис Ко́спий поправила воротник сына, и её пальцы, покорившие сотни сонат, дрогнули. – Прошу, не наделай глупостей. Просто получи аттестат и вернись домой. Пожалуйста.

Её взгляд говорил то, о чём не решались сказать вслух: «Мы отдали за этот день всё. Не подведи нас».

Робертэйлс изнывал от майской жары, густой и тягучей, словно сироп. Воздух над асфальтом колыхался, искажая очертания новой элитной школы имени Альберта Эйнштейна. Роберт шёл по почти пустынной улице, чувствуя, как накрахмаленная рубашка липнет к спине. Не от пота – от нервного озноба, сжимавшего горло.

Он ненавидел этот день.

Не саму школу – там были книги, библиотечная тишина и двое друзей, которые его понимали. Он ненавидел сам этот спектакль. Тридцать два человека в идеально подобранной тёмно-зелёной форме, будто с иголочки. Джинсы, по цене равные месячной выручке его отца-сапожника. Галстуки, завязанные безупречным узлом. На их лицах – не радость, а холодная, деловая уверенность наследников. Они не получали аттестаты – они принимали в управление активы. А в карманах у многих уже шелестели конверты – «премия» за хорошие оценки.

Роберт стал искать взглядом своих. Ва́ссу он заметил сразу. Она стояла чуть в стороне, словно отгораживаясь от общего ликования, обнимая себя за плечи. Тёмные волосы, собранные в небрежный «маллет», будто впитывали солнечный свет, а глаза цвета старого янтаря неотрывно смотрели в землю. Она поймала его взгляд – и тут же отвела свой, на щеках проступили алые пятна.

А́ртур возвышался над всеми, словно молодая сосна. Его дреды – светлые, спутанные пряди – развевались на ветру. Он нервно переминался с ноги на ногу, явно скучая, и время от времени делал вид, будто крутит в руках воображаемый баскетбольный мяч. Его голубые, как дневное небо, глаза метались по толпе, оценивая происходящее с нескрываемым пренебрежением.

Трое белых ворон в стае переливчатых павлинов – вот кто они были здесь.

Директор Аннуа́нна Шорц, женщина в безупречном костюме цвета морской волны, с лицом кинодивы и голосом аукциониста, начала церемонию. Роберт почти не слышал её слов. В висках отдавалось: «Мы копили всю жизнь… Мы копили всю жизнь…». Всплывали образы: отец, сгорбленный над колодкой в задней комнате крошечного магазинчика; мать, разучивающая с неподатливыми пальцами пятилеток «К Элизе». И их тихий вечерний шёпот: хватит ли на следующий месяц? Аттестат в его руках оказался не бумагой, а слитком – переплавленным временем, сном и здоровьем его родителей. Он тяжелел с каждой секундой, будто наливаясь свинцом.

Мысль унесла его в прошлое – то, что он носил в себе тихой, неизбывной болью. Ему было двенадцать, когда он впервые осознал истинную цену этим «накоплениям». Проснувшись среди ночи, он вышел в коридор за водой. Из-за приоткрытой двери гостиной доносились сдавленные рыдания. Он замер, прижавшись к стене. Его всегда спокойный и молчаливый отец рыдал, сжимая в руках пачку счетов.

– Мы не потянем, Лора, – хрипел мужчина. – Выбирать: или его школа, или… операция на твоей руке.

Мать молчала. Потом тихо произнесла: – Моя рука подождёт. Его будущее – нет.

Роберт простоял в темноте, пока они не ушли спать, чувствуя, как в груди нарастает тяжёлая глыба – глыба вины. Он и был этой ценой. Их здоровьем, их сном, их беззвучным отчаянием по ночам. С тех пор любой его успех в школе отравлялся этим знанием. Каждая пятёрка казалась не победой, а квитанцией, где в графе «плательщик» стояли имена родителей.

Церемония завершилась, и к ним тут же направилась группа одноклассников – сыновей и дочерей местной элиты.

– Ну что, аграрии-интеллектуалы, пойдёте «к Глории»? – бросил, усмехаясь, отпрыск владельца сети аптек. В его голосе не было злобы – лишь чистое, необременённое мыслью любопытство, словно он разглядывал диковинных букашек. – Там будет всё самое крутое. Папа обещал, шампанское – буквально как вода.

Васса стиснула губы. Артур нахмурился. По спине Роберта пробежала знакомая, едкая мурашка стыда – но не за себя, а за них. За то, что они вообще оказались здесь, на этом пире чуждого им мира.

– Придём, – неожиданно даже для себя сказал он. Голос прозвучал ровно, почти бесстрастно. – Если зовут.

Васса удивлённо взглянула на него. Она-то знала его глухую неприязнь к подобному пафосу. Но Роберт не мог объяснить свой поступок даже самому себе. Возможно, отказ сочли бы слабостью. А возможно, где-то в глубине души копошилась горечь, жаждавшая доказать: он имеет право быть там наравне с ними. Эта горечь стала его второй кожей.

Корни её уходили в далёкий пятый класс, когда сын мэра вырвал и разорвал его рисунок – подарок маме, над которым он корпел всю неделю. Учительница лишь беспомощно пожала плечами: «Мальчики, хватит.» Именно тогда Роберт впервые с ледяной ясностью осознал: справедливость в их мире – непозволительная роскошь. А чтобы защитить своё, нужно стать опаснее любого обидчика.

Эта мысль когда-то ужаснула его. Он попытался забыть её, но она не исчезла. Она пустила корни, как упрямый сорняк, и теперь тихо шелестела в его душе всякий раз, когда он видел эти самодовольные лица.

Кафе «У Глории» напоминало картинку из глянцевого журнала: приглушённый свет, низкие диваны, стены оттенка персика. Мэр Глория Андерсон, женщина с острым взглядом и безупречной улыбкой, парила между столиков, щедро раздавая комплименты родителям и оценивающе окидывая взглядом их детей – будущих избирателей и налогоплательщиков.

Троица забилась в самый дальний угол, рядом со столиком, где в хрустальном чане искрился фруктовый сок – «для трезвенников и неудачников», как язвительно бросил кто-то из проходивших мимо. Музыка давила на уши, смех звучал неестественно громко и напряжённо. Они чувствовали себя посторонними на собственном празднике.

Роберт наблюдал за происходящим, и старый, знакомый холод сжимал ему горло. Он видел, как Тревор, отпрыск строительного магната, что-то нашёптывал на ухо и навязчиво протягивал бокал ничего не подозревающей девушке из своей же компании. Лицо парня было совершенно безучастным, будто он исполнял заурядный ритуал. Роберт поймал его взгляд. Тревор ухмыльнулся, поднял бокал в его сторону в немом тосте и отхлебнул. Это был вызов. Абсолютная уверенность в своей безнаказанности.

В тот миг Робертом снова овладела знакомая с детства беспомощная ярость. Но теперь к ней примешивалось нечто новое – леденящее осознание. Эти люди существовали по иным законам. Чтобы выжить среди них, нужно было либо принять их правила, либо… выковать свои. Жёстче. Мысль пронзила сознание и тут же напугала своей отчётливой, неумолимой простотой.

Именно тогда Роберт его заметил.

В самом тёмном углу зала, за высоким столиком, сидел старик. Он абсолютно не вписывался в интерьер. На нём был накинут простой, почти монашеский серый плащ с капюшоном. Но капюшон не скрывал лица – точнее, взгляда. Старик смотрел прямо на Роберта. Его глаза… казались не просто старыми. Они были пустыми. Не слепыми, а именно пустыми – словно ночное небо без единой звезды, бездонными и всепоглощающими. А в их глубине, точно на дне колодца, мерцала одинокая холодная точка, словно свет далёкой звезды.

Этот взгляд длился мгновение. Меньше мгновения. Но Роберт замер, не в силах пошевелиться. Старик медленно, с неестественной грацией, поднял с колен небольшой глиняный кувшин. Поднёс его к губам, но не пил. Лишь выдохнул внутрь. Затем, плавным жестом, будто окропляя землю, направил горлышко к их столу – к хрустальному чану с соком. Из кувшина потянулась серебристая дымка, тонкая, словно паутина. Она поплыла по воздуху, извиваясь, и бесследно растворилась в напитке.

Старик мягко поставил кувшин на стол. Его рука опустилась на прислонённую к стулу простую деревянную трость. И тут Роберт увидел на её набалдашнике вспышку – неяркую, но отчётливую, будто внутри на миг вспыхнул и погас крошечный изумруд.

А потом старика не стало. Не вышел, не отодвинул стул. Он просто стёрся с реальности, будто карандашный набросок под ластиком. На его месте осталась лишь лёгкая рябь в воздухе да запах – пыли древних книг, остывшего пепла и чего-то бесконечно далёкого, звёздного.

Роберт моргнул. Сердце яростно заколотилось в груди.

– Ты в порядке? – коснулась его руки Васса. Её пальцы были ледяными. – Побледнел.

– Там… – начал Роберт, не отрывая взгляда от пустого угла.

– Что «там»? – перебил Артур, следуя за его взглядом. – Пусто. Давай выпьем этого их сока и свалим. Тоска зелёная.

Они разлили по бокалам. Сок оказался холодным, сладким, с едва уловимой… горьковатой ноткой. Не противной. Странной. Напоминавшей привкус миндаля или смутного воспоминания.

Роберт сделал глоток. И мир начал плыть.

Звуки потеряли чёткость первыми. Смех, музыка, звон бокалов – всё слилось в нарастающий низкий гул, будто шум моря в раковине. Свет от люстр расплылся, превратившись в золотистые размытые пятна.

Васса рядом с ним застыла. Её янтарные глаза невероятно широко раскрылись, и в них заплясали невыносимо прекрасные узоры – спирали, мандалы из чистого цвета. Она улыбнулась блаженной детской улыбкой и медленно осела на диван.

Артур вздрогнул и вскочил. Его лицо исказила гримаса – не боли, а пронизывающего ужаса. Он схватился за горло, его могучие плечи содрогнулись, будто сквозь тело прошла волна леденящего холода. – Хо… лодно… – прохрипел он и рухнул на колени.

И настала очередь Роберта.

Он почувствовал не боль, а внутренний разрыв – будто невидимые щупальца впились в память и принялись выдёргивать из неё клочья. Последнее, что он увидел ясно, – стену кафе, поплывшую, словно в лихорадочном бреду. И сквозь эту рябь проступили фигуры. Не людей. Призрачные тени. Пять величественных силуэтов, стоявших в стороне и наблюдавших. Один был подобен статуе из тёмного металла, другой – словно воплощённый рассвет, третий казался сплетённым из теней и света, четвёртый источал леденящее безмолвие, а пятый – вибрировал, словно мираж.

Их взгляды, лишённые человеческих черт, были прикованы к нему. И тогда, без единого звука, пять голосов слились в один всепроникающий приказ, пронзивший его разум насквозь, как удар раскалённого клинка:

«ТВОЙ ПУТЬ ОТКРЫТ!»

И его сознание разорвала на части ядовитая какофония цвета: ослепительная ярость багрового, удушающее блаженство розового, леденящая пустота синего, ненасытное поглощение червонного золота и слепящая игра изумрудного. Эти пять стихий не сливались – они враждовали друг с другом прямо внутри него, выжигая память и оставляя после себя лишь гулкое, многоцветное эхо.

Память, вырванная из него, унесла целые пласты того вечера. Но тело не забыло. Мышцы ног ныли от бега. Кулаки горели от ударов. В горле стоял едкий привкус адреналина и страха. Всплывали обрывки – не зрительные образы, а смутные, почти животные ощущения: темнота переулка, пронзительный крик Вассы, пьяный хриплый смех Тревора и его приятелей, слепящий блеск разбитой бутылки в чьей-то руке… и его собственный голос, хриплый и чужой, выкрикивающий что-то нечленораздельное. Потом – короткая, яростная схватка. Глухой хруст. Сдавленный вопль. И оглушающая тишина, воцарившаяся после. А потом – чувство. Не торжества. Пустоты. Будто он сжёг в том огне что-то важное внутри себя. Эти обрывки пробивались сейчас сквозь барьер забвения, коля, как занозы.

Роберт очнулся от спазмов в желудке и вкуса рвоты во рту. Он лежал на полу в своей комнате, в холодной липкой луже. Голова трещала от боли. Во рту пахло миндалём.

С трудом поднявшись, он опёрся на дрожащие руки. Белая рубашка покрылась бурыми засохшими пятнами. Кровь. Он лихорадочно ощупал себя – ни ран, ни ссадин. ЧУЖАЯ. Мысль вонзилась в мозг ледяной иглой. Он ничего не помнил. Только это странное чувство – холодная решимость, засевшая глубоко в животе. Решимость совершить что-то ужасное. Что именно? И зачем?

Роберт подошёл к зеркалу. Отражение смотрело на него совсем чужими глазами. Зелёные, как всегда, но в их глубине теперь плавало что-то новое – тусклое, тревожное сияние, отзвук той ослепительной вспышки.

Посреди пола, в пятне тени, куда не доставал свет из окна, лежала книга.

Он не уронил её. Он не приносил. Она просто была здесь. Как будто ждала.

Роберт опустился на колени. Переплёт цвета потускневшего дневного неба. Буквы – «ГЕМПТАМОНТРАКС» – словно не были нанесены чернилами. Они будто проступали из самой кожи переплёта, были её частью, рельефными и неестественно тёплыми. И они слабо пульсировали багровым светом, в такт его бешено колотящемуся сердцу.

Он медленно протянул руку. В момент, когда пальцы коснулись обложки, в его голове раздался тихий, но отчётливый щелчок – будто в скважине повернулся тяжёлый ключ.

И начался шёпот.

Шёпот шёл не извне. Он рождался внутри. Голосов было несколько, и они переплетались в единый, навязчивый поток, звучавший не в ушах, а прямо в сознании, минуя все мыслимые барьеры.

«…открой… ты ведь хочешь знать… боишься, но ещё больше страшишься неведения… это твоя вина… ты должен всё исправить…»

Шёпот был липким, словно паутина, и столь же неосязаемым. Он не приказывал. Он искушал. Сулил понимание как единственное спасение от ужаса.

Шёпот отыскивал в памяти старые, не зажившие раны и касался их. Всплывали образы: лицо отца – усталое и сломленное; голос матери: «Моя рука подождёт»; наглая ухмылка Тревора. И в шёпот вплетался новый, ядовитый оттенок: «Видишь? Они всегда брали своё. Потому что имели силу. А ты лишь наблюдал. Но теперь… теперь и ты можешь. Ты уже доказал это».

Роберт замотал головой, пытаясь отогнать наваждение. «Нет, – прошептал он про себя. – Я не хочу быть как они». Но шёпот не отступал, становясь лишь настойчивее: «А кто сказал, что сила обрекает быть похожим на них? Сила – всего лишь инструмент. Ты можешь употребить её иначе. Чтобы защищать. Чтобы больше никогда не испытывать этого унизительного бессилия. Разве не об этом ты мечтал?»

Дрожащей рукой Роберт приоткрыл тяжёлую обложку. Страницы оказались пустыми – лишь слегка желтоватый пергамент без единой буквы.

Разочарование ударило с неожиданной силой, точно пощёчина. Он уже собрался захлопнуть книгу, когда в голове пронеслось: «Что со мной было?»

И в тот же миг на первой странице проступили буквы. Они не были написаны – они проявились из самой глубины бумаги, будто скрытый рисунок, выведенный на свет. Строка вспыхнула тревожным багровым сиянием, цветом запёкшейся крови и древней, неумолимой ярости. Текст был прост и ужасен:

ТЫ ЗАЩИЩАЛ. ОНИ НАПАЛИ. ТЫ ОТВЕТИЛ. ТАКОВ ЗАКОН.

Роберт отшатнулся. Багровый свет погас, буквы растворились, и страница вновь стала чистой. Но слова уже врезались в память. «Ты защищал». Значит, это была самооборона? «Значит, я не…»

«Кого?» – мысленно крикнул он книге. «Кого я защищал?»

Новая строка вспыхнула на бумаге, на этот раз тёплым золотисто-розовым свечением, словно отблеск утренней зари или свет изнутри спелого плода. Этот цвет казался уютным, безопасным, обволакивающим.

ТВОИХ ДРУЗЕЙ. ВАССУ И АРТУРА. ОНИ ХОТЕЛИ ИХ УНИЧТОЖИТЬ. ТЫ СТАЛ ИХ ЩИТОМ. ТЫ СДЕЛАЛ ТО, ЧТО БЫЛО НЕОБХОДИМО.

Золотистый свет угас. В голове Роберта зазвучал новый оттенок шёпота – нежный, убаюкивающий, сладкий: «Всё хорошо… ты молодец… ты спас их… теперь можно отдохнуть…»

Но в глубине души что-то зашевелилось – замороженное и спавшее до сей поры. Недоверие. Слишком просто. Слишком… удобно.

«Что вообще случилось? Где они теперь?» – мелькнуло у него в голове. «Живы?»

Ответ не заставил себя ждать. Буквы проявились на поверхности, сияя ледяным, мертвенным синим – цветом бездонного космоса и векового океанского льда. Текст был краток:

ЖИВЫ. НО БОЯТСЯ. ОНИ НЕ ПОЙМУТ ТВОЕГО ПОДВИГА. ТЕБЕ ПРИДЁТСЯ СКРЫВАТЬСЯ.

Едва синее свечение погасло, как его сменил тёмный, прожорливый пурпур. Новые слова полыхнули ненасытным пламенем:

ТЫ ОСЛАБ. ВРАГИ СИЛЬНЫ. ТЕБЕ НУЖНА МОЩЬ. СИЛА, ЧТОБЫ ЗАЩИТИТЬСЯ И ЗАЩИТИТЬ ИХ. СИЛА, КОТОРУЮ Я ДАМ.

И наконец проступила последняя строка – в искрящемся, ядовито-изумрудном сиянии. Цвет слепого случая и рискованной игры:

ВСЁ УЖЕ ПРЕДРЕШЕНО. ТВОЙ ВЫБОР БЫЛ ПРАВИЛЬНЫМ. ДОВЕРЬСЯ. ИДИ ВПЕРЁД. НЕ ОГЛЯДЫВАЙСЯ.

Каждый цвет, каждая фраза ложились на его смятение, словно идеально отлитые ответы. Они объясняли страх, оправдывали кровь, сулили силу и утешение. Логика этого безумия была безупречна. В этом-то и заключался самый жуткий ужас. Книга не лгала открыто – она подсовывала ему правду, которую он сам отчаянно жаждал услышать. Она подхватывала его страхи и лепила из них удобную, неопровержимую реальность.

Но сквозь эту гладкую, убедительную поверхность текста Роберт смутно улавливал пустоту. Казалось, за красивыми, сверкающими словами не скрывалось ничего, кроме одного – голода. Голода по его вере, по самой его душе, по следующему его шагу.

Шёпот в голове нарастал, перерастая в назойливый гул. «Доверься… доверься… всё ради твоего же блага… ты не такой, как все… ты избран, чтобы всё исправить…»

«Исправить что?» – отчаянно пронеслось у него в голове.

И книга ответила мгновенно, но уже не на странице, а прямо в сознании – голосом, до боли похожим на его собственный, только старше, будто измученный годами:

«Всю эту несправедливость. Беспомощность твоего отца. Боль твоей матери. Насмешки тех, кто ставит себя выше. Ты можешь изменить правила. Стань сильнее – и защитишь не только друзей. Ты дашь защиту всем, кто сам этого сделать не в силах. Разве такая цель недостойна?»

Цель была более чем достойной. Именно это и делало яд столь незаметным. Он сочился прямо в открытую рану его юношеского идеализма, сдобренного годами копившейся обиды.

Он сильно захлопнул книгу, пытаясь заглушить наваждение. Тишина, воцарившаяся после, оглушила. Но она оказалась зыбкой. Он понимал – шёпот вернётся. Книга уже проникла в него, словно вирус.

Взгляд упал на пол. Под книгой оказался ещё один лист – пожелтевший от времени пергамент. На нём твёрдым, словно выжженным почерком были начертаны строки:

ТЫ УЖЕ СДЕЛАЛ ПЕРВЫЙ ШАГ, КОТОРЫЙ НЕ ПОМНИШЬ. ТЫ УЖЕ ПОТЕРЯЛ ТО, ЧЕГО НЕ ЗНАЕШЬ. ПАМЯТЬ – ЦЕНА. ПРАВДА – ДОЛГ. ОТКРОЙ. УЗНАЙ. И РЕШИ, СТОИТ ЛИ ТАКАЯ ПРАВДА ТОГО.

В самом углу обозначился крошечный, едва различимый оттиск: не корона, а скорее венец, сплетённый из пяти разных узоров. Каждый из его зубцов венчала своя эмблема – холодное остриё, нежный лепесток, глубокая чаша, тонкий серп и гранёный, искрящийся камень. Роберт провёл по нему пальцем. Бумага в этом месте обожгла кожу, точно раскалённое железо. Он вскрикнул и отдернул руку. На подушечке указательного пальца остался идеальный белый шрам – точная, миниатюрная копия того знака.

В этот миг книга в его руках дёрнулась, будто живая, и сама приоткрылась на первой странице.

Там не было сверкающих слов. Там было зеркало из тёмного, почти чёрного стекла.

И в нём отражалось не его лицо.

Сцена. Тёмный переулок позади кафе «У Глории». Мусорные баки. И он сам, замерший над кем-то. В руке того Роберта сверкал осколок бутылки. Его лицо было искажено не злобой – чем-то куда худшим: абсолютной, безжалостной необходимостью. А глаза… глаза светились тусклым зелёным светом.

Зеркало-страница затянулась дымкой. На её поверхности выплыла одна-единственная строчка, словно проступившая изнутри той самой кровью, что была на его рубашке:

ЧТОБЫ СПАСТИ ДРУГА, ТЫ ГОТОВ СТАТЬ ПАЛАЧОМ?

Роберт отшвырнул книгу в угол. Она глухо ударилась о стену и замерла – просто тёмный предмет на полу. Но тишина в комнате теперь была иной. Напряжённой до предела. Она была пропитана невысказанными ответами и ядом тех сверкающих слов. Его разум, отравленный этим кратким контактом, уже работал иначе. Он уже жаждал открыть её снова. Чтобы узнать больше. Чтобы получить новую порцию «правды», следующую дозу оправдывающей лжи.

Он подошёл к окну и прижался лбом к прохладному стеклу.

За пределами комнаты мир продолжал существовать в том же майском пекле. Новое утро не принесло прохлады: солнце уже высоко пекло пыльные улицы Робертэйлса, и воздух колыхался над асфальтом той же густой, сиропной дрожью, что и вчера. Этот знакомый, ненавистный зной теперь казался издевкой – природа равнодушно повторяла вчерашний день, словно та ночь с её кровью, бредом и шёпотом была лишь дурным сном. Но книга, притаившаяся в углу, напоминала: сон только начинается.

Внутри него самого всё перевернулось. Он убил. Или изувечил. Ради своих. Книга утверждала, что это был закон. Что это правильно. И самое ужасное заключалось в том, что часть его самого – та, что годами копила обиду на несправедливость, – молчаливо, со стыдом, но соглашалась. Он спас своих. Он сделал то, на что другие не решились. Разве герои в книгах поступают не так?

Но в книгах после подвига герой не приходит в себя в луже чужой крови с зияющей пустотой в памяти и ядовитым шёпотом в висках. В книгах не было этой книги, которая ждала его всю жизнь. Выжидала, когда трещина в его душе станет достаточно глубокой, чтобы в неё пустил корни яд.

Он ничего не помнил. Ни переулка, ни крови, ни лица того, над кем склонился. Он знал только одно: в нём что-то сломалось. Не в мире вокруг. В нём самом. И книга, притаившаяся в углу, знала, как вскрыть эту трещину. Она ждала, когда страх и одиночество заставят его сделать шаг.

За окном, в знойном майском воздухе, прозвучал отдалённый, одинокий крик. Или нечто, лишь напоминавшее крик. А в голове у Роберта, уже почти сливаясь с потоком его собственных мыслей, зашептал едва уловимый, липкий голос: «Откроешь… Не сейчас… Но скоро… Ведь ты должен знать, как защитить их, когда это повторится… Верно? Они придут. Те, кого ты задел. Или их друзья. Или новые хищники, учуявшие кровь. Ты можешь прятаться. Или можешь научиться бить первым. Я научу. Просто открой…»

Роберт закрыл глаза. В чёрной глубине под веками он снова увидел отца, сгорбленного над счетами, услышал голос матери, увидел испуганные лица Вассы и Артура. А поверх этих образов – свою же руку, сжимающую осколок, и глаза, залитые зелёным светом.

Он был ключом. К чему – не ведал. Но замок уже начал поворачиваться.

И тишина в комнате лгала. Она была густа от шёпота грядущих выборов. Первый из них уже висел в воздухе: подойти к книге снова или попытаться забыть – так же, как забыл вчерашний вечер. Но забвение, как он уже понимал, было ложью. Правда пряталась в книге. И она ждала.

Всего один вопрос отделял его от следующей страницы. Всего один миг слабости.

Плоды загадочной ночки. Часть первая

Холод проникал сквозь ткань рубашки. Артур Ке́мброн открыл глаза, но мир не встал на место. Над ним колыхались серо-зелёные листья разлапистого куста, а вместо потолка нависало низкое, свинцовое небо. Он лежал на сырой земле, которая пахла прелыми листьями и холодной глиной.

Попытка пошевелиться обернулась жгучей волной боли, хлынувшей из левой ладони. Он разжал пальцы – и всё на миг поплыло. В её центре зияла странная, будто бы ритуальная рана: глубокая и чёткая, со сложными, перекрученными очертаниями, словно оттиск какого-то инструмента или… части спирали. Её очертания нарушались лишь запёкшейся грязью и тёмными крупинками крови. Сама рана была несквозной, но пугающе аккуратной, как будто её не нанесли, а вырезали по шаблону.

Он уставился на эту чужую, повреждённую часть себя, пытаясь силой воли вызвать в памяти хоть что-то. В ответ пришло лишь эхо ужаса и один-единственный звук, застрявший в перепонках. Приглушённый, болезненный стон. Чей? Его? Или того, кого он… Нет. Память была не пустой. Её вырезали начисто. Остались только боль, холод земли и гулкая пустота на месте воспоминаний о вчерашнем вечере.

С трудом поднявшись, он узнал место. Старый угол кладбища «Робертэйлская усыпальница», где даже надгробия склонились под тяжестью лет. Прижимая окровавленную руку к груди, словно пытаясь скрыть её от самого себя, он зашагал прочь. Не оглядываясь на куст, под которым его нашло утро. Каждый шаг отдавался в виске пульсирующей болью – и эта мука была почти что благом. Она была реальной, в отличие от кошмара амнезии. Но в этой боли было нечто знакомое – глухое отчуждение, ставшее его второй кожей.

Это отчуждение имело свои корни. Учась в элитной школе, Артур был чужаком по определению. Не по крови и не по уму. Его мать, Марта Кемброн, с утра до вечера колдовала над почвой на городских агрофермах; её руки пахли землёй – въедливым, неистребимым запахом. Отец, тихий инженер с потухшим взглядом, ушёл из семьи, когда Артуру стукнуло четырнадцать. Не было ни слёз, ни скандалов – он просто растворился, оставив в шкафу лишь пыль на пустых полках. Это породило не пустоту, а тяжёлую, необъяснимую злость.

В тот год в доме Кембронов не было денег даже на новую школьную форму, не то что на частное обучение. Мир сжался до трещины в потолке и до счетов, которые мать разглядывала с лицом, похожим на высохшую землю. И тогда Артур, замкнувшийся в себе подросток, нашёл отдушину в формулах. Физика была простой. Ясной. В ней не было предательств, уходящих отцов и запаха бедности. Были законы. Он выиграл Всеробертэйлскую олимпиаду, и администрация города, решив поддержать талант, торжественно перевела его в школу имени Эйнштейна, великодушно взяв все расходы на себя.

Он стал живым трофеем, выставленным на витрину городских успехов. Каждый день в этих стенах он чувствовал себя не учеником, а экспонатом – огромным, неловким и явно лишним. Его дреды – светлые спутанные пряди, которые он упрямо отращивал как броню, развевались на ветру, словно боевые знамёна чужака. А глаза цвета ясного неба смотрели на мир отточенных манер и накрахмаленных воротничков с вызовом и той самой, глубоко запрятанной обидой.

Спорт, а точнее баскетбол в команде «Непобедимые йети», стал для него не игрой, а единственным понятным языком. Приложил силу – получил результат. Бросился на защиту – отбил атаку. Он был не просто центровым. Он был щитом. Живой, дышащей стеной, готовой принять на себя любой удар, лишь бы защитить свою зону. Защитить своих. Тех немногих, кого он считал своими. Роберта, который говорил мало, но всегда по делу. И Вассу, чей взгляд будто видел в мире что-то хрупкое, что непременно нужно было уберечь.

Дорога домой заняла вечность. Каждый встречный казался подозрительным, каждый звук – угрозой. Его собственная тень, растянутая низким солнцем, пугала резкими движениями. Дверь в квартиру скрипнула, словно предостерегающий крик. Внутри пахло одиночеством и вчерашней едой.

«Чёрт, – прошептал он, прислонившись к косяку. – Чёрт-черти-чертяки. Как же так вышло?»

Он был человеком действия, а не рефлексии. Невысказанные мысли клокотали в нём, находя выход в бессознательном бормотании и крепких словечках. Этот разговор с самим собой был его единственным способом привести в порядок внутренний хаос.

Он зашёл в ванную, щёлкнул выключателем и вздрогнул от своего отражения. Земля в спутанных волосах, размазанная грязь на лице, рубашка – изодранная и в бурых разводах. И эта рана. При ярком свете она выглядела ещё страшнее – глубокая и зловещая.

«Ну и дела, – проворчал он, пытаясь промыть ладонь под ледяной струёй. – Просто замечательно. Мама вернётся, увидит… Ой, мамочки…»

Он знал: мать, вернувшись с ночной смены, не станет кричать. Она посмотрит на него усталыми глазами, и в них будет столько разочарования, что любой крик покажется милосердием. Он был её опорой, её «взрослым мужчиной в доме». А сейчас представлял собой вот это.

Перевязывая руку бинтом из домашней аптечки (положил криво, но крепко), он поймал себя на мысли: а что, если он не просто упал? Что, если его сознательно толкнули? Или ударили? А кто тогда был рядом? Роберт? Но где сейчас Роберт?

Мысль о друге заставила схватиться за телефон. Пальцы, неуклюжие от боли и волнения, едва попадали по кнопкам.

Сознание возвращалось к Вассе Вэрндж медленно, словно тёплая, тягучая смола. Сначала пришёл далёкий гул, будто из-под толстого слоя воды. Потом – химический, лекарственный запах, въевшийся в самую ткань воздуха. И лишь потом – режущая глаза белизна потолка, даже сквозь прикрытые веки. Больничная палата.

Она медленно перевела взгляд. Капельница. Стул у кровати. Окно, за которым текло самое обычное утро. Мир продолжался, будто ничего и не случилось.

Диагноз, как она позже узнала от усталой медсестры, был прост до банальности: обморок на нервной почве. С Вассой такое случалось.

Впервые это случилось десять лет назад, на похоронах матери. Мир не потемнел тогда – он просто выключился, словно кто-то щёлкнул выключателем. Осталось лишь тёплое, дрожащее объятие отца и чувство, что так, в небытии, можно спрятаться от любой, даже самой чёрной боли. С тех пор этот механизм срабатывал в самые критические моменты, отключая её, как аварийный клапан, и спасая хрупкую внутреннюю систему от полного разрушения.

Школьный психолог, женщина с вечно озабоченным лицом, видела причину в «трудностях выбора жизненного пути и подростковой тревожности». Васса знала: та женщина заблуждалась. Не намеренно. Она просто не могла понять, что Васса была не слабой, а слишком тонко чувствующей. Её мир был соткан не из фактов, а из полутонов, отзвуков и привкусов. Она могла расплакаться от старого, всеми забытого чёрно-белого фильма, где герой просто молча смотрел в окно. Могла просидеть час на полу, слушая, как Роберт читает свои наивные, честные и корявые стихи, чувствуя при этом, как сердце медленно и сладко разрывается от всеобъемлющей, невыразимой тоски.

Она влюбилась в него не за правильные черты или острый ум, а потому, что в его тёмно-зелёных глазах видела отражение той же тихой, неслышной боли, которую носила в себе. Он был таким же чужим, как и она. Только он носил свою чуждость молча, как доспехи, а она – как открытую рану.

Васса была дочерью простого модельера – человека, чей талант всегда чуть-чуть не поспевал за временем и чуть-чуть не дотягивал до настоящего успеха. Её мать, Алиса Вэрндж, режиссёр-документалист, умерла от внезапного сердечного приступа, оставив после себя не славу, а папки со сценариями так и не снятых фильмов о простых людях, да сбережения, смешные для мира большого кино. Все эти деньги, вырученные с проката её тихих, честных работ, отец, не раздумывая, вложил в обучение дочери.

«Твоя мама мечтала, чтобы у тебя были крылья. Чтобы ты могла выбирать, а не чтобы жизнь выбирала тебя», – говорил он, засиживаясь ночами над эскизами для местного ателье, где его ценили, но мало платили. Он дотянул до её выпускного, но цена этого подвига была написана на нём самом: в потёртых локтях единственного приличного пиджака, в стареньком автомобиле, вечно кашлявшем на подъёмах, в тихом, почти неслышном вздохе, вырывавшемся у него, когда он думал, что дочь не слышит.

Васса знала с жуткой, давящей ясностью: каждое её присутствие в сияющих коридорах элитной школы оплачено не деньгами, а чьей-то несбывшейся мечтой и чьим-то ежедневным, негромким подвигом. Это знание давило тяжелее любых учебников и было причиной тех самых «обмороков» – её психика время от времени просто отключала питание, не в силах выдержать напряжение этого долга.

Её стройная фигура, тёмные волосы, уложенные в небрежный, но оттого лишь более элегантный «маллет», и глаза цвета старого, тёплого янтаря выдавали в ней не просто красивую девушку, а натуру глубокую и ранимую. Её внутренняя жизнь была неизмеримо богаче и сложнее той, что виднелась снаружи.

Дверь палаты скрипнула. Вошёл отец. Иван Вэрндж казался ещё более осунувшимся. Его глаза, обычно такие живые, когда он говорил о тканях и крое, были потухшими.

– Дочка… Ну как ты? – голос его сорвался.

– Пап, я… в порядке, вроде. Просто… знаешь, опять это самое, – сказала она, пытаясь улыбнуться. Улыбка вышла кривой и вымученной.

– Что случилось-то? Вчера звонок из больницы… Я думал, умру на месте, честное слово. Опять эти… нервы?

Она кивнула, не в силах объяснить, что на этот раз всё было иначе. Не просто перегрузка. А будто кто-то насильно выдернул вилку из розетки её сознания.

– Артур звонил, – сказал отец, садясь на стул и беря её руку в свои грубые от работы пальцы. – Он в порядке, но… у него, говорит, проблемы. И Роберт тоже. Вы что, втроём…

– Не знаю, пап, – перебила она, и в голосе впервые зазвучала лёгкая, почти истеричная нотка. – Честно, не знаю. Мы были на выпускном, а потом… потом как в тумане. Я ничего не помню! Вообще ничего!

Отец сжал её руку сильнее.

– Ладно, ладно… не топи. Главное – жива-здорова. Остальное как-нибудь разберёмся.

Но по его лицу она видела: он боится. Боится не за её здоровье, а за то тёмное, необъяснимое «что-то», что ворвалось в их жизнь.

Звонок разорвал тягучую тишину комнаты, заставив Роберта вздрогнуть. На экране светилось имя: Артур. Голос в трубке был сдавленным, неестественным:

– Роберт! Произошло нечто… непонятное.

Роберт знал этот тон. Артур так говорил только тогда, когда мир давал серьёзную трещину. Когда привычные правила переставали работать. Сам Роберт ещё не пришёл в себя после утреннего кошмара с книгой. Рубашка, испачканная чужой кровью, лежала свёрнутой в углу, словно немое обвинение.

– Что? Ты где?

– Я очнулся на кладбище, Роб. На кладбище!!! С дырой в руке, – голос Артура на мгновение сорвался, выдав боль и страх. – А Васса, как я только что узнал, в больнице. Мы не влипли. Мы провалились во что-то… И дна не видно.

В трубке воцарилась пауза, густая и тяжёлая, как дым. Потом Роберт странным, отстранённым голосом произнёс:

– Я… я даже не помню, как мы расстались. Мы же хотели уйти…

– Помню, мы вышли в переулок за кафе, – механически, словно заученную фразу, выдавил из себя Артур, и эти слова заставили его похолодеть ещё сильнее. – Потому что… потому что эти ублюдки, Тревор и его шавки, начали к Вассе приставать. Мы встали между. А дальше… дальше пустота.

Их разговор прервал резкий звук ключа в двери. Вернулись родители.

Последовавший скандал, заведённый миссис Лорой Коспий, был отработанным спектаклем с привычными декорациями: её голос, заострявшийся до визга, глаза, горящие праведным гневом и страхом одновременно.

– Роберт Коспий, почему ты не отвечал на звонки?! Меня чуть инфаркт не хватил! Я уже думала, тебя сбила машина…

Она не давала вставить слово, её слова сыпались, как град. Отец, мистер Леброн Коспий, вечный заложник этого холодного брака, отмалчивался в стороне, лишь изредка бросая на сына взгляды, полные усталости, тоски и полного бессилия. Он стоял сгорбившись, руки в карманах, будто стараясь стать как можно меньше и незаметнее.

– И почему твой костюм… Боже мой, он же весь в грязи! Разорван! И это… это кровь?! Ты ранен?!

Его вмешательство было коротким: «Кто это был? Я им…» Фраза повисла в воздухе, недосказанная. Угроза, лишённая даже призрака силы.

Роберт солгал. Чужим голосом он произнёс историю про «бродяг», напавших после вечеринки. И пока слова срывались с его губ, он чувствовал, как ложь обволакивает его изнутри липкой, ядовитой плёнкой. Он всегда презирал ложь, считая её первым и верным признаком разложения. Для него слова были либо правдой, либо молчанием. Всё остальное – гниль.

Теперь он понимал страшную истину: иногда ложь – это не трусость, а последний окоп, из которого пытаешься защитить близких от правды. От правды, которая может оказаться страшнее любого вранья. Но от этого не становилось легче. Каждое произнесённое слово «бродяги» отдавалось в нём фальшью, за которой скрывалась тёмная бездна того, что он мог совершить.

– Всё с тобой понятно, – махнул рукой мистер Леброн и, бросив на жену взгляд затравленного зверя, пошёл на второй этаж, в свою комнату-убежище.

– Коспий старший! Мы не закончили! – крикнула ему вслед Лора, но сама уже выдыхалась. Гнев сменялся тревожной, утомлённой озабоченностью. Она ещё немного поворчала, погрозила Роберту пальцем, но пыл её угас, сменившись привычной усталостью от жизни, которая никогда не шла как надо.

Когда они ушли, Роберт остался один. Тишина теперь казалась ему громкой, наполненной эхом собственной лжи и шёпотом проклятой книги наверху.

Больница встретила его запахом антисептика и тихим гулом чужой беды. Он чувствовал себя посторонним в мире белых халатов и стерильной чистоты. Здесь всё было под контролем и имело объяснение. В отличие от хаоса в его голове.

Артура он нашёл в процедурном кабинете. Друг сидел на кушетке, свесив ноги, и смотрел на раненую ладонь. Смотрел так, будто это был неисправный механизм, который нужно починить. Аккуратные чёрные швы на руке казались живыми, словно жуки, впившиеся в кожу.

– Привет, калека, – попытался пошутить Роберт, но шутка прозвучала плоско и фальшиво.

Артур поднял на него глаза. В них не было ни юмора, ни обычной упрямой злости. Лишь усталость и немой вопрос.

– Доктор сказал – похоже на падение. Или удар обо что-то острое, но не слишком, – начал Артур, и его речь, обычно уверенная, теперь была прерывистой, усыпанной словесным сором. – Камень, типа. Или битое стекло. Я ему, чёрт возьми, я же не помню! А он смотрит, как на идиота. Или на наркомана.

– А Васса? – спросил Роберт, опускаясь на стул рядом.

– Палата шесть-шесть-шесть. Зловеще, да? Отец её здесь, говорит, в порядке она. Просто… ну, её штука.

Они помолчали. Звуки больницы – шаги, звон стекла, приглушённые голоса – казались теперь неестественно громкими.

– Роб… – начал Артур и замолчал, ковыряя здоровой рукой край бинта. – Ты… ты ничего? То есть… ну, в смысле…

– Я в порядке, – быстро сказал Роберт. Слишком быстро. Он видел, как Артур напрягся, почуяв фальшь. Тот мог быть неуклюжим в словах, но был гением в языке тела – это его баскетбольное чутьё, умение видеть движение противника прежде, чем тот его начал.

– Ладно, – только и сказал Артур, но в этом слове была тонна недоверия.

Палата № 666 оказалась маленькой и безликой. Васса, уже собиравшая вещи, встретила их не испуганной девочкой, а собранной и бледной. В её янтарных глазах читалась не паника, а холодная, ясная решимость докопаться до истины, какой бы горькой она ни была.

– Вы хоть что-нибудь помните? – спросила она, переводя взгляд с забинтованной руки Артура на бледное лицо Роберта. – Хоть что-то? А то я… у меня совсем пусто.

Её речь, обычно плавная, была усыпана нервными «ну» и «вот» – словно она нащупывала слова в темноте.

– Только переулок, – повторил Артур, сжав кулак здоровой руки. – И чувство… будто нас загнали в угол. И… блеск. Что-то блеснуло в руках у одного из них. Как стекло. Или лезвие. И всё. Конец. Тьма.

Их взгляды встретились, и в воздухе повисло невысказанное, самое страшное предположение: раз они втроём ничего не помнят, значит, их память стёрли. Аккуратно и тщательно. А раз Васса в больнице, Артур ранен, а Роберт… Он не стал рассказывать, в каком состоянии пришёл домой, но тень в его глазах говорила сама за себя – его ночь была не лучше.

– Завтра, – твёрдо, почти жёстко сказал Роберт. Его фраза прозвучала чётко, без единого лишнего звука. – В два. На нашем месте. Надо разобраться. Пока это не разобралось с нами.

Он видел, как Артур и Васса переглянулись. Его тон, его манера говорить – без единого «ну» или «э-э-э» – в этой ситуации казалась почти пугающей. Слишком контролируемой. Слишком… не такой, как у них. Но они кивнули. Они привыкли слушать, когда говорит Роберт.

Их место было не точкой на карте, а состоянием души. Укромный уголок на берегу реки Эмбер, в пяти милях от давящих стен Робертэйлса, они в шутку, ставшей серьёзной, назвали «Робвасарт» – сплетя первые слоги своих имён в единое слово. Здесь они были не тремя белыми воронами из элитной школы. Не сыном сапожника, стипендиатом и дочерью модельера. Здесь они были просто Робом, Вассой и Артуром. Единственной точкой отсчёта в хаотичном мире.

Роберт приехал первым, оставив велосипед в высокой траве. Полчаса он просто сидел на песке, глядя, как вода уносит солнечные блики, пытаясь собрать воедино обрывки воспоминаний, ядовитый шёпот книги и то сладкое, отвратительное чувство правоты, которое она в него впрыснула. Шрам на пальце пульсировал.

Артур подкатил следом, его обычно прямая осанка была сломлена не столько болью, сколько гнетущим чувством беспомощности. Он слез, поставил велосипед и тяжело вздохнул.

– Ну, вот. Приехал. А мог бы и не приехать с такой-то рукой, – заворчал он, скорее по привычке. – Трястись по этим колдобинам… Ой, мамочки.

Васса на своём бледно-розовом велосипеде с корзиной появилась через пять минут после двух, что вызвало у Артура кривую усмешку:

– А ещё говорят, мужчины вечно опаздывают! Вот, типа, смотри!

– Извини, – смущённо сказала Васса, сходя с велосипеда. – Отец волновался. Не хотел отпускать, честное слово.

Они сидели треугольником на ещё холодном песке. Тишина между ними была не комфортной – густой и натянутой, как струна. Её разорвал Артур, не в силах больше терпеть.

– Ладно. По косточкам, что ли. Я помню, как мы вышли в переулок, потому что Тревор начал свой цирк. К Вассе. Роберт встал между. Я – рядом. Потом… потом один из его прилипал что-то достал. Из кармана. Или из-за пазухи. Блеснуло. Резко. И всё. Тьма. Потом я уже на кладбище.

– Блеснуло? – переспросил Роберт так тихо, что слова едва долетели до друзей, заглушённые шумом реки.

– Да, чёрт возьми! Как стекло! Или лезвие! Я ж говорю! – Артур разгорячился, его слова понеслись быстрее и запутаннее. – И дальше… пустота. А потом я уже лежу на кладбище с этой… – он махнул забинтованной рукой. – И не помню, блин, как там оказался! Вообще ни-че-го!

Васса обняла себя за плечи, будто ей внезапно стало холодно.

– А я помню… я помню, как ты, Роберт, резко дёрнулся вперёд. Будто… будто толкнул кого-то. Или рванулся на того, кто блеснул. И как Артур закричал. Не от боли. От… от ярости, что ли.

Роберт медленно поднял голову. В его всегда ясных зелёных глазах плескалось что-то тёмное и чуждое. Он видел не их, а ту сцену из зеркала-страницы. Себя. Осколок. Распластанную фигуру. Чужой зелёный свет в собственных глазах.

– Книга… – начал он и замолчал, сглотнув ком в горле. – Книга говорит, что я защищал вас. Что я сделал то, что должен был.

Наступила мёртвая тишина. Даже Артур замолк, уставившись на него.

– Какая книга? – насторожился Артур. Его голубые глаза сузились. Он говорил медленно, отчеканивая каждое слово, отбросив все свои «типа» и «ну».

Роберт не ответил. Он смотрел куда-то сквозь них, через реку, сквозь время. Картина складывалась в чудовищный пазл. Блеснуло. Кто-то достал оружие. Он бросился вперёд. Артур крикнул. Чтобы спасти друга, он готов был стать палачом. Книга не лгала. Она просто показывала ему правду, вырванную из контекста и отполированную до ослепительного, кровавого блеска – точно тот осколок в его руке. Он действительно защищал. Но что именно он сделал? И почему Артур, который должен был быть рядом, очнулся один, в другом конце города, с раной, похожей на след от падения? Будто его отшвырнуло с силой. А что за сила могла стереть память у троих человек одновременно и разбросать их, словно кукол после спектакля?

– Роберт? – осторожно позвала Васса, словно будила спящего, и в её голосе была такая тревога, что он вздрогнул и вернулся.

Он посмотрел на них. На испуганное, но полное доверия лицо Вассы. На собранное, готовое к бою лицо Артура, под которым сквозила та же растерянность. Они ждали от него лидера. Объяснения. Спасения. Их словесная шелуха, нервы и грубая прямота делали их только настоящими. А он… он уже чувствовал, как внутри что-то меняется. Как та трещина в его душе заполняется чем-то холодным, твёрдым и чужим.

– Ничего, – солгал он во второй раз за день, и на этот раз ложь обожгла горло, как кислота. Он произнёс это чётко и ясно, без единого срыва. – Просто… голова. Надо всё хорошенько обдумать. Поодиночке. Каждому.

Он видел, что они не верят. Но поверить в ту правду, что проступала сквозь туман его памяти и обретала чудовищные очертания, было в тысячу раз страшнее. Он не мог вовлечь их в это. Не сейчас. Пока сам не поймёт, с чем имеет дело.

Он поднялся, отряхнул песок с джинс. Они молча последовали его примеру. Никто не сказал «пока». Они просто разъехались в разные стороны, унося с собой не разгадку, а тяжёлый, невысказанный вопрос, повисший между ними.

А в его рюкзаке, брошенном у колеса велосипеда, книга «Гемптамонтракс» на миг издала тихое, почти неслышное тепло – словно одобрительно похлопала по плечу. Правильный выбор. Первый из многих. Просто открой…

Плоды загадочной ночки. Часть вторая

Три кровати в трёх разных домах, три острова в одном море страха.

Артур лежал на спине, уставившись в потрескавшийся потолок. Забинтованная ладонь пульсировала тупой, назойливой болью – единственное, что связывало его с той ночью. Он ненавидел неведение. Физика учила: у каждого действия есть причина и следствие. Но здесь цепь разорвалась. Было следствие – эта рана, этот холод глины под ногтями. Но причина исчезла в пустоте. Его мышцы, привыкшие к чётким движениям на площадке, бессильно сжимались под одеялом. В голове крутилось не словами, а обрывками ощущений: вспышка в переулке, толчок, чужой крик – Роберта? Или Вассы? Мысли путались, превращаясь в бессвязный внутренний поток: «Ну вот, отличные дела… Рука как у подопытного кролика. И голова пустая. Как так-то? Надо было бить сразу… Но что было-то? Чёрт!»

Он перевернулся на бок, и взгляд упёрся в шкаф. На полке стояла потрёпанная форма баскетбольной команды «Непобедимые йети». Артур представил себя на поле: тень скользит рядом, и он, не раздумывая, выставляет локоть, блокирует, защищает свою зону. Но та ночь была другой игрой – с неизвестными правилами и невидимым мячом. Возможно, он и тогда рефлекторно выбросил вперёд локоть. Возможно, он во что-то врезался. И от этой мысли становилось одновременно стыдно и… правильно. Последнее чувство пугало больше всего. Артур зарылся лицом в подушку, пытаясь заглушить внутренний хаос.

Васса укрылась с головой, пытаясь удержать в памяти ускользающие образы. Её страх был иным – тихим, проникающим в каждую клеточку. Она боялась не столько случившегося, сколько того, что могло произойти с ними. И того странного, отчуждённого взгляда Роберта у реки. В её памяти всплывали не события, а всплески чувств: волна панического ужаса, сменившаяся необъяснимым, блаженным спокойствием перед отключкой, а потом – пустое одиночество больничной палаты. Она ловила эти обрывки, как бабочек, пытаясь сложить из них картину, но они рассыпались в прах. Её пальцы теребили край подушки. Васса думала о маминых неснятых фильмах – о том, как правда часто прячется не в крупных планах, а в дрожании руки, в недорисованной тени. Их правда теперь была такой тенью.

Она прислушивалась к звукам в доме: скрип половицы в коридоре, где отец, Иван, уже наверняка не спал, тиканье кухонных часов. Каждый шум казался предвестником новой беды. Васса представляла, как откроется дверь и войдут люди в униформе – полицейские, врачи. Те, кто придёт за правдой, которую она не могла дать, потому что сама её не знала. Или – что было хуже – войдёт Роберт с тем же пустым, отстранённым взглядом и спросит о том, о чём она боялась даже думать.

Роберт сидел на кровати, спиной к стене, и пытался читать. В руках у него была толстая книга в тёмно-синем переплёте – «Потоки неистовых…» И́льмана Аля Ко́шнильсена, его любимого философа-натуралиста. Обычно строки о вечном движении воды и внутреннем покое успокаивали его, давая точку опоры. «Река не борется с камнем, – гласила одна из заповедей Кошнильсена. – Она его обтекает, точит веками, превращает в песок. Насилие – это тупик природы». Сегодня же буквы плясали перед глазами, сливаясь в серую, бессмысленную массу. Мозг отказывался впитывать мудрость о гармонии. Внутренняя река была отравлена, а тишина оглушала ядовитым шёпотом. Он доносился с пола, где в луче утреннего солнца лежал рюкзак. Роберт знал, что внутри. Это знание жгло его изнутри, словно проглоченный уголь.

Он швырнул книгу Кошнильсена в угол. Та упала с глухим стуком, раскрывшись на странице с иллюстрацией мирного водопада. Контраст был издевательским.

Он не помнил, когда уснул. Сознание вернулось резко, с чувством, будто он падает. Сердце колотилось. Первым делом взгляд метнулся в сторону стола – к тёмному, немому рюкзаку, невероятно тяжёлому своим присутствием. Горло пересохло. Роберт спустился вниз, в туалет, движимый простой животной нуждой и пытаясь отогнать навязчивые образы.

Именно тогда он услышал голос – металлический, бездушный голос диктора городского радио, доносившийся с кухни.

«…продолжаем расследование инцидента в центральном районе. Напомним, прошлой ночью после выпускных торжеств в кафе «У Глории» было совершено жестокое нападение. Пострадавший, восемнадцатилетний местный житель, с проникающим ножевым ранением живота был доставлен в больницу Святого Варфоломея. Его состояние врачи оценивают как крайне тяжёлое, коматозное. Личность нападавшего или нападавших неизвестна. Полиция просит отозваться возможных свидетелей…»

Воздух на кухне сгустился. Роберт замер в дверном проёме, не в силах пошевельнуться. Сквозь арочный проход он видел спину отца, сгорбленную над чашкой кофе, и профиль матери, застывший в немом ужасе.

– Леброн, ты слышал? – голос Лоры был сдавленным, почти шёпотом, но каждый звук резал слух, как стекло. – Это же сын Томаса Грейвса… Тревор. Его пырнули. Врачи говорят, шансы… шансы невелики. Он может не очнуться.

Она сделала паузу, и её следующий шёпот прозвучал ещё тише.

– Вчера звонила миссис Грейвс. Спрашивала, не знает ли Роберт, что произошло. Сказала, что сын в тяжёлом состоянии… Я сказала, что, конечно, Роберт ничего не знает. Он бы всё нам рассказал.

Отец, Леброн, что-то пробормотал в ответ – неразборчивое, усталое:

– Молодёжь… пьянка… сами разберутся…

Но в его тоне не было убеждённости, лишь привычная покорность перед любым горем, пришедшим извне.

Но Роберт уже не слушал. Мир сузился до двух вещей: гулкого биения крови в висках и тяжёлого, почти живого тепла, которое вдруг исторг из себя рюкзак наверху. Это было не звуком, а ощущением – волной, прошедшей сквозь этаж и ударившей его в солнечное сплетение. Книга отреагировала на новость. Как хищник на запах крови.

Он не побежал – его вырвало наверх силой этого внутреннего толчка. Дверь в комнату захлопнулась. Роберт схватил рюкзак и вытряхнул книгу на кровать. Переплёт пульсировал в такт его бешеному сердцу.

– Ты! – выдохнул он, впиваясь пальцами в кожу обложки. – Это ты! Это из-за тебя! Он же… он в коме!

Ярость была искренней, отчаянной. Но в ней уже не было ужаса первого открытия. Была жгучая, беспомощная злоба на себя, на книгу, на весь мир, который позволял Треворам существовать, а потом карал тех, кто решился дать отпор.

И книга ответила. Не на странице. Внутри. Голос был тихим, спокойным, без единой ноты злорадства. Лишь констатация факта:

«Ты защищал жизнь своих друзей от того, кто не видел в ней ценности. Ты уравнял шансы. Разве это зло? Это – высшая справедливость. Суровая и неотвратимая, как закон природы. Ты применил его впервые. И мир стал безопаснее».

– Он в коме! – мысленно закричал Роберт, сжимая книгу так, что костяшки побелели. – Я не хотел… Я не знал! Я не собирался…

«Гемптамонтракс» продолжала шептать:

«Ты хотел остановить угрозу. Ты остановил. Идеально. Свидетелей нет. Полиция бродит в потёмках. Твои друзья целы. Их будущее не сломано. А его… его будущее было направлено на то, чтобы ломать других. Ты – не палач. Ты – хирург, вырезающий раковую опухоль. Испытывать сожаление – естественно. Это признак твоей человечности. Но не позволяй сожалению затмить правду: ты был прав. Ты спас невинность Вассы и будущее Артура. Разве это не стоит одной испорченной жизни?»

Шёпот был подобен наркотику. Он не стирал вину – он трансформировал её в нечто иное: в тяжёлое, мрачное бремя избранности. В долг, оплаченный кровью. И в самой глубине, в том тёмном уголке души, где годами копилась ярость на безнаказанность Тревора и ему подобных, эта логика находила отклик. Слабое, стыдливое, но – согласие. Да, он защищал. Да, Тревор этого заслуживал. Разве нет?

Роберт опустил книгу. Дрожь в руках постепенно утихла, сменившись каменной, пустой усталостью. Он не мог оставаться один с этим. Ему нужны были Васса и Артур. Не чтобы признаться – о, нет. Признание погубит их всех. Но чтобы увидеть их живыми, невредимыми. Чтобы своими глазами убедиться: цена, которую он, возможно, заплатил, не была напрасной. Чтобы почувствовать хоть тень оправдания в их взглядах.

Он позвонил.

Васса подняла трубку на третьем гудке. На фоне слышался навязчивый вой пылесоса.

– Роберт? Всё в порядке? – её голос звучал натянуто, искусственно-бодро.

Она пыталась замыть тревогу уборкой, с головой уйдя в монотонный ритуал, оттирая пол до блеска, как будто могла стереть и пятно страха в памяти. В её ушах ещё стоял гул больницы, а перед глазами плясали родимые пятна на потолке палаты.

Артур ответил хрипло, отдышавшись.

– Да? Что случилось? – он косил траву триммером, и в монотонном рёве мотора тонуло его беспокойство.

Каждое движение инструмента было попыткой срезать непонимание, найти в физическом усилии, в вибрации, отдававшейся в руках, хоть какую-то ясность. Рука под бинтом ныла, напоминая о нарушенном законе причинности.

Роберт говорил чётко, без эмоций, словно зачитывал инструкцию или отдавал приказ.

– Встречаемся. Сегодня. В пять. В кафе «У Глории». Надо поговорить. Очень.

В их голосах он услышал ту же усталость, тот же страх. Но также – безоговорочное доверие. Они согласились, не задав лишних вопросов. И это доверие обожгло его сильнее любого обвинения.

Перед выходом он долго смотрел на «Гемптамонтракс», лежащую на кровати. Книга будто ждала. Затем, с решимостью обречённого, сунул её в рюкзак. В момент, когда переплёт коснулся спины через ткань, он почувствовал лёгкое, почти невесомое тепло, будто к телу приложили грелку. Не жар, а глубокое, пульсирующее согревание. Оно не успокаивало – оно бодрило, тонизировало, как глоток крепкого кофе, выводя на боевую готовность. По дороге, пока он крутил педали, в голове иногда проскальзывали обрывки мыслей, не его собственных: «…правильный путь… они не поймут… но поймут потом… когда увидят, что иного выхода не было…» Шёпот был едва уловим, вплетённым в шум ветра и стук колёс, и от этого ещё неотвязней.

Они встретились у кафе, вернее, у того, что от него осталось – у чёрного, дымящегося остова. Картина была сюрреалистичной и зловещей: пожарные рукава, валявшиеся как утомлённые змеи, едкий запах гари, врезавшийся в одежду, толпа зевак, снимающих на телефоны. И Глория Андерсон, бывшая мэр, сидевшая на обочине в дорогом, теперь испачканном пеплом и сажей костюме, с лицом, на котором читалось не горе, а абсолютное крушение всех расчётов, всей выстроенной карьеры и влияния. Она смотрела на руины своего «бизнес-дитя», и в её глазах не было слёз – лишь пустота и холодная ярость, ищущая виноватого.

Друзья стояли, поражённые, чувствуя себя чужими на этом спектакле чужого краха. Но Роберт почти не видел пожара. Его взгляд, будто на прицеле, выхватил в глубине переулка, за пеленой сизого дыма, фигуру. Высокую, неподвижную, закутанную в длинное, невзрачное, землисто-серое одеяние, скрывавшее всё, кроме набалдашника посоха, тускло поблёскивавшего в копоти. И снова – бледное лицо под капюшоном, обрамлённое седой, почти белой бородой. Тот самый старик из кафе. Тот, что выдохнул что-то в кувшин. Старик медленно, с неземным спокойствием повернулся и стал удаляться вглубь переулка, не обращая внимания на хаос позади.

«…кто… это не… не часть плана… странно… неучтённая переменная…»

В голове Роберта, поверх его собственных мыслей, проскользнул растерянный, почти механический шёпот книги. Он прозвучал так, будто кто-то листал внутренний каталог, проверял инструкции и не находил совпадений. Шёпот был лишён привычной уверенности, в нём мелькнула трещина недоумения, и это испугало Роберта больше, чем сама фигура. Потом голос пропал, словно его выключили.

– Ребята, смотрите! – Роберт махнул рукой и, не объясняя, рванул на велосипеде вдоль переулка, объезжая лужи с пеплом.

Артур и Васса, переглянувшись в немой панике, помчались следом. Они не видели старика, только исчезающую вдалеке, за поворотом, спину Роберта. Погоня, стремительная и безрассудная, привела их к знакомым, всегда запертым, а теперь почему-то приоткрытым, мрачным кованым воротам «Робертэйлской усыпальницы». Роберт уже стоял перед ними, тяжело дыша, – след потерян. Старика будто и не было. Калитка слегка поскрипывала на ветру, словно дразня.

– Роберт, ты с ума сошёл? – Артур поставил велосипед, его голубые глаза сверкали возмущением и беспокойством. – Там Глория чуть не в обмороке, весь город сбежался, а ты за каким-то призраком гоняешь! Какой-то старик! Может, тебе показалось? Дым, нервы…

– Я видел его. Того самого старика из кафе. В сером. Он смотрел на пожар и ушёл сюда, – Роберт говорил отрывисто, его взгляд лихорадочно блуждал по кладбищенским аллеям, заросшим крапивой и репейником. – Тот, что был тогда, в углу. Он что-то сделал с напитком…

– Какой старик? Ты нам про него ничего не говорил! – Васса обняла себя, почувствовав внезапный озноб, не связанный с сырым ветром. – Роберт, может, тебе плохо? Мы надышались дыма… У тебя глаза…

– Со мной всё в порядке! – резко, почти грубо оборвал он, и в его тоне прозвучала непривычная, металлическая жёсткость. – Вы мне не верите? Хорошо. Тогда давайте зайдём. Надо же наконец разобраться, что с нами произошло. И место – то самое. Здесь Артур очнулся.

Книга в рюкзаке отозвалась лёгким, одобрительным теплом, словно погладила его: «Молодец. Веди их!»

Они вошли, поддавшись не столько его аргументам, сколько силе его воли, которая в последние сутки стала ощутимо твёрже, грубее, словно закалилась в невидимом пламени той ночи. Он шёл впереди, и его спина казалась им теперь не просто спиной друга, а щитом, за которым можно укрыться, или стеной, отделяющей от чего-то ужасного.

Внутри было ещё мрачнее, чем они помнили. Заброшенные, покосившиеся надгробия, оплетённые колючим диким виноградом и плющом, будто сама земля пыталась скрыть, поглотить старые кости и тайны. Ветер усиливался, нагоняя рваные, свинцовые тучи, крадя последние лучи солнца. Начал накрапывать холодный, колючий дождь, от которого не спасала лёгкая одежда. Они были не готовы – Артур в чёрной майке и шортах, Васса в ярком красном пиджаке, Роберт в сером худи с зелёной надписью «Робертэйлс по жизни». Вода мгновенно пропитала ткань, вызывая озноб, но физический холод был не самым страшным. Страшнее было чувство, что они не просто забрели на старое кладбище, а шагнули в ловушку, расставленную временем или чем-то похуже.

Они бродили среди могил, не зная, что ищут. Только Роберт чувствовал лёгкое, нудное тяготение, исходившее от книги в рюкзаке, словно компас, стрелка которого намагнитилась и залипла на одной точке – где-то в глубине этого моря камней и забвения.

– Может, разделиться? – предложил он наконец, срывая с губ солёные капли дождя. Голос его звучал неестественно спокойно. – Искать будем до второго пришествия.

– Я… я одна не пойду, – тихо, но с непреклонной твёрдостью сказала Васса. В её янтарных глазах читался неподдельный, животный страх, далёкий от театральности. Она посмотрела на Роберт, и в её взгляде было что-то новое – не только доверие, но и мольба о защите. – Не оставляй меня.

– Ладно, пойдёшь со мной, – кивнул Роберт.

В его голове мелькнула мысль: вдруг он сможет ей что-то сказать, подготовить, предупредить? Но что? Как рассказать о шёпоте? О тепле за спиной? О том, что он, возможно, уже не тот Роберт, которого она знала?

Артур, хмурясь и потирая больную руку, направился в сторону наиболее древних, полуразрушенных склепов, чьи крыши провалились, а двери зияли чёрными, как пустые глазницы, дырами.

– Кричите, если что найдёте! – бросил он им вслед, пытаясь привычной грубоватой шуткой заглушить нарастающую, тошнотворную тревогу. – Только не целуйтесь там! А то потом опять в обморок падать будете!

Оставшись вдвоём, они молча шли под дробным стуком дождя по мшистым дорожкам. Роберт пытался говорить о чём-то постороннем – о матери, о её вечных упрёках, о планах на лето, но слова звучали фальшиво, как заученная роль. Васса почти не слушала. Она смотрела на его профиль, на капли, стекающие по щеке, на ту новую, чужую твёрдость в сжатых губах. И её переполняло странное, противоречивое чувство – смесь страха, жалости и той самой, давней, тихой любви, которая теперь казалась опасной и неуместной, как цветок, пробившийся сквозь асфальт на поле битвы. На повороте аллеи, под сенью огромного, полузасохшего клёна, чьи листья шелестели словно тысячи зловещих шёпотов, она внезапно, импульсивно, встала на цыпочки и быстро, несмело, почти по-детски, поцеловала его в мокрую, холодную щёку.

Роберт вздрогнул и отшатнулся, будто его ударили током или облили кислотой. Не от отвращения – от неожиданности и от жгучего осознания, насколько этот невинный, тёплый жест был далёк, чужд той тёмной, кровавой реальности, в которую он погрузился. Между её миром и его теперь стояла стена из стекла, заляпанного грязью. Он видел её, но не мог коснуться, не запачкав.

– Я… я по-дружески! – поспешно, сдавленно проговорила Васса, её лицо и шею залила алая краска смущения и досады на саму себя. – Просто… чтобы взбодрить. Ты выглядишь… как будто тебя нет.

Их неловкое, тягостное молчание разрешил далёкий, приглушённый дождём крик Артура, донёсшийся сквозь шум листвы и ветра:

– Эй! Идите сюда! Кажется, я нашёл!

Голос его звучал не триумфально, а напряжённо, настороженно.

Они побежали на зов, спотыкаясь о корни и могильные плиты. Артур стоял перед небольшим, частично обвалившимся склепом из тёмного, почерневшего от времени камня. Дверь, обитая кованым, поржавевшим железом, была приоткрыта ровно настолько, чтобы внутрь мог пролезть человек. Над входом, под навесом из камня, еле читалась выщербленная временем и дождями табличка: «Место упокоения Руговорда Рондайка. N —1854».

Дверь скрипнула, пропуская их внутрь, будто в пасть. Воздух был спёртым, пыльным, густым, пахнущим не просто сыростью и тлением камня, а чем-то ещё – сладковатым, приторным и отталкивающим одновременно, как запах разложения, смешанный с ароматом засохших трав.

– Фу… Как тут дышать? – вырвалось у Вассы, и она прикрыла нос и рот рукавом пиджака, её взгляд, привыкший к красоте и гармонии, с ужасом скользнул по каменному, покрытому слоем пыли и плесени полу. – Что это? Красные… пятна?

Роберт, превозмогая внезапный спазм в желудке, наклонился. Пятна были тёмными, бурыми, в некоторых местах – почти чёрными, впитавшимися в породу. Он коснулся пальцем одного из них, большего. Шероховатая, въевшаяся в камень субстанция.

– Кровь, – тихо, без интонации сказал он. – Похоже, очень старая. Выцвела.

Он указал на несколько других, ближе к стене.

– Но не только старая.

Там были более свежие, тёмно-красные, почти бордовые брызги и размазанные следы, как будто кто-то недавно пытался оттереть или волочил что-то тяжёлое.

Его взгляд притянул объект в дальнем углу, в тени. Каменный жертвенник овальной формы, около метра в высоту, грубо, без изысков, вытесанный из тёмного, почти чёрного гранита, который, казалось, вбирал в себя скудный свет с улицы. На его вершине, вместо классической чаши, восседала скульптура льва – не гордого и величественного, а свирепого, примитивного, с оскаленной в беззвучном рыке пастью. Его каменный хвост не висел – он был неестественно выгнут и спиралью обвивал тело жертвенника, образуя глубокий, хорошо проработанный жёлоб. В центре, прямо перед львиной пастью, зияло идеально круглое, чёрное, как зрачок, отверстие. Вся конструкция не вызывала благоговения – она источала примитивную, зловещую мощь, атмосферу древнего и жестокого ритуала.

– Чёрт возьми… – прошептал Артур, разглядывая свою забинтованную ладонь, а затем – жёлоб на жертвеннике. Глаза его широко раскрылись. – Это он. Хвост. Форма раны… она идеально ложится в этот жёлоб. Словно отпечаток. – Он поднял на друзей бледное лицо. – Я здесь уже был. В ту ночь. Моя рука была здесь.

Он приблизился, игнорируя предостерегающие жесты и шёпот Вассы. Его лицо стало сосредоточенным, почти отстранённым, каким бывало во время разбора сложной задачи по физике. – Смотрите, здесь выемка в стене. Похоже на паз, как скрытый механизм или замок. Чтобы его открыть… – взгляд его, как у исследователя, упал на чёрное отверстие перед львиной пастью. – Без жертвы не обойтись. Логика проста и примитивна, но эффективна. Замок, ключ – кровь.

– Артур, нет! Не надо! Остановись! – крикнула Васса, инстинктивно делая шаг вперёд, чтобы схватить его.

Но было поздно. Артур, сжав зубы, с выражением человека, доказывающего теорему ценой собственной крови, резким движением подставил свою израненную ладонь под чёрное отверстие.

Раздался глухой щелчок из глубины камня, затем – тихое шипение, будто выпускали воздух. Артур вскрикнул – коротко, сдавленно – и дёрнул руку назад. Острый шип проткнул его ладонь снова. Яркая алая кровь немедленно хлынула из прокола, словно найдя русло, устремилась в жёлоб. Она побежала по спирали львиного хвоста, будто оживляя бездушный камень, и с тихим бульканьем скрылась в узкой щели у основания стены.

В тот же миг склеп содрогнулся. Не символически – физически. Задрожала земля под ногами, с потолка и стен посыпалась пыль, мелкие камни и куски штукатурки. Свет из приоткрытой двери затрепетал и исказился. С оглушительным, рвущим барабанные перепонки скрежетом часть задней стены – целая каменная плита – начала медленно отъезжать в сторону, открывая не просто нишу, а чёрный, поглощающий свет проём. Землетрясение, длившееся не больше десяти секунд, стихло так же внезапно, как и началось, оставив в ушах звон и в воздухе – облако едкой пыли.

В открывшемся пространстве, куда теперь устремился их взгляд, горели бледные, мерцающие зеленоватые огоньки, встроенные в стены на равном расстоянии друг от друга – не электрические лампочки, а похожие на болотные огни, холодные и неродные, отбрасывающие прыгающие, нервозные тени, которые искажали очертания предметов. В центре маленькой, скрытой комнаты стоял простой каменный саркофаг без крышки. В нём, на тленном ложе, лежали останки. Не просто кости скелета. Это было мумифицированное тело, обтянутое пергаментной, потемневшей до цвета старой меди кожей, в истлевшем, но ещё угадывающемся по крою одеянии тёмно-зелёного цвета с алым, сложным узором, напоминающим сплетённые ветви. Длинная, седая, почти белая борода, спутанная и покрытая пылью, спадала с подбородка до самого пояса мумии. Костлявая, сведённая посмертной судорогой кисть была прижата к груди, и в её пальцах, будто в последнем спазме, был зажат смятый, пожелтевший от времени клочок бумаги.

Роберт, преодолевая волну отвращения и мистического ужаса, сделал шаг вперёд, в зону зелёного свечения. Воздух здесь был ещё более спёртым, пахнущим прелой бумагой и металлом. Он осторожно, стараясь не коснуться самой мумии, вытянул листок из окостеневших пальцев. Бумага была тонкой, пергаментной, почти рассыпающейся по краям. Он развернул её с предельной аккуратностью. Почерк был угловатым, выведенным с сильным, почти рвущим бумагу нажимом, будто автор вдавливал слова не чернилами, а собственной яростью в саму плоть страницы. Текст гласил:

«Предвижу. Вы пришли. Вы украли Книгу. «ГЕМПТАМОНТРАКС» не артефакт – она священна. Она – ключ и замок одновременно. Воля, запечатанная в кожу и чернила. Не открывайте Железную Дверь. Цена будет вашей душой».

Последние слова были написаны с таким нажимом, что бумага порвалась.

Тишина повисла густая, как смола. Артур, стиснув зубы от боли, перевязывал окровавленную ладонь обрывком майки.

– А что это за «Гемптамонтракс»? – тихо спросила Васса, её взгляд метался между Робертом и дверью. – В записке о ней сказано…

Роберт вздохнул, чувствуя, как холодный ком подступает к горлу. Шрам на пальце слабо ныл.

– Это та книга, которую мы нашли здесь, в склепе. В ту ночь.

Роберт раскрыл её и протянул друзьям. И в тот же миг почувствовал лёгкий, почти невесомый толчок в пальцах – книга будто дёрнулась.

– Видите? Пустая.

Но страницы оказались заполнены. Крупным, почти детским шрифтом был напечатан текст, похожий на начало сказки: «В стародавние времена, когда реки текли вспять, а в лесах водились драконы, жил-был могущественный волшебник…»

Роберт, внутренне ошеломлённый, сделал вид, что проверяет другие страницы. Он понимал: книга намеренно показала им невинную маску. Ей не нужны были свидетели. Ей нужен был только он.

– Ничего нет. Только этот бред, – сказал Роберт, слишком быстро захлопывая фолиант, не подавая вида, что она только что была для него пустой.

– Священная книга? – Артур фыркнул, но в его смехе слышалась дрожь. Он потянулся к «Гемптамонтракс». – Отдайте эту «священную» макулатуру! Посмотрим, как она горит!

– Нет! – резко одёрнул Роберт, прижимая книгу к груди. Внутри переплёта пульсировало одобрительное тепло. – Это наша единственная зацепка. Она – ключ.

Он сунул книгу обратно в рюкзак. Молчание сгустилось снова, отягощённое новым, странным недоверием.

Артур первым нарушил молчание, стараясь говорить бодро, но голос дрожал и срывался:

– Бред сумасшедшего старика, – фыркнул он, избегая смотреть на саркофаг. – «Священна». Да кому она нужна-то, кроме нас? Наверное, чья-то больная шутка. Родители, может, сговорились? Устроили квест для именинника…

Но его глаза, широко раскрытые и бегающие, выдавали другое. Они с жадным, почти болезненным интересом искали в комнате ту самую «Железную Дверь», упомянутую в послании.

И нашли.

В глубине скрытой комнаты, прямо напротив входа, за саркофагом, в грубо обработанной каменной стене была вмурована дверь. Не деревянная, не каменная. Она была из тёмного, матового, не отражающего свет металла, похожего на литой чугун или что-то ещё более тяжёлое. На её поверхности, выгравированными крупными, простыми буквами, было начертано:

ЭЛЬСТАРИОН

– Вот и дверь… И надпись непонятная, – пробормотал Роберт, чувствуя, как холодный ком подступает к горлу. – «Эльстарион»? Что это? Код? Пароль?

– Может, аббревиатура? – неуверенно предположила Васса, всё ещё дрожа. Её ум, всегда ищущий скрытые смыслы, пытался работать, цепляясь за логику. Не получалось.

– Какие родители?! Какая шутка?! – голос Роберта сорвался, в нём прозвучала годами копившаяся ярость – на несправедливость, на эту игру, на их беспомощность. – Вы что, не видите?! Это не розыгрыш! Это проклятие! Нас втянули в какую-то древнюю, чёрную историю! И эта книга… – он стукнул кулаком по рюкзаку, – она – сердце всего! Она знала. Она вела нас сюда!

Он тряхнул рюкзаком. Книга внутри в ответ одобрительно замерцала тёплой волной.

– Всё! Надоело! Хватит! – рявкнул Артур, его терпение лопнуло. – Или уходим сейчас же и забываем эту дыру, или смотрим, что за дверью! Третьего не дано!

Не дожидаясь ответа, он стремительно шагнул к Железной Двери, схватился за массивную скобу-ручку и изо всех сил дёрнул на себя.

Дверь открылась беззвучно. Отсутствие скрипа и лязга было пугающе неестественным. За ней не было комнаты или коридора. Там была тьма. Не просто темнота. Это была плотная, почти осязаемая субстанция, словно чёрный бархат, натянутый в пространстве проёма. Она не отражала и не поглощала свет – она его пожирала. Зеленоватые огоньки склепа тухли, едва касаясь проёма. Эта тьма дышала безмолвием и обещанием.

И пока они стояли в оцепенении, глядя в эту всепоглощающую черноту, дверь из основного склепа с глухим, окончательным стуком захлопнулась сама собой. Звук был тяжёлым и металлическим, как удар гильотины.

Роберт смотрел на зияющую черноту портала. Мысль, отточенная и холодная, пронзила сознание: этот проход ждал. Ждал именно его. Все эти годы, пока книга лежала в склепе, портал дремал, как механизм с взведённым курком. И вот он, Роберт, взял книгу – и курок спустился. Ловушка захлопнулась.

Они оказались в ловушке – в каменном мешке между склепом безумного волшебника и тем, что скрывала Железная Дверь.

Выбора больше не было. Можно было лишь биться кулаками в запертую дверь или шагнуть вперёд.

Промокшие, перепуганные и израненные, друзья обменялись последними взглядами, полными немого ужаса. Васса инстинктивно вцепилась в руку Роберта – её пальцы были холодными. Артур, сжав рану сильнее, кинул:

– Давай, будь что будет!

Рюкзак на спине Роберта стал невыносимо горячим, а в голове пронёсся властный поток мысли: «Вперёд. Это единственный путь. Для них. Для тебя».

Сцепившись руками, они сделали шаг. Ещё один. И переступили порог.

Тьма приняла их мгновенно. Она обволокла со всех сторон, как чёрная паутина, погасив сознание, страх и память. Исчезло ощущение пола, тела рядом, собственного дыхания. Осталось лишь падение в бездну без направления и времени.

Последнее, что почувствовал Роберт перед отключкой, был не просто всплеск энергии. Это был яростный, всепоглощающий триумф, и её шёпот, теперь громкий и властный, заполнил всё его существо:

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ. НАЧИНАЕТСЯ ИСПЫТАНИЕ!»

А затем наступила тишина. Глубокая и абсолютная. Не как перед рассветом, а как в космической пустоте между угасшими звёздами. В ней не было ни надежды, ни страха – лишь ожидание.

Первый круг был пройден. Дверь захлопнулась. Теперь им предстояло узнать, что скрывается за ней.

Появление в Мужгорне

160 ЛЕТ НАЗАД

Всё началось не со злодейского плана, а со страха.

Завершив ритуал над «Гемптамонтракс» и похоронив Руговорда Рондайка в склепе на окраине Робертэйлса, Нимфорс Генберд и Кропус Фонбик спешили скрыться. Они оставили книгу в саркофаге как приманку, но не просто так – книга стала затвором для портала-ловушки, Железной Двери. Сам портал они запечатали в магический стазис, переведя в состояние вечного ожидания. Он должен был активироваться лишь в тот миг, когда фолиант возьмёт в руки та самая душа, чьё внутреннее устройство отзовётся на его зов – тот самый «ключ», предсказанный пророчеством трона.

Их расчёт был точен: рано или поздно добрый и ранимый найдёт фолиант. Он превратится – сам того не ведая – в живой ключ к всевластию Пятерых.

Но магия подобной силы не могла остаться незамеченной. В ночь после погребения над кладбищем зависло багровое зарево, а из склепа доносились шёпоты, похожие то на плач, то на смех.

Местный молодой кузнец с окраины всерьёз перепугался. Этот человек трезвого ума и крепких кулаков бросился собирать толпу. Собралось двести горожан – не героев, а простых обывателей, встревоженных колдовством у самого порога. Они схватились за первое, что попалось под руку: вилы, топоры, факелы. Ими двигала не праведная ярость, а слепой, звериный страх перед неведомым.

Маги, застигнутые врасплох, отступили в склеп. Выбора у них не оставалось – лишь бежать через созданный ими же портал, в мир Олдая, в Эльстарион. Прямо в Королевство Пяти, в самое логово своих повелителей. Они рванули к Железной Двери и канули в её чёрной мгле.

Но толпа, разгорячённая страхом, ворвалась следом. Люди не знали, куда бегут, видя лишь мелькающие спины колдунов и зияющий проём в стене. Подхлёстываемые инерцией страха, двести человек вломились в склеп и шагнули в портал, не успев даже понять, куда он ведёт.

Так, в один миг, двести жителей Робертэйлса провалились в чужую реальность.

Всесоздатель Олдай давно спал. За порядком в мироздании следили Пятеро.

Именно они почувствовали вторжение – чужеродную массу жизни, ворвавшуюся в тонкую ткань творения. Первым порывом Господина Войны было стереть наглых пришельцев в пыль. Но вмешалось холодное, расчётливое решение Господина Смерти. В глазах этих людей, полных немого ужаса, он увидел не зло, а растерянность. Они были пешками. А пешками можно управлять.

Пятеро вынесли приговор – не уничтожение, а заточение. Они стёрли из памяти оставшихся в Робертэйлсе всё, что связано с этой ночью, и залатали разрыв в полотне судьбы. А самих перебежчиков – изолировали.

Они уничтожили всех женщин. В этом мире жизнь не рождалась – она творилась волей, и это правило было нерушимо. Размножение пришельцев привело бы к хаосу, к неконтролируемому росту чужеродной расы.

Оставшихся мужчин – уже не совсем людей – они нарекли Людобы́вами. Даровали им подобие бессмертия, растянув их век до шестисот лет и остановив старение. Это была не милость, а часть тюрьмы: они должны были вечно помнить свою потерю. Им выделили землю, создали две реки – Малую и Новую, воздвигли горы Малые с залежами руды. А их новое поселение, названное Му́жгорном, отгородили Туманва́льдом – древним ядовитым лесом, кишащим тварями, которых Олдай создавал в минуты мрачного вдохновения.

Лес был не просто преградой. За ним, на плодородных равнинах, давно обосновались Волка́ры – ещё одна «неудачная» работа Усыпившегося. Существа, в которых любопытство к хищной природе волка слилось с идеей разумного орудия. Лишившись сдерживающей воли творца, они развили в себе не просто дикость, а хладнокровную прагматику хищника. Туманвальд стал для них не барьером, а буферной зоной, а Мужгорн – законной добычей, словно подаренной самими небесами.

Так, по воле Пятерых, была создана ещё одна тюрьма внутри мироздания – бесплодная и обречённая на медленное истребление.

НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ. МУЖГОРН

Тьма не разрезалась светом – она истончилась. Стала прозрачной, как грязное стекло, и сползла с сознания, словно мокрая тряпка. Роберт, Васса и Артур не упали. Они ощутили под ногами не камень склепа, а утоптанную землю. Воздух, ударивший в лёгкие, был холодным, острым и неестественно чистым, пахнущим хвоей, дымом и чем-то сладковато-чужеродным.

Они стояли, сцепившись руками, посреди широкой улицы. Не переулка – именно улицы, мощённой грубым булыжником. По сторонам выстроились необычные дома: квадратные, рубленые из тёмного дерева, но украшенные затейливой, почти сказочной резьбой. По древесине замерли спирали, листья, лица – скованные навеки.

Было утро. Солнце, слишком яркое и золотое, висело над островерхими крышами. И на них смотрели. Со всех сторон. Из окон, с крылечек, прямо с мостовой. Смотрели мужчины. Только мужчины. Разного возраста – от юношей до старцев, но все с одним выражением: шок, переходящий в немое, оглушающее потрясение. В их взглядах не было угрозы. Было нечто худшее – полная потеря ориентации, будто на дорогу свалились три инопланетных создания.

– Где… – начала Васса и кашлянула. Её голос прозвучал неприлично громко в наступившей гробовой тишине.

Вдруг улицу взорвал крик. Не злой, а панический.

– Женщина! Всемогущий Олдай, это же ЖЕНЩИНА!

Толпа зашевелилась, загудела. В гуле не было злобы – лишь дикий, первобытный ажиотаж. Кто-то сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Они начали сходиться, не как враги, а как слепцы, тянущиеся к невиданному чуду.

И тогда из толпы резко вышел тот, кто, видимо, соображал быстрее других. Высокий, широкоплечий мужчина в простой холщовой рубахе и походных штанах. На вид – лет двадцать шесть, но во взгляде тёмных глаз стояла тяжесть, не соответствующая молодому лицу. Вертикальный шрам на левой щеке придавал его в целом добродушным чертам странную суровость.

Он не стал кричать, а рванулся вперёд. Прошёл сквозь толпу, работая локтями, и вцепился в запястье Роберта. Хватка была железной.

– За мной! Быстро! – прорычал он низким голосом, не терпящим возражений. Потянув за собой Роберта, он кивком велел Артуру и Вассе следовать.

Ошеломлённые, почти парализованные, они побежали за ним, обгоняемые гулом нарастающего переполоха. Незнакомец нырнул в узкий проулок между домами, затем ещё в один, сбивая с толку возможных преследователей, и наконец втолкнул их в небольшую, но аккуратную избу. Захлопнул дверь и щёлкнул тяжёлым деревянным засовом.

В доме пахло кожей, сушёными травами и застоявшимся одиночеством. В единственной комнате царил почти спартанский порядок.

– Ты кто?! Что происходит?! – Артур, на которого отступивший шок подействовал как выброс адреналина, встал в стойку, сжимая кулаки, несмотря на дрожь в руках. Его забинтованная ладонь пульсировала.

Незнакомец отступил на шаг, разведя ладони в умиротворяющем жесте.

– Успокойтесь. Я не враг. Меня зовут А́лан Мо́ннит. Вы в безопасности. Пока. – Он выдохнул, провёл рукой по лицу. – Извините за грубость. Не утащи я вас – разорвали бы. Не со зла. От… избытка чувств. Вы просто возникли посреди улицы. Из воздуха.

– Где мы? – хрипло спросил Роберт. Его разум, уже отравленный книгой, лихорадочно анализировал обстановку. Фолиант в рюкзаке молчал, но Роберт чувствовал его пристальное, выжидающее внимание.

– Это поселение Мужгорн, – ответил Алан, замявшись на мгновение. – А вокруг… Королевство Пяти. Мир Олдая – Эльстарион.

Он говорил медленно, давая им время осознать. Пока разводил огонь в очаге и вешал котёл на треногу, он рассказывал свою историю. Историю кузнеца из Робертэйлса, который в одну ночь потерял всё и обрёкся на вечность в чужом мире. О том, как их назвали «людобывами». О потере женщин. О Туманвальде. И о волкарах.

– Волкары… – переспросила Васса, укутавшись в грубое, но чистое одеяло. Она сидела на табурете, её лицо было бледным, но взгляд впитывал каждое слово.

– Не просто волки, – мрачно пояснил Алан. – Олдай в своё время экспериментировал. Волкары – один из таких опытов. Разумные, стоящие на двух ногах, носящие доспехи и оружие. Хищники по природе и по задумке. Пока Творец бодрствовал, они не выходили за рамки. Теперь… теперь считают эти земли своими. А нас – живым оброком. Или скотом.

– А Олдай? – спросил Роберт. – Вы сказали, он спит. Как его пробудить?

Алан горько усмехнулся, наливая им в глиняные кружки ароматный чай цвета мёда.

– Этот сорт из листьев клуевики. Вкус – клубника, вид – ежевика. Ещё один образчик «волшебной» флоры Олдая. – Он отхлебнул. – Дворец «Судьбы и Создания», где покоится Творец, расположен на другом конце Королевства, за горами Саликон. Дорога туда смертельна. Туманвальд – лишь первая преграда. Даже если пройти его, вас будут искать Пятеро. Им не нравятся гости. А сам дворец… Говорят, его охраняют не стражники, а заклятья и испытания. И за всё время – с тех пор, как Олдай уснул – ни один людобыв даже не пытался до него добраться. А пятеро из наших, что были отважнее многих, – попытались. Трое пали у Ели Начала, под первым деревом Туманвальда. Их кости нашли обглоданными. Двое отправились в Малые горы за углём для кузниц. Их… съел тролль.

– Что? – Артур недоверчимо округлил глаза.

– Тролли. Ещё одно «творение». Пятиметровые, в белой свалявшейся шерсти, с лапами, что дробят скалу. И с ненасытным аппетитом. – Алан вздохнул. – Но это мелочи по сравнению с волкарами. Те приходят каждый месяц за данью. Им нужен камень мундрод, что мы добываем в Микра, золото, провизия. Если недодать… – Он не договорил, но по его лицу всё было ясно.

– И что же нам делать? – Голос Роберта прозвучал ровно, слишком размеренно. Внутри него боролись два начала: паника зверя, угодившего в западню, и холодная, нарастающая ясность, которую нашёптывала книга.

– Завтра, – твёрдо сказал Алан, – я отведу вас к правителю, Ге́нборну Уэ́ниту. Он мудр. Именно он когда-то нашёл слова, чтобы нас пощадили. Он знает больше, чем кто-либо в Мужгорне. Ему и решать.

Ночь они провели в его доме. Васса и Артур, измученные, сразу провалились в тяжёлый, беспокойный сон. Роберт не спал. Он сидел у окна, глядя на чуждые звёзды, и чувствовал, как книга в рюкзаке у его ног излучает лёгкое, убаюкивающее тепло. Она молчала. Но её молчание было красноречивым. Оно говорило: Ты где нужно. Всё идёт по плану. Моему плану.

Утро в Мужгорне было ярким и оживлённым. Поселение при дневном свете поражало странным сочетанием уюта и подавленности. Идеально прямые улицы, аккуратные квадратные дома с искусной резьбой, которая при ближайшем рассмотрении изображала не радость, а тоску – склонённые фигуры, опущенные глаза, сомкнутые в мольбе руки. Это был посёлок-памятник, застывший в вечном трауре.

Моннит накормил троицу завтраком – густой кашей из местной тыквы.

– Волшебная, – пояснил он, видя их смущённые взгляды на овощ, у которого на боку проступало подобие лица. – Растёт, порой бормочет. По воле Олдая – съедобна. Питательная. Порции хватает на два дня.

Каша действительно была невероятно сытной и вкусной, отдавала орехом и мёдом.

Людобывы на улицах не кидались на них, но их взгляды, тяжёлые и пристальные, не отрывались. Шёпот, похожий на шелест сухих листьев, полз следом: «Новые… Из ниоткуда… И с ними девица… Олдай, это же девица…» Алан вёл их, стараясь шагать быстрее, пресекая любые попытки заговорить.

Дорога к замку Галаэ́рк заняла не больше получаса. Замок не был огромным, но впечатлял основательностью. Его сложили из того самого мундрода – камня тёмно-серого, почти чёрного, с матовым блеском. Казалось, он впитывал свет, а не отражал его. Строение выглядело не дворцом, а крепостью, выросшей из самой скалы.

У тяжёлых дубовых ворот их остановил стражник – не юноша, а мужчина, чьё лицо носило не морщины, а нестираемый отпечаток вековой усталости.

– Господин Генборн на совете старейшин. Освободится к полудню. Ждите или уйдите, – проговаривал он безразличным, отработанным тоном.

Алан кивнул и повёл притихших ребят обратно, к единственной в поселении таверне «Олдайский мёд». Внутри царили полумрак, пустота и запах забродившего сока со смолой. Хозяин, бородатый великан с отсутствующим взглядом, мельком кивнул Алану и молча налил ему кружку мутного напитка. Ребятам после недолгих поисков в подвале он принёс кувшин с тем же соком из клуевики. Они сидели молча. Никто не говорил, как будто предчувствуя беду.

Ровно в полдень они снова подошли к Галаэрку. На сей раз их пропустили без задержки. Внутри замок был таким же спартанским: голые каменные стены, факелы в железных раструбах, грубые длинные столы. В конце зала на простом деревянном троне, обитом потёртой кожей, сидел Генборн Уэнит.

Определить его возраст, как и у всех людобывов, было сложно. Седые, но ещё густые волосы, в которых ещё теплился золотистый оттенок, спадали на плечи. Лицо – умное, строгое, с проницательными глазами цвета старого золота. Он был одет не в парчу, а в практичное платье из жёлтого холста и высокие сапоги из зелёной кожи, потёртые на сгибах. Ему шёл двести двадцать восьмой год.

– Алан! – Лицо правителя озарила широкая, искренняя улыбка, на миг смывшая с него груз веков. – Рад видеть. Добро пожаловать в мои скромные стены.

– Весьма рад вас видеть, господин Генборн, – почтительно поклонился Алан.

– А гости? – Взгляд хозяина скользнул по троим, задержался на Вассе, и в его глазах мелькнула та же знакомая, давняя боль. Но он мгновенно овладел собой. – Откуда?

– Господин, вы не поверите. Они появились вчера вечером. Из ниоткуда. Прямиком… – Алан выдержал паузу для драматизма, – прямиком из старого Робертэйлса.

Каменное лицо Генборна взмоглось. Он медленно поднялся с трона.

– Робертэйлс… – произнёс он, словно пробуя на вкус давно забытое слово. – Давно я не слышал этого имени. Значит, связь… сохранилась. – Он подошёл ближе, внимательно осмотрев каждого. – Вы юны. И вы хотите домой.

– Да, – твёрдо сказал Роберт, ощутив на себе всю тяжесть внимания этого человека.

– Дорога домой лежит через дворец Всесоздателя, – произнёс неспешно Генборн. – Лишь он обладает силой вернуть вас обратно. Но он спит. А путь к нему… – он покачал головой. – Алан, ты понимаешь, на что себя обрекаешь?

– Я отведу их, господин, – без колебаний сказал Алан. В его голосе звучала не бравада, а твёрдая решимость. – Так… кажется правильным. Будто ради этого я и прожил здесь все эти годы.

Генборн долго смотрел на него, потом кивнул.

– Не мне останавливать того, кто нашёл своё предназначение. Живи, путешествуй и не сожалей. Благодари Олдая за шанс, даже если он ведёт в пропасть. – Он подошёл к массивному сундуку у стены и откинул крышку. Пахнуло пылью, пергаментом и веками. Он достал свёрток из прочной вощёной кожи. – Вот. Самая точная карта Королевства Пяти. Старая, но верная. Теперь времена неспокойны. Волкары стали наглее. Будьте осторожны.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.