Империя, колония, геноцид. Завоевания, оккупация и сопротивление покоренных в мировой истории
Под редакцией Дирка Мозеса

© Berghahn Books, New York/Oxford. Originally published as: Empire, Colony, Genocide by A. Dirk Mose.

© Перевод на русский язык ООО «Прогресс книга», 2025

© Издание на русском языке ООО «Прогресс книга», 2025

© Серия «Современная история массового насилия», 2025

© Фото на 1 с. обложки, РИА Новости, автор Виктор Ахломов, 2025

© ООО Издательство «Питер», 2026

Предисловие

Эта книга была написана под впечатлением от конференции «Геноцид и колониализм», которую я проводил в Сиднейском университете в июле 2003 года. Насколько я могу судить, эта конференция была первой, посвященной данной теме. Восемь из представленных здесь глав впервые были обнародованы на этом мероприятии, а два доклада публиковались в других изданиях: Майкл Ротберг «Роль свидетельств в эпоху деколонизации: хроника лета, киноправда и становление образа выжившего в Холокосте» (Michael Rothberg, «The Work of Testimony in the Age of Decolonization: Chronicle of a Summer, Cinema Verité, and the Emergence of the Holocaust Survivor»), PMLA 119, no. 5 (2004): 1231–1246; и Норберт Финч «С трудом верится, что люди могут быть настолько ужасными и отвратительными: Дискурсы геноцида в Америке и Австралии XVIII и XIX веков» (Norbert Finzsch, «It is Scarcely Possible to Believe that Human Beings could be so Hideous and Loathsome: Discourses of Genocide in Eighteenth- and Nineteenth-century America and Australia»), Patterns of Prejudice 39, no. 2 (2005): 97–116 (перепечатано под редакцией Дирка Мозеса и Стоуна, в сборнике «Колониализм и геноцид» (Colonialism and Genocide [London: Routledge, 2007]). Остальные главы я попросил написать, чтобы охватить как можно бо́льшую часть земного шара.

Даже с 19 главами книга, разумеется, лишь поверхностно освещает всемирную историю и не претендует на всеохватность. В книге «Империя, колония, геноцид» представлены тематические исследования геноцида в колониальном и имперском контекстах, чтобы активизировать недостаточно представленную исследовательскую программу в области изучения геноцида. До сих пор в этой области доминировали социологи, которые по понятным причинам опирались на вторичную литературу и фокусировались на XX веке. Авторы этой книги – в подавляющем большинстве историки раннего и современного периодов, детально знакомые с архивными источниками в своей области исследований. Встраивая свой эмпирический опыт в транснациональный подход сравнительного колониализма и исследований геноцида, а также раскрывая колониальные корни самой концепции геноцида, они пытаются операционализировать оригинальную, но оставшуюся без внимания идею Рафаэля Лемкина о том, что геноциды по своей сути являются колониальными и существовали задолго до XX века. История геноцида – это история человеческого общества с древности.

Хотя большинство случаев, рассматриваемых в этой книге, касаются столкновений европейцев с неевропейцами, книга не ставит своей целью создать впечатление, что геноцид является функцией исключительно европейского колониализма и империализма. Сам Лемкин интересовался Афинской, Римской, Монгольской и Османской империями. Мы надеемся возродить интерес к его исследовательской программе и гуманитарному взгляду на мировую историю.

Ни одна подобная книга не может быть выпущена без помощи друзей, коллег и учреждений. Центр гуманитарных исследований и Фонд Херберта и Валме Фрейлих при Австралийском национальном университете выступили спонсорами и в значительной степени профинансировали конференцию. Школа философских и исторических исследований и факультет искусств Сиднейского университета также внесли свою лепту. Энн Куртхойс и Джон Докер из Австралийского национального университета поддерживали меня на протяжении всего пути, выступали с докладами на конференции и написали главы для этой книги. Мои коллеги по историческому факультету оказали мне огромную поддержку, особенно Роберт Олдрич, Элисон Бэшфорд, Стивен Гартон и Ричард Уотерхаус.

Я завершил часть работы над этим проектом, будучи стипендиатом Чарльза Х. Ревсона в Центре углубленных исследований Холокоста при Мемориальном музее Холокоста США, и я благодарен его сотрудникам за помощь, оказанную в течение нескольких месяцев моего пребывания в Вашингтоне. Работа над книгой была завершена во время командировки, финансируемой Австралийским исследовательским советом, чей грант на исследования в области геноцида и колониализма позволил глубоко погрузиться в эту тему. Каждый австралийский ученый, получивший время для исследований и написания работ благодаря гранту Австралийского исследовательского совета, показывает впечатляющие результаты и искренне благодарен. Я также в долгу перед Омером Бартовым, редактором серии, в которой вышла эта книга, и издательством Berghahn Books, основанным Марион Берган, за поддержку проекта и терпение по отношению к моим бесконечным задержкам и поздним правкам, которые они принимали с неизменным юмором и благожелательностью. К сожалению, я не могу назвать имена коллег, выступивших в качестве анонимных рецензентов, но их эрудиция и профессионализм заслуживают признания. Я благодарю Марианну Эрхардт и Патрика Вулфа за консультации по различным вопросам.

Собрать столько авторов вместе и вести их к завершению проекта более или менее по плану было непростой задачей – как для них, так и для меня. Благодарю тех, кто включился в работу на завершающей стадии и стойко переносил мои строгие требования к форме и содержанию. Особая благодарность первым авторам, которые долгие годы терпеливо ждали публикации этой книги. Надеюсь, они, да и читатели в целом, считают, что ожидание того стоило.

Эти главы прошли независимое анонимное рецензирование.

Энтони Дирк Мозес, Сидней, ноябрь 2007 г.

Раздел I. Интеллектуальная история и концептуальные вопросы

Глава 1. Империя, колония, геноцид
Ключевые слова и философия истории
Э. Дирк Мозес

Если мы своим поведением покажем, что рассматриваем туземцев лишь как препятствие, которое нужно обойти или сокрушить, если своим правлением принесем им не благополучие и просвещение, а разрушение, то единственным вопросом между двумя расами станет вопрос жизни и смерти. Рано или поздно Алжир станет кровавой ареной смертельной схватки между этими двумя народами, не знающими пощады и не принимающими милосердия. В такой борьбе один или другой должен будет умереть. Дай бог, чтобы это не стало нашей судьбой.

Алексис де Токвиль[1]

Поэтому мы постоянно подходим к южноамериканским индейцам как с позиции научного исследователя, старающегося быть объективным, так и с сознанием принадлежности к цивилизации, которая совершила своего рода непростительный грех – на мой взгляд, величайший грех, когда-либо совершенный в истории человечества, – уничтожив или попытавшись уничтожить половину богатства человечества.

Клод Леви-Стросс[2]

Введение

«Империя», «колония» и «геноцид» – ключевые слова, особенно насыщенные противоречивыми коннотациями. Немного найдется обществ, которые когда-то не были частью империй, будь то ядро или периферия.

Мало обществ, которые не являются продуктом процесса колонизации, бессистемной или спланированной. Многочисленными случаями геноцида отмечены имперские завоевания на протяжении веков. Более того, первые два из этих терминов обычно рассматриваются через призму их аналогов из XIX и XX веков, империализма и колониализма, слов, вызывающих неявное осуждение, поскольку они означают господство Европы над неевропейским миром. Термин «империализм» был придуман в середине XIX века для критики стремления к господству и экспансии. Столетие спустя обвинить какую-либо страну в колониализме означало осудить ее за порабощение и эксплуатацию другой страны[3].

Эти ключевые слова подразумевают определенную интерпретацию мировой истории – на самом деле, человеческой истории как таковой, – которую разделяют как сторонники, так и критики европейского господства. Так, Ф. А. Киркпатрик из Кембриджского университета говорил о «колонизации» и «империи», а не о «колониализме» или «империализме», когда в 1906 году он заявил своей аудитории: «Вплоть до XV века наши предки были ограничены этой маленькой Европой и не имели представления о якобы “пустующих” или “полупустых” территориях за морями, которые будто бы ждали их колонизации. Современная колонизация и империя означают распространение Европы по всему миру»[4]. Написав об этом на 20 лет раньше, будущий президент США Теодор Рузвельт приписывал распространение цивилизации исключительно «англоговорящим народам». В отличие от испанских колонистов, которые смешивались с индейцами на американском континенте, англоязычные поселенцы сохранили завоевательный дух и расовую чистоту своих германских предков: «Средний современный англичанин, американец или австралиец, желающий вспомнить о могущественных подвигах, которыми его раса гордилась, может обратиться к полумифической славе Хенгиста и Хорсы[5], возможно, к подвигам Цивилиса Батавийского[6] или героя Тевтобургской битвы». Рузвельт также отличал английского тевтона от испанского и французского по характеру его безжалостного государственного строительства. «Англичане истребили или ассимилировали кельтов Британии, и они в значительной степени повторили этот процесс с индейцами Америки»[7]. Дело прогресса мучило совесть. В период между мировыми войнами английский солдат, коллекционер и археолог Джордж Генри Лейн-Фокс Питт-Риверс писал, что, когда «высшая раса» побеждает «низшую», «гуманитарные чувства [часто] неуместны и по большей части совершенно необоснованны. У представителей высшей расы не должно быть причин сожалеть о постепенном исчезновении низшей расы, если только принять во внимание будущее процветание и обогащение мира»[8].

Критически настроенные наблюдатели разделяли столь откровенное признание о цене цивилизации, но без торжества. Французский антрополог Жорж Баландье мрачно заметил в 1951 году: «Одним из самых поразительных событий новейшей истории человечества является экспансия по всему миру большинства европейских народов. Она привела к порабощению и, в некоторых случаях, к исчезновению практически всех народов, считавшихся отсталыми, архаичными или примитивными»[9].

Франц Фанон, психиатр-мартинианец, автор влиятельных книг об освобождении третьего мира, по сути, согласился с ним, перевернув Гегеля с ног на голову: «Запад рассматривал себя как духовное приключение. Именно во имя духа, во имя духа Европы, Европа совершила свои захваты, она оправдывала свои преступления и узаконила рабство, в котором держит четыре пятых человечества»[10]. Хотя они писали вскоре после принятия Организацией Объединенных Наций Конвенции о наказании и предупреждении геноцида в 1948 году, Баландье и Фанон не использовали этот неологизм, изобретенный во время Второй мировой войны Рафаэлем Лемкиным (1900–1959), для описания судьбы «людей, считающихся отсталыми, архаичными или примитивными». Тем не менее связь между человеческими катастрофами и метанарративом человеческого прогресса была очевидна для европейских и неевропейских интеллектуалов того времени.

О том, какой именно была и есть эта связь, ведутся ожесточенные дебаты по трем ключевым словам этой книги, поскольку на карту поставлена моральная легитимность западной цивилизации, а также, косвенно, легитимность антиколониальной борьбы за национальное освобождение, особенно в свете антиимпериалистической риторики постколониальных диктаторов. Участники дискуссии ставят ряд противоречивых вопросов. Была ли экспансия Запада – то есть европейский колониализм и империализм с конца XV века – по своей сути обреченной на геноцид и в целом преступной?[11] Или же общества были настолько мерзкими и жестокими, что отчаянно взывали к «цивилизующему молоку» европейской культуры?[12] И не были ли геноцид и тоталитаризм на самом деле присущи не столько европейским империям, сколько их отрицаниям, антиимперским, антизападным «освободительным движениям», исламизму, панарабизму, социализму третьего мира красных кхмеров и афрокоммунизму, даже национал-социализму?[13]

Если эти термины кажутся неправдоподобно резкими, анахроничными и даже грубыми, обратите внимание на дискуссии, которые вели предположительно тонкие интеллектуалы в XX и XXI веке. Бенни Моррис, израильский историк, чья кропотливая архивная работа помогла развеять мифы о «рождении проблемы палестинских беженцев» в 1948 году, тем не менее защищал этнические чистки и геноцид как неотъемлемую часть формирования (некоторых) национальных государств и марша человеческого прогресса. «Даже великая американская демократия не могла бы быть создана без уничтожения индейцев», – сказал он одному из интервьюеров в 2004 году. «Бывают случаи, когда общее, конечное благо оправдывает жестокие и грубые действия, совершаемые в ходе истории»[14]. Утомленный левым антиколониализмом, антирасизмом и антисионизмом, французский философ Ален Финкелькраут также стремился превзойти нарративы жертв неевропейских колонистов своими собственными:

Я родился в Париже, но я сын польских эмигрантов. Мой отец был депортирован из Франции. Его родители были депортированы и убиты в Освенциме. Мой отец вернулся из Освенцима во Францию. Эта страна заслуживает нашей ненависти: то, что она сделала с моими родителями, было гораздо более жестоким, чем то, что она сделала с африканцами. Что она сделала с африканцами? Только хорошее. Благодаря ей мой отец на пять лет попал в ад. Я думаю, что возвышенная идея «войны с расизмом» постепенно превращается в отвратительную ложную идеологию. И этот антирасизм станет для XXI века тем же, чем коммунизм был для XX века. Источником насилия. Сегодня евреи подвергаются нападкам во имя антирасистского дискурса: разделительный забор, «сионизм – это расизм»[15].

Эти позиции свидетельствуют о том, что после так называемой войны с террором, особенно после 11 сентября 2001 года, дебаты об империи, колониализме и геноциде отличаются фаллической логикой. Комментаторы кричат: «Моя травма больше твоей», чтобы защитить или атаковать теодицеей, согласно которой жестокое истребление и исчезновение народов на протяжении веков искупается прогрессом человечества в виде глобальной системы национальных государств, в которой доминирует Запад[16].

Вместо того чтобы предаваться умозрительным спекуляциям о философии истории, ученые могут предложить своим читателям нечто большее, чем эту упрощенную поляризацию, задавая вопросы среднего уровня, которые поддаются эмпирической проверке[17]. Ниже приведены подходящие вопросы: что основатель «исследований геноцида» Лемкин хотел сказать о связях между империями, колониями и геноцидами? Что можно сказать в целом об их взаимосвязи? И как с ними связан Холокост? Постановка этих вопросов позволяет нам задуматься о том, отличаются ли колониальные завоевательные войны и контрповстанческие действия от геноцида в Европе. Действительно, должен ли колониальный геноцид или «индигеноцид» быть подкатегорией анализа, отличной от собственно геноцида[18]. Или же колониальная логика присутствует во всех геноцидах. Должно ли государство считаться преступником в тех случаях, когда поселенцы убивали коренное население без официальных полномочий? И наоборот, может ли коренное население совершать геноцид против поселенцев-колонизаторов? И наконец, можно ли обнаружить какую-либо последовательность или закономерность в отношениях между тремя ключевыми словами и в таких сложных и полных противоречий явлениях, как империи, с их запутанным разнообразием форм управления и различными способами вовлечения подчиненных народов в свои проекты?[19]

Отвечая на эти вопросы, историки должны помнить о подводном камне, присущем исследованиям геноцида[20]. Поскольку геноцид изначально рассматривался как юридическая концепция и преступление в международном праве, велик соблазн «поймать мошенника», а не «написать книгу»[21]. Если моральное и эмоциональное удовлетворение от выявления и обличения злодеев наносит символический удар по выжившим сообществам жертв, то позиция «судьи-карателя» в историографии таит в себе опасность чрезмерного упрощения исторической записи, представляя каждый случай геноцида как аккуратно организованную драму с пассивными жертвами, злыми преступниками и бездушными сторонними наблюдателями[22]. Сложности имперских систем, такие как напряженность между непрямым правлением и авторитарным управлением, эксплуатацией ресурсов и экономической модернизацией, между колонизацией и культурной адаптацией, невозможно свести к единственному вопросу: «Был ли геноцид?» Существуют столько же способов изучения этих феноменов, сколько колоний и империй[23].

В то же время культурные и физические разрушения, сопутствовавшие основанию колоний и расширению империй, не должны преуменьшаться консерваторами во имя западного самодовольства и ностальгии по эдвардианским временам или игнорироваться непреднамеренно тихим постколониальным увлечением конструированием идентичностей и запутанными сетями культурной циркуляции[24]. Несмотря на различия в политических намерениях этих двух позиций, их объединяет желание разрушить бинарную оппозицию «колонизатор/колонизированный», «угнетатель/угнетенный», «центр/периферия», чтобы рассматривать империи и колонии в менее жестких терминах. Вместе они видят

колониализм зачастую выступал как источник творчества и экспериментов, и хотя колониальные столкновения, безусловно, не обходятся без боли, они приводят к разрушению ценностей со всех сторон, создавая новые способы ведения дел в материальном и социальном смысле. Акцент на творчестве уводит нас от таких понятий, как фатальное воздействие, господство и сопротивление или ядро и периферия, подчеркивая, что колониальные культуры создавались всеми, кто в них участвовал, так что все обладали агентностью и давали социальный эффект, причем и колонизаторы, и колонизируемые радикально менялись под воздействием этого опыта[25].

Это взгляд на колонизацию и империю, который на самом деле не допускает возможности геноцида. Но должна ли историография быть игрой с нулевой суммой? Инвестиции в колонизируемых не означают, что империю нужно рассматривать как симметрично структурированную возможность для культурного обмена. Сохранять верность сложному и случайному прошлому не означает отказываться от поиска закономерностей и логики. Это значит, что объектом исследования становятся совокупность экономических, социальных и политических отношений между людьми в колониальной ситуации; различные претензии на власть и сопротивление им; процессы эскалации, вызванные реальными, надуманными или мнимыми кризисами безопасности; успехи колониального государства в «умиротворении» и поглощении или изгнании «туземцев»; вовлечение части коренного общества в такие проекты; а также, в равной степени, неудачи метрополий в реализации своих амбиций. Правильная нота прозвучала из уст Дональда Блоксхэма, который заметил в связи с геноцидом армян, что «можно категорически утверждать, что убийства действительно были геноцидом… но признание этого факта должно быть побочным продуктом работы историка, а не его конечной целью или основой»[26]. Геноцид должен объясняться как результат сложных процессов, а не исключительно злыми намерениями нечестивых людей. Задача историков – проследить, как высокоструктурированные отношения между геополитикой и государствами, государствами и подвластными группами, элитами и их бюрократией воплощаются в конкретных ситуациях и сами подвергаются воздействию со стороны отдельных людей[27].

Рафаэль Лемкин, польско-еврейский юрист, который в 1944 году ввел в обиход термин «геноцид» и ратовал за его криминализацию в международном праве, боролся с дилеммой оценки прошлого[28]. Историки, считал он, были увлечены ранкеевским[29] подходом к межгосударственным отношениям в ущерб «роли человеческой группы и ее испытаниям». «Возможно… историки в какой-то степени виноваты, потому что они привыкли представлять историю в большинстве случаев с точки зрения войн за территориальную экспансию, королевских браков, но они подчеркивали гибель цивилизаций в результате геноцида». «Пора рассматривать историю с точки зрения выживания человеческой группы, – считал он, – потому что борьба против уничтожения человеческой группы имеет более глубокое моральное значение, чем борьба между государствами»[30]. Намерение Лемкина реорганизовать историческое исследование было, таким образом, явно активистским: исторические знания должны были служить воспитанию сознания в настоящем. Следовательно, изучение геноцида должно было быть научным, и при разработке своей концепции и написании аналитических материалов он опирался на научные труды своего времени. По этой причине любой анализ колонии, империи и геноцида должен начинаться с его идей.

Лемкин, геноцид и империя

Демонстрация того, что геноцид был постоянной чертой истории человечества, легла в основу публичной кампании Лемкина по объявлению геноцида вне закона в международном праве в конце 1940-х и 1950-х годов. Перед смертью в 1959 году он почти закончил книгу о геноциде в мировой истории, но, к несчастью, издатели не заинтересовались его рукописью[31]. Помимо рукописи своей книги, он также писал о геноциде в прессе. Вот типичное высказывание из его публикаций во время предвыборной кампании: «Разрушение Карфагена, уничтожение альбигойцев и вальденсов, крестовые походы, поход тевтонских рыцарей, уничтожение христиан под властью Османской империи, резня гереро в Африке, истребление армян, резня христиан-ассирийцев в Ираке в 1933 году, уничтожение маронитов, погромы евреев в царской России и Румынии – все это классические случаи геноцида»[32]. Многие из этих случаев произошли в колониальном и имперском контексте или были случаями колонизации, как в случае с тевтонскими рыцарями и прусскими язычниками в XIII веке, где имел место «частичный физический и полный культурный геноцид»[33]. Фактически большинство его примеров из Евразийского континента были взяты из континентальных империй: Римской, империи монголов, Османской империи, Карла Великого и распространения немецких народов на восток со времен Средневековья[34].

Внеевропейские колониальные случаи также занимают видное место в этой предполагаемой глобальной истории геноцида. В «Части III: Современные времена» он написал следующие пронумерованные главы: (1) Геноцид немцев против коренных африканцев; (3) Бельгийское Конго[35]; (11) Гереро[36]; (13) Готтентоты[37]; (16) Геноцид против американских индейцев; (25) Латинская Америка; (26) Геноцид против ацтеков; (27) Юкатан[38]; (28) Геноцид против инков; (29) Геноцид против маори Новой Зеландии; (38) Тасманийцев[39]; (40) племен Юго-Западной Африки; и, наконец, (41) коренных жителей Австралии[40]. И он тщательно проанализировал способы геноцида в ситуациях, когда европейские колонисты, как правило, уступали по численности коренному населению. «Здесь необходимо уточнить, что подвергающиеся геноциду группы могут представлять собой большинство, контролируемое могущественным меньшинством, как в случае с колониальными обществами. Если большинство не может быть подавлено правящим меньшинством и рассматривается как угроза власти меньшинства, то иногда это приводит к геноциду (например, американские индейцы)»[41].

Но Лемкин не просто писал о геноциде в колониальном контексте; он определил это понятие как внутренне колониальное. На первой странице соответствующей главы своей книги «Господство оси в оккупированной Европе» он писал: «Геноцид имеет две фазы: первая – уничтожение национального уклада угнетенной группы; вторая – навязывание национального уклада угнетателя. Это навязывание, в свою очередь, может быть осуществлено по отношению к угнетенному населению, которому разрешено остаться, или только на территории, после удаления населения и колонизации территории собственными гражданами угнетателя»[42].

Хотя то, что Лемкин связал геноцид и колониализм, может удивить тех, кто считает, что его неологизм был создан по образцу Холокоста европейского еврейства, исследование развития его мысли показывает, что эта концепция является кульминацией давней традиции европейской правовой и политической критики колонизации и империи[43]. Действительно, новая дисциплина «Исследование геноцида» является продолжением давних европейских дебатов о моральности и законности оккупации и господства над другими народами. Как пишет Эндрю Фицморис в этой книге, европейские богословы, философы и юристы обсуждали моральность и законность оккупации со времен испанского завоевания Америки в XVI веке. Эти испанские интеллектуалы, в частности Бартоломе де Лас Касас и Франсиско де Витория, основывали свои аргументы на естественном праве, которое наделяло коренные народы правами. Гуго Гроций, Самуэль фон Пуфендорф, Эмерик де Ваттель и Кристиан фон Вольф продолжили эту линию критики. В XIX и XX веках она по-разному воплощалась гуманитариями, которые осуждали жестокое обращение колониальных властей и поселенцев с «коренными народами»[44].

Юристы XX века, защищавшие права коренных народов, такие как Чарльз Соломон и Гастон Жезе, тщательно изучали труды Витории при формировании своих взглядов. Как и Лемкин, который, вероятно, был знаком с Жезом в 1920-х годах. Но Лас Касас был его героем: его «имя живет в веках как имя одного из самых достойных восхищения и мужественных крестоносцев за человечество, которых когда-либо знал мир»[45]. Лемкин явно присвоил точку зрения Лас Касаса в своем исследовании «Испанский колониальный геноцид» (Spanish Colonial Genocide). Свою книгу о правлении нацистской империи в оккупированной Европе он назвал «Ось» (Axis Rule in Occupied Europe), чтобы вписать ее в традицию критики жестоких завоеваний. Геноцид для Лемкина был особой формой иностранного завоевания и оккупации. Он обязательно носил имперский и колониальный характер. В частности, геноцид был направлен на то, чтобы навсегда изменить демографический баланс в пользу оккупанта. В связи с нацистским примером он писал, что «в этом отношении геноцид – это новая техника оккупации, направленная на завоевание мира, даже если сама война проиграна»[46]. Любые сомнения в том, что корни концепции геноцида лежат в 500-летней традиции естественно-правовой критики империализма, а не в реакции Лемкина на геноцид армян или Холокост, могут быть развеяны его собственными словами:

История геноцида дает примеры пробуждения гуманитарных чувств, которые постепенно кристаллизовались в формулах международного права. Пробуждение мировой совести можно отнести к тем временам, когда мировое сообщество заняло активную позицию по защите человеческих групп от вымирания. Бартоломе де Лас Касас, Витория, гуманитарные интервенции – все это звенья одной цепи, ведущей к провозглашению геноцида международным преступлением со стороны ООН[47].

Антиколониализм и антиимпериализм?

Хотя сам Лемкин придерживался либеральных взглядов, он не разделял апологетику империи либералами вроде Алексиса де Токвиля, которые горячо одобряли насильственное завоевание Алжира Францией[48]. Лемкин был потрясен удручающими данными о страданиях угнетенных от рук оккупантов, так же как постлиберал Жан-Поль Сартр был возмущен французскими репрессиями в алжирском городе Сетиф и бомбардировками и обстрелами мусульманского гражданского населения поблизости, в результате которых в 1945 году погибли, возможно, многие тысячи арабов[49]. Действительно, Лемкин разделял с такими постлиберальными антиимпериалистами представление о непринудительном взаимодействии человеческих групп. Когда Эме Сезер в своем знаменитом обличении колониализма говорил о невозможности подлинного соединения «разных миров»[50], он, как и Лемкин, несомненно поддержал бы концепцию «срединной земли» (middle ground) Ричарда Уайта, в которой речь идет о пространствах, где народы, торгуя и ведя переговоры, создавали формы взаимной адаптации, выходящие за рамки упрощенной дихотомии «господство – подчинение»[51]. Опираясь на теорию культурных изменений Бронислава Малиновского, Лемкин выступал за то, что он называл «культурной диффузией» через внутрикультурный обмен. Она включала в себя:

Постепенные изменения, происходящие посредством непрерывной и медленной адаптации культуры к новым ситуациям. Новые ситуации возникают в результате физических изменений, творческих энергий внутри культуры и влияния извне. Если их нет, культура становится статичной; если они появляются, но не сопровождаются адаптацией всего культурного паттерна, культура становится менее интегрированной. В любом случае она становится слабее и может полностью распасться под воздействием сильных внешних влияний. Подъем и упадок цивилизаций объясняются на этой общей основе[52].

Но если Сезер считал, что «никто не колонизирует безвинно», то Лемкин, как и Лас Касас, не выступал против колонизации или империи как таковой[53]. Империи, управляемые гуманно, способствуют прогрессу человечества посредством «диффузии», полагал он. Как и Малиновский, Лемкин считал, что культурные изменения происходят под влиянием экзогенных факторов, когда более слабые общества перенимают институты более эффективных обществ или поглощаются ими, поскольку те лучше удовлетворяют основные потребности. «Диффузия происходит постепенно и относительно спонтанно, – писал Лемкин, – хотя она может привести к окончательному распаду слабой культуры»[54]. Он не стал бы возражать против финикийской колонизации западного Средиземноморья, где «сближение и использование коренного населения» и плодотворное культурное взаимодействие привели к его ассимиляции в течение двух поколений[55]. Империя, которая способствовала диффузии, управлялась «косвенным правлением», утверждал Малиновский, потому что она якобы способствовала автономному приобретению коренным населением европейских институтов[56]. Лемкин был согласен с этой оценкой, как мы увидим ниже.

Более того, Лемкин сохранял либеральную веру в международное право, которое он считал главным цивилизационным инструментом борьбы с геноцидом. Ведь геноцид, по его мнению, был возвращением к варварским временам, когда не существовало законов войны для защиты гражданского населения. Поскольку западный империализм, каким бы жестоким он порой ни был, распространял это международное право, Лемкин не разделял откровенного антиимпериализма левых интеллектуалов вроде Сартра и Фанона, для которых все империи, по крайней мере капиталистические, влекли за собой эксплуатацию и деградацию коренного населения[57]. Как мы уже видели, Фанон не терпел подобных либеральных воззрений о моральном или этическом прогрессе, который, по его мнению, неизбежно происходил за счет неевропейцев.

Геноцид и культура

Лемкина глубоко тревожили такие оккупационные режимы, как немецкое колониальное правление в Африке, которое в конечном счете вылилось в геноцид в немецкой Юго-Западной Африке и немецкой Восточной Африке в 1904–1907 годах. «В немецких колониях не было сделано ни одной попытки уважать обычаи местных племен или вернуть вождям их прежнее достоинство и власть. Вожди были лишены своих привилегий, и единственное, что им было разрешено, была власть, делегированная им немецкими чиновниками, причем использовалась она исключительно в целях наемного принудительного труда. Если вожди не могли сотрудничать во всем, что от них требовалось, их систематически подвергали жестокому обращению, пороли и сажали в тюрьму даже за самые пустяковые проступки»[58]. Эта цитата дает нам представление о концепции геноцида Лемкина. Его больше волновала утрата культуры, чем гибель людей. В своей переписке с прокурорами Нюрнберга он призывал их изменить обвинение, включив в него геноцид. Он писал:

В свете этих доказательств представляется, что термин «геноцид» является правильным, поскольку обвиняемые стремились уничтожить, искалечить или унизить целые народы, расовые и религиозные группы. Термины «массовое убийство» или «массовое истребление» в свете представленных до сих пор доказательств представляются неадекватными, поскольку они не передают расовую и национальную мотивацию преступления. Массовое убийство или массовое истребление не передают элементов отбора и не указывают на культурные потери, которые несут жертвы нации. Если все 125 000 островитян будут уничтожены, это будет означать не только исчезновение 125 000 человек, но и исчезновение островной культуры с ее старым языком, национальными устремлениями и всем вкладом, который островная нация сделала или может сделать для человечества в будущем[59].

Почему культура занимала центральное место в концепции геноцида Лемкина? Опираясь на функционалистскую антропологию сэра Джеймса Фрэзера и Малиновского, он утверждал, что культура, которую он называл «производными потребностями» или «культурными императивами», является такой же составляющей жизни человеческой группы, как и индивидуальное физическое благополучие (то есть базовые потребности). Культура интегрировала общество и обеспечивала удовлетворение индивидуальных базовых потребностей. Эти «так называемые производные потребности, – писал Лемкин, – так же необходимы для их существования, как и основные физиологические потребности». Он развил эту мысль следующим образом: «Эти потребности находят свое выражение в социальных институтах или, если воспользоваться антропологическим термином, в культурном этосе[60]. Если культура группы насильственно подрывается, сама группа распадается, и ее члены должны либо влиться в другие культуры, что является расточительным и болезненным процессом, либо поддаться личной дезорганизации и, возможно, физическому уничтожению»[61]. По этим причинам, заключает он, «уничтожение культурных символов – это геноцид». Уничтожение их функций «ставит под угрозу жизнь социальной группы, которая существует благодаря своей общей культуре»[62].

В связи с этим мы подходим к непростому вопросу о «культурном геноциде», который занимает центральное место в изучении колониализма, поскольку он так часто связан с проектами ассимиляции коренного населения. Лемкин был в корне неправильно понят исследователями геноцида, которые утверждают, что он не поддерживал концепцию культурного геноцида. На самом деле он хотел, чтобы культурный геноцид был включен в конвенцию 1948 года. Ссылаясь на проект конвенции 1947 года, подготовленный Секретариатом, в котором содержался раздел о культурном геноциде, он писал: «Культурный геноцид – это наиболее важная часть Конвенции»[63]. Он лишь неохотно согласился на ее исключение по тактическим соображениям[64]. Тем не менее из его многочисленных высказываний на эту тему трудно получить четкий ответ о его собственном определении этого термина. Является ли принудительное обращение в веру геноцидом? Иногда он предполагал, что да: например, в действиях испанских священников в Америке[65]. В других случаях он это отрицал: «Культурный геноцид не обязательно должен включать в себя замену новых черт культуры (как, например, насильственное обращение), но может злонамеренно уменьшать численность группы-жертвы, чтобы сделать ее членов более беззащитными перед лицом физического уничтожения». «Денацификация», или «германизация», – навязывание завоеванному народу «национальной модели поведения» завоевателя – неудовлетворительны, поскольку «они рассматривают главным образом культурные, экономические и социальные аспекты геноцида, оставляя в стороне биологические аспекты, такие как физический упадок и даже истребление»[66]. Неужели он безнадежно запутался?

Более внимательное изучение его трудов показывает, что, верный своей концепции групповой жизни, он не рассматривал разрушение культуры в отрыве от физического и биологического элементов группы. В изученных им случаях геноцида нападения на культуру неразрывно переплетались с более широким нападением, охватывающим все существование группы: «Физическому и биологическому геноциду всегда предшествует культурный геноцид или нападение на символы группы, или насильственное вмешательство в религиозную или культурную деятельность». Для того чтобы эффективно бороться с преступлениями геноцида, необходимо вмешаться на самом начальном этапе преступления»[67]. Массовые убийства нацистами также нельзя было отделить от их атаки на культуру. «Параллельно с уничтожением «неугодных» шло систематическое разграбление произведений искусства, книг, закрытие университетов и других учебных заведений, разрушение национальных памятников»[68].

Мы можем сформулировать позицию Лемкина в отношении геноцида, рассматривая его как «тотальную социальную практику», затрагивающую все аспекты жизни группы[69]. Разумеется, его нельзя сводить к массовым убийствам, как это часто происходит в массовом сознании и даже в исследованиях геноцида. «Как и все социальные явления, – писал он, – он представляет собой сложный синтез множества факторов»[70]. Поэтому он является «органической концепцией, имеющей множество влияний и последствий»[71]. Как тотальная социальная практика, геноцид включает в себя различные техники уничтожения групп. В «Правиле оси» он описал восемь методов, использовавшихся нацистами. Они заслуживают полного перечисления, поскольку иллюстрируют его целостную концепцию геноцида и показывают, что массовые убийства – лишь один из множества методов уничтожения групп. Здесь они кратко рассматриваются в порядке, указанном Лемкиным[72].

Политические приемы означают прекращение самоуправления и местного правления и замену их властью оккупантов. «Все напоминания о прежнем национальном характере были уничтожены».

Социальные методы предполагают нападение на интеллигенцию, «поскольку эта группа в значительной степени обеспечивает национальное лидерство и организует сопротивление нацификации». Смысл таких атак в том, чтобы «ослабить национальные ресурсы».

Культурные методы запрещают использование родного языка в образовании и прививают молодежи пропаганду.

Экономические методы перераспределяют экономические ресурсы оккупированной территории к оккупанту. Народы, которые немцы считали «родственными по крови», например жители Люксембурга и Эльзас-Лотарингии, получали стимулы для признания этого родства. Были и антистимулы: «Если они не воспользуются этой «возможностью», то их имущество отберут и передадут другим, стремящимся пропагандировать германизм».

Биологические методы снижают рождаемость оккупированных. «Так, в оккупированной Польше браки между поляками запрещены без специального разрешения губернатора (Reichsstatthalter) округа; последний принципиально не разрешает браки между поляками».

Под физическими методами подразумеваются нормирование питания, угроза здоровью и массовые убийства с целью «физического ослабления и даже уничтожения национальных групп в оккупированных странах».

Религиозные методы пытаются разрушить национальное и религиозное влияние оккупированного народа. В Люксембурге этот метод предусматривал вовлечение детей в «пронацистские молодежные организации», чтобы ослабить хватку римско-католической культуры. В Польше, где подобная ассимиляция была невозможна, немцы проводили «систематическое разграбление и уничтожение церковного имущества и преследование духовенства», чтобы «уничтожить религиозное руководство польской нации».

Моральные методы – это политика «ослабления духовной стойкости национальной группы». Эта техника морального разложения предполагает отвлечение «психической энергии группы» от «морального и национального мышления» к «низменным инстинктам». Цель состоит в том, чтобы «стремление к дешевому индивидуальному удовольствию заменило стремление к коллективным чувствам и идеалам, основанным на высшей морали». В качестве примера Лемкин привел поощрение порнографии и алкоголизма в Польше.

Геноцид, ассимиляция и выживание коренных народов

Поражает совпадение этих методов с теми, которые применялись во многих случаях европейского колониального правления. Рацион питания, насильственное обращение в другую веру, внедрение господствующей культуры, ограничения на брак и репродуктивную функцию, конфискация экономических ресурсов и насаждение зависимости от европейских наркотических веществ привели к ужасной культурной и физической деградации коренных народов. Лондонские критики британских поселенцев перечисляли злоупотребления, которые во многом повторяют методы геноцида Лемкина. В отчете Специального комитета по аборигенам в книге «Аборигены (британские поселения)», опубликованной в 1837 году, говорится: «Слишком часто их территория [аборигенов] узурпировалась, их собственность захватывалась, их численность уменьшалась, их характер унижался, распространение религии искусственно сдерживалось. Среди них распространились европейские пороки и болезни, их познакомили с использованием наших самых мощных средств для тонкого или насильственного уничтожения человеческой жизни, а именно с бренди и порохом»[73].

Не зря представления коренных жителей о пережитом согласуются с феноменологией геноцида Лемкина. Рассмотрим это резюме одного из лидеров коренного населения Австралии.

Хотя вторжение 1788 года было несправедливым, настоящей несправедливостью был отказ [губернатора] Филиппа и последующих правительств в нашем праве на равное участие в будущем земли, которой мы успешно управляли на протяжении тысячелетий [sic]. Вместо этого земля была украдена, а не поделена. Наш политический суверенитет был заменен вирулентной формой крепостного права; наши духовные убеждения отрицались и высмеивались; наша система образования была подорвана. Мы больше не могли передавать нашим молодым те сложные знания, которые приобретаются в результате близкого общения с землей и ее водными путями. Внедрение более совершенного оружия, чужеродных болезней, политики расизма и принудительной биогенетической практики привело к лишению собственности, циклу рабства и попытке разрушения нашего общества. В докладе 1997 года «Вернуть их домой» подчеркивается нарушение определения ООН о геноциде и содержится призыв к национальным извинениям и компенсации тем аборигенам, которые пострадали от законов, разрушивших общество коренных народов и санкционировавших биогенетическую модификацию аборигенов[74].

Один из вопросов, поднятых в докладе «Вернуть их домой», заключался в том, равносильна ли насильственная ассимиляция культурному геноциду[75]. Вышеприведенные высказывания Лемкина и его неопубликованные исследования колониального поведения, особенно его неприятие насильственного обращения в другую веру, позволяют предположить, что он приравнивал эти два понятия. Но он также был прагматиком. Для того чтобы культурный геноцид пережил возражения против его включения в различные комитеты ООН в 1947 году, он предложил ограничить его «действиями, которые не одобряются или инкриминируются [sic] всеми национальными уголовными судами, такими как поджоги, сжигание книг, разрушение церквей и школ», а не законными административными мерами[76], то есть, другими словами, он ограничивал культурный геноцид «актами насилия, которые квалифицируются как преступные большинством уголовных кодексов»[77]. Таким образом, законная ассимиляция не является культурным геноцидом, и этот вывод выгоден государствам, стремившимся ассимилировать свое коренное население и другие меньшинства после Второй мировой войны. Остаточная вера Лемкина в западную цивилизацию как источник международного гуманитарного права, возможно, также способствовала более узкому прочтению культурного геноцида. Но в итоге даже такое ограничение значения культурного геноцида оказалось неудовлетворительным для большинства делегатов ООН, которые поняли проект Конвенции Секретариата как приравнивание закрытия библиотек к массовым убийствам. В итоге культурный геноцид был исключен из окончательного варианта Конвенции[78].

Двойственность Лемкина по отношению к насильственной ассимиляции может быть связана с его невольным участием в дискурсе о вымирании коренного населения, распространенном в культурном эволюционизме антропологии начиная с XIX века[79]. В соответствии с этим взглядом он склонен рассматривать встречу между европейцами и индигенами[80] как крайне асимметричную, тем самым преуменьшая как самостоятельность коренного населения, так и зачастую слабую власть европейцев, особенно на начальных этапах колонизации. Например, в немецкой Юго-Западной Африке он не увидел, что немецкий губернатор изначально зависел от местных вождей. На самом деле такая зависимость, скорее всего, была нормой, поскольку сотрудничество с туземными элитами делало имперское правление дешевым и эффективным. В таких случаях имперские владыки сотрудничали с этими элитами, а не пытались европеизировать местную культуру, хотя описывать эту динамику как «империю по приглашению» было бы слишком упрощенно[81]. На самом деле непрямое правление часто разрушало и коренное государственное устройство коренных народов, поощряя власть вождей за счет других социальных субъектов или фетишизируя этнические различия («племена»), что программировало эти общества на геноцидные конфликты после деколонизации, как в случае с Руандой[82]. Лемкин также не оценил того, что гереро пережили немецкий геноцид 1904–1905 годов, потому что, по словам одного исследователя, он «просто рассматривал гереро как беспомощных жертв, судьба которых была предрешена на все времена»[83].

Такой пессимизм по поводу «исчезающего дикаря» и «фатального воздействия» западной колонизации удобно оставлял европейцев в единоличном владении землей и работал против интересов коренных народов, переживших геноцид и впоследствии потребовавших признания и возмещения ущерба. Последние исследования опровергают миф об «исчезающем дикаре», утверждая, что коренные народы творчески адаптировались к новым условиям. Индейцы Натика, вопреки известным утверждениям де Токвиля о том, что индейское общество распалось после контакта с поселенцами, успешно сохранили индейский характер своей земли. Спустя чуть более века после первого контакта, в 1767 году, 82 % из них вступили в брак вне общины и продавали имущество как частные лица[84].

Слепота Лемкина к вопросу выживания и адаптации коренилась в его особой концепции культуры. Несмотря на свою антропологическую начитанность, он, похоже, приравнивал национальную культуру к высокой культуре. Рассмотрим, как он относился к этому вопросу, на примере данной цитаты:

Все наше культурное наследие – это результат вклада всех народов. Мы можем лучше всего понять это, когда осознаем, насколько обеднела бы наша культура, если бы людям, обреченным Германией на гибель, таким как евреи, не было бы позволено создать Библию, не родились бы Эйнштейн, Спиноза; если бы у поляков не было возможности подарить миру Коперника, Шопена, Кюри, у греков – Платона и Сократа, у англичан – Шекспира, у русских – Толстого и Шостаковича, у американцев – Эмерсона и Джефферсона, у французов – Ренана и Родена[85].

В этом утверждении ценность культуры заложена в ее элитах, которые вносят вклад, ценный для человечества. Вспомним, что социальная техника геноцида обычно направлена на носителей культуры, таких как интеллигенция и священнослужители. Геноцид мог иметь место при их уничтожении, а также при разрушении библиотек, домов религиозного культа и других элитарных институтов передачи культуры, даже если основная масса населения выживала и продолжала жить в гибридной народной культуре. Вот что писал Лемкин о майя в Мексике XX века спустя столетия после их разорения испанцами: «Хотя положение индейцев с тех пор улучшилось при более прогрессивной мексиканской администрации, их участь по-прежнему тяжела, а их культурное наследие было безвозвратно утрачено. Миллион индейцев и сегодня говорит на диалекте майя. Они по-прежнему обрабатывают землю, как это делали их предки, но они давно утратили обычаи своей цивилизации, свои замечательные навыки и знания»[86]. Очевидно, что сегодня эта точка зрения несостоятельна. Только представления белых о том, что «настоящие» индейцы должны быть «чистыми», не позволили европейцам увидеть, что «индейскость» сохранялась даже тогда, когда индейцы адаптировали свою культуру и вступали в браки с другими. Лемкин, похоже, не рассматривал возможность того, что может быть предпринята попытка геноцида, что может произойти значительное разрушение и что культурная диффузия все же продолжится.

Вопрос о намерениях

Даже если геноцид нельзя свести к массовым убийствам, консервативная аргументация против колониальной сущности геноцида заключается в том, что Лемкин в «Правиле оси» говорит о «скоординированном плане различных действий», нападении на группы «с целью их уничтожения»[87]. Действительно, какой план можно обнаружить в столь бессистемных и нескоординированных процессах, как имперская и колониальная экспансия, особенно на границах, выходящих за пределы досягаемости государства? Однако в своих работах, посвященных колониальным делам, Лемкин никогда не упоминал о плане, но он пытался определить «намерения» колонизаторов. Говоря об испанском завоевании Америки, он писал, что в случае «империи Перу» их намерением было «завладеть ею как своей законной территорией и обратить перуанцев в истинную веру»[88]. Официально объявленная воля испанской короны свидетельствовала о намерении, например, в обращении к майя с заявлением о праве испанцев на их страну: «Если вы не [признаете Церковь и его величество короля своими правителями], мы начнем с вами войну, заберем ваших жен и детей, распорядимся вашим имуществом и причиним вам столько вреда, сколько сможем, «как вассалам, которые не повинуются и отказываются принять своего господина»[89]. По словам Лемкина, прочтение испанской Декларации о суверенитете, независимо от того, присутствовали ли туземцы и понимали ли ее, «казалось вполне достаточным в глазах испанцев, чтобы добиться повиновения и оправдать геноцид»[90]. Лемкин не принимал это утверждение за чистую монету, считая подобные заявления «просто фикцией», поскольку упреждающие массовые убийства, совершенные Кортесом, были явно «намеренными»[91]. В другом месте он писал, что «мотивацией» испанцев, убивавших «мятежных индейцев», было «самодовольное отношение к индейцам как к испанской собственности»[92].

Принятие испанцами суверенитета в конечном счете стало предлогом для убийства, и эту позицию унаследовали последующие английские мыслители, такие как Джон Локк, который писал, что восставшие туземцы «объявили войну всему человечеству, а потому могут быть уничтожены, как лев или тигр, один из тех диких зверей, с которыми люди не могут иметь ни общества, ни безопасности. И на этом основан великий закон природы: “Кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека”. И Каин был настолько убежден, что каждый имеет право уничтожить такого преступника, что после убийства своего брата он восклицает: “Всякий, кто найдет меня, убей меня”, – так ясно это было написано в сердцах всего человечества»[93]. Лемкин фактически утверждал, что оккупация и заселение, проводимые на условиях, не признающих права коренного населения и не предусматривающих последующих переговоров, неизбежно приведут к геноциду, поскольку сопротивление и его жестокое подавление неизбежны[94]. Нацисты тоже вписывались в эту схему для Лемкина. Он считал, что Гитлер рассматривал русские партизанские войны лишь как предлог для того, чтобы «искоренить всех, кто нам противостоит»[95].

Лемкин возлагал ответственность за акты геноцида на отдельных людей. Так, он признал различных испанских лидеров в Северной и Южной Америке виновными в геноциде[96]. Отдельные поселенцы также могли быть виновны в геноциде, даже если они не были уполномочены государством. Лемкин никогда не утверждал, что геноцид является исключительно государственным преступлением, и Конвенция ООН согласилась с тем, что потенциальными преступниками могут быть как отдельные лица, так и государственные чиновники. Тем не менее иллюзия, что геноцид равнозначен Холокосту, сохраняется. Рассмотрим следующее высказывание австралийского историка:

Дикие времена, закончившиеся около 1850 года, обернулись для аборигенов трагедией. Однако это не была история геноцида в строгом смысле слова, то есть официального, намеренного, преднамеренного убийства. Однако преднамеренные убийства совершались поселенцами на частном и местном уровне, что привело, возможно, к сотням смертей. Другие смерти происходили из-за спонтанных вспышек ярости собственников, боявшихся потерять имущество. Но официальной политики убийства аборигенов никогда не существовало. Более того, британское правительство, находившееся у власти в ту эпоху, ненавидело такое насилие и тщетно пыталось положить ему конец[97].

По сути же это история геноцида, поскольку в ней намеренно убиты сотни аборигенов. Согласно определению Лемкина, для геноцида не нужна «официальная политика». Достаточно неофициальной.

Лемкин также рассматривал вопрос о том, что можно назвать «непреднамеренными последствиями». Обсуждая нацистские концентрационные и трудовые лагеря, которые не были фабриками смерти как таковыми, но в которых наблюдался очень высокий уровень смертности, он утверждал, что геноцидный умысел можно предположить там, где массовая смерть не была явно запланирована, но где она была весьма вероятна и разумно предсказуема. «Это феномен массового растрачивания чужой жизни. Такое жестокое отношение к человеческой жизни было естественным результатом основной концепции геноцида». Директор лагеря был виновен, потому что «не возражал и соглашался с возможностью такого уничтожения». В уголовном праве такое намерение называется dolus eventualis[98][99].

Эта правовая доктрина представляет собой интересный вопрос для исследователей геноцида и колониализма, поскольку существует множество свидетельств того, что европейцы прекрасно понимали, какие разрушительные последствия для коренного населения несет их колонизация. Например, Роберт Браун в 1873 году отмечал, что для их спасения необходимо держаться «от них подальше… ибо там, где цивилизация приносит пользу и улучшает положение одного, тысячи разоряются… что рано или поздно приводит к полному вымиранию»[100]. Конечно, европейцы обычно приписывали неизбежность вымирания предполагаемой слабости «туземных» народов, и им были хорошо известны роковые факторы: насилие, болезни и снижение рождаемости. Но они также были уверены, что ценность их собственной цивилизации достаточно велика, чтобы оправдать уничтожение коренного народа, чем бы оно ни было вызвано[101]. Ежегодное обращение президента Эндрю Джексона в 1830 году очень ярко демонстрирует это убеждение:

Человечество часто оплакивало судьбу аборигенов этой страны, а филантропы долгое время были заняты разработкой средств для ее предотвращения, но его прогресс ни на минуту не останавливался, и одно за другим многие могущественные племена исчезали с лица земли. Сопроводить до могилы последнего представителя исчезающего народа и ступать по захоронениям вымерших племен – все это пробуждает меланхолические размышления. Но истинная филантропия примиряет разум с этими переменами, подобно тому как она примиряет нас с уходом одного поколения, уступающего место другому[102].

Приписал бы Лемкин намерения совершить геноцид в этих терминах, в частности, колониализму поселенцев, сказать невозможно, но это важный вопрос, который следует рассмотреть в свете недавней судебной практики в международном праве[103]. В деле Радислава Крстича в 2001 году Международный уголовный трибунал по бывшей Югославии признал обвиняемого невиновным в геноциде, поскольку он не принимал непосредственного участия в массовом убийстве 7000 боснийских мужчин и мальчиков в Сребренице. Однако его знания о намерении его товарищей совершить геноцид и использование ими его войск было достаточно для осуждения его за участие в их «совместном преступном предприятии», то есть за второстепенное преступление – пособничество и подстрекательство к геноциду[104]. Использование трибуналом закона о сговоре, соучастии и подстрекательстве означает, что международная юриспруденция приближается к пониманию, давно достигнутому социологами, о том, что узкие, «черные» толкования положений конвенции о намерении совершить геноцид не могут отразить сложную реальность, в которой эти намерения развиваются. При всем том различия, проводимые трибуналом, также помогают студентам, изучающим геноцид и колониализм, различать типы намерений в коллективных проектах, таких как колониализм.

Является ли колониализм совместным преступным предприятием – это не тот вопрос, на который можно ответить с научной точки зрения. Кто должен судить? Лемкин оказался перед дилеммой. Империи (современные), которые он подвергал тщательному анализу на предмет совершения геноцида, были также теми, кто распространял цивилизацию как мечом, так и плугом. Утверждение, что такие меры, как, например, принудительная ассимиляция, являются геноцидом только в том случае, если они признаны незаконными цивилизованными странами, и это заставляет задуматься, поскольку цивилизованные страны – это государства, которые и занимаются такой принудительной ассимиляцией. Ответ от лица угнетенных на неявную теодицею был дан Сезером: «Мне говорят о прогрессе, о “достижениях”, об излеченных болезнях, о повышении уровня жизни. Я же говорю об обществах, лишенных своей сущности, о культурах, растоптанных ногами, подорванных институтах, конфискованных землях, разрушенных религиях, уничтоженных великолепных художественных творениях, утраченных исключительных возможностях»[105].

Нацистский империализм и колониализм

Если Лемкин рассматривал колонии и империи как сердцевину геноцида, то включал ли он в него нацизм и Холокост? В некоторых отношениях – да, в других – нет. Вот как он связал эти вопросы в неопубликованном черновике рукописи:

Нацистский план геноцида касался многих народов, рас и религий, и только потому, что Гитлеру удалось уничтожить 6 миллионов евреев, он стал известен преимущественно как дело евреев. На самом деле Гитлер хотел совершить Г. против славянских народов, чтобы колонизировать Восток и расширить Германскую империю до Уральских гор. Затем, после успешного завершения войны, он повернулся бы на Запад и вычел бы из французского народа 20 миллионов французов, обещанных им в разговоре с Раушнингом. Таким образом, Германская империя простиралась бы от Уральских гор до Атлантического океана. Нацистская Германия приступила к реализации гигантского плана по колонизации Европы, а поскольку свободных пространств не бывает, местное население должно было быть удалено, чтобы освободить место для немцев. У нацистской Германии не было флота для защиты заморских владений. Кроме того, в прошлом у Германии не было удачного опыта колонизации заморских территорий. Поэтому колонизировать европейский регион было гораздо проще.

План Гитлера охватывал поляков, сербов, русских, французов. Главной целью нацистов было совершение Г. против народов, чтобы завладеть их территорией в целях колонизации. Так было и с поляками, и с русскими, и с украинцами[106].

Очевидно, Лемкин не считал, что геноцид ограничивается только случаем с евреями. Нацистская империя и ее колонизационные планы занимали центральное место в его политике геноцида. В то же время он отличал отношение к европейским евреям и цыганам от отношения к славянам и колонизации.

Дело против евреев и цыган было основано не на колонизаторстве, а на расовых соображениях Дело против евреев и цыган было чисто расового, а не эмоционально-политического характера. Расовая теория служила цели внутренней консолидации немецкого народа. Немцам нужно было показать, что они являются расово ценными нордиками. Их благоприятную расовую классификацию можно было лучше понять, сравнив их с теми, кого называли и классифицировали как паразитов земли – евреями и цыганами[107].

Учитывая это различие – если мы не можем объяснить Холокост европейского еврейства и геноцид цыган в колониальных терминах, – достигаем ли мы концептуального предела в нахождении связи между понятиями колонии, империи и геноцида? Чтобы ответить на этот вопрос, нам необходимо рассмотреть эти ключевые слова в более широком смысле.

Империя, империализм, колония, колонизация, колониализм

Терминология нашей темы уходит корнями в Римскую империю. Историк Саллюстий, по-видимому, первым назвал римское государство Imperium в первом веке до н. э. Поселения солдат на завоеванной территории назывались колониями. Как уже отмечалось, империя и колонизация ассоциируются с глобальным европейским господством. С характерным евроцентризмом Ф. А. Киркпатрик писал столетие назад, что «история империи, господства над богатыми и густонаселенными культурами, не считая значительной европейской эмиграции, имеет дело главным образом с торговым и политическим завоеванием европейцами Индии и других азиатских земель; изучение колонизации с миграцией европейцев в Новый Свет»[108]. Эта точка зрения может устраивать и антиориенталистов, для которых Европа корень всех зол, но дело в том, что империи того или иного типа доминировали в политической организации человечества на протяжении тысячелетий[109]: от нуба в Северной Африке, ассирийцев на Ближнем Востоке, маньчжуров в Китае и зулусов в Африке до систем дани в Мезоамерике, монголов в Центральной Азии, моголов в Индии, сефевидов в Иране и многонациональных земельных империй Османов, Габсбургов и Романовых, не говоря уже о современной империи «голубой воды» – Великобритании, Франции, Бельгии и Германии. Не то чтобы западные империи хотели признать, что они приобрели территорию путем насильственного завоевания. Так поступали соперники[110].

Можем ли мы концептуально прояснить термины, столь нагруженные идеологическим и историческим багажом? Не загрязнены ли они политическими коннотациями? Необходимо провести тщательную дифференциацию. По общему мнению, империя означает господство одного общества над другим, обычно подкрепленное военной силой. Империализм – это процесс и набор политических мер, направленных на приобретение такого господства путем аннексии или менее формальными способами[111]. Имперские отношения с колониями имеют исторические прецеденты. Империи обычно занимались заселением и переселением, колонизируя приграничные регионы с помощью лояльных подданных. Например, российские монархи поощряли немцев селиться на нижней Волге в XVIII веке, поскольку их крепостные были малоподвижны. К 1914 году в Восточно-Центральной Европе проживали 1,7 миллиона этнических немцев, уязвимых для российской паранойи по поводу их лояльности в надвигающейся войне с Германией[112]. Тем не менее поселение не обязательно подразумевает колонизацию. Немецкие поселения не были колониями имперской Германии. В этом смысле не были колониями ни ранние финикийские поселения, ни английские пуритане в Северной Америке, поскольку они были автономными мигрантами, а не форпостами метрополии.

Соглашение разрушается, когда к нему примешивается колониализм. Как он соотносится с другими ключевыми словами? Если Эдвард Саид считал, что «империализм – это теория, а колониализм – практика изменения бесполезных неоккупированных территорий мира в новые полезные версии европейского общества-метрополии», то другие просто приравнивали эти два понятия[113]. Другая точка зрения видит обратную взаимосвязь: «Империализм – это особый случай, когда колонии связаны в единую политическую структуру»[114]. Еще одна группа ученых отличает колониализм от империализма, настаивая на том, что первый влечет за собой колонизацию – постоянную миграцию поселенцев на новые территории, – в то время как второй этого не делает[115].

Проблема этих формулировок в том, что они опускают рассмотрение колониального правления. Империя может существовать без колонизации или колониализма. Так, османское правление в Египте не было колониальным из-за значительной доли местного самоуправления и отсутствия постоянных поселенцев. Индия не была английской колонией по тем же причинам. На практике суверенитет империй не был столь абсолютным, как это предполагается в теориях империи[116]. Колониализм, напротив, является специфической формой правления и как процесс дополняет колонизацию. Он означает оккупацию обществ на условиях, лишающих их «исторической линии развития» и преобразующих их «в соответствии с потребностями и интересами колониальных правителей»[117]. Колониальное правление может радикально изменить структуру и даже расчленить коренное общество.

Различие между колонизацией и колониализмом проявляется в разнице между двумя смежными понятиями – внутренней колонизацией и внутренним колониализмом. Первая представляет собой переселение народов, обычно в приграничных районах, лояльных метрополии, для обеспечения безопасности и стимулирования экономического развития полузанятых или незанятых земель в пределах национальной или имперской территории. Переселение славян-мусульман с бывшей османской территории на Балканах на основные территории империи в преддверии Первой мировой войны, описанное Дональдом Блоксхэмом в этой книге, представляет собой вариант внутренней колонизации[118]. В отличие от этого, концепция внутреннего колониализма, которая возникла благодаря Ленину, сначала означала экономическую эксплуатацию периферии российским метрополисом, то есть деревни городами. Социолог Элвин Гоулднер считал, что сталинизм воплотил эту капиталистическую экономическую формацию в социалистическом контексте: «Здесь под внутренним колониализмом понимается использование государственной власти одной частью общества (центром управления) для навязывания невыгодных условий обмена другой части того же общества (например, подчиненным перифериям), каждая из которых экологически дифференцирована от другой. Центр управляет, используя государство для навязывания неравного обмена. Если эти рутинные механизмы не срабатывают, то центр управления использует силу и насилие против отдаленных подчиненных»[119]. В частности, в 1970-е годы ученые-марксисты использовали концепцию межнационального колониализма для объяснения неразвитости определенных географических регионов. Опираясь на разграничение Иммануила Валлерстайна между ядром и периферией, они были заинтересованы в выявлении соответствия между культурным и экономическим разделением труда[120].

Поворот к истории культуры в последующие десятилетия заставил ученых сосредоточиться на других аспектах внутреннего колониализма. Считается, что он представляет собой «цивилизационный проект», осуществляемый центром и его доминирующей этнической группой в отношении других народов в отдаленных районах, что контрастирует с обычным сочетанием военного завоевания и культурного плюрализма в Мезоамериканских империях[121]. В этом ракурсе можно рассматривать национальное строительство во Франции в XIX веке[122]. Недавние исследования в области истории Китая объединили этот новый подход с фокусом на биополитику, а именно – на усилия государства по классификации и картированию социальных классов, пола, этнической принадлежности и национальности региона, чтобы лучше управлять народами и устанавливать границы – по сути, чтобы сформировать зарождающуюся нацию[123].

Характер колониального правления имеет большое значение, поскольку факторы управления и культурной автономии являются центральными в вопросе о геноциде. В свете разработанных Лемкиным методов геноцида можно предположить, что чем жестче, интенсивнее колониальное правление, тем выше вероятность геноцида. Как показывает Доминик Шаллер в этом томе, немецкий колониальный режим в Африке представляет особый интерес для исследователей именно потому, что его относительное опоздание означало, что государство было тесно вовлечено в создание крайне авторитарных и расово сегрегированных обществ. Немецкие иммигранты управляли обездоленными африканцами, чья политическая, культурная и экономическая независимость была разрушена, чтобы превратить их в хелот – класс рабочих для немецкого сельского хозяйства[124].

Сам Лемкин называл этот вид прямого правления геноцидным. Но как быть с другими формами колониализма? Как и следовало ожидать, демографический вопрос занимает первое место в сознании лидеров и интеллектуалов коренных народов. В 1978 году Эме Сезер осудил французское поощрение эмиграции в Вест-Индию как «геноцид через замещение»[125]. То, что болезни, скорее всего, были причиной подавляющего большинства смертей среди коренного населения, тогда как иммиграция обусловливала рост европейского населения по всему миру. Один историк назвал это удивительное замещение населения «демографическим захватом». Этот феномен имел место в колониях – в Северной Америке, Южной Америке, Австралии и Новой Зеландии, – которые были менее густонаселенными, чем Азия и Африка, и где болезни угрожали местным жителям, а не колонистам[126]. Даже если это сокращение численности населения не было обусловлено исключительно «естественными причинами» (коренное население было наиболее уязвимо к болезням, когда оно подвергалось дезорганизации в результате колонизации и колониального правления), трудно утверждать, что в большинстве болезни распространялись намеренно[127]. К сожалению, Лемкин почти не задумывался над вопросом болезней в колониальных условиях[128].

Однако эти общества «демографического захвата» преуспели не только благодаря пассивному замещению населения. Задолго до «научного» колониализма под руководством государства поселенцам и скотоводам удавалось разрушать общества коренных народов другими, менее систематическими способами. «Уничтожение кочевых обществ и смена их относительно процветающими обществами поселенцев, – отмечает Дональд Денун, – происходили как в Северной Америке умеренного климата, так и в Южной Америке умеренного климата, как в Сибири, так и в Австралии и на юге Африки»[129]. Это было продолжением трансформации, начиная с раннего Нового времени, когда скотоводческие общества вытесняли кочевые на Евразийском континенте. Денун считает, что это вытеснение было неизбежным. «Сосуществование товарного земледелия и кочевничества было невозможно везде, где только можно в долгосрочной перспективе». Рассуждая аналогичным образом, Патрик Вулф считает, что интерес поселенцев к земле, а не к труду кочевников означает, что колониализм поселенцев характеризуется логикой устранения: связи кочевников с землей должны были быть ослаблены путем их поглощения или изгнания из нового общества[130].

Конфликт между «степью и посевом» не был игрой с нулевой суммой в средневековой Центральной Азии. Хотя современники считали хазар, печенегов и западных огузов[131] агрессорами, на самом деле эти мобильные общества не стремились разорять оседлые, поскольку те были нужны для торговли. Ограничения кочевой экономики, основанной на стадах скота, означали, что роскошь и другие товары приходилось добывать в земледельческих обществах – «торговлей или набегами», – с которыми они жили в напряженном симбиозе[132]. Такое сосуществование было возможно, потому что взаимоотношения не были колониальными.

Модель Вулфа, безусловно, подтверждается, когда «срединная земля» превращается в колонию. Например, в Британской Колумбии примерно симметричные торговые отношения между британцами и индейцами сохранялись вплоть до 1850-х годов, пока территория не сделалась формальной колонией, после чего главным фактором взаимодействия стало изъятие и приобретение земель. События развивались по привычной схеме. Британские военные пытались сохранить мир, но императивы местного самоуправления и экономики в Лондоне привели к тому, что земельная политика в итоге определялась политиками-поселенцами. Они огородили общие земли и законодательно закрепили исключительные права собственности на многократное использование, чтобы обеспечить выгодность инвестиций[133]. Индийцы могли сопротивляться, переселяясь, подавая петиции и не сотрудничая с новым порядком, но насилие со стороны государства и поселенцев обеспечило в конечном счете победу британской социальной системы[134].

Эта победа не всегда была полной. Сельскохозяйственные общины коренного населения лучше противостояли поселенцам, чем кочевники, и часто служили источником рабочей силы. Не все индигены «исчезли»[135]. Действительно, во многих колониальных контекстах эта история не похожа на геноцидную. Где же присутствовал геноцид в плантаторских и торговых колониях: например, при британской оккупации Сингапура (1819), Фолклендских островов (1833), Адена (1839), Гонконга (1842) и Лагоса (1861)[136]? Различие между типами имперского правления хорошо выразил Алексис де Токвиль: «Есть два способа завоевать страну. Первый – подчинить жителей и управлять ими прямо или косвенно. Такова английская система в Индии. Второй – заменить прежних жителей расой завоевателей. Так почти всегда поступали европейцы. Римляне, как правило, делали и то и другое. Они захватили управление страной и в некоторых ее частях основали колонии, которые были не чем иным, как маленькими римскими обществами, расположенными далеко друг от друга». Он рекомендует сочетать оба подхода в Алжире: господство над внутренними районами, чтобы можно было заселить побережье[137]. Как мы увидим, не только случаи поселенческого колониализма потенциально геноцидны.

Геноцид и «мирные войны дикарей»

Колониальные и имперские войны обычно не считаются геноцидными. Как только регионы «умиротворены», то есть вооруженное сопротивление сломлено, оккупанты переходят к управлению. Такой довольно благодушный взгляд на подобные конфликты исключает вопрос о геноциде, приравнивая его к Холокосту европейского еврейства: там, где нет лагерей смерти, нельзя утверждать, что геноцид имел место. Оставляя в стороне вопрос о том, разворачивался ли Холокост с той часовой точностью, которая закрепилась в массовом сознании, и можно ли его понять отдельно от нацистского имперского и колониального проекта в Европе, колониальное завоевание и война обладают рядом потенциально геноцидных измерений. Во-первых, целью колонизатора была не только военная победа, но и аннексия территории и господство над чужим народом. Цели войны не были ограниченными, как это обычно происходило во внутриевропейских войнах, они были абсолютными. «Колониальные завоеватели пришли, чтобы остаться». Во-вторых, колонизатор часто оказывался вынужден вести войну против всего населения, поскольку трудно было отличить гражданских лиц от комбатантов, особенно когда возникало сопротивление партизанского типа. Часто плоские политические структуры коренных народов означали, что колонизатор не мог легко определить лидеров и «обезглавить» местную власть[138]. Колониальная война могла означать тотальную войну в местных масштабах.

В основном имперские войска одерживали верх над численно превосходящими противниками, потому что им регулярно платили, хорошо снабжали и обучали. Способность сконцентрировать силы в одной точке была более решающим фактором, чем технологическое превосходство, особенно если можно было призвать в армию представителей коренного населения, как, например, конную полицию туземцев в колониальном Квинсленде[139]. Однако такая асимметрия возникала не всегда. Рассмотрим случай с карифуна[140] на Антильских островах в XVII веке. К середине XVII века испанцы сломили сопротивление индейцев и обратили их в рабство, занявшись сельским хозяйством и добычей полезных ископаемых, но вслед за ними на соседние острова прибыли французские и английские колонисты, которые хотели получить землю и продолжить рабовладельческую экономику. Трудности с подчинением карифуна на Антигуа привели к гибели десятков англичан в 1620–1630-х годах, что заставило объединить усилия французов и англичан по уничтожению и изгнанию как можно большего числа туземцев на Сент-Китсе. Их выживание и смешение с беглыми африканскими рабами спровоцировало в 1670-х годах призывы к истреблению «карибских индейцев». Но апатия владельцев плантаций и разногласия между французскими и британскими властями привели к тому, что это осталось пустой риторикой. Только окончательная гегемония британцев к концу XVIII века позволила собрать и поместить выживших на негостеприимный остров у Гондураса, где треть из них в течение четырех месяцев умерла от голода[141].

Не менее трудно было покорить индейцев аргентинского пограничья в XIX веке. Их опыт демонстрирует не только сопротивление коренного населения, но и то, что четкие модели вторжения/сопротивления не могут отразить всю сложность колониального столкновения. Хорошо вооруженные и отличные наездники, индейцы процветали в Пампе[142], где их подвижный образ жизни делал их менее уязвимыми перед болезнями, которые пагубно сказывались на тех, кто пытался заниматься сельским хозяйством. В начале XVIII века бродячие испанские патрули практически не проникали в этот регион, поэтому имперские власти были вынуждены заключать союзы с одними племенами против других. Дань некоторым из них платили за мир и информацию. В этот период сложилась «срединная земля», где различные группы сохраняли относительное равновесие. Римская модель расселения солдат на границе потерпела неудачу из-за противодействия владельцев ранчо и плутократических правительств, не желающих отдавать землю. Внутренние императивы Аргентины в 1830-х годах привели к необходимости увеличения пастбищных земель и военного решения, но 50 % низкооплачиваемых и плохо обученных солдат и ополченцев стали жертвами пограничной службы. К 1850-м годам альтернативная политика умилостивления индейцев путем предоставления им земельных наделов также потерпела неудачу: индейцы вытеснили владельцев ранчо и поселенцев. Другие попытки в 1870-х годах интегрировать индейцев в приграничное общество, отвлекая их от набегов и дани, также не увенчались успехом. Озабоченный интересами соседнего Чили в этом регионе, Хулио А. Рока, начальник пограничных войск, в 1875 году предложил жесткое военное решение: «По моему мнению, наилучшим способом покончить с индейцами, то есть истребить их или удалить за Рио-Негро, является наступательная война», под которой он подразумевал молниеносные удары мобильных сил. Благодаря телеграфу, железной дороге и лучше вооруженным войскам его наступательные операции в 1878 году увенчались успехом. Тысячи людей были убиты, а оставшиеся в живых были изгнаны в Чили. На месте разрушенных деревень были построены миссии[143].

Имперские мыслители много размышляли над проблемой «малых войн», в которых за завоеванием следует сопротивление. Хотя они советовали не раздражать завоеванное население, при необходимости допускалось уничтожение деревень и посевов. Конечно, французские и российские власти с удовольствием применяли такую тактику выжженной земли в своих северо-африканских и кавказских завоеваниях в 1830-х годах и после них[144]. Немногие французы в Алжире, как сообщал в 1833 году Алексис де Токвиль, разделяли его либеральные угрызения совести. По одной из точек зрения,

чтобы подчинить себе арабов, мы должны сражаться с ними с максимальной жестокостью и на турецкий манер, то есть убивая всех, кого встретим. Я слышал, как это мнение поддерживали офицеры, которые доходили до того, что горько сожалели, что в некоторых местах мы начали брать пленных, и многие уверяли меня, что призывали своих солдат не щадить никого. Со своей стороны, я вернулся из Африки с неприятным ощущением, что мы сейчас воюем куда более беспардонно, чем сами арабы. В настоящее время именно на их стороне можно встретить цивилизацию.

В то же время он считал, что сжигание урожая, опустошение хранилищ и истребление мирных жителей – это «прискорбные необходимости, но те, которым обязан подчиниться любой народ, желающий воевать с арабами». Причина заключалась в том, что война велась с населением, а не с правительствами[145].

Подобная тактика была характерна для имперского правления в целом. В 133 году до н. э. римляне разрушили Нуманцию на Пиренейском полуострове за неповиновение римскому владычеству, как и Карфаген 13-ю годами ранее. Даже поздние осады и последующее разрушение Иерусалима между 70 и 136 годами н. э. можно рассматривать в этом свете. Во время так называемого Опустошения Севера Вильгельм I (Завоеватель), вторгшийся в Англию в 1066 году, подавил серьезное сопротивление саксов в Йоркшире, уничтожив все деревни и скот между Йорком и Даремом, тем самым вызвав голод и гибель до 100 000 человек. Целью было уничтожить местное общество, чтобы оно не могло обеспечить пропитанием повстанцев, которые прятались в болотах и лесах, и послужить базой для потенциальных датских атак. После этого страна была практически необитаема в течение столетия[146]. Продолжая традицию жестоких расправ, елизаветинское завоевание и колонизация Ирландии, что происходило одновременно со значительными контактами англичан с коренными американцами в XVI веке, сопровождались резней мужчин, женщин и детей там, где английскому завоеванию оказывалось сопротивление. Женщины и дети считались честной добычей, потому что они поддерживали мужчин и потому что ирландцы в глазах англичан были язычниками[147]. Жестокое подавление Кромвелем католических восстаний в Ирландии, например резня в Дрогеде в 1649 году, следовало той же логике, что и испанская борьба с восстанием майя в Юкатеках в 1761 году[148]. Эта схема повторилась в англо-зулусской войне 1879 года, когда британские войска использовали тактику выжженной земли и массово убивали раненых бойцов и пленных в своих отчаянных попытках подавить сопротивление зулусов имперскому правлению[149].

Вероятно, ни одна держава не превзошла монголов в масштабах и жестокости их репрессий. Чингисхан был безжалостен к нелояльным, истребив в 1217 году меркитов, за несколько лет до этого напавших на его войска. Хотя монголы были больше заинтересованы в добыче, чем в завоеваниях, они были готовы начать кровавую войну там, где оседлые народы не хотели отдавать свои товары. Города, оказавшие сопротивление, были разрушены, а опустошенные регионы восстанавливались не одно поколение. В первые десятилетия XIII века население Самарканда сократилось на 75 %. Когда в 1227 году Чингисхан умер, траурная армия вырезала все население города Чжунсин[150]. Сегодня все эти случаи в соответствии с международным правом считаются геноцидом[151].

Имперская и национальная элита постоянно беспокоилась о безопасности на своих перифериях[152]. В 1914 году императорская российская армия депортировала до миллиона евреев, живших на западных границах страны, поскольку их подозревали в нелояльности и потенциальном шпионаже в пользу немцев[153]. В период с 1935 по 1938 год по такой же причине советские власти депортировали девять национальностей из приграничных районов. Во время Второй мировой войны депортировали чеченцев и ингушей с Северного Кавказа, так как те сотрудничали с немцами. Голод на Украине в начале 30-х годов связывают с опасениями властей, что республика может выйти из состава Союза[154].

Синдром безопасности привел к массовой гибели людей в ходе жестоких контрповстанческих действий. Современное покорение итальянцами Сиртаники в Ливии привело к гибели более 6000 местных бойцов и интернированию в лагеря около 76 000 человек, примерно половины всего населения[155]. В 1952 году британские власти в колониальной Кении интернировали сотни тысяч предполагаемых повстанцев, убили до 20 000 в бою, повесили более 1000 и замучили многих других. Один историк утверждает, что в лагерях погибло до 100 000 повстанцев Мау-Мау[156]. В значительной степени убийственная радикализация режима Пол Пота в середине 1978 года была вызвана паранойей режима в отношении восставших на восточной границе и других камбоджийцев, которых считали запятнанными вьетнамским влиянием. Народность чам, которая была подвергнута уничтожению, также считалась «мятежной»[157].

Общей мотивировкой необходимости депортации или уничтожения субнациональных групп является обвинение их в мятеже, поддержке восстаний или сотрудничестве с врагами за границей, как, например, в случае османских армян в 1915 году[158]. Геноцид в Дарфуре также является контрповстанческим действием, разворачивающимся по этой схеме[159]. Эти примеры показывают, что реальное или воображаемое сопротивление имперскому или национальному правлению может радикализировать политику завоевания или «умиротворения». Сопротивление приводит к репрессиям и контрповстанческим действиям, которые могут быть геноцидными, если они направлены на то, чтобы такого сопротивления больше никогда не возникло[160]. По словам одного из исследователей, такие действия обладают «стратегической логикой», которая может привести к «окончательным решениям»[161].

Геноцид угнетенных

Если опасения по поводу безопасности приводили к геноцидным мерам военного принуждения, то другим вариантом политики была колонизация собственных пограничных территорий. Озабоченность империалистической Германии ростом польского населения на восточной границе привела к появлению различных схем противодействия полонизации с помощью германизации, включая покупку польских поместий и их раздачу немецким крестьянам-колонистам. Социолог Макс Вебер был одним из многих сторонников таких мер[162]. Правительство Шри-Ланки использовало схемы сельской колонизации для вытеснения тамилов[163]. Правительство Доминиканской Республики пыталось противостоять «мирному вторжению» гаитян, «колонизируя» приграничные районы доминиканскими крестьянами в первые десятилетия XX века[164].

Эти примеры показывают, что восприятие себя как колонизированного чужаками приводит к собственным проектам колонизации. Как и следовало ожидать, такое восприятие весьма субъективно. Так, националистически настроенными чехами в первой половине XX века немцы, проживавшие в Богемии и Моравии сотни лет, рассматривались как колонисты, а немецкими националистами – как осажденное меньшинство, подвергающееся агрессивному колониальному правлению[165]. Украинские националисты рассматривали себя как жертв польского колониального правления в восточных пограничных районах межвоенного польского государства. Поляки расселили изгнанных украинцев на западной границе с Германией, чтобы колонизировать этот уязвимый регион. Украинцы перераспределили земли «бывших польских колонистов» между своими соотечественниками[166]. В Руанде хуту считали себя коренными жителями, а тутси – колонистами из Северной Африки.

Эти моменты приводят к более широким вопросам: связать ли основание империй с опытом колонизации общества и его имперского завоевания и правления? Создаются ли империи для того, чтобы это общество никогда больше не оказывалось под чужой властью? Является ли импульс к созданию империи – стремление к неуязвимости – следствием предыдущего чувства униженности: империя как безопасность и компенсация за прошлые унижения? Иными словами, имеет ли империя автохтонное происхождение?

В качестве примера можно привести начало испанской империи в Северной и Южной Америке в конце XV века. Она возникла в результате Реконкисты – христианского отвоевания под эгидой папы Пиренейского полуострова у мавров, которые занимали эту территорию с VIII века. Христиане были поселены на отвоеванных землях[167]. Некоторые считают продолжение Реконкисты в Америке началом рокового дара Европы миру: катастрофы этнически и идеологически однородного национального государства, которое пришло на смену мультикультурной утопии исламского правления в Испании с ее гармоничным сосуществованием трех монотеистических конфессий[168]. Его также можно рассматривать как цепь в непрерывной череде завоеваний, повторных поисков и еще больших завоеваний, которыми отмечено взаимодействие человеческих групп на протяжении тысячелетий.

Современный пример – императорская Россия. Монгольские нашествия XIII века прекратились в конце XV века в ходе русской реконкисты[169]. Через 100 лет цари, которые централизовали контроль над своими землями, начали завоевывать преемственные монгольские государства – Казань, Астрахань и Сибирь на юго-восточной границе. Экспансия на Кавказ и в Центральную Азию, порой принимавшая характер геноцида, как показано в главе Роберта Джерачи в этой книге, последовала в XVIII и XIX веках[170].

То, что коренное население будет сопротивляться колонизации, не всегда казалось очевидным европейцам, которые считали, что их дар цивилизации сделает их желанными гостями. После бунтов палестинских арабов против еврейских поселений в 1920 и 1921 годах Владимир Жаботинский ругал лидеров лейбористского сионизма за их веру, что «туземцы» будут терпимы к их присутствию:

Каждый читатель имеет некоторое представление о ранней истории других заселенных стран. Я предлагаю ему вспомнить все известные случаи. Если он попытается найти хотя бы один пример страны, заселенной с согласия тех, кто там родился, ему это не удастся. Жители (неважно, цивилизованные они или дикари) всегда оказывали упорное сопротивление. Более того, действия поселенца не имели никакого значения. Испанцы, завоевавшие Мексику и Перу, или наши собственные предки во времена Иисуса Навина бен Нуна вели себя, можно сказать, как грабители. Но те «великие исследователи», англичане, шотландцы и голландцы, ставшие первыми настоящими первопроходцами Северной Америки, были людьми, обладавшими очень высокими этическими стандартами; людьми, которые не только хотели оставить краснокожих в покое, но и были готовы пожалеть и муху; людьми, которые искренне и невинно верили, что в этих девственных лесах и бескрайних равнинах достаточно места и для белого, и для краснокожего человека. Но туземцы сопротивлялись и варвару, и цивилизованному поселенцу с одинаковой жестокостью[171].

Упоминание Жаботинского о жестокости поднимает вопрос о ритуализированной чрезмерности, которая часто характеризует сопротивление коренных народов колониализму, особенно в борьбе за деколонизацию. Конечно, расизм и угнетение со стороны «другого» являются факторами, порождающими убийственные фантазии[172]. Но расизм и угнетение не объясняют жестокости мести коренных народов. Я предполагаю, что причина в том, что геноцидный и национально-освободительный импульсы фактически одинаковы: сохранить находящийся под угрозой род или этнос от «другого», который якобы угрожает его существованию. Это истоки того, что мы можем назвать геноцидом угнетенных: уничтожение колонизатора колонизированными.

Можно привести множество примеров беспокойства по поводу опасения, что народ будет истреблен или уничтожен в результате демографического вытеснения или его безопасность окажется под смертельной угрозой. Так, в 1804 году в результате восстания гаитянских рабов было уничтожено все белое население острова[173]. В 1937 году 15 000 этнических гаитян в приграничных районах были вырезаны доминиканцами, считавшими, что те угрожают нации[174]. Многие сербы (особенно в Боснии и Косово), все еще травмированные геноцидом Второй мировой войны, в начале 1990-х годов почувствовали демографическую угрозу, поскольку 25 % сербов жили за пределами Сербии; они хотели иметь государство для защиты своей этнической принадлежности. Этот момент иллюстрирует паранойя, которую демонстрировали красные кхмеры, воспринимая себя как освободителей родины от иностранного влияния[175]. Геноцидное насилие, совершенное против гражданского населения на Балканах, было столь чудовищным именно потому, что жертвы не считались невинными – их видели опасными носителями иной национальности, ставящей под угрозу идентичность другого[176]. Более того, «тысячелетние восстания» угнетенных против эксплуататорского колониального правления были направлены против предполагаемых чужеродных элементов, угрожавших выживанию коренного народа, – точно так же, как и в классовых случаях имперского геноцида[177].

Связь между геноцидными фантазиями и национально-освободительными движениями была установлена антиимперскими мыслителями, которые возлагали ответственность за альтернативный геноцид угнетенных на империализм. Карл Маркс, писавший о так называемом индийском мятеже, считал, что «позорное» поведение «сипаев» было «лишь рефлексом, в концентрированной форме, на поведение самой Англии в Индии, не только в эпоху основания ею Восточной империи, но даже в последние десять лет долголетнего правления. <…> В истории человечества есть нечто подобное вроде возмездия; и правило исторического возмездия состоит в том, что его орудия выковываются не обиженным, а самим обидчиком»[178]. В том же духе писал Жан-Поль Сартр: «В Алжире и Анголе европейцев убивают на месте; это момент бумеранга; это третья стадия насилия; оно возвращается к нам бумерангом, оно поражает нас, и мы не больше, чем в другие разы, понимаем, что это мы его запустили»[179]. Фанон соглашался: «Насилие колониального режима и контрнасилие туземцев уравновешивают друг друга и отвечают друг другу в экстраординарной взаимной однородности»[180]. Тунисского еврея Альбера Мемми также привлекало марксистское положение о том, что колониализм порождает свое собственное отрицание, создавая совершенно отчужденное колонизированное население, единственной перспективой достойной жизни которого является «полная ликвидация колонизации»[181].

Если отчужденный «туземец» появился в результате колониализма, то как это отчуждение было порождено? Эти франкоязычные антиколониальные мыслители, в частности, указывали на то, что основополагающее бинарное отношение между поселенцами и туземцами является колониальным продуктом. В таком «манихейском мире»[182] (Фанон) колониализма, в котором поселенец представлял туземца как воплощение абсолютного зла, коренной житель должен был перевернуть эту иерархию ценностей ради собственного самоуважения. «Колониализм порождает патриотизм колонизированных», – писал Сартр[183]. Мемми объяснил источник этого нативизма в своей знаменитой книге 1957 года «Колонизатор и колонизированные». Его основная мысль заключалась в том, что, «будучи отделенным и обособленным колониальным расизмом, колонизированный в конечном итоге принимает это манихейское разделение колонии и, как следствие, всего мира». Следовательно, «в глазах колонизированных все европейцы в колониях де-факто являются колонизаторами»[184].

Более того, практическая невозможность ассимиляции – из-за отказа колонизатора и связанного с этим самоотречения – означала, что туземец неизбежно прибегал к традиционным ценностям в качестве компенсаторной ориентации. Но эти ценности, как правило, семейные и религиозные, под давлением колониальных властей застывали и не способствовали социальному прогрессу. Нативизм был реакционным. Онтологизируя коллективы так же, как поселенцы, и «осуждая каждого индивида из этой группы», колонизированный становился «ксенофобом и расистом»[185].

Сартр и Мемми не одобряли шовинизм и расизм антиколониальной борьбы, а неприятие нативизма Фаноном хорошо известно. Расизм и «законное желание отомстить» не могут «поддержать освободительную войну», считал он. В конце концов Мемми уехал из Туниса в Париж, потому что, будучи евреем, он считал жизнь в постколониальном мусульманском Тунисе невозможной[186]. Как марксисты, они были космополитическими интернационалистами, предпочитавшими народный фронт антиколониалистов, включавший сочувствующих поселенцев, которые были ближе к идеалу освобождения, чем африканцы или арабы. Национальное освобождение предполагало выход за рамки отношений «поселенец/коренной житель» и создание новой социалистической нации, состоящей из равных граждан. Колониальная система должна быть преобразована путем экспроприации сотрудничающей с ней туземной буржуазии, а не просто изгнания поселенцев[187]. Они хотели, чтобы деколонизация стала утверждением свободы, когда вновь образованный народ сможет обрести политическое влияние, войти в историю и создать собственную аутентичную цивилизацию, а не просто разновидность цивилизации колонизаторов[188].

В то же время эти писатели говорили своим европейским читателям, что их ожидания ненасильственной, нерасистской, антиколониальной борьбы были нереальными[189]. Насильственный и расистский антиколониализм был предсказуемой фазой, через которую должны были пройти колонизированные народы, даже если это влекло за собой «трагические казусы»[190]. Сам Фанон относился к этому неоднозначно, прославившись тем, что восхвалял это насилие как «очищающую силу», благодаря которой «туземец освобождается от своего комплекса неполноценности, от своего отчаяния и бездействия; что делает его бесстрашным и восстанавливает его самоуважение». Этот искупительный национализм был необходим для утверждения новой постколониальной национальной культуры: «Самый элементарный, самый дикий и самый недифференцированный национализм – это самое пламенное и эффективное средство защиты национальной культуры»[191]. Сартр подкреплял понимание борьбы Фаноном некоторыми волнующими цитатами: «Неудержимое насилие борьбы – это не шум и ярость, не воскрешение дикарских инстинктов и даже не эффект обиды: это человек, воссоздающий самого себя»[192]. При всей очевидной здесь романтизации, эти мыслители и выражали, и объясняли революционное насилие колонизированных как момент спасения. Оно носит геноцидный характер.

Даже к моменту своей преждевременной смерти в 1961 году Фанон осознавал, что расизм не является переходной политической эмоцией, а используется «национальной буржуазией» для обеспечения своего собственного положения в постколониальном порядке. Вместо того чтобы строить новую нацию вне расы, эти элиты позволяли доколониальному племенному соперничеству повториться[193]. Более того, новое государство представлялось освобожденному населению не столько как их собственное демократическое творение, сколько как отдаленный аппарат, который доминирующая, конкурирующая этническая группа использовала в своих интересах. Поэтому их безопасность и идентичность скорее основывались на традиционных этнических привязанностях, существовавших до обретения независимости, чем на иллюзорной надплеменной национальной идентичности[194]. В катастрофе политической стабильности, гражданской войне и геноциде в постколониальной Африке обвиняют именно эту неспособность преодолеть расовую принадлежность во время и после деколонизации. Работая в традиции франкоязычных интеллектуалов, историк Махмуд Мамдани возложил вину за этот провал на колониализм: «Более тяжким преступлением было политизировать индигенность, сначала как клевету поселенцев на туземцев, а затем как самоутверждение туземцев»[195].

Колониализм, геноцид угнетенных и национал-социализм

Постколониальный хаос был не единственной проблемой, в которой эти мыслители винили европеизированный колониализм. Они также считали фашизм в целом и национал-социализм в частности его отравленным плодом. В соответствии со своим марксизмом они рассматривали колониализм как апогей капиталистической эксплуатации. В памятной фразе Маркс писал о колониализме, что «глубокое лицемерие и присущее буржуазной цивилизации варварство лежит неприкрытым перед нашими глазами, превращаясь из своего дома, где оно принимает респектабельные формы, в колонии, где оно обнажается». Ленин писал об империализме как о высшей стадии капитализма, и Роза Люксембург продолжила эту линию рассуждений, опасаясь, что «триумф империализма» будет означать «уничтожение всей культуры и, как в Древнем Риме, депопуляцию, опустошение, вырождение, огромное кладбище». Именно она является источником ставшей уже знаменитой фразы о том, что преступная эксплуатация Европой неевропейского мира будет диалектически импортирована в усиленном виде в саму Европу: «Поэтому всем было ясно, что тайная подпольная война каждой капиталистической нации против каждой другой на спине азиатских и африканских народов рано или поздно должна привести к всеобщей расплате, что ветер, посеянный в Африке и Азии, вернется в Европу в виде страшной бури, тем более что рост вооружений европейских государств был постоянным спутником этих азиатских и африканских событий»[196].

Конечно, Люксембург не дожила до Холокоста. Именно франкоязычные мыслители применили этот урок к нацизму, рассматривая его как кульминацию колониализма и капитализма. Нацизм был внутриевропейским колониализмом[197]. В своем знаменитом «Рассуждении о колониализме» 1955 года Сезер рассматривал либерализм и капитализм как суть нацизма, который был не столько геноцидным, сколько эксплуататорским и вообще убийственным. Работая через 15 лет после окончания Второй мировой войны, Фанон, во многом опиравшийся на Сезера, точно так же связал колониализм, капитализм и нацизм: «Депортации, массовые убийства, принудительный труд и рабство были основными методами, используемыми капитализмом для увеличения своего богатства, запасов золота или алмазов и установления своей власти». Не так давно нацизм превратил всю Европу в настоящую колонию[198].

Сам Фанон неоднозначно относился к тому, кто был большей жертвой этой системы, евреи или чернокожие, – в какой-то момент он свел преследования и истребление евреев к «маленьким семейным ссорам» (между европейцами), а в другой – заявляет о своем возмущении и сочувствии, потому что не может отмежеваться «от будущего, которое предлагается для моего [еврейского] брата»[199]. Даже последняя формулировка – это недиалектическое уравнивание бывшего исторического опыта, которое он, возможно, перенял у более ранних, диаспорических черных интеллектуалов диаспоры, таких как Оливер Кокс и У. Э. Б. Дюбуа, которые связывали нацизм с рабством и белым расизмом. Дюбуа, например, писал в книге «Мир и Африка» в 1947 году, что «не было ни одного нацистского зверства – концлагеря, сплошные убийства и массовые увечья и убийства, надругательства над женщинами или ужасное кощунство над детьми, – которое христианская цивилизация Европы уже давно не практиковала бы против цветного населения во всех частях света во имя и для защиты высшей расы, рожденной для управления миром»[200]. Подобные рассуждения, хотя и понятны в контексте, когда европейцы все еще правили большей частью Африки, а афроамериканцев линчевали, участвуют в фаллической логике травматической конкуренции, о которой говорилось выше, и не слишком полезны для понимания сложных исторических процессов[201].

Несмотря на такие ограничения, эти мыслители заслуживают упоминания не только потому, что они представляют интеллектуальную традицию угнетенных, которая продолжает оказывать влияние на антиимпериалистических писателей и сегодня[202]. В своих более изощренных моментах эта традиция дает важные представления о связи современных геноцидов с более широкими процессами и структурами, выдвигая теорию радикализации системы. Ханна Арендт опиралась на них в своей книге «Истоки тоталитаризма», которая привлекает все больше внимания в литературе о колониализме и геноциде, поскольку одна треть ее труда посвящена империализму[203]. Рассмотрим работу Сезера, которая повторяет многие из ключевых аргументов Арендт в отношении империализма. Колониализм деморализует колонизатора, выставляя на посмешище европейский гуманизм. В колониализме капитализм породил собственное отрицание в виде варварской системы, которая вернулась к своим истокам, чтобы уничтожить Европу. Поэтому нацизм был не просто колониальным – измом, а «высшим варварством, которое суммирует все повседневные варварства». Она также выдвинула теорию о явлении, которое позже назвала «банальностью зла». Величайшим преступником был не идейный фанатик, а европейский буржуа, «приличный человек» по соседству, потому что он более века терпел колониальные зверства: войны, пытки и массовую смерть, одобряя жесткие меры политиков[204].

Арендт и Сезеру не нужно было делать вывод о связи между нацизмом и империализмом. Гитлер сознательно вписывал свое движение в традицию европейского империализма:

Перед нами так называемая белая раса, которая со времен крушения Античности на протяжении примерно 2000 лет занимает лидирующее положение в мире. Я не могу понять экономического доминирования белой расы над остальным миром, не связав его с политическим доминированием, которым белая раса обладала естественным образом в течение сотен лет и которое она проецировала на окружающую среду. Подумайте о любой области, например, об Индии: Англия завоевала Индию не с помощью справедливости и закона, а игнорируя желания, стремления или законы туземцев, и в случае необходимости она сохраняла свое господство с помощью самых жестоких мер [Rucksichtslosigkeit][205]. Точно так же, как Кортес или Писарро претендовали на Центральную Америку и северные штаты Южной Америки не на каком-то законном основании, а исходя из абсолютного, унаследованного чувства господства белой расы. Заселение североамериканского континента происходило не на основе демократической или международной концепции правовых претензий, а из чувства справедливости, которое коренится только в убеждении в превосходстве, а вместе с ним и в праве белой расы[206].

Исчерпав перспективы «внутренней (innere) колонизации», он считал, что необходимо колонизировать саму Европу.

Формулируя свое ви́дение нацистского германского империализма, Гитлер опирался на имперский опыт других европейских стран. Британская Индия послужила моделью для немецких амбиций на Украине: тонкий слой военных и гражданских администраторов мог оккупировать огромную территорию и население[207]. Северная Америка была образцом колониализма поселенцев. «Есть только одна обязанность – германизировать страну путем иммиграции немцев и смотреть на туземцев как на краснокожих»[208]. Эти цитаты (можно привести и другие) дают ключ к имперскому ви́дению Гитлера. Он хотел иметь не только добывающую и облагаемую данью империю, как британцы в Индии, но и колонии для поселенцев, такие как Северная Америка. В Гитлере имперские модели многовековой истории человечества выкристаллизовались в единую, тотальную имперскую фантазию о завоеваниях, геноциде и эксплуатации[209]. Действительно, все больше исследований подтверждают проницательность Лемкина в отношении имперской и колониальной природы нацистского правления в Европе[210].

Но откуда вообще такой энтузиазм по поводу завоеваний и колониального правления? Как показала Мария Клотц в своем анализе фильма «Вельтгешихте как колониальная история» (Die Weltgeschichte als Kololonialgeschichte) 1926 года, спонсированного колониальными ревизионистскими группами, которые лоббировали возвращение Германской империи, европейцы того времени планировали ход мировой истории в колониальных терминах. Культурные народы (Kulturvölker) вошли в историю, завоевывая и колонизируя другие страны и народы. Определяющим различием между нациями было разделение на колонизаторов и колонизируемых. Только первые были участниками мировой истории, прогресса, цивилизации, подъема. Предотвращение колонизации было равносильно низведению до объекта, а не субъекта истории, фактически отрицанию права на существование. Изучение философии истории Гитлера показывает, что он мыслил именно в этих терминах. Он был убежден, что завоевание движет мировой историей и человеческим прогрессом, и часто говорил о том, что уничтожение Германией еврейства и большевизма спасет западную цивилизацию на благо всего человечества[211].

Но даже если нацисты создали империю и подчинили завоеванные народы колониальному правлению, можно ли объяснить Холокост европейского еврейства с точки зрения имперской и колониальной логики? Сам Лемкин так не считал, ссылаясь на расовую ненависть к евреям и цыганам как на движущую силу их преследований, что на протяжении десятилетий было характерно для «интенционалистских» объяснений Холокоста[212]. Что, если мы воспользуемся транснациональным или глобальным подходом, который рассматривает Холокост в рамках процессов, универсальных для имперских и колониальных ситуаций? У такого подхода есть четыре аспекта.

1. Нацистская политика геноцида в отношении славянских народов в оккупированных Польше и Украине вписывалась в традицию имперских завоеваний с античных времен. В намерения нацистов никогда не входило полное истребление поляков или украинцев, так же как в намерения европейских колониальных держав в Африке не входило истребление африканцев и азиатов, которых они оккупировали. Туземцы были нужны для работы, хотя не следует забывать, что нацисты предусматривали в своих планах уничтожение десятков миллионов «лишних» людей. Однако в условиях тотальной войны, как показывают в своей главе Дэвид Фурбер и Венди Лоуэр, утопические планы изгнания славян и заселения территорий немцами пришлось отложить в пользу производства продовольствия и стабильности. Жестокая партизанская война, развернувшаяся в оккупированной Восточной Европе, также стала преемницей колониальных войн[213].

2. Истребление европейских евреев, напротив, должно быть понято прежде всего с точки зрения геноцида угнетенных. Нацисты рассматривали немцев как коренной народ, который был колонизирован евреями, в первую очередь из Польши, считавшейся родиной мирового еврейства. Со времен еврейской эмансипации антисемиты в Германии (и не только в Германии) жаловались на «иудаизацию» общественной жизни – термин, приравнивающий «еврейское правление» к капиталистической модернизации и социальной либерализации. Типичным примером был Вильгельм Марр, изобретатель термина «антисемитизм», который в 1879 году уподобил еврейскую эмансипацию могуществу Римской империи. «Со всей мощью своих армий гордая Римская империя не добилась того, чего добился семитизм на Западе и особенно в Германии»[214]. Гитлер мыслил в этих терминах. Внимательное прочтение трудов Гитлера показывает, что он считал Германию находящейся под иностранной оккупацией, то есть еврейским господством, с середины Первой мировой войны, когда военная промышленность якобы попала в руки евреев. Для Гитлера «еврей ограбил всю нацию и подчинил ее». Он был склонен говорить о евреях в терминах колонистов, смешивая бактериологические и колониальные метафоры: «Никогда государство не основывалось на мирной экономике, а всегда только на инстинктах сохранения вида, независимо от того, находят ли их в области героических добродетелей или хитрости; одно приводит к арийским государствам труда и культуры, другое – к еврейским колониям паразитов».

Троп колонизации также присутствует в печально известном нацистском пропагандистском фильме 1940 года Der Ewige Jude[215]. Евреи изображаются как народ с «азиатскими и негроидными» элементами, который проникает в Центральную Европу, паразитируя на предыдущих империях. Карты земного шара показывают их распространение.

Везде они были нежелательны. В Испании и Франции народ открыто восстал против них в XIII и XIV веках, и они ушли, в основном в Германию. Оттуда они последовали за арийцами – культурно-творческими немцами, осваивавшими Восток, – пока, наконец, не нашли гигантский неиспользованный резервуар в польской и русской частях Восточной Европы[216].

И оттуда евреи колонизировали весь мир, то есть Африканский, Американский и Австралийский континенты[217].

Более того, его представление о том, что евреи подрывают немецкую национальную целостность, сформулировано в терминах, поразительно похожих на восемь методов геноцида Лемкина. Евреи подрывали нравственность Германии проституцией, ее силу – пацифизмом, ее национальный дух – космополитической прессой и т. д. В начале 1920-х годов, когда Германия находилась в тисках инфляционного кризиса и выплачивала огромные репарации, Гитлер пришел к выводу, что «Веймарская республика – это рабская колония иностранных государств, у нее нет граждан, а есть в лучшем случае подданные». Внутренним врагом, служащим иностранным интересам, был «еврей». Такая ситуация предвещала конец его любимой Германии: «Падение Карфагена – это ужасная картина такого медленного самоистребления нации».

Мнение об оккупации Германии было широко распространено, в частности, в первые веймарские годы, когда в Рейнской области были размещены афрофранцузские войска для обеспечения выполнения репарационных условий Версальского договора. Правые активисты развернули истеричную и в целом успешную пропагандистскую кампанию, в первую очередь посвященную якобы имевшим место изнасилованиям со стороны военнослужащих, обвиняя западные державы в предательстве белой расы путем использования своих неевропейских войск для оккупации и подавления культурного народа (Kulturvolk) – немцев. Эта оккупация, в сочетании с конфискацией немецких колоний Версальским договором и Лигой Наций, усилила впечатление немцев о том, что они оказались вне привилегированного сообщества колонизаторов и стали колонизируемыми. Четыреста так называемых рейнских ублюдков, потомство африканских солдат и немецких женщин, были стерилизованы при нацистском режиме[218].

Неустанное стремление к полному уничтожению евреев, таким образом, лучше всего объясняется с точки зрения расистского национализма угнетенных. Нацисты считали себя национально-освободительным движением, и это самосознание продолжало политику Германии во время Первой мировой войны по якобы освобождению народов Центральной Европы от русского господства. Если антисемитизм нацистов был «искупительным», его особая интенсивность в данный исторический момент не может быть объяснена только многовековым антисемитизмом, который до этого не приводил к подобному геноциду[219]. В сознании нацистов Вторая мировая была войной национального освобождения, а искупление заключалось в устранении иностранного еврейского правления. Понимание этой версии антисемитизма в свете политических эмоций, характерных для центральноевропейских национализмов начиная с XIX века, и более поздних антиколониальных движений позволяет нам контекстуализировать Холокост в более широких транснациональных тенденциях. Расистская ярость подчиненного субъекта не ограничивалась неевропейским миром.

3. Однако бескомпромиссный характер преследования евреев нацистами нельзя понимать исключительно в терминах геноцида угнетенных[220]. Это преследование также имело элементы синдрома безопасности других империй. Хотя это была фантастическая вера, ярость нацистской убежденности в том, что евреи и социалисты ответственны за поражение Германии в 1918 году и последующий гражданский хаос, должна быть оценена более полно. Расовая ненависть, сгустившаяся в паранойю вокруг «иудеобольшевизма», была слишком реальной. Но если в этой синкретической формулировке главной мишенью были евреи, а не большевики, то и расовая ненависть не может быть прочтена только на основе многовековых традиций народного антисемитизма. Ненависть была направлена на «другого», который был не только угрожающим колонизатором, но и, как это ни парадоксально, смертельной угрозой безопасности в виде гражданских и колониальных войн. Национальная травма 1918–1920 годов – военное поражение и коммунистические восстания в Германии – побудила немцев принять экстренные меры, чтобы внутренние враги больше никогда не подрывали нацию и военные усилия[221]. Фактически в данном случае геноцид должен был бы упредить повстанческое движение и красный терроризм. Айнзатцгруппы[222] расстреливали мужчин-евреев как потенциальных партизан летом 1941 года, а вскоре эта мера была распространена на женщин и детей – «профилактическая» мера, которую Советы также использовали для уничтожения предполагаемых «ненадежных элементов» до того, как они могли разжечь восстание и предать государство[223]. Генрих Гиммлер сформулировал связь между убийством евреев и упреждающим противоповстанческим движением в своей печально известной речи в Позене[224] в 1944 году:

В нашей истории это недописанная и никогда не переписанная страница славы, ибо мы знаем, как трудно пришлось бы, если бы сегодня – среди бомбардировок, тягот и лишений войны – у нас в каждом городе все еще оставались евреи в качестве тайных диверсантов, агитаторов и демагогов. Если бы евреи все еще находились в теле немецкой нации, мы, вероятно, уже достигли бы состояния 1916–1917 годов[225].

4. Наконец, нацисты также рассматривали восточных евреев, с которыми они столкнулись в Польше и на Украине, в терминах традиционного колониального «другого»: грязные, ленивые, без гражданства, нецивилизованные[226]. С ними обращались в соответствии с обычными колониальными нормами.

Таким образом, их судьба определялась ситуацией с трудовыми ресурсами, продовольствием и соображениями безопасности. Как только территории были завоеваны и зачищены, оставшихся в живых еврейских мужчин заставляли работать до тех пор, пока в них не отпадала необходимость. Женщин и детей немецкие войска убивали сразу же, поскольку считали их «бесполезными едоками». Нехватка продовольствия привела немецкие гражданские власти к массовым казням евреев, заключенных в гетто в Польше. Масштабы и последовательность этой схемы эксплуатации и убийства поражают, несмотря на случайности и отдельные исключения[227].

Заключение

Фобическое сознание, ответственное за этот геноцид, продолжает озадачивать историков, поскольку в основном их поиски ограничиваются европейскими источниками[228]. Недавний интерес к колониальным геноцидам, отчасти стимулированный повторным открытием трудов Ханны Арендт об империализме, в какой-то мере помогает вписать нацистский проект в глобальные модели. Но Холокост не был колониальным геноцидом в общепринятом понимании этого термина. Это было событие или множество событий, которые объединили четыре различные, даже противоречивые имперские и колониальные логики в одну ужасную параноидальную ментальность и практику, порожденные разочарованной имперской нацией, борющейся против предполагаемого колонизатора.

Благодарности

Я благодарю Роберта Олдрича, Дональда Блоксхэма, Джеффа Эли, Венди Лоуэр, Марка Маккенну, Бернарда Портера, Пию Солберг, Лоренцо Верачини и Наташу Уитли за полезные комментарии к черновым вариантам этой главы.

Глава 2. Антиколониализм в западной политической мысли
Колониальные истоки концепции геноцида
Эндрю Фитцморис

Введение

Большинство глав этой книги посвящены тому, насколько термин «геноцид», введенный Рафаэлем Лемкиным в 1944 году и принятый ООН в 1948-м, может быть применен для осмысления разрушений, вызванных колониализмом за последние 500 лет[229]. В этой главе мы предлагаем инверсию этого вопроса, то есть покажем, что понимание геноцида Лемкиным развилось из критики колонизации, которая берет свое начало в XVI веке и поддерживается последующими поколениями авторов книг о естественных правах и правах человека.

Чтобы понять, что концепция геноцида сама по себе является продуктом истории колонизации, мы должны сначала реконструировать антиимперскую традицию, к которой она принадлежит. Эта традиция была затушевана целым поколением исследователей. По крайней мере с 1980-х годов ученые пытались продемонстрировать, что лишение коренных народов собственности и разрушение коренных обществ происходили в рамках европейского законодательства. «Воля к империи, – по словам Роберта М. Уильямса, – наиболее эффективно осуществляется в условиях верховенства закона»[230]. Либерализму показали, что на его руках кровь[231]. Или, скорее, ключевым фигурам либерального канона показали, что они были апологетами колониализма (хотя мало кто из них назвал бы себя «либералом»). Утверждается, что идея прав в трудах таких мыслителей, как Франсиско де Витория, Гуго Гроций, Джон Локк и Эмерик де Ваттель, развивалась параллельно с рационализацией имперской экспансии. В этой главе я утверждаю, что эти «ревизионистские» версии похоронили глубокий скептицизм в истории западной правовой мысли относительно справедливости колонизации. По иронии судьбы, ревизионистский подход также затушевывает проблемы ответственности. Если все европейцы были едины в своей моральной и правовой уверенности в справедливости колонизации и, более того, если все народы обладают «волей к империи», то можно сказать, что они несли ответственность только в том смысле, что были причиной, но не в том, что сделали выбор[232].

Я буду утверждать, что противостояние завоеванию и колонизации прослеживается в западной политической мысли с начала европейской экспансии в начале XVI века и до XX века. Это было не чем иным, как традицией. Оно основывалось на систематически сформулированных принципах и было самореферентным. Каждое поколение критиков осознавало себя участником полемики, имевшей свою историю, было глубоко осведомлено об этой истории. Хотя либерализм или, в более широком смысле, западная политическая мысль несут большую ответственность за совместное разрушение, эта ответственность становится еще более значительной, когда мы понимаем, что западная политическая мысль одновременно поддерживала устойчивую политическую критику этого разрушения на протяжении более 400 лет.

Аристотелевская критика

До завоевания Америки средневековые европейцы вели долгие и подробные дебаты, которые нашли непосредственное вдохновение в крестовых походах, о том, правомерно ли завоевывать языческие народы[233]. Они спрашивали, обладают ли нехристианские народы правом собственности на свою личность, товары и земли (dominium). Эти дебаты разворачивались между двумя полюсами мнений. Одна точка зрения, представленная теологом XII века Аланом Англикусом, гласила, что всякое господство (dominion) основано на вере в истинного Бога и что земные правители получают свою власть и легитимность от Церкви[234]. Другая точка зрения, сформулированная аристотелевскими философами Парижского университета во главе Фомой Аквинским (1225–1274), использовала естественное право для утверждения, что собственность основана на разуме, а не на вере в Бога и что неверные, следовательно, в равной степени с христианами могут осуществлять владычество[235]. Уже в ходе средневековых дебатов существовала изначальная неуверенность в отношении легитимности неевропейских обществ.

Неопределенность в отношении прав иноверцев получила значительное развитие в трудах о легитимности испанских завоеваний в Америке, начавшихся в 1492 году. Вопрос о правовом статусе завоеваний был детально рассмотрен в XVI веке авторами «Саламанкской школы», особенно ее наиболее влиятельным представителем – Франсиско де Виторией (1485–1546)[236]. Витория, получивший образование как схоластический философ-томист[237] (последователь Фомы Аквинского) и аристотелианец в Парижском университете, занял кафедру теологии в Университете Саламанки в 1526 году. В 1530-х годах, отчасти по инициативе испанской короны, он начал детальный анализ справедливости испанских завоеваний, который представил в своих университетских лекциях. Наиболее значительными среди них стали его рассуждения «Об американских индейцах» (On the American Indians).

Аргументы Витории хорошо известны, но их стоит повторить в деталях, поскольку они, как мы увидим, оказали огромное влияние на антиимперское мышление вплоть до XX века.

Доминиканскому ордену Витории было поручено управлять инками, обращая их в религиозную ортодоксию. В Европе ходили слухи, что конкистадоры оправдывали свои завоевания тем, что цивилизации ацтеков и инков были безбожными и потому справедливо отторгнуты. Аргумент о том, что единственным справедливым обществом является благочестивое общество, был протестантской ересью, а значит, входил в сферу интересов инквизиции и морального авторитета Витории. В связи с этим Витория поставил перед собой простой вопрос: что такое справедливо устроенное общество? Исходя из этого, он мог бы определить основания, на которых завоевания были бы справедливыми, и законность аргументов, которые уже использовались для оправдания завоеваний. На эти вопросы Витория дал характерный для томизма и аристотелизма ответ. Мир, утверждал он, был создан Богом (и управляется) по законам, которые являются универсальными. Они скрыты в природе и поэтому известны как естественные законы. Законы природы существуют в потенциале, и цель (и отличительная черта) человека – раскрыть этот потенциал посредством использования природы. Люди должны пользоваться разумом, чтобы превратить материальный мир в стулья, столы, дома, дороги, мосты и города. Но они также должны преобразовывать моральный потенциал природы, чтобы, например, дружба и природное сообщество могли быть преобразованы в социальные и политические институты, включая брак, семью, религию (христианскую или иную), торговлю, законы и гражданское общество. Там, где проявляются эти внешние признаки использования природы, очевидно, что создано справедливое общество.

Затем Витория указал, что общество американцев, завоеванных испанцами, само собой разумеется, было справедливым, потому что их владения не были, как он выразился в терминах римского права, res nullius, то есть бесхозной вещью[238]. У «индейцев», утверждал он, был «некоторый порядок в их делах: у них есть правильно организованные города, правильные браки, магистраты и повелители, законы, промышленность и торговля, и все это требует использования разума. У них также есть определенная форма религии, и они правильно воспринимают вещи, которые очевидны для других людей, что свидетельствует об использовании разума»[239].

Оставалось, таким образом, рассмотреть законность титулов, на основании которых испанцы заявляли свои права на владения в Америке. Витория отверг Дарение 1493 года, согласно которому папа Александр VI передавал нехристианский мир к западу от Атлантики испанцам, а восточные земли – португальцам, поскольку не признавал притязаний церкви на светскую власть[240]. Довод о том, что народы Америки были безбожными и потому их можно было справедливо лишить владений, он объявил еретическим[241]. Равным образом он отверг утверждение, что владение может быть обосновано «правом первооткрывателя» – такое право применимо лишь к бесхозным вещам или землям, а здесь, как он заметил, «нет нужды долго спорить», поскольку «варвары обладали истинной публичной и частной собственностью»[242]. Он поднял вопрос о том, что «варвары» могут быть безумцами или инфантильными, что может оправдать их защиту (но не кражу их имущества), но он снова отметил, что ясно показал, что у них есть «порядок в их делах»[243]. Затем он пришел к экстраординарному выводу, что «из всего сказанного мною ясно, что испанцы, когда они впервые приплыли в страну варваров, не имели никакого права занимать их страны»[244]. На этом этапе, как заметил Энтони Пагден, Витория, по крайней мере на бумаге, лишил испанского короля права на собственность (dominium) и поставил под угрозу его суверенитет (imperium) в Америке[245].

Отвергнув законность завоевания, Витория затем задался вопросом: на каком основании испанцы могли бы легально находиться в Америке (хотя и не в роли конкистадоров)? И здесь его ответ, как обычно, носил аристотелевский характер, исходя из предпосылки о социальной природе человека. Витория утверждал, что люди – существа общественные (animales sociables); они по природе стремятся жить в сообществах. Естественное братство человечества требует, чтобы все народы народы приветствовали других в своей среде как часть естественного общения и партнерства между «человеком и человеком»[246]. Формами естественного общения являются, например, деятельность миссионеров и мирная торговля. Если же какой-либо народ отвергает это право свободного перемещения и взаимодействия в человеческом сообществе, это следует понимать как нарушение естественного закона, что может создать справедливое основание для войны.

Многие историки утверждают, что этими аргументами Витория дал светское оправдание завоеваниям[247]. Действительно, Витория предоставил материал для оправдания завоеваний последующим поколениям. Будущие поколения утверждали, что индейцы и другие колонизированные народы установили свое господство не за счет использования природы, и требовали соблюдения естественного права на общение, включая право на торговлю и проповедь. Однако сам Витория не описывал индейские общества в этих терминах и не утверждал, что им было отказано в общении. Скорее, он настаивал на том, что именно испанцы, а не индейцы, нарушили естественные права на общение[248]. Он считал, что судьба американских народов тесно связана с судьбой европейцев.

Будучи одним из руководителей инквизиции, Витория не желал допустить, чтобы универсальные притязания церкви или еретический тезис о том, что лишь благочестивые общества могут быть справедливыми, обернулись против европейских государств. Он также стремился защитить права собственности тех, кто законно ею владел. Его опасения оказались пророческими – Европа стояла на пороге двух столетий кровавых войн, которые велись как раз из-за этих вопросов.

Витория не был изолированной фигурой. Его теории естественного права и неприязнь к американским завоеваниям были усилены последующими поколениями ученых в Саламанке, от его знаменитого ученика Доминго де Сото до иезуитов Луиса де Молины и Франсиско Суареса. Они также нашли свое отражение в знаменитом обличении испанской жестокости Бартоломе де Лас Касасом. Важно, что эта традиция естественного права с ее скептическим отношением к поискам стала основой для современных дискуссий о естественных и, позднее, «человеческих» правах.

Гроций и Пуфендорф

Европейские колонизаторы и торговые империи прекрасно осознавали значение трудов Саламанкской школы и те проблемы, которые они создавали для легитимности продолжающихся завоеваний и колонизации. Когда голландцы попытались наладить торговлю в Ост-Индии, они столкнулись с противодействием португальцев, которые апеллировали к праву первооткрывателя и легитимности, дарованной Александром VI. Голландская Ост-Индская компания наняла Гуго Гроция (1583–1645) – одного из самых выдающихся умов своего поколения – для формулировки ответа на португальские притязания. Среди достижений Гроция – создание теории международного права и основание «современной» школы естественного права (базирующейся на универсальности собственного интереса, а не на социальной природе человека). Гроций понимал завоевание Америки так, что большие участки континента были малонаселенными и недостаточно эксплуатировались, хотя он и осуждал завоевание обществ, которые ценят действие естественного права.

Однако в его работах об Ост-Индии, особенно в «Свободном море» (Mare Liberum), его взгляды едва ли отличались от полемики Витория. Вслед за Виторией Гроций разрушил португальские и испанские претензии на dominium и imperium в Индии, посвятив каждой из них отдельную главу: сначала претензии на владение на основании открытия, затем на основании «дара папы», затем «на основании военного титула» или завоевания и, наконец, на основании религии. Отвечая на претензию на «право владения на основании изобретения» или открытия, Гроций следовал рассуждениям Витория о том, что «индейцы» «имеют и всегда имели своих королей, свое содружество, свои законы и свои свободы»: то есть законное общество уже было создано таким образом, что «индейцы» понимали действие естественного права[249].

Более того, Гроций подчеркивал, что само по себе открытие не дает права собственности, ибо «найти» (то есть завладеть) – «это не просто увидеть вещь глазами, но физически завладеть ею»[250]. «Поэтому Витория справедливо утверждает, что испанцы получили не больше власти над индейцами по этой причине, чем индейцы имели над испанцами, если бы кто-либо из них ранее прибыл в Испанию»[251]. Гроций также допускал возможность, о которой говорил Витория, что индейцы могли быть «выжившими из ума и бесчувственными», но пришел к выводу, что они были «изобретательны и остроумны»[252].

По поводу дарения папой Александром Ост-Индии португальцам Гроций прежде всего отметил, что «наш Господь Христос отверг все земные власти», так что он не мог «передать» мирскую власть ни «Петру, ни Римской церкви». И он снова заключил, ссылаясь на авторитетное мнение Каэтана и Витории, что «папское дарование этих провинций не является достаточным основанием [для притязаний] против индейцев»[253]. По вопросу о справедливой войне Гроций заявлял: «Не было никакой причины, чтобы они действительно вели войну. Ибо те, кто преследует варваров войной, как испанцы – жителей Америки, обычно притворяются в двух случаях: что им мешают торговать с ними или что они не признают доктрину истинной религии. Что касается торговли, то португальцы получили ее от индейцев, так что в этом отношении них нет причин жаловаться»[254]. Что касается другого предлога, а именно – завоевания во имя религии, он цитирует Кахетана в отношении доктрины, принятой Виторией, а именно, что в отношении неверных стран «их владыки, хотя и неверные, являются законными владыками, независимо от того, управляются ли они царским или политическим правительством, и они не лишаются владения землями или товарами за свою неверность»[255].

В соответствии с направлением постколониальной политической мысли в недавних исследованиях Гроция утверждается не только то, что он был основателем международного права, но и то, что он был апологетом экспансии Европы, «империалистическим мыслителем»[256]. Таким образом, основы международного права были отлиты в колониальной форме. Полемическая цель «Свободного моря» заключалась не только в том, чтобы бросить вызов португальской колонизации на Востоке, но и в том, чтобы установить торговые права для голландцев[257]. Эти торговые права были поняты как тонкая грань колониального клина. В то же время очевидно, что Гроций ни в коем случае не претендовал на dominium и тем более imperium для голландцев на Востоке. Нельзя не поразиться тому, что труды Витории, как и в случае с Гроцием, часто интерпретировались анахронично – через призму последующих исторических событий.

Критика европейских колониальных практик становится еще более явной, когда мы переходим от Гроция к Пуфендорфу (1632–1694), одному из крупнейших авторов по естественному праву XVII века. Пуфендорф был уроженцем Саксонии, получившим образование в гроцианской школе моральной и политической философии. Одно из поразительных различий между Гроцием и Пуфендорфом заключается в том, как они читали Витория. В то время как Гроций понимал Виторию как нападающего на испанские завоевания, Пуфендорф интерпретировал Виторию как апологета империи и развил собственную глубокую критику обоснований колонизации. По словам Пуфендорфа, Франсиско де Витория в «Релекции об индейцах», часть V, § 3 (Franciscus a Victoria, «Relectiones de Indis», Pt. V, § 3), «не склоняет многих к своей позиции, когда он обсуждает достаточные основания, на которых испанцы чувствовали себя вправе подчинить индейцев»[258]. Он продолжал: «Действительно, грубо пытаться предоставить другим людям столь неопределенное право путешествовать и жить среди нас, не задумываясь о том, в каком количестве они приходят, с какой целью, а также о том, собираются ли они… остаться на короткое время или поселиться среди нас навсегда»[259]. Пуфендорф смог поставить под сомнение рассуждения Витории о праве «естественного общения», поскольку, как и у «современных» авторов естественного права, его понимание естественного права опиралось не столько на предположение о всеобщей человеческой общности, сколько на представление о всеобщем правиле собственного интереса.

Ему почти нечего было сказать о народах, завоеванных европейцами, но он продолжил критиковать юридические аргументы, основанные на «использовании», которые стали поддерживать европейские колониальные предприятия. Повеление Бога о том, что люди должны «пользоваться продуктами земли» (что было основным оправданием колониальных предприятий), не является, по мнению Пуфендорфа, «непосредственной причиной господства»[260]. Господство, утверждал он, возникает из согласия, из договоренности сообщества о природе и границах собственности. Таким образом, община может законно решить использовать собственность, при которой индивиды владеют вещами для собственного пользования, или же они могут предпочесть владеть некоторыми или всеми товарами и землей в «позитивном сообществе», то есть в общинной собственности. В обоих случаях, настаивает Пуфендорф, все притязания посторонних на эти блага исключены. Здесь он косвенно отвергает аргумент колонизаторов, согласно которому туземцы, не установившие индивидуальную собственность, не смогли закрепить право владения. Вслед за этим аргументом Пуфендорф выступил с мощной защитой различий между народами, утверждая, что право собственности и суверенитет могут быть основаны на различных отношениях с землей. Бог, утверждал он, «дал людям неограниченное право» на «землю и ее продукты», «но способ, интенсивность и объем этой власти оставлены на усмотрение и распоряжение людей; хотят ли они, другими словами, ограничить ее в определенных пределах или вообще не ограничивать, и хотят ли они, чтобы каждый человек имел право на все, или только на определенную и фиксированную часть вещей, или чтобы ему была выделена определенная доля, которой он должен довольствоваться и не претендовать ни на что другое»[261]. Он добавил: «Однако Бог был далек от того, чтобы предписывать универсальный способ владения вещами, который все люди должны были соблюдать. И поэтому вещи не были созданы ни собственными, ни общими (в позитивной общности) по какому-либо прямому повелению Бога, но эти различия были созданы людьми позднее»[262].

Английская колонизация Америки

Как Пуфендорф пришел к такому кардинально иному пониманию последствий естественного права для колонизации? И как он пришел к пониманию Витории как апологета европейской экспансии? В период между написанием «Свободного моря» (Mare Liberum) Гроция (1609) и «О естественном праве» (De Jure Naturae) Пуфендорфа (1672) характер европейской колонизации и идеологическое обоснование колонизации претерпели значительные изменения. Нигде эти изменения не были столь очевидны, как в английской колонизации Америки. Английские колонизаторы впитали в себя идеи авторов Саламанкской школы, в частности, Витории, и в результате радикально изменили полемическое воздействие этих авторов. Планы Совета Вирджинии по созданию колонии в Америке, реализованные в 1607 году, были сильно подпорчены трудами Саламанкской школы. На первых заседаниях Совета Вирджинии его члены обсуждали, стоит ли им продвигать свою колонию. В заметках к одному из заседаний записаны дебаты о том, «можно ли придумать какую-то форму оправдания нашей плантации и передать ее… во многие руки». После долгих размышлений члены собрания решили не публиковать обоснование колонии по ряду причин. Прежде всего было отмечено, что, когда испанский король подверг испанское завоевание рассмотрению «казуистов и исповедников» (а именно – Саламанкской школы), они «отвратили его от этого сурового и несправедливого курса». Согласно протоколам Совета Вирджинии, саламанкские писатели «не давали ему [испанскому королю] ни титула, ни доминиона, ни собственности, а только магистратуру и империю [то есть imperium]». Безусловно, здесь Витория все еще читали в том значении, которое он сам имел в виду. Примечательно, что члены Совета заключили: «Поскольку, таким образом, мы будем вынуждены защищать наш титул, еще публично не оспоренный, не только сравнительно, чтобы быть такими же хорошими, как испанцы… но и абсолютно, чтобы быть хорошими против естественного народа: некоторые решили, что лучше воздержаться от этого неэкономного способа провокации и оставить себе возможность обороняться»[263]. Чтение Витории заставило Совет Вирджинии поверить, что они «будут в затруднении» оправдать свой титул в Америке «против естественного народа», то есть индейцев. Проще говоря, англичане, основавшие первую постоянную английскую колонию в Америке, считали, что существует большая вероятность того, что они не имеют там суверенных прав и что их колония несправедливо лишит коренных жителей собственности. К такому выводу их привело чтение наиболее важных ранних дискуссий того времени об идее естественных прав. Колониальные интересы не позволили подобным опасениям их остановить[264].

Однако очевидно, что в этот период, как и во времена Испанской империи, традиция осмысления политических прав понималась как противостояние колонизации. Это беспокойство англичан по поводу лишения собственности неоднократно выражалось на протяжении всего последующего расширения английских поселений в Северной Америке. Английские писатели часто признавали, что коренные американцы живут в законных политических обществах, и отрицали намерение лишить эти народы собственности[265]. Соответственно, английские колонизаторы подчеркивали принцип естественного права, согласно которому «христианин не может ничего взять у язычника против его воли: “Мы не будем брать ничего от дикарей ни силой, ни грабежом, ни ремеслом, ни насилием, ни товарами, ни землями, ни свободой, ни тем более жизнью”»[266].

Как же англичане смогли совместить колонизацию с признанием индейцев цивилизованными народами, обладающими естественными правами? Они не смогли. Они были вынуждены либо признать несправедливость своих действий, либо пересмотреть представление о туземцах как о нецивилизованных народах, обладающих лишь рудиментарными правами. Здесь становятся очевидными проблемы защиты Виторией завоеванных Испанией народов (как и причины, по которым Пуфендорф впоследствии отказался от многих из этих принципов). Защита Витории, основанная на использовании законов природы, была обоюдоострым мечом. Достаточно было изменить эмпирическое описание, чтобы лишить завоеванные народы их прав. «Кто сочтет, – утверждал Уильям Стрэчи, – незаконным деянием укрепление и защиту себя (как того требует природа) всеми возможными средствами, разместив гарнизоны и войска на этих пустынных, необжитых землях, среди мира, из которого они не используют и не знают, как обратить себе во благо, ни единого клочка из тысячи, а потому столь обширные пространства лежат перед ними впустую и бездействуют?»[267] Коренные американцы больше не были гражданскими. Закон природы занимал центральное место в этом переосмыслении; как утверждал поэт-метафизик и декан собора Святого Павла Джон Донн в своей проповеди, обращенной к Вирджинской компании, «по закону природы и народов, земля, никогда не заселенная никем или совершенно заброшенная и беспамятно покинутая прежними жителями, становится собственностью тех, кто будет ею владеть. То же самое происходит, если жители не заполняют землю в той мере, в какой она могла бы приносить урожай для использования людьми»[268].

Помимо использования естественного права для описания коренных американцев как нецивилизованных, англичане прошли через дверь «коммуникации», которую Витория оставил открытой. Они заявили о своих правах на общину и торговлю. Индейцы, по их мнению, не могли отрицать естественные права людей на свободное перемещение, а торговля являлась продолжением этого права. Соответственно, Уильям Стрэчи говорил: «Право народов… признает законным торговать с любыми народами… сами дикари не могут оспаривать или запрещать это, ибо существует общее братство и общность между человеком и человеком»[269]. В этой манипуляции доктринами Саламанки мы находим одну из причин, по которой Пуфендорф счел необходимым оспорить аргументы Витории относительно торговли и общности.

С их помощью англичане пришли к обоснованию колонизации, осуществляемой посредством торговли, которую они отличали от испанской империи, основанной на завоеваниях[270]. Там, где испанцы расширяли свои владения с помощью меча, англичане, по их мнению, делали это посредством освоения земель и прибегали к военным аргументам только для защиты. Это оправдание английской колонизации получило свою самую знаменитую формулировку в «Двух трактатах о государстве» (Two Treatises of Government) Джона Локка (1632–1704), в частности – в его эссе «О собственности» (Of Property), во втором трактате. Действительно, Локка часто считают автором обоснования колонизации путем возделывания земли (известного как «аргумент земледельца»), хотя основные части этого аргумента были готовы, как мы видели, более чем за 70 лет до написания им этих трактатов. В часто цитируемых отрывках Локк утверждал, что, хотя земля была дана Богом в общее пользование «всем людям, однако каждый человек обладает правом собственности на свою собственную личность». Из этого следовало, что «труд его тела и работа его рук, можно сказать, принадлежат ему». Все, с чем человек «смешивает свой труд» и таким образом «присоединяет» его к себе, «он тем самым делает его своей собственностью»[271]. Будучи поклонником Пуфендорфа, Локк не сомневался, что чем шире использование, или эксплуатация, природы, тем сильнее собственность. По этой причине притязания народа, владеющего общей собственностью, будут «уравновешены» теми, кто стремится к «собственности труда».

В самом деле, коренные американцы были виновны в том, что не извлекали выгоду из даров природы: «Акр земли, дающий здесь 20 бушелей пшеницы, и такой же акр в Америке, который при аналогичной обработке дал бы тот же урожай, несомненно, имеют одинаковую природную, внутреннюю ценность. Однако польза, которую человечество получает от первого за год, оценивается в пять фунтов, тогда как от второго – возможно, не стоит и пенни, если оценивать всю прибыль, полученную индейцем от этой земли, и продать ее здесь: по правде говоря, не составит и 1/1000»[272].

Нет никаких сомнений в глубине участия Локка в колонизации Каролины, которое выходило за рамки его должности секретаря лордов-собственников Каролины. Также нет сомнений в том, что защита английской колонизации была важной целью «Двух трактатов» Локка[273]. Действительно, большая часть ревизионизма в постколониальной политической мысли была сосредоточена на Локке по двум причинам: потому что он остается одной из самых важных фигур для либерализма и потому что его апология колонизации была недвусмысленной.

Эмер де Ваттель и Кристиан Вольф

Я выделил два распространенных ответа на противоречие между доктринами естественного права и колонизацией. Один из них заключался в описании колонизированных народов как нецивилизованных, и Локк сделал классическое заявление в этом жанре. Другой вариант – объявить лишение собственности несправедливым. Дискуссии о правах коренных народов оказывались в ловушке между этими полюсами. Они часто демонстрируют двусмысленность, которая выдает осознание того, что традиция мышления о правах использовалась для защиты коренных народов так же активно, как и для нападок на них. Эта напряженность очевидна даже в некоторых самых драматических нападках на права колонизированных народов. Книга Эмера де Ваттеля «Право народов» (Droit des Gens) (1758) широко рассматривается как изложение локковских принципов, и в дискуссиях XVIII и XIX веков о правах колонизированных народов она цитировалась чаще, чем «Два трактата» Локка. Ваттель (1714–1767) неоднократно доказывал, что индейцы были лишены собственности справедливо, поскольку они претендовали на большее количество земли, чем могли использовать: «Жители этих обширных территорий скорее кочевали, чем населяли их»[274]. Он поддерживал аргумент, что возделывание почвы устанавливает самые сильные права на собственность на землю. Хотя Ваттель и сформулировал аграрный аргумент, ему не хватало непоколебимой уверенности Локка в том, что лишение собственности народов, которые, как считалось, находились на более ранних стадиях исторического развития, оправдано естественным правом. Как Витория и Гроций, он презирал европейскую доктрину открытий, согласно которой мореплаватели претендовали на право собственности от имени своих государей в силу того, что «воздвигли некий памятник»[275]. Он был согласен с тем, что «завоевание цивилизованных империй Перу и Мексики было отъявленной узурпацией». И по этой причине он восхвалял «умеренность» пуритан Новой Англии, которые «выкупили у индейцев землю»[276]. А позже, во второй книге, он сделал двусмысленное замечание о том, что

племена, скитающиеся по стране, подобно народам-пастухам, и перемещающиеся по ней по мере необходимости, владеют ею сообща: она принадлежит им в отличие от всех других народов; и мы не можем, не совершая несправедливости, лишить их тех земель, которыми они пользуются… Дикари Северной Америки не имели права присваивать себе весь этот огромный континент; и поскольку они не могли заселить все эти регионы целиком, другие народы могли бы без несправедливости поселиться в некоторых их частях, при условии, что они оставят туземцам достаточно земли.

Осторожность Ваттеля усилилась, когда он заявил, что ни одна нация не имеет права сужать границы «арабов-скотоводов», если только «она не испытывает недостатка в земле» или «в случае крайней необходимости»[277]. Это был заметный отход от приглашения Локка использовать избыточный потенциал природы, который никак не зависел от давления, оказываемого на колонизатора.

Отход Ваттеля от Локка отчасти объясняется влиянием Кристиана Вольфа (1679–1754), самого выдающегося автора по международному праву в первой половине XVIII века.

Ваттель был добросовестным учеником Вольфа, который сформулировал самую четкую со времен Витории защиту суверенных прав неевропейских народов, особенно тех, которые считались не живущими в цивилизованном обществе. В самом деле, хотя Витория изо всех сил защищал подданных испанского завоевания, он делал это потому, что считал их цивилизованными. Вольф восполнил пробел, созданный Виторией, благодаря которому неевропейские народы можно было заново описать как нецивилизованные. Прежде всего он установил, что «неизвестные земли, населенные каким-либо народом, не могут быть заняты иностранными государствами»[278]. Он также признал, что «отдельные семьи, живущие на одной земле, следует отличать от народов и к ним нельзя применять то, что было доказано относительно прав и обязанностей народов»[279]. Затем он перешел к вопросу об «отдельных семьях, живущих вместе на определенной территории». Он неоднократно утверждал, что

если семьи не имеют оседлого места жительства, а скитаются по невозделанным диким землям, то в этом случае тем не менее считается, что они молчаливо согласились с тем, что земли на этой территории, на которых они меняют место жительства по своему усмотрению, являются общими, подлежащими использованию отдельными лицами, и не следует сомневаться, что они не намерены допустить, чтобы их лишали этого использования посторонние. Поэтому предполагается, что они занимали эту территорию в отношении земель, находящихся в их пользовании, и, следовательно, совместно приобрели право собственности на эти земли, так что пользование ими принадлежит всем без исключения. Поэтому эти земли являются объектом смешанного общинного владения[280].

Он признавал, что «вещи занимают ради их использования», но при этом утверждал, что «если, действительно, отдельные семьи привыкли кочевать по невозделанным диким местам на манер скифов [классический пример варварства раннего Нового времени], то намерение кочевать, обусловленное этим целевым использованием, дает достаточное свидетельство о занятии земель, находящихся в их пользовании, хотя они и не основали на них постоянного поселения»[281].

Вольф даже поставил под сомнение центральную роль «использования» (столь важную для Локка), приблизившись к пониманию Пуфендорфа, согласно которому право собственности основывается на согласии. Сказав, что вещи приобретаются для их использования, он смог заявить, в полном противоречии с Локком, что «право собственности не теряется от неиспользования»[282]. В своей потрясающей критике колониальной практики XVII и XVIII веков он утверждал, что земли «отдельных странствующих семей» «могут быть никем не заняты, кто бы ни пришел на территорию, населенную этими семьями, даже если в это время те, кто населяет территорию, не используют эти земли»[283]. Вольф пришел к неизбежному выводу, что imperium, или суверенитет, на который претендовали современные колонизаторы, недействителен в той мере, в какой он основывался на том, что мы привыкли называть аргументом земледельцев. В главе «Могут ли отдельные семьи быть подчинены гражданскому суверенитету» он просто заключил, что «никто не имеет права подчинять отдельные семьи гражданскому суверенитету». «По природе все люди свободны, – утверждал он, – и поэтому, поскольку право, данное человеку от рождения, не может быть отнято ни у кого, поскольку оно, несомненно, отнимается частично, если кто-либо подвергается гражданскому суверенитету против своей воли; в любой гипотезе никто не имеет права подчинить гражданской власти отдельные семьи, проживающие на определенной территории»[284].

Критика империи в конце XVIII века

Эти замечательные настроения развили признание, уже намеченное Пуфендорфом, что претензии каждого общества на право собственности должны быть оценены, по крайней мере в некоторой степени, в его собственных терминах. Эта естественно-правовая защита прав коренных народов – с ее релятивизмом – должна была превратиться в мощную атаку на европейскую империю конца XVIII века. Витория и многие из тех, на кого он оказал влияние, оспаривали справедливость европейской империи на том основании, что существуют универсальные законы поведения и что, согласно этим законам, неевропейские народы в достаточной степени соответствуют человеческим нормам, так что лишать их собственности было бы несправедливо. Писатели XVIII века, которых называют «мыслителями Просвещения», развили естественно-правовую критику империи в нечто совершенно иное. Они выступали против империи на основе морального релятивизма – то есть на том основании, что человечество формируется через свои нравы и что нравы разных народов несопоставимы. Этот сдвиг от универсализма к релятивизму начался в работах Пуфендорфа и Вольфа, отчасти в ответ на колониальные манипуляции с универсализмом естественного права. Санкар Муту, пишущий о конце XVIII века, недавно раскрыл глубину этого антиимперского мышления и его основу в том, что он называет «культурным» пониманием человечества (хотя, как отмечает Муту, «культура» не была термином, используемым в этом смысле в XVIII веке)[285]. Иллюстративный анализ Муту сосредоточен на Дени Дидро (1713–1784), Иммануиле Канте (1724–1804) и Иоганне Готфриде Гердере (1744–1803), хотя он ошибочно утверждает, что антиимперская мысль была характерна исключительно для второй половины XVIII века.

В анонимных отрывках из книги аббата Рейналя «Философская и политическая история поселений и торговли европейцев в обеих Индиях» (Histoire philosophique et politique des établissements et du commerce des Européens dans les deux Indes, 1770) Дидро делает резкие выпады против европейской экспансии, напоминающие труды Лас Касаса: «Дикие европейцы! Сначала вы сомневались, не являются ли жители только что открытых вами областей животными, которых вы можете убивать без угрызений совести, потому что они черные, а вы белые. Чтобы вновь заселить одну часть земного шара, которую вы опустошили, вы развращаете и обезлюдиваете другую»[286]. Аналогично Кант, который в начале своей карьеры принадлежал к Вольфианской философской школе, доминировавшей в немецкой философии в середине XVIII века, осуждал тиранию европейских колонизаторских держав. Он заявлял:

Можно еще спросить, не следует ли нам, когда ни природа, ни случай, а только наша собственная воля приводит нас в соседство с народом, который не имеет никаких перспектив на гражданский союз с ним, разрешить основать колонии, если нужно, силой, чтобы установить с ними гражданский союз и привести этих людей (дикарей) в законное состояние (как это было с американскими индейцами, готтентотами и жителями Новой Голландии [то есть Австралии]); или (что не намного лучше) основать колонии путем обманной покупки их земли и таким образом стать владельцами их земли, используя свое превосходство без оглядки на их первоначальное владение[287].

И Гердер настаивал на релятивизме, который питал это отвращение к колонизации: «Пусть будет восстановлена справедливость по отношению к другим видам жизни, которым, исходя из строения Земли, суждено наравне с земледелием способствовать развитию человечества.

Если природа где-либо достигла своей цели, она достигла ее везде. Практическое понимание человеческих существ должно было расцвести и принести плоды во всем своем многообразии: и поэтому столь разнообразная Земля была предназначена для столь разнообразного вида»[288].

Широко распространено мнение, что понятие естественных и, следовательно, универсальных прав перестало действовать с самого начала XIX века и оставалось таковым вплоть до Второй мировой войны[289]. После Французской революции традиция естественных прав трансформировалась в заботу о правах «человека», которая благодаря влиянию национализма XIX века отступила перед конкретными национальными заботами. Согласно этой точке зрения, «права человека становились все в большей степени политическими правами», что означало, что они были ограничены определенными видами политических режимов, а именно – «цивилизованными» обществами[290]. Сохранение своих отличительных прав стало заботой каждого конкретного режима. Соответственно, на протяжении XIX века забота о колонизированных народах выражалась, по словам Энтони Пагдена, как «обязанность», а не в терминах неотъемлемых прав этих народов. Это общее понимание аргументов XIX и начала XX века в защиту коренных народов: такие аргументы характеризуются, как «филантропические» или «гуманитарные» настроения, которые чаще всего выражали миссионеры[291]. Эти «гуманитарии» руководствовались скорее своим христианским долгом, чем пониманием традиции естественных прав[292].

Понимание XIX века как лишенного языка универсальных прав ошибочно. Традиция естественных прав продолжала процветать в XIX и начале XX века. По крайней мере, это видно из того, что аргумент «земледельцев», который по своей сути является доктриной естественного права, активно использовался для отрицания того, что коренные народы имеют права. Атака на права коренных народов должна была вестись с точки зрения универсальных прав, и для этой атаки был мобилизован канон теоретиков прав (чаще Ваттель, чем Локк). Но традиция универсальных прав также использовалась в позитивном смысле на протяжении всего XIX века для защиты колонизированных народов и противостояния произволу колонизаторов. Здесь мы рассмотрим лишь два показательных случая.

XIX век – Сакс Баннистер

Сакс Баннистер (1790–1877) был во многом типичным представителем «гуманитарной» оппозиции колонизации в XIX веке. Баннистер, безусловно, с энтузиазмом относился к достоинствам «цивилизации» и, соответственно, поддерживал идею цивилизаторской миссии. Но он был ярым критиком реальности колонизации и, в частности, лишения собственности коренных народов. В его мышлении присутствовали «гуманитарные» элементы, и он был тесно связан с кампанией против рабства. Однако термин «гуманитарный» часто использовался скорее в ярости, чем в самоописании, что должно заставить более осторожно относиться к его историческому использованию[293]. Оппозицию Баннистера колонизации можно более точно описать как участие в традиции антиимпериалистической политической мысли. Он обладал огромными знаниями об истории колонизации, колониальных злоупотреблений и противодействия колонизации и использовал эти знания в своих кампаниях. Он написал несколько рассказов, по его собственным словам, о «всем ходе британской колониальной истории». Он также написал «Защиту индейцев Северной Америки» (Defense of the Indians of North America), отдельные исследования Южной Африки, Северной Африки и Австралии, а также многочисленные биографические очерки, в том числе о Гердере[294].

Важно отметить, что, хотя Баннистер осуждал насилие и преступления поселенцев на колониальной границе, причиной колониальных злоупотреблений он считал администрацию колониального управления в Лондоне и ратовал за реформирование этого управления. Он также претендовал на то, чтобы основывать свои труды на непосредственном опыте колонизации. В 1823 году он был направлен в Канаду в качестве комиссара, ответственного за реформу Индейского департамента[295]. С 1823 по 1826 год он служил первым генеральным прокурором Нового Южного Уэльса. В этой должности он, очевидно, отстранился от дальнейшей государственной службы. Впоследствии, по его собственным утверждениям, он основал в 1836 году в Лондоне Общество защиты аборигенов, которое сыграло важную роль в критике обращения с коренными народами, и подал материалы по расследованию обращения с аборигенами в парламентский избирательный комитет 1837 года[296].

Во многих своих работах Баннистер признал свершившийся факт колониального суверенитета и занимался вопросами dominium, или собственности. Он последовательно выступал против лишения коренных народов собственности. Но иногда Баннистер также бросал вызов imperium колонизирующих держав, особенно в тех случаях, когда он видел, что колонизация только начинается, а не уже завершена. Например, в своем «Обращении в поддержку Алжира и Северной Африки» (Appel en faveur d’Alger et de l’Afrique du Nord), ныне, судя по отсутствию цитат, явно не прочитанном, Баннистер нападал на попытку колонизации, начатую французами в Алжире и Северной Африке в целом. Он опубликовал это обращение на французском языке и в Париже, чтобы быть уверенным, что оно дойдет до целевой аудитории[297]. Баннистер призывал французское правительство не продолжать то, что он назвал «проектом истребления»: «Тем не менее каждый день предлагаются новые планы обогащения Франции за счет Алжира. Не рассматривая их все, напомним о проекте уничтожения (E) миллионов людей, которым страна принадлежит с таким же правом, как Париж французам»[298]. Затем он декларировал: «Напротив, мы требуем независимости для североафриканцев в подлинном значении этого слова и в том виде, в каком ее декларируют; и для ее установления мы просим, чтобы коренные жители страны были призваны заявить перед лицом Европы о своем мнении относительно наиболее подходящей формы правления. Они сами должны определить эту форму, а Европа, и особенно Франция, должна поддержать их мудростью и честью. Франция должна стать другом свободной Африки»[299].

Баннистер старался заверить свою французскую аудиторию, что он не осуждает колониальные злоупотребления Англии, оставаясь слепым по отношению к злоупотреблениям своей страны: «Мы не должны позволить Англии забыть, что унижения, которым подвергаются народы Северной Африки, являются лишь повторением тех унижений, которые причиняет Англия народам Южной Африки». Потоки африканской крови, пролитой без провокации, в Кафрери в 1828 году (H); произвол, оставленный без компенсации, на границах мыса Доброй Надежды; хладнокровная резня, совершенная в Австралии в 1826 году (I), без учета всех законов, слишком красноречиво навязывают английскому правительству молчание»[300]. Важно отметить, что Баннистер основывал свои надежды не на филантропии или гуманности, а на языке «прав» и апелляции к legislation internationale, или международному праву[301].

Сейчас важно рассмотреть, почему противники европейской колонизации так страстно настаивали на ущемлении прав колонизированных народов. Несомненно, в их возражениях присутствовали высокие идеалы. Очевидно, что многие противники руководствовались верой в общечеловеческие ценности и заботой о человеческом достоинстве. Но мотив высоких побуждений – недостаточное объяснение для устойчивого противостояния на протяжении 500 лет, которое представляет собой антиимперскую традицию. «Экспансия» Европы, продолжавшаяся эти 500 лет, шла параллельно и – в определенной степени – стимулировалась формированием современного европейского государства[302]. Создание государства было, по определению, консолидацией суверенной власти над территорией и ее населением. Создание «территориальной компетенции» вызвало реакцию европейских подданных, которые стремились определить пределы и регулирование суверенной власти (особенно в отношении вопросов собственности и религиозной совести)[303]. Одним из основных политических языков, используемых для определения этих пределов, был язык прав, который был разработан в основном на основе теорий естественного (и римского) права[304]. Защита от злоупотреблений суверенной властью требовала универсальных законов, касающихся природы суверенной власти и статуса подданных. Витория, Пуфендорф, Вольф и Кант наиболее известны как основоположники концепции прав в западной политической мысли. Многие из этих авторов провозглашали и развивали теории естественных (а позднее и «человеческих») прав, делали вопрос о правах колонизированных народов центральным в своих дискуссиях. Если законы, касающиеся государей и подданных, были универсальными, то несоблюдение европейским государем или его представителями прав колонизированного народа теоретически приравнивалось к нарушению прав европейских подданных. Следует помнить, что эти авторы вели свои дискуссии о правах на протяжении столетий, когда Европа была погружена в конфликты между суверенами с абсолютистскими претензиями и подданными, требующими соблюдения основных прав. Сакс Баннистер, например, писал на фоне чартизма и давления, направленного на расширение франшизы в Англии[305]. Важно отметить, что он много писал не только о колониальной реформе, но и о реформе британского правительства и британской системы образования. В этом контексте угроза, которую эти писатели представляли для имперского величия или колониальных прибылей своих государей, была для них второстепенной.

К озабоченности политическими правами европейцев мы должны добавить второй, связанный с этим контекст, который побуждал европейских авторов писать о правах колонизированных народов. На протяжении всего колониального периода Европа пережила несколько оккупационных войн – от религиозных войн XVI–XVII веков до Наполеоновских войн и Первой и Второй мировых войн. Проблемы законов оккупации во время войны были очень похожи, а во многом и идентичны тем, которые преобладали в колониях (хотя, конечно, военная оккупация не всегда приводила к заселению). Европейские авторы, занимавшиеся вопросами колониальной оккупации, часто подчеркивали, что завоевательные армии в Европе, обладая imperium, не имели прав владения и были обязаны уважать законы оккупированной страны[306].

Аналогичным образом в международном праве колонизацию, несмотря на все усилия сторонников, часто трудно отличить от завоевания, осуществляемого с помощью войны (именно так рассуждал председатель Верховного суда Маршалл в Соединенных Штатах в 1823 году). Параллели между этими двумя ситуациями были настолько велики, что термин «оккупация» применялся в обоих случаях, а для объяснения обеих ситуаций использовался один и тот же свод норм международного права.

Антиимперская реакция на Берлинскую конференцию (1884–1885)

На этом фоне, конечно, можно утверждать, что универсализм теоретиков естественных прав имел весьма специфическую и корыстную мотивацию. О том, что теории прав колонизированных народов были спровоцированы европейскими интересами, свидетельствует работа Шарля Саломона «Захват территорий без господина» (Charles Salomon’s L’Occupation des Territoires sans Maître) (1887), трактат о правах колонизированных народов и полномочиях колонизаторов.

Саломон (1862–1936), доктор права в Париже, принадлежал к последнему антиимперскому направлению, которое я хочу рассмотреть. Он тщательно проследил развитие теорий прав колонизированных народов от детального изучения Витории до истории европейской колонизации. Центральное место в его исследовании занимала проблема, дает ли суверенитет права на собственность, отмечая, что «долгое время считалось… что суверенитет – это право собственности». Он ответил, что «эта опасная концепция… принятая абсолютной монархией, была полностью исключена из публичного права современных государств Французской революцией»[307]. Этот ответ ясно показывает, что было поставлено на карту при обсуждении прав коренного населения: конфликт между могущественными государствами с прерогативой власти, абсолютной или иной, и требованиями свободы со стороны европейских подданных.

Инициатива Саломона, касающаяся защиты прав коренных народов, принадлежит к целому ряду договоров, подписанных по тому же вопросу после Берлинской конференции 1884–1885 годов между колониальными державами. Непосредственной целью конференции было установление правил, которые должны применяться в быстро развивающейся колонизации Африки. Эти правила гласили, что суверенитет колонизатора в Африке будет признан только на основании «эффективной оккупации» (то есть не на основании открытия или поднятия флага). Тем не менее согласованный в Берлине акт вызвал многочисленные отклики со стороны авторов по международному праву. Многие были обеспокоены юридическим произволом, в котором действовали колонизаторы. Другие, не оспаривая принципов, согласованных в Берлине, были недовольны их реализацией на практике. Следствием этого стала серия работ о пределах имперских полномочий, условиях, при которых территория может быть оккупирована, и правах оккупированных народов[308].

Гастон Жез (1869–1953) был во многом типичным представителем этих авторов. В своей «Теоретической и практической работе об оккупации» (Étude Théorique et Pratique sur L’occupation) (1896) Жез признал критику Берлинской конференции: «Однако, скажут нам, в 1884 году, во время Берлинской конференции, у держав была прекрасная возможность продемонстрировать в высшей степени свои великодушные намерения и заявить перед всем миром о своем абсолютном уважении суверенных прав варварских народов. И все же Декларация не содержит, ни явно, ни неявно, ничего подобного»[309]. Однако Жез не согласился с этим суждением. Он утверждал, что Берлинский акт содержит достаточно подзаконных актов для защиты суверенитета и собственности коренных африканцев и что последующие злоупотребления этими правами были вызваны действиями государств и компаний без учета соглашения[310]. Рассматривая антиимперскую традицию, Жез отметил: «Как уже говорил Витория в VI–X веках, цивилизованные державы имеют не больше прав на захват территорий дикарей, чем дикари на оккупацию европейского континента. Право народов не признает никакого различия между варварами и так называемыми цивилизованными: люди всех рас, белых или черных, желтых или красных, какими бы неравными они ни были на самом деле, должны считаться равными в законе»[311]. Затем он обратился к Канту, чьи антиимперские мысли, как говорят, были забыты в XIX веке: «Теория не нова, но не ранее конца XVIII века она начала набирать многочисленных последователей. Один из первых, философ Кант, в превосходных выражениях изложил ее в своих “Метафизических элементах доктрины права” (Metaphysical Elements of the Doctrine of Law) мы не имеем права “без особого договора” колонизировать землю другого народа»[312]. Он отмечает замечания Канта о пределах, которые колонизаторы должны соблюдать при поселении рядом с другим народом, и приводит положение Канта о том, что, «если речь идет о пастушеских или охотничьих народах (как готтентоты, тонгузы и большинство американских народов), чей образ жизни требует обширных и пустых областей, мы не можем прибегать к насилию, но необходимо получить договор, и даже тогда нельзя пользоваться невежеством этих аборигенов относительно уступки их земель»[313]. К этому он добавил восклицание Жерара де Рейневаля, первого посла Франции в США, о том, что «европейские завоевания в Индии, Африке и Америке нарушили все принципы естественного права и права народов»[314]. Высказывая свою точку зрения, Жез резюмировал: «При лучшем рассмотрении мы принимаем решение в пользу абсолютного права коренных народов. Мы считаем, что противоположная теория не делает ничего другого, как под предлогом цивилизации утверждает максиму “сила есть право” и нарушает под видом законности фундаментальное правило расового равенства»[315].

Жез имел долгую карьеру и действовал в соответствии со своими убеждениями. Когда итальянцы под руководством Муссолини вторглись в Эфиопию, он предложил свои услуги в качестве выдающегося юриста-международника Хайле Селассие, королю Эфиопии, и представлял его интересы.

Эфиопия оспаривала легитимность итальянского завоевания в Лиге Наций[316]. Его действия вызвали «яростные» демонстрации со стороны французских монархических и националистических правых в конце 1935 и 1936 годах. С января по март 1936 года демонстранты, в том числе молодой Франсуа Миттеран, не давали Жезу читать лекции в Парижском университете. Аналогичным образом во время Второй мировой войны Жез оспаривал власть оккупационной немецкой армии над французской еврейской общиной. Эти два случая были связаны между собой – ведь, как хорошо понимал Жез, законы оккупации действуют и в колониях, и в европейских войнах.

Немецкая оккупация Европы привела именно к тем нарушениям прав европейцев, против которых выступали авторы, писавшие о колонизации. Одним из осудивших эти нарушения, был, конечно же, Рафаэль Лемкин. Лемкин считал «законы оккупации» главным вопросом правления стран оси в оккупированной Европе. Как автор работ по международному праву, он был знаком с литературой о законах колониальной оккупации[317]. В неопубликованных рукописях Лемкин много писал об испанских завоеваниях Америки, подробно рассматривая действия испанцев в Мексике, Перу и Юкатане[318]. Суждения Лас Касаса, в частности, а также Витории были центральными в его изложении этой истории. В предложении Лемкина к неопубликованной книге «Введение в изучение геноцида» (Introduction to the Study of Genocide) среди семи оснований для «важности проекта» он перечислил «международное право и отношения». Здесь Лемкин ясно дал понять, что концепция геноцида в том виде, в котором он ее разработал, опирается на традицию антиколониальных трудов, у истоков которой стояли Витория и Лас Касас:

История геноцида дает примеры пробуждения гуманитарных чувств, которые постепенно кристаллизовались в формулах международного права. Пробуждение мировой совести можно отнести к тем временам, когда мировое сообщество заняло активную позицию по защите человеческих групп от вымирания. Бартоломе де Лас Касас, Витория, гуманитарные интервенции – все это звенья одной цепи, ведущей к провозглашению геноцида международным преступлением со стороны ООН[319].

Лемкин умер, так и не успев написать об этой антиколониальной традиции и определить место своей собственной мысли в ней.

Вопрос о том, можно ли осмысленно использовать слово «геноцид» для описания ужасов колонизации в течение столетий, предшествовавших тому контексту, в котором Лемкин ввел этот, остается спорным. Но если перевернуть эту проблему с ног на голову, то можно задать несколько важных вопросов, например: какое влияние оказала колонизация на концепцию геноцида? Представляется, что развитие концепции геноцида опиралось не только на непосредственный контекст немецкой оккупации Европы, а на историю колонизации и, в частности, на традицию антиколониальной политической и правовой мысли, которая была широко представлена в работах по международному праву в поколении, предшествовавшем написанию Лемкиным книги «Правление государств „Оси“ в оккупированной Европе» (Axis Rule). Именно по этой причине Лемкин провел обширное исследование колониальных оккупаций, которые он изучал на предмет случаев геноцида[320]. Очевидно, что Лемкин пытался распространить применение своего неологизма «геноцид» на контексты, выходящие за рамки немецкой оккупации Европы. Он пытался прочесть колониальное прошлое с точки зрения европейского настоящего. Но, очевидно, он также понимал, что колониальная история является важным контекстом для развития идеи геноцида, так что на другом уровне он прослеживал свои интеллектуальные шаги в колониальное прошлое. Концепция универсальных прав человека, которая имеет основополагающее значение для понимания геноцида как преступления, в значительной степени сформировалась в ходе дебатов о статусе колонизированных народов[321]. Образование Лемкина в области международного права научило его понимать, что одна сторона этих дебатов была сформирована традицией антиимперского мышления. Он должен был понимать, что лишение собственности и уничтожение оккупированных народов в колониях происходило вопреки противодействию откровенных критиков последующих поколений. Он также должен был понимать, что занимает свое место в этой антиимперской традиции. Именно как часть этой традиции и следует понимать его работу.

Глава 3. Являются ли колонии поселенцев геноцидными по своей сути?
Перечитывая Лемкина
Джон Докер

Все наше культурное наследие – это результат вклада всех народов. Мы можем лучше всего понять это, если осознаем, насколько обеднела бы наша культура, если бы так называемым неполноценным народам, обреченным Германией, таким как евреи, не было позволено создать Библию или родить Эйнштейна, Спинозу [sic]; если бы поляки не имели возможности дать миру Коперника, Шопена, Кюри, чехи – Гуса и Дворжака, греки – Платона и Сократа, русские – Толстого и Шостаковича.

Рафаэль Лемкин, «Геноцид – современное преступление»[322]

…колониализм нельзя оставлять безнаказанным.

Рафаэль Лемкин, «Введение в изучение геноцида»[323]

В этой главе я исследую связь геноцида и колониализма в трудах Рафаэля Лемкина, блестящего польско-еврейского юриста (1900–1959). Я выделю три аспекта его мысли:

Во-первых, концепция геноцида, созданная Лемкиным, дает основу для разграничения и обсуждения различных видов геноцида в истории – например, геноцида как эпизода или геноцида как более длительного процесса.

Во-вторых, концепция геноцида Лемкина связывает колонии-поселения и геноцид в конститутивной и неотъемлемой взаимосвязи. Наконец, Лемкин в своих опубликованных работах, но в большей степени в неопубликованных рукописях разработал методологию, позволяющую проводить тонкий, сложный и многогранный анализ поселенческо-колониальной истории в связи с геноцидом как длительным процессом, который также может включать в себя более острые деструктивные эпизоды и события.

Я буду постоянно подчеркивать важность для Лемкина понятия «культурный геноцид». В своей яркой, незаконченной автобиографии «Совершенно неофициальный человек» (Totally Unofficial Man), написанной незадолго до смерти в 1958 году, Лемкин сожалеет, что не смог убедить соответствующий комитет ООН, заседавший в Париже после Второй мировой войны, включить в итоговую конвенцию статью о «культурном геноциде»: «Я успешно защищал ее на протяжении двух проектов. Это означало уничтожение культурных особенностей группы, таких как язык, традиции, памятники, архивы, библиотеки, церкви. Короче говоря, души нации. Но в комитете эта идея не нашла достаточной поддержки, и я с тяжелым сердцем решил не настаивать на ней». Ему пришлось отказаться от идеи, которая, его словам, «была очень дорога»[324].

Достоинства определений Лемкина

Лемкин задумался о геноциде задолго до развязывания Германией Второй мировой войны. В 1933 году он был молодым прокурором в Варшаве, уже тогда он посвятил себя проекту по криминализации особо тяжких преступлений. Гитлер только что был избран в правительство Германии. В последний момент польское правительство, опасаясь, что Лемкин поставит его в неловкое положение, не позволило ему покинуть Польшу, чтобы выступить на конференции Лиги Наций по унификации уголовного права, проходившей в Мадриде[325]. В докладе, представленном в его отсутствие, предлагалось признать преступления варварства и вандализма в качестве новых преступлений против права народов, то есть против всего международного сообщества. Акты варварства, которые он также называет актами уничтожения, подрывают фундаментальные основы этнической, религиозной или социальной общности. Это действия, которые в целом варьируются от массовых убийств и погромов до разрушения экономического существования членов коллектива, а также «всевозможные жестокости», посягающие на «достоинство личности» в рамках кампании по уничтожению группы. Лемкин также предложил для той же конференции признать преступлением вандализма уничтожение культурного наследия коллектива, проявляющегося области науки, искусства и литературы. Он отметил, что вклад любого конкретного коллектива в мировую культуру составляет богатство всего человечества, даже если он обладает уникальными характеристиками. Поэтому уничтожение любого произведения искусства любой нации должно рассматриваться как акт вандализма, направленный против мировой культуры. Такие действия, по словам Лемкина, свидетельствуют об асоциальном и разрушительном духе, который потрясает совесть человечества и порождает крайнюю тревогу за будущее[326].

Примечательно, что уже в 1933 году Лемкин в работе под заголовком «Варварство и вандализм» собрал многие черты своего знаменитого ныне определения геноцида в книге 1944 года «Правление государств “Оси” в оккупированной Европе» (Axis Rule in Occupied Europe)[327]. В частности, мы можем отметить широту его формулировки 1933 года, согласно которой варварство и вандализм подразумевают систематическое и организованное разрушение социального порядка коллектива группы, что может включать как прямые убийства, так и действия экономического, морального, интеллектуального и культурного характера. В своем определении 1944 года он снова говорит, что геноцид является составным и многообразным, что он означает скоординированный план различных действий, направленных на разрушение основных жизненных устоев группы. Такие действия могут, но не обязательно влекут за собой массовые убийства. Они затрагивают политические, социальные, правовые, интеллектуальные, духовные, экономические, биологические, физиологические, религиозные и моральные аспекты. Такие действия касаются вопросов здоровья, продовольствия и питания, семейной жизни и заботы о детях, рождения и смерти – все это рассматривается в связи с геноцидом и как часть геноцида. Такие действия включают вопросы чести и достоинства народов, а также будущего человечества как мирового сообщества[328].

Преемственность между 1933 и 1944 годами касается широкого спектра разрушительных действий против той или иной группы. Однако в 1944 году появляется и нечто существенно новое, когда Лемкин говорит, что геноцид может включать в себя две фазы, что это двуединый процесс. Вот ключевой отрывок из первой страницы девятой главы «Правление государств “Оси”» (Axis Rule): «Геноцид имеет две фазы: первая – уничтожение национального уклада угнетенной группы; вторая – навязывание национального уклада угнетателя. Это навязывание, в свою очередь, может быть осуществлено по отношению к угнетенному населению, которому разрешено остаться, или только к территории, после удаления населения и колонизации территории собственными гражданами угнетателя»[329]. Если в 1933 году Лемкин сосредоточился на геноциде как на эпизоде, акте или событии, то теперь он пишет, что геноцид может быть и процессом, который описывает и переплетает геноцид и поселенческий колониализм.

Исследования идеи

Тем не менее в своих опубликованных работах Лемкин, похоже, никогда не обсуждал геноцид в отношении европейских колоний-поселенцев как часть всемирно-исторического процесса. В книге «Правление государств “Оси”» (Axis Rule) Лемкин рассказывает о том, как немецкий «оккупант», чтобы навязать свой национальный уклад, «организовал систему колонизации» в районах, которые Германия хотела присоединить к себе, включая Западную Польшу, Люксембург и Эльзас-Лотарингию: «Польское население было переселено из своих домов, чтобы освободить место для немецких поселенцев, которые были привезены из Прибалтики, центральных и восточных районов Польши, Бессарабии и из самого рейха. Имущество и дома поляков передаются немецким поселенцам, а чтобы побудить их к проживанию в этих районах, поселенцы получают множество привилегий, особенно в виде налоговых льгот»[330]. В эссе «Геноцид – современное преступление» (Genocide – A Modern Crime), написанном в апреле 1945 года, он снова ссылается на колонизацию, с иронией отмечая, что там, где «народ, например поляки, не мог удостоиться чести принять германизм, их изгоняли из этого района, а их территория (западная часть Польши) должна была быть германизирована путем колонизации»[331]. Представляется очевидным, что во время Второй мировой войны Лемкин разработал свою идею связи геноцида и колонизации главным образом на примере нацистской колонизации западной Польши[332].

Лемкина глубоко волновали не только современные события, какими бы катастрофическими они ни были, но и исторические геноциды. В книге «Совершенно неофициальный человек» (Totally Unofficial Man) он говорит, что с «самых юных лет» его интересовали исторические рассказы о примерах истребления национальных, расовых и религиозных меньшинств. Здесь же Лемкин пишет, что всегда «чувствовал, что история гораздо мудрее, чем юристы и государственные деятели». Он признается, что с ранних лет «испытывал особое удовольствие от одиночества, возможности думать и чувствовать без внешних помех» и что «одиночество» стало неотъемлемым условием его жизни. История, судя по всему, была его пожизненной спутницей. Как известно, в послевоенные годы он неустанно работал в зарождающихся кругах ООН, убеждая влиятельных людей в необходимости принятия конвенции ООН, криминализирующей геноцид[333]. Лемкин вспоминает, что даже в самые напряженные дни и ночи он читал или перечитывал книги по истории, чтобы сохранить себя «внятным и решительным», и убеждал делегатов ознакомиться с историческими случаями геноцида: «Пусть история, – писал он, – обратится к ним с мольбой». Он понял, что просто показать «Правление государств “Оси”» (Axis Rule) комитетам и делегатам недостаточно, потому что это опирается на один преступный опыт – опыт нацистов. Необходимо «использовать весь доступный опыт прошлого». Он начал перерабатывать исторические случаи геноцида и представлять их делегатам в виде меморандумов[334].

В автобиографии Лемкин рассказывает о примерах геноцида, которые волновали его с ранних лет, – примерах, взятых из древности и до наших дней. Среди них – уничтожение христиан Нероном, набег монгольских полчищ на Русь, Польшу, Силезию и Венгрию в 1241 году, преследование евреев в России царем Николаем I, мавров в Испании и разорение гугенотов. Когда в 1941 году Лемкин и другие беженцы добрались до Японии, направляясь в США, он размышлял о жестоких преследованиях 30 000 японских католиков в XVII веке, обращенных в христианство португальскими и испанскими миссионерами[335].

В сноске к девятой главе «Правление государств “Оси”» (Axis Rule) Лемкин приводит примеры войн на истребление, в которых народы и группы населения были полностью или почти полностью уничтожены, включая разрушение Карфагена в 146 году до н. э. и Иерусалима Титом в 72 году н. э.; религиозные войны ислама и крестовые походы; резню альбигойцев и вальденсов; осаду Магдебурга во время Тридцатилетней войны. А в войнах, которые вели Чингисхан и Тамерлан, происходили массовые убийства[336].

Из его опубликованных работ в книге «Правление государств “Оси”» (Axis Rule), а также из его эссе и автобиографии кажется очевидным, что исторические случаи геноцида, хотя и многочисленные и обширные, которые вдохновили Лемкина на его одинокую многолетнюю борьбу за признание концепции геноцида в международном праве, не включали европейские поселенческие колонии в Америке, или Южной Африке, или Австралии. Однако в своих неопубликованных исследованиях и работах 1940–1950-х годов и вплоть до своей смерти в 1959 году Лемкин не ограничивал геноцид европейской историей, а также с присущими ему тонкостью и проницательностью размышлял над сложной проблемой намерения в контексте геноцида и поселенческих колониальных обществ[337].

Рукописи Лемкина: книга обретает форму

В Американском еврейском историческом обществе в Нью-Йорке хранятся коробки с рукописями Лемкина с такими названиями[338]: «Немецкая резня в Эрреро (Юго-Западная Африка): Доклад Генеральной Ассамблеи, эссе и памфлеты» (German Massacre at Herrero (Southwest Africa): General Assembly Report, Essay and Pamphlets); «Британское обращение с Ирландией» (British Treatment of Ireland); «Карл Великий» (Charlemagne); «Немецкое угнетение славян и восточных европейцев» (German Oppression of Slavs and East Europeans); «Немецкое угнетение славян и восточных европейцев (польское)» (German Oppression of Slavs and East Europeans (Polish)); «Книга «История геноцида и переписка по исследованию северо-американских индейцев» (History of Genocide Projected Book and North American Indian Research Correspondence); «Обращение испанцев с индейцами Южной Америки» (Spanish Treatment of South American Indians); картотеки исследований с заголовками «Мориски» (Moriscos), «Североамериканские индейцы – порабощение» (North American Indians – Enslavement), «Североамериканские индейцы – европейская экспроприация земель» (North American Indians – European Expropriation of Land), «Североамериканские индейцы – истребление» (North American Indians – Extermination), «Североамериканские индейцы – насильственное переселение» (North American Indians – Forced Relocation), «Североамериканские индейцы – мисцеллани» (North American Indians – Miscellany), «Испанцы – американские индейцы» (Spaniards – American Indians), «Испанцы – перуанские индейцы» (Spaniards – Peruvian Indians), «Испанцы – индейцы Юкатана» (Spaniards – Yucatan Indians) и более общим названием карточки – «Психология и социология геноцида» (Psychology and Sociology of Genocide)[339].

При ближайшем рассмотрении становится очевидным, что в 1940-х годах Лемкин с помощью студентов-исследователей работал над книгой об истории глобального геноцида. Некоторые главы, очевидно, должны были касаться геноцида в древности, например случаев геноцида, совершенного асирийцами против народов Древнего мира, включая гебров и вавилонян (Subseries 2, Box 8, Folder 1). В ящике 8, папка 6 (Box 8, Folder 6), есть упоминание о Карле Великом, которого Лемкин выделяет как одного из самых выдающихся «геноцидистов»[340] в истории: в 772 году Карл Великий начал завоевательную войну против язычников-саксов, проживавших на восточной границе Франкского княжества, – кровавую войну, которая продолжалась более 33 лет. Лемкин ссылается на решение Карла Великого в 774 году либо заставить саксов принять христианскую религию, либо истребить их[341]. Другая папка касается ранней современной Европы, например преследований католиков при Елизавете в XVI веке (Box 8, Folder 4) или обращения Великобритании с Ирландией (Box 8, Folder 5), особенно Кромвеля и его «режима плантации, при котором у ирландцев отбирали землю, католики не могли занимать ни земли, ни должностей, а также голосовать. Была запущена схема “трансплантации” (подобная турецкой), бывшие землевладельцы были изгнаны, а их владения перешли к импортным лендлордам». Здесь упоминается «экономический» и «культурный» геноцид против ирландцев с раннего европейского периода до наших дней.

Очевидно, что в этих рукописных эссе и заметках Лемкин создавал исторический и сравнительный подход, который основывался на его определении геноцида в «Правлении государств “Оси”» (Axis Rule), но при этом расширял его во временном и пространственном отношении. Ученый, который только-только создал само слово «геноцид» в 1944 году, теперь, несколько лет спустя, создавал метод анализа и обсуждения ситуаций геноцида в Древнем мире и европейской истории в целом; метод, который он также собирался применить к примерам европейской колонизации по всему миру.

В 1947 году Лемкин искал финансовую помощь, чтобы провести исследования для своей книги о геноциде. Его обращение в Рокфеллеровский фонд не увенчалось успехом; Лемкин получил леденящее душу письмо с отказом (папка 11: Note from a Roger F. Evans, Assistant Director of Social Sciences for the Rockefeller Foundation, dated 6 November 1947). Однако, по счастливой случайности, в папке 11 обнаруживается, что Лемкин все-таки получил поддержку из другого источника – фонда «Викинг» (фонда научных благотворительных и образовательных целей), расположенного в Нью-Йорке. В отчете о проделанной работе Полу Фейосу, директору по исследованиям фонда «Викинг», он пишет, что работа над проектом началась 1 марта 1948 года и что Йельская юридическая школа предоставляет офис и пишущую машинку, а также оплачивает расходы на ассистента-исследователя. Лемкин сообщает фонду, что сбор данных ведется по «разделам, охватывающим физический, биологический и культурный геноцид», при этом особое внимание уделяется роли, которую играют «правительства, группы и отдельные лица в совершении преступления», и что «также изучаются психологические и социологические факторы». Лемкин перечисляет «следующие случаи геноцида», по которым собирались данные.

1. Ранние христиане.

2. Евреи в Средние века; евреи в царской России.

3. Мориски в Испании.

4. Индейцы в Латинской Америке.

5. Вальденсы.

6. Армяне.

7. Гугеноты.

8. Греки в Турции.

9. Турки под греческой оккупацией в 1922 году.

10. Индейцы в Северной Америке (частично).

Лемкин добавляет, что часть исследовательских материалов была «предоставлена в распоряжение нескольким членам Редакционного комитета ООН по геноциду, с которыми автор проекта работает в постоянном контакте».

Рядом находится письмо от 25 мая 1948 года от исследовательницы Биргит, которая рассказывает, что после того, как она провела для него исследование по Юкатану, она написала материалы о продаже спиртного и рабстве индейцев; об индейцах Равнин и калифорнийских индейцах (включая насильственное выселение из папоротниковых долин в бесплодные горы, где индейцы голодали: «Бессудные убийства и военные действия против индейцев, которые отказывались уходить, восставали или изредка возвращались за едой»); о резне равнинных индейцев в Сэнди-Крик («худший тип зверств a [sic] la Europe»), резне в Уошите и Вундед-Ни; об уничтожении бизонов, чтобы заморить индейцев голодом; о запрете племенной культуры в ранних резервациях и отказе от поставок продовольствия; об индивидуальном выделении земли, чтобы уничтожить жизнь племен. Биргит пишет, что она «широко использовала» книгу Джона Кольера «Индейцы Америки» в своих исследованиях для Лемкина в Публичной библиотеке в Нью-Йорке[342].

В очередном письме от 22 июля 1948 года, адресованном сотруднику Фонда «Викинг» Полу Фейосу, Лемкин сообщает, что работа над его книгой о геноциде продолжается, и высказывает общее мнение о книге как об истории: «Исторический анализ призван доказать, что геноцид – не исключительное явление, а что он происходит в межгрупповых отношениях с определенной регулярностью, как убийства между отдельными людьми». Лемкин пишет Фейхосу, что в связи с «расширением объема книги и необходимостью дополнительных исследований» декан Йельской школы права Уэсли А. Стерджес щедро выделил средства на пятьсот дополнительных часов для своего научного ассистента.

Из писем в папке 11 явствует, что проект действительно расширялся. Дополнительная поддержка, к счастью, поступила от другого нью-йоркского финансирующего органа – Фонда Люциуса Н. Литтауэра. В письме Гарри Старра, его президента и казначея, отмечается «письменное заявление Лемкина и несколько обсуждений, которые мы провели по этому поводу», и заверяется, что средства в размере 5000 долларов будут предоставлены Фонду исследований геноцида Лемкина при Йельской школе права. Старр пишет, что, насколько он понял из слов Лемкина, грант поможет нанять «нескольких научных сотрудников», необходимых для завершения работы над манускриптом, который будет опубликован «в двух томах». Проект, как обрисовал ему Лемкин, будет заключаться в изучении «каждого важного геноцида» с древнейших времен до наших дней в его «исторических, юридических, психологических, политических, социологических, экономических, религиозных и культурных аспектах». В каждом случае должен быть проведен обзор «предпосылок и условий», приведших к геноциду, «методов и приемов, использованных при совершении преступления», и его «последствий для общества в виде гибели людей, уничтожения экономических ресурсов и культурных ценностей».

Книга Лемкина, посвященная изучению истории геноцида, была уже на подходе, и это замечательное достижение, учитывая, сколько времени он, должно быть, уделял консультациям с членами комитетов ООН по поводу предлагаемой конвенции о запрещении этого преступления. Как говорил Лемкин, два вида деятельности – исторические исследования и современное международное право – шли параллельно, подпитывая друг друга.

Методология Лемкина

Лемкин продолжал работать над книгой в течение 1950-х годов. В письме из ящика 8, папка 11, от 26 февраля 1951 года в Фонд Люциуса Н. Литтауэра он обращается к Гарри Старру с благодарностью за постоянную поддержку; он считает, что щедрость фонда позволит ему закончить книгу и «выразить, наконец, научным образом многие идеи по теме геноцида, которые мучили мой ум в течение многих лет». Он также доверительно сообщил Старру, что предпочитает «основывать исследования на документах, а не на книгах», и по этой причине недавно провел некоторое время «в библиотеках Нью-Йорка и в частных коллекциях в поисках до сих пор не опубликованных документов, касающихся уничтожения цыган и армян».

После этих писем в папке 11 ящика 8 лежат две напечатанные на машинке страницы, озаглавленные «Пересмотренный конспект дел о геноциде» («Revised Outline for Genocide Cases»), в которых кратко излагается подход Лемкина к историческому изучению геноцидов и которые, вероятно, датируются примерно 1951 годом. Я воспроизвожу этот набросок.

ОБНОВЛЕННАЯ СХЕМА ДЕЛ О ГЕНОЦИДЕ

1. Фон

Исторический

2. Условия, приводящие к геноциду

Фанатизм (религиозный, расовый)

Ирредентизм (национальные устремления)

Социальный или политический кризис и перемены

Экономическая эксплуатация (например, рабство)

Колониальная экспансия или военное завоевание

Доступность группы жертв

Эволюция геноцидных ценностей в группе геноцидистов (презрение к чужакам и т. д.)

Факторы, ослабляющие группу жертв

3. Методы и приемы геноцида

Физические:

Резня и увечья

Лишение средств к существованию (голод, незащищенность и т. д. – часто в результате депортации)

Рабство – подверженность гибели

Биологические:

Разделение семей

Стерилизация

Уничтожение плода

Культурные:

Осквернение и уничтожение культурных символов (книг, предметов искусства, религиозных реликвий и т. д.)

Разграбление

Разрушение культурного лидерства

Разрушение культурных центров (городов, церквей, монастырей, школ, библиотек)

Запрет на культурную деятельность или кодексы поведения

Насильственное обращение в другую веру

Деморализация

4. Геноцидисты

Ответственность

Намерение

Мотивация

Чувство вины

Деморализация

Отношение к группе жертв

Противодействие геноциду внутри группы геноцидистов

5. Пропаганда

Рационализация преступлений

Апелляция к народным верованиям и нетерпимости; сеяние раздора (разделяй и властвуй)

Искажение и обман

Запугивание

6. Ответы группы жертв

Активный:

Пассивный (эмоциональный, ментальный):

Террор

Концепции геноцида и его преступлений

7. Реакция внешних групп

Против геноцида

Безразличие к геноциду

Попустительство геноциду

Сотрудничество в деморализации (эксплуатация ситуации геноцида)

Страх стать потенциальными жертвами

8. Последствия

Культурные потери

Изменения в населении

Экономические потрясения

Материальный и моральный упадок

Политические последствия

Социальные и культ. изменения

В следующей папке (коробка 8, папка 12) Лемкин приводит примеры геноцида, взятые из истории Северной и Южной Америки, где он применяет на практике и постоянно использует категории анализа схемы. Примечательно, что Лемкин не оправдывает колонизаторов в том, что касается смерти от болезней. В работе «Эссе об обращении испанцев с индейцами Южной Америки (без даты)» (Spanish Treatment of South American Indians Essay (n.d.)) он, опираясь, в частности, на наблюдения Лас Касаса, последовательно приводит «методы геноцида – физические», которые включают резню, рабство и лишение средств к существованию; семейная жизнь игнорировалась, хлеб из корнеплодов часто был единственной пищей; когда рабы заболевали, их оставляли умирать или в лучшем случае отправляли домой. Обращение с индейскими женщинами представляло собой один из аспектов биологического геноцида, «смерти расы». Матери-рабыни, измученные голодом и усталостью, не могли кормить своих детей. Детей нередко уносили испанцы; некоторых индианок не только насиловали без разбора, но и забирали, чтобы «пополнить гаремы испанских колонистов». Что касается физического геноцида, то население островов катастрофически падало. На Багамах население сократилось с 50 000 почти до нуля. Население Никарагуа было почти полностью уничтожено; за 14 лет более 600 000 человек погибли. Лемкин говорит, что Лас Касас утверждал, что общее число индейцев, убитых в испанской Америке, превысило 20 миллионов. Лемкин добавляет, что в это число не входят те, кто умер от переутомления, рабы, убитые в шахтах, индейцы, убитые во время активных боевых действий, а также казненные пленники.

Культурный геноцид мог происходить по-разному. Уничтожались культурные центры. Важное значение имела религия. Лемкин упоминает об «изощренном виде культурного геноцида», совершенного испанскими миссиями, которые были распространены в Мексике, Калифорнии, Луизиане и других местах. Он отмечает, что «хотя большинство индейцев, возможно, не были обращены в христианство силой, можно предположить, что они не имели представления ни о христианстве, ни о жизни и тяготах, которые ожидали их после крещения». Как только они поддавались наставлениям отцов, их судьба была предрешена; они больше не могли вырваться из-под влияния церкви или миссии. Миссионеры, например, в церкви в Сан-Франциско совершали мессу на латыни и испанском, не прилагая никаких усилий к изучению местного языка. Телесные наказания применялись к индейцам обоих полов, не выполнявшим своих религиозных обязанностей; если индеец сбегал из деревни миссии, его приводили солдаты и били плетьми.

Продолжая применять свой метод, Лемкин приводит примеры других категорий геноцида – от экономического до политического. Были грабежи и разграбление индейских богатств. Уничтожение индейских лидеров – убийство вождей или королей одного за другим. Под заголовком «Ответственность» он утверждает, что за редким исключением колонисты Новой Испании были виновны в геноциде: «колонисты были виновны по всем пунктам». Колонисты и их сторонники при дворе в Испании твердо решили сорвать все попытки остановить геноцид, в том числе не исполнять королевские приказы о запрете рабства и других злоупотреблений и скрывать от короля важную информацию; везде, где только можно, колонисты и их сторонники в метрополии пытались сорвать попытки Лас Касаса добиться слушания в Испании.

Затем Лемкин обсуждает дальнейшие аспекты геноцида во время испанской колонизации под заголовком «Мотивация», включая язвительный рассказ о мотивах Колумба, которые включали не только жадность к золоту и богатству, но и желание, заявленное королеве Изабелле, обратить массы жителей Востока в католичество. Он весьма критично оценивает Колумба и тот исторический пример, который он подал будущим колонизаторам Северной и Южной Америки:

После открытия Вест-Индии и первого прилива восторга от того, что в очаровательной стране живут такие мирные и дружелюбные туземцы, Колумб ожесточился и стал примером для последующих колонистов. Возможно, он был разочарован тем, что не обнаружил богатств, на которые рассчитывал. Во всяком случае, он плохо управлял своей колонией и допускал всевозможные преступления геноцида. Чтобы искупить свою вину за участившиеся рассказы о неудачных открытиях и плохом управлении, он отправил индийских рабов в Испанию. Для него рабы составляли главное богатство острова, и он хотел нажиться на них и получить прибыль. Таким образом, он подал пример того, что стало позором и скандалом испанского завоевания в Новом Свете…

Лемкин предлагает один из аспектов колонизации и имперского господства над другими (о котором также размышляла Ханна Арендт): «влияние внезапного богатства и власти» приводит к деморализации или вырождению моральных стандартов европейцев – колонизаторов, завоевателей, геноцидистов[343].

Тем не менее Лемкин не представляет мотивы и этическое мышление группы геноцидистов как единообразные, и здесь его рассуждения действительно поразительно глубоки и имеют далекоидущие последствия для общей истории европейской колонизации, а также для этического поведения и возможностей самого человечества. В частности, он проводит различие между обществом метрополии и колониальными поселенцами. Говоря об отношениях между европейской метрополией и колониями за морями, Лемкин в статье «Противодействие изнутри» (Opposition from Within) отмечал, что испанское правительство никогда не разрешало рабство в Новой Испании. В 1500 году королева Изабелла приказала губернатору Бобадилье уважать свободу и безопасность индейцев, но Бобадилья, у которого было много рабов-индейцев, проигнорировал королевский приказ. Столкнувшись с таким упорным нарушением приказов короны, королева Изабелла ввела новую систему под названием «энкомьенда»[344], которая должна была заменить пресловутую рабовладельческую систему и служить для защиты, а также для добровольного и мирного обращения индейцев в христианство. Однако колонисты быстро воспользовались новой ситуацией и использовали ее как прикрытие для возобновления рабства, которое теперь стало еще более одиозным и лицемерным. Лемкин делает социологический вывод о том, что геноцид «в значительной степени зависит от интересов» и что определенные группы, осуществляя геноцид против одной или нескольких групп, будут объявлять себя противниками геноцида против другой или других групп. Королева Изабелла, размышляет он, хотя и стала покровительницей индейцев и стремилась защитить их свободу и благосостояние от колониальных злоупотреблений, сама «только что совершила возмутительный геноцид против испанских мавров – как физический, так и культурный».

Лемкин утверждает, что отношения между угнетателем и жертвой в истории всегда нестабильны. Он указывает на «странное превращение жертвы геноцида в геноцидиста», как в случае с немцами-протестантами, которые покинули Европу из-за культурного геноцида, направленного против них, но затем совершили физический геноцид в Венесуэле ради наживы. Когда-то преследовавшиеся как еретики немцы, которые колонизировали Венесуэлу в XVI веке, «были не менее жестоки, чем испанцы». Тем не менее Лемкин предостерегает от восприятия геноцида или противодействия ему как «мотивированных исключительно эгоистическими соображениями или групповой лояльностью», поскольку часто появляются удивительные люди, чье противодействие выходит за рамки личных или групповых интересов или полностью игнорирует эти интересы: «Таким образом, Лас Касас вышел далеко за рамки обычной церковной оппозиции геноциду в Индиях; он проповедовал доктрину гуманизма, которая фактически выходила за рамки ценностей его собственного времени». Возможно, подумал я, отдавая дань уважения Лас Касасу, мы можем сказать то же самое о самом Лемкине в его страстном интеллектуальном и юридическом противостоянии геноциду в истории.

Затем Лемкин рассматривает испанскую колонизацию Америки с точки зрения других своих категорий: рационализации и искажения (индейцы обладали, по словам Лемкина, «высокой степенью культуры» в таких местах, как Юкатан, Мексика и Перу, но первые испанские завоеватели распространяли среди жителей Испании рассказы о том, что индейцы были недочеловеками и занимались каннибализмом; репутация Лас Касаса была «постоянно очернена теми, кто хотел защитить дело геноцида»). Он обсуждает реакции виков (покорность, бегство, семейное и массовое самоубийство, сопротивление, страх перед христианством). Здесь также есть эссе о Юкатане, в котором Лемкин снова использует свой широкий метод исследования геноцида, описывая через различные категории разрушение и гибель целого образа жизни, основ существования группы.

Повторяющиеся функции

В подсерии I, ящик 7, папка 2, в напечатанном на машинке эссе, определяющем «природу геноцида», Лемкин отмечает, что «методы физического геноцида повторялись на протяжении всей истории». К таким повторяющимся методам относятся «массовые увечья» как «существенный элемент преступления геноцида». Другой повторяющийся метод очевиден в обращении испанцев с морисками: их депортация из Испании, где их грузили на корабли под «невыносимым солнцем» и тысячи людей умирали от солнечного удара. Он сравнивает эту технику депортации под смертоносным солнцем с депортацией и принудительным маршем 1,2 миллиона армян, из которых выжили только 10 %. Другой повторяющийся метод биологического геноцида – нападение на семью, разделение мужчин и женщин и лишение возможности деторождения; здесь Лемкин ссылается на ситуации, в которых в разной степени участвовали турки, квакеры, греки, славяне, альбигойцы и гугеноты. Еще один часто повторяющийся прием – передача детей: «Дети могут быть изъяты из данной группы с целью их воспитания в рамках другой человеческой группы, расовой, религиозной, национальной или этнической». В этой связи Лемкин приводит множество примеров из истории: гугеноты, альбигойцы, Турция; насильственное изъятие еврейских детей в России при царской власти[345]. Он также включает в качестве повторяющейся черты геноцид политических групп.

В серии III, подсерии I, папке 7 Лемкин развивает тему изъятия детей в истории. Он приводит цитату из лекции, прочитанной профессором юридического факультета Афинского университета А. Н. Тайринтанесом по случаю открытия кампании «Спасите детей» (Афины, 29 мая 1949 года). Во времена султана Селима и после него турецкие похитители, заткнув уши, чтобы причитания убитых горем матерей не доходили до их сердец, входили в греческие деревни, чтобы забрать детей. В XX веке коммунистические партизаны увезли около 28 000 детей из Северной Греции за железный занавес.

Смерть от болезней, голод и эпидемии могут повторяться и колонизаторы не должны считаться безупречными, как будто они просто сторонние наблюдатели. Лемкин в папке 10 серии III, подсерии I поднимает вопрос о геноциде и болезнях. Ссылаясь на книгу Кольера «Индейцы Америки» (Indians of the Americas), Лемкин утверждает, что принудительное переселение индейцев в поселения должно квалифицироваться как геноцид, поскольку социальная дестабилизация, вызванная изгнанием индейцев с их собственных земель, привела к эпидемическим заболеваниям из-за скученности в поселениях.

Лемкин указывает на сложность установления намерений. В папке 10 находится копия рукописного письма, первоначально хранившегося в Британском музее, от Geo. Крогана, Форт-Питт, апрель 1763 года, Его Превосходительству сэру Джеффери Амхерсту. Наряду с цитатой из этого печально известного письма, призывающего распространять оспу среди «этой смертоносной расы», имеется примечание Лемкина: «Входящие материалы должны быть проверены в Британском музее». Он просит исследователя выяснить, был ли этот план когда-либо осуществлен и существовали ли в то время другие планы британцев по массовому истреблению людей. Лемкин предполагает, что, даже если геноцидное намерение может быть установлено, исследование все равно должно подтвердить, что оно было осуществлено, напоминая о том, что Клод Роусон в книге «Бог, Гулливер и геноцид» (2001) проводит различие между желанием, которое не хочет быть реализовано, и желанием, которое стремится к исторической реализации[346].

Северная Америка

Просматривая картотеку исследований в подсерии 3, коробке 9, папках 1–21, датированных 1948–1949 годами, мы видим, что Лемкин фокусируется на аспектах геноцида, совершенного англичанами, французами и американцами после обретения независимости, которые представляют собой комплексный исторический процесс на протяжении нескольких столетий, в том числе и в XIX веке: лишение коренных народов их земель (с разрешения или без разрешения центральных властей), похищение, порабощение, высылка и депортация, часто сопровождавшиеся принудительными маршами, захватом детей, болезнями из-за скученности в резервациях, недостаточным питанием и лекарствами, саморазрушением, вызванным введением и продажей спиртного, урезанием и лишением юридических прав, культурным геноцидом (например, перевоспитанием детей в школах-интернатах, отрезанием кос, запретом родных языков, индейской культуры и религиозных обрядов, принуждением детей к христианству) и массовыми убийствами.

В карточке, озаглавленной «Североамериканские индейцы – рабство», Лемкин связывает рабство с культурным геноцидом: «Рабство можно назвать культурным геноцидом par excellence. Это самый эффективный и основательный метод уничтожения культуры и десоциализации человека» (карточка 11). Здесь Лемкин имеет в виду рабство в Новой Англии пленников, захваченных во время войны с пекотами, в Массачусетсе, Новом Плимуте и Коннектикуте, а также рабство индейцев в середине XVII века в Виргинии, Северной Каролине и Мэриленде.

В материалах в коробке 9, папке 12 серии III, подсерии 3 Лемкин проводит важное различие между «культурными изменениями» и «культурным геноцидом». После утраты охотничьих угодий индейцы были вынуждены принять «экономическую и социальную систему белого человека», и это можно назвать «культурными изменениями» «радикального и, возможно, бесчеловечного типа (учитывая страдания поколений, подвергшихся этим изменениям)». Такие серьезные культурные изменения «становятся культурным геноцидом (и физическим геноцидом)» только тогда, когда не принимаются адекватные меры для облегчения перехода от кочевой к сельскохозяйственной жизни, а индейцы, лишенные земель в ходе уступок и военных действий, остаются «без земли и без пищи».

Даже когда (отмечает Лемкин там же) индейские народы были уже готовы к «сельскохозяйственной обработке», как в случае с пятью южными племенами, имело место «принудительное переселение на западную территорию в плачевных условиях», что было одновременно «культурным и физическим геноцидом»: «Здесь не было речи о покупке необрабатываемых земель и “цивилизации” индейцев. Единственной целью было изгнание индейцев, чтобы освободить место для белых». Различие между культурными изменениями и культурным геноцидом я рассмотрю ниже.

В коробке 9, папке 12 серии III, подсерии 3, на открытке, озаглавленной «Кольер. Культурный геноцид против равнинных индейцев», Лемкин упоминает об использовании «концентрационных лагерей» как части стратегии, которая также включала голод и систематическое истребление источников пищевых ресурсов, таких как бизоны. Использование термина «концентрационные лагеря» вызывает интерес, если вспомнить утверждение Ханны Арендт о том, что отличительной чертой тоталитаризмов XX века, нацистского и сталинского, является наличие не просто заключения, а концентрационного лагеря; в таком лагере, страстно утверждала Арендт, происходит атака на экзистенциальные условия, необходимые для человеческой жизни: «настоящее, в котором можно думать, пространство, в котором можно действовать», насильственное отрицание пространственных и временных требований свободы[347]. Для Арендт концентрационный лагерь представлял собой беспрецедентную атаку на человеческую свободу в современности, тотальное господство над человеческой жизнью. Для Лемкина, как следует из подобных ссылок на североамериканскую колонизацию, концентрационные лагеря и составляющее их тотальное господство были повторяющейся чертой исторического геноцида, включая историю западного колониализма[348].

Карточки Лемкина представляют собой душераздирающее чтение. Особенно это касается записей Лемкина о насильственном переселении и депортации индейцев, которые всегда оплакивали потерю своих родных мест. Серия 3, подсерия 3, коробка 9, папка 14, например, рассказывает о депортации чероки из Джорджии. Депортация чокто в начале 1830-х годов была сопряжена с огромными страданиями, в том числе с тем, что депортация, на которой настаивали власти, происходила зимой, и Лемкин комментирует это так: «Я не понимаю, почему их не заставили уехать весной или летом». Многие депортированные, плохо одетые, умерли от переохлаждения, деморализации и холеры. Лемкин отмечает, что чокто были глубоко привязаны к почве и не желали эмигрировать. Во время переворота в Крике пленные воины были скованы вместе в 90-мильном марше, за воинами следовали старики и немощные, по сильной жаре, когда свирепствовали инфекционные заболевания; больных перевозили на переполненных лодках. В стране царили нищета и страдания. Лемкин отмечает, что оставшихся криков подвергли физическому геноциду. В то время как воины криков были призваны на службу против семинолов, их семьи остались на востоке в «концентрационных лагерях»: снова использование термина, обычно ассоциирующегося с явлением XX века, которое Лемкин сам подробно изучал.

Культурные изменения и культурный геноцид

В Нью-Йоркской публичной библиотеке хранятся материалы Лемкина, которые, по-видимому, относятся к его размышлениям о геноциде в середине или конце 1950-х годов. В эссе «Введение в изучение геноцида» («Introduction to the Study of Genocide») (катушка 3, коробка 2, папка 1), из которого я уже приводил цитату для второго эпиграфа и которое, по-видимому, является описанием его проекта для гранта или издательства, Лемкин дает характерное для него широкое определение геноцида. Это «органическая концепция, имеющая множество влияний и последствий», и она «всегда существовала в истории»: «геноцид преследовал человечество на протяжении всей истории, и… последние столетия были особенно богаты случаями геноцида». В разделе «Объем проекта» Лемкин снова перечисляет «категории», составляющие его методологию для еще не законченной книги (включая «психосоциологические реакции» жертв, преступников и внешнего мира), и излагает свой план глав, с заголовками для раздела «Современность», где он вводит «тасманийцев» и, карандашом, «коренных жителей Австралии», а также «маори в НЗ»[349]. Здесь же находится эссе объемом около ста печатных страниц, посвященное американским индейцам и геноциду.

Кроме того, в книге содержатся развернутые и тщательные замечания о различии между культурными изменениями и культурным геноцидом. В катушке 3, коробке 2, папке 1, Лемкин пишет, что культурный геноцид «не следует путать с постепенными изменениями, которым может подвергаться культура», происходящими «путем постоянной и медленной адаптации культуры к новым ситуациям», где очень распространенными типами адаптации являются «внешнее влияние» и «ассимиляция определенных черт чужой культуры». Лемкин называет такую адаптацию «процессом культурной диффузии», а затем спрашивает: «В чем же тогда точное различие между диффузией и геноцидом?» Его ответ заключается в том, что геноцид предполагает полное и насильственное изменение, «то есть уничтожение культуры… преднамеренная цель тех, кто совершает культурный геноцид». В разделе Лемкина, озаглавленном «Масштаб проекта», он говорит об «основных изменениях», произошедших в обществах «в результате постепенной дезинтеграции культуры и культурного истощения различных обществ». Опять же, геноцид имеет место только тогда, когда проводятся «хирургические операции на культурах и преднамеренное убийство цивилизаций».

В своем «Введении в изучение геноцида» Лемкин говорит о том, что его цель – рассмотреть в планируемой книге «этиологию и причины, побуждающие к преступлению геноцида» в разные исторические периоды и в разных культурах. Он считает, что культурная антропология сыграет свою роль в объяснении того, как геноцид может быть «объяснен как результат культурного конфликта», например, в «столкновении между мигрирующими кочевыми обществами и оседлыми»[350]. Такое наблюдение можно применить к тому, как мигрирующие кочевые общества Испанской и Британской империй, белые колонизаторы/мигранты, пришедшие издалека, из-за морей, начиная с 1492 года вторглись на земли коренных групп в Америке или Австралии, живущих в пределах своих конкретных территорий, наций и цивилизаций, даже если в качестве традиционных народов они перемещались по этим территориям; их дома, например в Австралии или Северной Америке, могли не находиться на одном месте, но их территории тем не менее были их миром, предполагающим глубокую привязанность к питающему космосу и вплетение в него»[351].

Космос – это термин, который использует сам Лемкин. В катушке 3, коробке 2, папке 1 он пишет, что философия Конвенции о геноциде основана на «формуле человеческого космоса»: «Этот космос состоит из четырех основных групп: национальной, расовой, религиозной и этнической». Эти группы должны быть защищены конвенцией «не только из соображений человеческого сострадания, но и для того, чтобы не истощать духовные ресурсы человечества».

Выводы

Мы можем только скорбеть о том, что рукописи Лемкина не были опубликованы, как он надеялся, поскольку в них неотъемлемая и конституирующая связь между геноцидом и поселенческим колониализмом аргументирована, облечена в тонкую, сложную методологическую форму и описательно воплощена в жизнь[352]. В том, как он формулирует свою теорию и представляет свое историческое сознание преступлений против человечности, Лемкин был озабочен тем, чтобы человечество установило обязанность заботиться обо всех народах и культурах мира, как, например, когда он пишет, что потеря культуры любой дезинтегрированной или искалеченной группы[353], если использовать его собственные метафоры, является потерей для мировой культуры, для человеческого космоса; или когда в своей автобиографии он говорит, что с тех пор, как он бежал из Польши, он хотел, чтобы его жизнь проходила через «расширение концепции миросознания, или, скорее, единства мира»[354]. Понятие мировой культуры требует понятия мировой истории: именно это мрачно обещала миру незаконченная и неопубликованная книга Лемкина.

Лемкин, конечно, не создает утешительную историю прогресса для христианского Запада. В предисловии к «Правлению государств “Оси”» (Axis Rule) он пишет, что крайне бесчеловечное обращение с евреями в оккупированной Европе способствовало распространению «антихристианской идеи» о неравенстве людей и расовой полноценности немцев[355]. Однако в исторических примерах, которые он упоминает в своих опубликованных и неопубликованных работах, есть ужасающие случаи преследования евреев, мавров и тех, кого считали христианами не того сорта. Кроме того, обсуждая в своем неопубликованном эссе «Введение в изучение геноцида» (в New York Public Library, Lemkin papers, катушка 3, коробка 2, папка 1), как объяснить, почему геноцид может иметь место в истории, он считает, что в ситуациях «конфликта культур», например при столкновении «мигрирующих кочевых обществ с оседлыми», такой конфликт был «особенно жестоким, когда идеи абсолюта возникали в ходе столкновения различных религий». Здесь Лемкин, похоже, намекает на то, что монотеизм в истории особенно продуктивен для насилия, в том числе для геноцида.

Лемкин также явно испытывает глубокое беспокойство по поводу западного права, в частности, того, что на протяжении 1930-х годов оно не содержало положений о преступлениях против уничтожения человеческих групп. Он всегда сожалел, что на Мадридской конференции 1933 года его предложения не были закреплены в международном праве. Если бы его предложения были ратифицированы представленными на ней странами, новые законы могли бы сдержать рост нацизма, объявив нападения на национальные, религиозные и этнические группы международными преступлениями, а виновных в таких преступлениях – обвиняемыми, когда бы они ни появились на территории одной из стран, подписавших договор[356].

Мы не обращаем внимания на широкое определение геноцида, данное Лемкиным и неотъемлемо связанное с колониализмом, в ущерб себе. В своей автобиографии он писал: «После того как война проиграна, нация может восстановить свои технические и финансовые ресурсы и начать новую жизнь. Но те, кто был уничтожен в результате геноцида, потеряны навсегда. В то время как потери от войны можно восстановить, потери от геноцида невосполнимы»[357]. Определение Лемкина может пробудить в нас понимание и страсть, необходимые нам для противостояния геноцидному уничтожению групп и сообществ, угроза которого будет постоянно присутствовать в истории как возможность того, что одни человеческие группы делают с другими человеческими группами.

Глава 4. Структура и события
Колониализм поселенцев, время и вопрос геноцида
Патрик Вульф

Логика устранения

Представляя свой первый сборник в этой серии, Дирк Мозес положительно отозвался о термине «логика устранения», который я ввел несколько лет назад, чтобы выразить основную характеристику поселенческо-колониального проекта[358]. Я предложил именно этот термин, а не «геноцид», чтобы обозначить как специфику колониализма поселенцев, так и его позитивные аспекты, в частности многообразные процедуры, с помощью которых колониальные общества поселенцев пытались устранить проблему гетерономности коренного населения путем биокультурной ассимиляции коренных народов. Что бы еще ни хотелось сказать об этом подходе, он, как представляется, ставит вопрос о геноциде. Поэтому Мозес принял его как один из ряда альтернативных подходов к историческому анализу геноцида[359]. Как бы ни было приятно его одобрение, оно также является призывом к ответу. Зачем пополнять наш понятийный аппарат? Выражает ли логика устранения что-то существенное, что еще не охвачено геноцидом? Такие вопросы имеют не только академическое значение. Согласно международному праву, геноцид – это преступление из преступлений, с соответствующими санкциями и наказаниями, поэтому игра с его определением может фатально уменьшить возмещение ущерба, доступное его жертвам. В то же время наши попытки понять геноцид, как и другие глобальные бедствия, ценны в той мере, в какой они открывают возможность предотвращения. Геноцид должен пройти путь оспы. Именно поэтому мы изучаем его.

Мозес одобрил мой подход, потому что, по крайней мере для него, он предлагал путь к вопросу об агентстве геноцида, который избегает как Сциллы овеществленных социальных систем, так и Харибды спонтанного индивидуального волюнтаризма.

Логика устранения – основная мотивация или программа поселенческого колониализма, которая отличает его от других форм колониализма, таких как рабство по американской модели или франчайзинговый колониализм по британско-индийской модели. В то время как последние зависят от туземной рабочей силы, колониализм поселенцев – это прежде всего территориальный проект, приоритетом которого является замена туземцев на их земле, а не извлечение экономической прибыли за счет их труда. В рамках конкретного колониального общества обычно сосуществуют различные колониальные отношения. Например, в США индейцев обычно выселяли с их земель, а не заставляли работать на них, чтобы заменить их порабощенными чернокожими, чей труд использовали для освоения этих территорий. В Австралии можно сказать нечто подобное о взаимосвязи между принудительным трудом каторжников и лишением аборигенов собственности на юге страны или о роли наемного труда тихоокеанских островитян на северо-востоке. Таким образом, поселенческий колониализм имеет как негативные, так и позитивные аспекты. В негативном плане он стремится к распаду туземных обществ. В позитивном – он возводит новое колониальное общество на экспроприированной земельной базе. Как я уже говорил, поселенцы-колонизаторы приходят, чтобы остаться: вторжение – это структура, а не событие[360]. В своем позитивном аспекте устранение является организующим принципом поселенческо-колониального общества, а не разовым (и вытесненным) явлением. Вслед за грубо убийственным элиминационизмом фронтира поселенческие общества, как правило, разрабатывают ряд стратегий, сосуществующих для устранения угрозы, которую представляет собой выживание в их среде неравномерно лишенных собственности социальных групп, сформировавшихся до и независимо от нормативной основы, на которой было создано поселенческое общество[361]. Эти стратегии включают изгнание и иные формы географической сегрегации, а также программы инкорпорации, которые стремятся стереть маркеры различия – биологию, культуру, способ производства, религию и т. д., – с помощью которых туземные различия конструируются в дискурсе поселенцев. Позитивные результаты логики устранения могут содержать официально поощряемое смешение рас, дробление коллективного землевладения на отчуждаемые индивидуальные участки, гражданство туземцев, похищение детей, религиозное обращение и целый ряд сходных биокультурных ассимиляций. Все эти стратегии, включая фронтирные убийства, характерны для колониализма поселенцев. Некоторые из них вызывают больше споров в исследованиях геноцида, чем другие.

Все эти стратегии устранения отражают центральную роль земли, которая является не просто компонентом поселенческого общества, но его основным условием. Никакие благие намерения или усовершенствованное расовое теоретизирование не могут изменить этот фундаментальный факт, если они не сопровождаются территориальной (ре)уступкой. Поэтому, пока сохраняются претензии на колониальную территорию, метрополия не может дистанцироваться от якобы несанкционированных действий захватчиков фронтирных земель. Логика устранения объединяет дипломатические тонкости международного права и дикарское насилие отрядов поселенцев в рамках единого проекта, затрагивающего как индивидов, так и национальные государства, как официальные, так и неофициальные структуры. Полагаю, именно это и привлекает Мозеса в данном подходе:

Требуя государственной защиты и проводя экстерминационную политику, европейцы на границе выражали логику процесса колонизации в ее наиболее чистом виде: движимые силами международного рынка, они захватывали земли аборигенов без компенсации и переговоров и лишали их источников пищи. Начиналась борьба за выживание, в которой, с точки зрения европейцев того времени, аборигены должны были быть покорены и, если необходимо, истреблены. Ведь если поселенцы не добьются своего и будут вынуждены покинуть землю, экономическая система рухнет, а вместе с ней и сам проект колонизации. В этих обстоятельствах структура или объективный подтекст процесса стали сознательно воплощаться в его агентах, и именно в этот момент мы можем наблюдать развитие специфического геноцидного намерения, удовлетворяющего определению ООН[362].

Этот отрывок отражает структурную сложность колониализма поселенцев. «Жажда государственной защиты» жителей приграничья не только предполагала общность, основанную на постоянно обновляемых дискурсивных элементах, таких как раса, нация, цивилизация и т. д., – между частной и официальной сферами. В большинстве случаев (Квинсленд был частичным исключением) она также предполагала глобальную цепь управления, связывающую отдаленные колониальные рубежи с Лондоном. За всем этим стоял двигатель международного рынка, который связывал австралийскую шерсть с мельницами Йоркшира и, в дополнение к этому, с хлопком, произведенным в различных колониальных условиях в Индии, Египте и рабовладельческих штатах глубокого Юга. Как сказал Коул Харрис в связи с лишением индейцев собственности в Британской Колумбии, «объедините заинтересованность капитала в беспрепятственном доступе к земле и заинтересованность поселенцев в земле как средстве к существованию, и основной импульс колониализма поселенцев окажется в фокусе»[363]. Промышленная революция, ошибочно представляемая в массовом сознании как автохтонный феномен метрополии, требовала колониальных земель и рабочей силы для производства сырья так же централизованно, как и метрополии – фабрик и промышленного пролетариата для его переработки, после чего колонии были необходимы как рынок сбыта.

В своей современной (то есть постколумбовой) форме поселенческо-колониальная логика устранения вписывается в структурную сложность глобальной системы, примиряя индивидуальные мотивы со всеобъемлющими императивами государственного управления и капиталистической экспансии. Однако это не единственный смысл, в котором я называю ее структурой, а не событием. Как уже говорилось, помимо сложности социальной формации, поселенческо-колониальный дискурс непрерывен во времени. В этом отношении я нахожу, что понимание Мозесом моего подхода слишком ограничено рамками фронтира. В этом есть ирония, поскольку он считает мою «структуралистскую схему» слишком статичной и неспособной объяснить исторические изменения, в частности, «как и почему система поселенческого колониализма радикализируется от ассимиляции к уничтожению»[364]. Я не хочу защищать свой подход просто ради защиты, но мне кажется, здесь затрагиваются важные вопросы о взаимосвязи поселенческого колониализма и геноцида.

Во-первых, я обнаруживаю неявную телеологию в предположении, что колониализм поселенцев будет радикально развиваться от ассимиляции к уничтожению, а не наоборот. Во-вторых, я считаю, что ассимиляция сама по себе является формой уничтожения. В-третьих, сведение элиминационного дискурса к фронтирному насилию ограничивает параллель между геноцидом и колониализмом поселенцев той колониально-поселенческой стратегией, в которой эта параллель проявляется наиболее прямолинейно. Это сдерживает – возможно, даже исключает – исследование взаимосвязи между геноцидом и другими стратегиями устранения, которые характерны для поселенческо-колониальных обществ. Поэтому, принося извинения за то, что «толкаю свой собственный курган», я считаю себя обязанным настаивать на том, чтобы в моем изложении была четко определена меняющаяся историческая модальность логики устранения как в Австралии, так и в США. В Австралии эта логика включает в себя перекрывающиеся исторические фазы, которые я называю конфронтацией, ограничением и ассимиляцией, причем последняя фаза продолжается и в настоящее время в виде обманчиво эмансипирующих положений законодательства о титуле коренного народа. В США поразительно похожий набор стратегий несколько осложняется еще более обманчивой конструкцией индейского суверенитета, предполагаемой такими мерами, как выделение земельных участков и регистрация племен[365]. Короче говоря, логика устранения относится не только к суммарному уничтожению коренного населения. Она также относится к структурной особенности колониально-поселенческого общества, которая исторически непрерывна. Именно в обоих вышеупомянутых смыслах – как сложная социальная формация и как непрерывная во времени – колонизация поселенцев является структурой, а не событием, и именно на этом основании я буду рассматривать ее связь с геноцидом[366].

Течение истории

Начнем с самого начала, с европейских государей, которые претендовали на территории нехристианских (или, в более поздних секуляризованных версиях, нецивилизованных) жителей остального мира: обоснования этих претензий черпались из спорной арены научных разногласий, вызванных европейскими завоеваниями в Америке и ошибочно называемых, в единственном числе, доктриной открытия[367]. Хотя основательное умаление прав туземцев было аксиомой открытия, этот дискурс был обращен в первую очередь к отношениям между европейскими государями, а не к отношениям между европейцами и туземцами[368]. Конкурирующие теоретические формулы были призваны сдержать бесконечные раунды развязывания войн.

В результате этого в колониях возникли претензии, к которым так склонны были прибегать европейские государи. Права, предоставляемые туземцам, как правило, отражали баланс между европейскими державами на том или ином театре колониальных поселений. Например, в Австралии, где британское владычество фактически не подвергалось никаким посягательствам со стороны других европейских держав, аборигенам не предоставлялось никаких прав на их территорию, а неформальные варианты темы terra nullius (несмотря на возражения Генри Рейнольдса) считались само собой разумеющимися в культуре поселенцев. В Северной Америке, напротив, договоры между индейцами и европейскими государствами основывались на суверенитете, который отражал способность индейцев создавать местные сети альянсов из числа соперничающих испанских, британских, французских, голландских, шведских и (на западе) российских присутствий[369].

Однако даже в тех случаях, когда суверенитет туземцев признавался, окончательное господство над территорией, о которой идет речь, считалось принадлежащим европейскому государю, от имени которого она была «открыта». При всем разнообразии теоретиков открытия неизменной темой остается четкое различие между правом владения, которое принадлежало только европейским суверенам, и правом туземцев на занятие территории, которое также выражалось в терминах владения или права пользования и давало туземцам право на прагматическое использование (понимаемое как охота и собирательство, а не как сельское хозяйство)[370] территории, которую открыли европейцы. Различие между европейским владычеством и туземным проживанием проливает свет как на единство колониального проекта поселенцев, так и на его обоснование ликвидации туземных обществ.

Став первым европейцем, посетившим и должным образом заявившим о своих правах на ту или иную территорию, первооткрыватель получал право от имени своего суверена и по отношению к другим европейцам, пришедшим после него, покупать землю у туземцев. Это право, известное как право преемственности (preemption), давало государству-открывателю (или, в случае с США, его преемникам) монополию на земельные сделки с туземцами, которые не могли отчуждать свои земли другим европейским государствам. На первый взгляд, это не представляло особой угрозы для людей, которые не хотели отчуждать свои земли кому бы то ни было. Действительно, эта видимость добровольности местных жителей дала возможность для некоторого ограниченного судебного великодушия в отношении суверенитета Индии[371]. На практике, однако, обратное не применялось. Преимущественное право на покупку закрепляло приоритет Европы, но не свободу выбора коренных народов. Как заметил Харви Розенталь по поводу распространения этой концепции на конституционную среду США, «американское право покупать всегда превалировало над индейским правом не продавать»[372]. Механизмы этого приоритета имеют решающее значение. Почему якобы суверенные нации, проживающие на территории, торжественно гарантированной им договорами, должны решить, что они готовы, в конце концов, отказаться от своих исконных земель? Чаще всего (и почти всегда, вплоть до войн с равнинными индейцами, которые начались только после Гражданской войны) тем, кто довел индейские народы до такого унижения, была не кавалерия США или какой-либо другой официальный инструмент, а нерегулярные, алчные захватчики, которые не собирались позволять формальностям федерального закона препятствовать их доступу к богатствам, доступным на индейской земле, под ней и на ней самой[373]. Если правительство и держалось в стороне от таких неблаговидных действий, оно, однако, никогда не было вдалеке. Посмотрите, например, на соучастие войск со штыками и «беззаконного сброда» в этом рассказе о событиях, непосредственно предшествовавших катастрофической «Тропе слез» восточных чероки, одного из многих сопоставимых по масштабам переселений 1830-х годов, когда индейцев с юго-востока вытесняли к западу от Миссисипи, чтобы освободить место для развития рабовладельческой плантаторской экономики на глубоком Юге.

Семьи, застигнутые за ужином, были напуганы блеском штыков в дверях и поднялись, чтобы их с ударами и проклятиями погнали по тропе, которая вела к острогу [где они содержались до самого переселения]. Мужчин хватали в поле или на дороге, женщин отрывали от их прялок, а детей – от игр. Во многих случаях, перебравшись через хребет, они видели свои дома в огне, подожженные беззаконным сбродом, который следовал по пятам за солдатами, чтобы грабить и мародерствовать. Эти разбойники так чутко улавливали запах, что в некоторых случаях уводили скот и прочее имущество индейцев до того, как солдаты успевали сменить направление движения. Те же люди систематически охотились на индейские могилы, чтобы добыть серебряные подвески и другие ценности, оставленные мертвым. Один доброволец из Джорджии, ставший впоследствии полковником Конфедерации, сказал: «Я участвовал в Гражданской войне и видел, как людей расстреливали и тысячами резали на куски, но выселение чероки было самым жестоким делом, которое я когда-либо знал»[374].

На основании одного только этого отрывка можно было бы написать целые библиотеки о структурной сложности поселенческого колониализма. Глобальное измерение ажиотажа по поводу местных земель отражается в том, что этот сброд, являясь экономическими иммигрантами, как правило, набирался из рядов безземельных европейцев. Скот и прочее поголовье не только сгонялись с земель чероки, но и переходили в частную собственность. После эвакуации земли краснокожих будут соединяться с трудом чернокожих для производства хлопка – белого золота глубокого Юга. При этом высшие эшелоны официального государственного аппарата органично сочетались с беспорядочным грабежом кочевой орды, которая могла быть беззаконной, а могла и не быть, но была категорически белой. Более того, в своей неразборчивой жажде любой ценности, которую можно было извлечь из земель чероки, эти расовые грабители могил вряд ли остановились бы на подвесках. Развивающаяся наука краниология, которая дала характерное для XVIII века обоснование претензиям на расовое превосходство, дающее право на чужие земли, сделала черепа чероки слишком ходовым товаром, чтобы его можно было не замечать[375]. В своей бесконечной многогранности, это печальное переселение не было чем-то исключительным – за ним стояла вся современность.

Убийственная деятельность фронтирного сброда не является чем-то отдельным от колониального государства или противоречащим ему, а представляет собой его основное средство экспансии. Эти действия происходят «за завесой фронтира, после чего, когда пыль оседает, противозаконные действия легитимизируются, а границы белых поселений расширяются. Характерно, что чиновники выражают сожаление по поводу беззакония этого процесса, одновременно смиряясь с его неизбежностью»[376]. В этом свете мы можем более четко понять прагматику доктрины открытия. Если понимать ее как утверждение права коренного населения, то различие между владением и занятием распадается на противоречия. Однако при процессуальном понимании как этапа формирования поселенческо-колониального государства (в частности, этапа, связывающего теорию и реализацию территориального приобретения) это различие слишком последовательно. Как уже отмечалось, доктрина преемственности предусматривала, что туземцы могли передать свое право на владение государю-открывателю и никому другому. Они не могли передать владение, потому что оно не принадлежало им; оно с момента открытия принадлежало европейскому суверену. Владение без завоевания представляет собой теоретическую (или «зачаточную») стадию территориального суверенитета[377]. По словам верховного судьи США Джона Маршалла, его необходимо «завершить владением»[378]. Это деликатно сформулированное «завершение» – именно то, чего добивался сброд в Нью-Эхоте в 1838 году. Другими словами, право владения не было утверждением прав туземцев. Скорее это было прагматичное признание смертельной паузы, которая должна была возникнуть между мнимым открытием, когда напыщенные мореплаватели провозгласили европейское владычество над целыми континентами вплоть до деревьев или пустынных пляжей, и практическим воплощением этого мнимого замысла в окончательном закреплении европейского поселения, формально завершившимся уничтожением права собственности туземцев. Поэтому неудивительно, что едва титул на исконные территории успел утвердиться в австралийском законодательстве, как судья Олни повторил формулу Маршалла, причем в версии Олни XXI века консумацией стало «течение истории», послужившее поводом для его нашумевшего решения по делу Yorta Yorta[379][380]. Как уже было замечено, логика устранения продолжается и в наши дни.

Таким образом, поселенческий колониализм – это всеохватывающий, ориентированный на землю проект, который координирует работу целого ряда учреждений, от центра метрополии до фронтирных лагерей, с целью уничтожения коренных обществ. Таким образом, его деятельность не зависит от наличия или отсутствия формальных государственных институтов или функционеров. Соответственно, чтобы перейти к вопросу о геноциде, необходимо отметить, что случаи и степень, в которых поселенческий колониализм приводит к геноциду, не зависят от наличия или отсутствия формального государственного аппарата. Непризнание этого факта может привести к печальным выводам. Например, Пол Бартроп сравнил массовое убийство курнаев (гуннаев) в Уорригал-Крик в 1843 году на территории современной Восточной Виктории (Австралия) с более известным массовым убийством шайенов в Сэнд-Крике (штат Колорадо) в 1864 году, заключив, что массовое убийство в Сэнд-Крике было равносильно геноциду, а в Уорригал-Крике – нет[381]. Это чрезвычайно серьезное заключение, поскольку оно равносильно утверждению, что в то время как потомки убитых шайенов должны иметь право на возмещение ущерба от геноцида, потомки убитых курнаев могут не иметь такого права. Таким образом, вызывает беспокойство тот факт, что Бартроп основывает свое заключение на неадекватном (и в любом случае вводящем в заблуждение) основании, что официальный аппарат государства был вовлечен в резню в Сэнд-Крик, но не в Курнаи. Нет никаких сомнений в причастности государства к резне на Сэнд-Крик, которую устроили Третьи колорадские добровольцы под командованием полковника Джона Чивингтона, получившего приказ от губернатора штата Джона Эванса. Однако, когда речь заходит об Уорригал-Крик, Бартроп опирается на тот факт, что на момент резни комиссар по земельным ресурсам короны еще не прибыл в этот район лично, поэтому закон и порядок (то есть порядок белого человека) «существовали только на словах»[382]. Вследствие этого, хотя геноцидное намерение уничтожить курнаи было несомненным, «если судить по убийственным стандартам поселенцев»:

их стандарты не могут быть применены, поскольку в стране существует высшая власть, которая запрещает их действия и работает (иногда решительно, иногда нет), чтобы свести на нет их поведение. Именно эта власть, колониальное правительство, должна оцениваться при предъявлении обвинения в геноциде, поскольку она была высшим юридическим арбитром добра и зла на всей территории страны. И нет никаких доказательств того, что правительство стремилось к уничтожению [курнаи][383].

Таким образом, правительство не присутствовало, но его закон действовал «по всей земле». Как этот закон вообще мог работать в тех обстоятельствах, которые изображает Бартроп, пусть даже «только на словах»? Причина, конечно же, в том, что тремя четвертями века ранее капитан Джеймс Кук утвердил господство над землями курнаи.

Бартроп хочет, чтобы этот аспект государства присутствовал на всей земле, но в то же время он хочет избежать последствий того, что это владение будет завершено течением истории, которую представляли его убийственные поселенцы. В итоге колониальное государство ретроспективно одобрило деятельность поселенцев, предоставив им существующие права собственности на земли курнаи, происхождение которых Бартроп не рассматривает.

Раса, колониализм и различия

Попытки, подобные попытке Бартропа, снять с себя ответственность за гибель коренного населения во внегосударственном вакууме, который тем не менее в итоге оказывается формально инкорпорированным в состав государства, по-видимому, послужили поводом для проведения Элисон Палмер различия между «геноцидами под руководством общества» и «геноцидами под руководством государства»[384]. Для поселенческого колониализма это понятное различие не является необходимым. Более того, хотя, как утверждает Зигмунт Бауман, темпы, масштабы и интенсивность некоторых форм современного геноцида требуют централизованных технологических, логистических и административных возможностей современного государства[385], это не означает, что поселенческо-колониальный дискурс должен рассматриваться как до- (или менее чем) современный. Напротив, как утверждал целый ряд мыслителей, включая, в частности, У. Э. Б. Дюбуа, Ханну Арендт и Эме Сезера, некоторые из основных черт современности были заложены в колониях[386].

Общеизвестно, что Холокост собрал воедино инструментальные, технологические и бюрократические составляющие западной современности. Соответственно, несмотря на историографическую энергию, которая уже была посвящена Холокосту, генеалогическое поле, доступное его историку, остается, по-видимому, неисчерпаемым. Так, недавно нам сообщили, что его исторические ингредиенты включали в себя гильотину и технику чикагских скотобоен[387]. Однако образ беспристрастного технократа-геноцидиста, который, безусловно, породил Холокост, далеко не вся история. Напротив, как утверждают Дитер Поль, Юрген Циммерер и другие, значительное число жертв нацистов, включая евреев и цыган (синти и ром), были убиты не в лагерях, а в безумных расстрелах, которые больше напоминали поведение испанцев XVI века в Америке, чем фордизм, в то время как миллионы мирных славян и советских солдат были просто заморены голодом в обстоятельствах, которые вполне могли бы затронуть бенгальцев конца XVIII века или ирландцев середины XIX века[388]. Это не означает, что Холокост можно разделить, скажем, на современные и атавистические элементы. Речь идет о том, чтобы подчеркнуть современность колониализма.

Я уже указывал на то, что колониализм занимает центральное место в глобальном индустриальном порядке. Это означает, что экспроприированный абориген, порабощенный афроамериканец или подневольный азиат столь же основательно современен, как и фабричный рабочий, бюрократ или фланер в центре мегаполиса. Тот факт, что раб может быть в цепях, не делает его средневековым. Точно так же тот факт, что хуту, участвовавшие в геноциде в Руанде, часто использовали сельскохозяйственные орудия для массовых убийств своих соседей тутси, не дает права на расистское предположение, что, поскольку не было ни европейцев, ни новейших технологий, это было первобытное (читай «дикарское») кровопускание. Руанда и Бурунди являются колониальными творениями – не только в том, что касается очевидного фактора их географических границ, но и в более интимном – в самих расовых границах, которые обозначали и воспроизводили разделение на хуту и тутси. Как отмечает Роберт Мелсон в своем кратком обзоре геноцида в Руанде писал: «геноцид в Руанде был результатом постколониального государства, расистской идеологии, революции, претендующей на демократическую легитимацию, и войны – всех проявлений современного мира»[389]. Взаимная расификация хуту и тутси, на которой была основана эта постколониальная идеология, сама по себе была артефактом колониализма. В классическом фукольдианском стиле[390] немецкие и прежде всего бельгийские владыки, сменявшие друг друга в современной Руанде, наложили расовую сетку на сложный туземный социальный порядок, кооптировав пастушескую аристократию тутси в качестве компрадорской элиты, которая способствовала их эксплуатации земледельцев хуту и тутси низшего порядка. Это расовое различие было разработано «бельгийскими администраторами и антропологами, которые утверждали: то, что стало известно как хамитская гипотеза, – что тутси были завоевателями, зародившимися в Эфиопии (ближе к Европе!), и что хуту были завоеванным низшим племенем местного происхождения»[391]. В чем-то они похожи на франков и галлов. В своем стремлении к расизму руандийцы были во многом современны. Даже мотыги, которыми хуту убивали своих соотечественников-тутси, символизировали сельское хозяйство, которое не только подчеркивало их отличие от жертв. Как таковые, эти мотыги также были инструментами вовлечения хуту в глобальный рынок.

Расовый вопрос – постоянный спутник как геноцида, так и современности в целом. Европейские ксенофобские традиции, такие как антисемитизм, исламофобия или негрофобия, значительно старше расы, которая, как показывают многие, дискурсивно закрепилась довольно поздно, в начале XIII века[392]. Но сам по себе факт, что раса – это социальная конструкция, говорит нам не так уж много. Как я уже утверждал, различные расовые режимы кодируют и воспроизводят разнообразные отношения неравенства, в которые европейцы принуждали вступать соответствующее местное население. Например, индейцы и чернокожие в США были расово маркированы противоположным образом, что отражает их антитетическую роль в развитии американского общества. Порабощение чернокожего населения привело к созданию всеохватывающей таксономии, которая автоматически порабощала потомство раба и любого человека. После отмены рабства эта таксономия полностью расово оформилась в «правиле одной капли», согласно которому любое количество африканских предков, независимо от степени их удаленности и фенотипических признаков, делает человека чернокожим. Для индейцев, напротив, неиндейские предки ставят под сомнение их коренное происхождение, порождая «полукровок», и этот режим сохраняется в виде правил о количестве крови. В отличие от порабощенных, чье воспроизводство увеличивало богатство их владельцев, коренные жители препятствовали доступу поселенцев к земле, поэтому их увеличение было контрпродуктивным. Таким образом, ограничительная расовая классификация индейцев прямо способствовала логике устранения. Таким образом, мы не можем просто сказать, что геноцид или любая другая расовая практика направлена на определенную расу, поскольку раса не может быть взята как данность. Она конструируется в самом процессе нацеливания[393].

Черные люди были расифицированы как рабы; рабство определяло их черноту. Соответственно, исконные владельцы земли были удалены, убиты, романтизированы, ассимилированы, огорожены, выращены белыми и иным образом уничтожены как индейцы. Роджер Смит упустил этот момент, пытаясь провести различие между жертвами, убитыми за то, где они находятся, и жертвами, убитыми за то, кем они являются[394]. Для коренных народов место, где они находятся, является тем, кем они являются, и не только по их разумению. Как отметила Дебора Берд Роуз, чтобы встать на пути колонизации поселенцев, коренному жителю достаточно просто оставаться дома[395].

Хорошие, мертвые и другие индейцы

Однако остается вопрос: чему мешать? Нам еще предстоит разобраться с ненасытной динамикой, в соответствии с которой поселенческому колониализму всегда нужно больше земли. Ответ, который приходит на ум, – это сельское хозяйство, хотя он не обязательно является единственным. Мотивацией для проекта может служить целый ряд первичных отраслей. Помимо сельского хозяйства, мы должны думать о лесном хозяйстве, рыболовстве, скотоводстве и горнодобывающей промышленности (последней каплей для чероки стало обнаружение золота на их земле). Однако, за исключением сельского хозяйства (а для некоторых народов и скотоводства), ни одна из этих отраслей не является достаточной сама по себе. Нельзя есть пиломатериалы или золото; для переработки рыбы нужны консервные заводы. Более того, рано или поздно добытчики уходят, а леса и рыба исчезают. Соответственно, сельское хозяйство занимает суверенное место в западном воображении (где оно продолжает повторять неолитическую революцию, бесконечно воспроизводимую Церерой и Аполлоном, Каином и Авелем и т. д.), сельское хозяйство является центральным элементом колониализма поселенцев в объективном смысле. Оно не только поддерживает другие отрасли. Оно по своей природе оседло и, следовательно, постоянно. В отличие от добывающих отраслей, зависящих от случайного наличия ресурсов, сельское хозяйство представляет собой рациональный расчет средств и целей, направленный на обеспечение собственного воспроизводства, создание капитала, который проецируется в будущее, где все повторяется (отсюда и страх фермера перед тем, что ему придется питаться семенным материалом. Более того, как не уставал отмечать Джон Локк, земледелие способно прокормить большее население, чем неоседлые формы хозяйствования[396]. В терминах поселенческого колониализма это означает, что сельскохозяйственное население может быть увеличено за счет постоянной иммиграции в ущерб исконным землям и средствам к существованию коренного населения. Неравенство, противоречия и погромы в метрополии обеспечивают постоянный приток новых иммигрантов – особенно, как отмечалось, из числа безземельных. Таким образом, индивидуальные мотивы совпадают с императивом глобального рынка к экспансии. Благодаря своему непрерывному расширению, сельское хозяйство (в том числе в целях коммерческого скотоводческого промысла) постепенно съедает территорию коренного населения, примитивное накопление превращает местную флору и фауну в исчезающий ресурс и сводит на нет воспроизводство способов производства. В итоге коренное население либо попадает в зависимость от привнесенной экономики, либо вынуждено заниматься угоном скота, что служит классическим предлогом для колониальных эскадронов смерти («моменты геноцида» Мозеса).

Все это не означает, что коренные народы по определению не имеют сельскохозяйственной культуры. Однако независимо от того, занимаются ли они на самом деле сельским хозяйством (как в случае с индейцами, научившими белых выращивать кукурузу и табак), в поселенческо-колониальном дискурсе коренные жители обычно представляются как неустроенные, кочевые, не имеющие корней и т. д. Помимо объективной экономической значимости проекта, сельское хозяйство, с его жизнеобеспечивающей связью с землей, является мощным символом колониальной идентичности поселенцев. Соответственно, поселенческо-колониальный дискурс решительно невосприимчив к вопиющим противоречиям, таким как оседлые туземцы, и к тому факту, что сами поселенцы пришли откуда-то еще. Поэтому важно, что феминизированный, ориентированный на финансы (или, если уж на то пошло, странствующий) еврей из европейской антисемитской мифологии должен утверждать в Палестине агрессивно маскулинную сельскохозяйственную самоидентификацию[397]. Упрек в кочевничестве делает туземца устранимым. Более того, если туземцы уже не ведут кочевой образ жизни, то упрек можно превратить в самоисполняющееся пророчество, сжигая кукурузу или выкорчевывая оливковые деревья.

Но если туземцы уже занимаются сельским хозяйством, то почему бы просто не включить их производственную деятельность в колониальную экономику? В этот момент мы начинаем приближаться к вопросу о том, кого именно (или, что более важно, кто они) стремится уничтожить колониализм поселенцев, и, соответственно, приближаемся к пониманию взаимосвязи между колониализмом поселенцев и геноцидом. Если говорить о выселении чероки, то, когда дело дошло до этого, фактором, который больше всего возмутил правительство штата Джорджии (при молчаливой поддержке федеральной администрации Эндрю Джексона), была не непокорная дикость, в которой обычно обвиняли индейцев, а несомненная склонность чероки к цивилизации. Действительно, они и их соседи (крики, чокто, чикасо и семинолы), которые также были выселены, показательно фигурировали в евро-американской терминологии как «пять цивилизованных племен». В случае с чероки два аспекта их цивилизованности были особенно заметны: они стали успешными земледельцами по образцу белых, причем некоторые из них владели значительным количеством черных рабов, и они ввели письменную национальную конституцию, которая мимолетно напоминала американскую[398]. Почему благовоспитанные жители Джорджии хотели избавиться от таких культурных соседей? Причиной, по которой конституция чероки и их сельскохозяйственные достижения были столь необычными провокациями для чиновников и законодателей штата Джорджия – и это неоднократно подтверждается в их публичных заявлениях и переписке, – считается, что фермы, плантации, рабы и писаная конституция чероки означали постоянство[399]. Давайте вспомним: первое, что сделал сброд – это сжег их дома.

Как бы ни были жестоки и кровопролитны перемещения пяти народов, они не затронули всех их членов в равной степени. Дело было не только в богатстве или статусе. Главный вождь чероки Джон Росс, например, потерял не только свою плантацию, отправившись по Тропе слез. На этой тропе в один смертельно холодный день в городе Литл-Рок, штат Арканзас, в феврале 1839 года он также потерял свою жену Кати, которая умерла после того, как отдала свое одеяло замерзающему ребенку[400]. Судьба Росса резко отличалась от судьбы главного вождя чокто Гринвуда Лефлора, который, в отличие от Росса, подписал договор о переселении от имени своего народа, только чтобы самому остаться, принять гражданство США и сделать выдающуюся карьеру в политике Миссисипи[401]. Но не только его звание вождя позволило Лефлору это сделать. Действительно, он был далеко не единственным, кто так поступил. Как отмечает Рональд Сатц, Эндрю Джексон был застигнут врасплох, когда «тысячи чокто решили воспользоваться положениями о выделении земли [в договоре, который подписал Лефлор] и стать земледельцами и американскими гражданами в Миссисипи»[402]. Помимо того что Росс и Лефлор были главными вождями, у них обоих были белые отцы и светлая кожа. Оба были богаты, образованы и имели хорошие связи в евро-американском обществе. Многие из тысяч соотечественников, оставшихся с Лефлором, не обладали ни одним из этих качеств. В чокто не было ничего особенного, что сделало бы их особенно благоприятными для белого общества, – большинство из них были устранены, как Росс и чероки. Причина, по которой оставшиеся чокто были приемлемы, не имела ничего общего с тем, что они были чокто. Напротив, это было связано с тем, что они не были (или, по крайней мере, больше не были) чокто. Они стали «владельцами усадеб и американскими гражданами». Одним словом, они стали личностями.

Что отличало Росса и уехавших чокто от тех чокто, кто остался, так это коллективизм. Земля племени принадлежала племени – собственность племени и частная собственность не смешивались. Индейцы были настоящей коммунистической угрозой. Оставшиеся чокто, напротив, стали индивидуальными владельцами, каждый владел выделенным участком того, что раньше было собственностью племени, которую они могли продать белым, если захотят. Без племени, однако, для всех практических целей они больше не были индейцами (это касается гражданства). По сути, это фаустовская сделка ассимиляции: получите наш мир поселенцев, но потеряйте душу коренного народа. Вне всякого сомнения, это своего рода смерть. Ассимиляторы осознавали это очень четко. На первый взгляд, нельзя ожидать, что между капитаном Ричардом Праттом, основателем школы-интерната для индейской молодежи в Карлайле и ведущим деятелем филантропической организации «Друзья индейцев», будет много общего с генералом Филиппом Шериданом, бичом равнин и автором бессмертной фразы: «Единственный хороший индеец – это мертвый индеец». Учитывая воспитание индивидуализма, которое Пратт проводил в своей школе, племя могло исчезнуть, а его члены остаться – метафизический вариант сценария чокто. Это позволило бы решить проблему беспокойства реформаторов по поводу национальной дискредитации, связанной с исчезающими индейцами. В докладе для Конференции благотворительных организаций и исправительных учреждений, состоявшейся в Денвере в 1892 году, Пратт недвусмысленно поддержал принцип Шеридана, «но только в том, что все индейцы, которые есть в расе, должны быть мертвы. Убейте в них индейца и спасите человека»[403].

Гибель группы

Но что это за гибель, связанная с ассимиляцией? Не стоит прибегать к метафоре, чтобы вытеснить реальность геноцида. Как мы знаем, этимология слова «геноцид» сочетает в себе смыслы убийства и групповой принадлежности. Оба они неотъемлемы и между ними нет приоритета. Как мы знаем, термин «убийство» также сочетает в себе смыслы убийства и индивидуальности. Насколько мне известно, когда речь идет об убийстве индивида, нет альтернативы завершению его соматической карьеры[404]. И все же, когда Орест предстал перед фуриями за убийство своей матери Клитемнестры, которую убил, чтобы отомстить за убийство своего отца Агамемнона, его оправдали на том основании, что в патрилинейном обществе он принадлежал своему отцу, а не матери, поэтому обвинение в матрициде не могло иметь места. Не стоит принимать эту легенду слишком всерьез, но она тем не менее иллюстрирует (как и полагается легендам) важный момент. То, что Орест отверг обвинение, не означало, что он не убивал Клитеместру. Это означало, что его привлекли не к тому суду (фурии занимались внутрисемейными делами, которые не могли быть решены с помощью механизма междоусобицы). Таким образом, Орест мог быть не виновным в матереубийстве, но не факт, что он был невиновен. Он мог быть виновен в какой-то другой форме незаконного убийства – такой, которая могла быть рассмотрена в рамках кровной мести или другой соответствующей санкции (где его заявление об обязательной мести могло быть успешным или нет). Другими словами, как и в тех языках, где глагол зависит от его объекта, природа убийства, подлежащего судебному разбирательству, зависит от его жертвы. На первый взгляд, существуют абсолютные различия между, скажем, самоубийством, инсектицидом и детоубийством. Для судебных целей геноцид означает преднамеренное уничтожение, полное или частичное, группы людей. «Группа» – это не просто чисто числовое обозначение. Генос (Genos) означает деноминированную группу, членство в которой сохраняется в течение времени (Рафаэль Лемкин перевел это слово как «племя» (tribe)). Это не просто случайное скопление людей, скажем, пассажиры в автобусе. Соответственно, что касается Роберта Геллейти и Бена Кирнана (как названия их замечательной книги, так и их ссылки в данном контексте на 11 сентября), то удар по Всемирному торговому центру – это пример массового убийства, но не геноцида, на мой взгляд. Конечно, жертвы были гражданами США. Однако в масштабах целого это была не только бесконечно малая часть группы «американцев» (что, строго говоря, не учитывается), но и единичный случай[405]. Это не означает, что исполнители 11 сентября невиновны. Это значит, что трибунал по геноциду – не тот суд, перед которым их следует представлять. Массовые убийства – это не одно и то же, что геноцид, хотя одно и то же действие может быть и тем и другим. Так, геноцид был достигнут путем суммарного массового убийства (если привести уже использованные примеры) во фронтирных истреблениях коренных народов, Холокост, Руанда. Но может быть суммарное массовое убийство без геноцида, как в случае с 11 сентября, и может быть геноцид без суммарного массового убийства, как в случае с продолжающимся постфронтирным уничтожением, полным или частичным, коренных народов. Лемкин знал, что делал, когда использовал слово «племя»[406]. Ричард Пратт и Филипп Шеридан были практиками геноцида. Вопрос о степени – это не вопрос определения.

Несмотря на свою важность, обсуждение определений может показаться бесчувственно отвлеченным. В предыдущем абзаце я имел в виду, очевидно, термин (который предпочитал Лемкин) «культурный геноцид». Причина, по которой я не одобряю этот термин, заключается в том, что он путает определение и степень. Более того, хотя это возражение справедливо само по себе (или я так думаю), существует великое множество практических опасностей, которые могут возникнуть, если абстрактное понятие «культурный геноцид» попадет не в те руки. В частности, в результате элементарной категориальной ошибки «или-или» может быть заменено на «и то и другое», и тогда геноцид становится либо биологическим (читай: реальным), либо культурным – и, следовательно, ненастоящим. На практике, разумеется, навязывание какому-либо народу процедур и методов, которые принято называть «культурным геноцидом», несомненно, окажет прямое воздействие на способность этого народа к выживанию (даже помимо его качественной деградации при этом). Например, в разгар программы ассимиляции эпохи Доуза, в десятилетие после того, как Ричард Пратт написал свою статью в Денвере, численность индейцев достигла самого низкого уровня, который когда-либо регистрировался[407]. Даже в современной Австралии, где аборигены живут дольше всех, продолжительность их жизни держится на уровне примерно на 25 % ниже, чем в основном обществе, а показатели младенческой смертности еще хуже[408]. Какого рода софистика нужна, чтобы отделить жизнь четверти группы от истории ее уничтожения?

Очевидно, что речь идет не о единичном случае. Таким образом, мы можем перейти от структурной сложности поселенческого колониализма к его позитивности как структурирующего принципа поселенческо-колониального общества во времени.

Биокультура

Тропа слез чероки, проходившая зимой 1838–1839 годов, предшествовала Луизианской сделке 1803 года, когда Томас Джефферсон купил у Наполеона примерно треть современной континентальной части США по бросовой цене[409]. Величайшая в истории сделка с недвижимостью предусматривала территорию к западу от Миссисипи, которую успешные правительства США обменивали на родные земли восточных племен. По разным причинам эти повторные сделки, превратившие восточные племена в проксизахватчиков индейских территорий по Миссисипи, были грубой и неудовлетворительной формой ликвидации. Это был лишь вопрос времени, когда их настигнет фронтирный сброд[410]. Когда это произошло, как смиренно заметила Энни Абель, завершая свой классический рассказ о переселениях, «титулы, данные на Западе, оказались менее существенными, чем на Востоке, поскольку они не имели под собой древнего основания»[411]. Повторные переселения, исключения из резерваций, предоставление одних и тех же земель разным племенам – все это происходило на фоне бесконечного давления с целью заключения новых или пересмотра договоров – были симптомами временности переселения, которое шло в ногу с продвижением нации на запад. Однако в конце концов западная граница встретилась с границей, надвигающейся со стороны Тихого океана, и для перемещения просто не осталось места. Граница стала совпадать с границами резерваций. В этот момент, когда грубая техника переселения отходит на второй план, уступая место целому ряду стратегий ассимиляции индейцев, теперь уже в рамках евро-американского общества, мы можем яснее увидеть позитивность логики устранения как постоянной черты общества поселенцев.

С исчезновением фронтира элиминация обратилась внутрь, стремясь проникнуть сквозь племенную поверхность к индейцу, который должен был быть кооптирован из племени в общество белых. Ситуация Гринвуда Лефлора должна была быть обобщена на всех индейцев. Первым крупным проявлением этого сдвига стало прекращение заключения договоров, которое произошло в 1871 году[412]. В течение последующих трех десятилетий лавина ассимиляционного законодательства, сопровождаемая драконовскими решениями Верховного суда, которые условно уничтожали суверенитет племен и предусматривали отмену существующих договоров[413], неустанно стремилась к распаду племени и поглощению белым обществом отдельных индейцев и земель их племени, только по отдельности. Джон Уандер назвал эту политическую систему «новым колониализмом», дискурсивной формацией, основанной на резервациях и школах-интернатах, которая «покушалась на каждый аспект жизни коренных американцев: религию, речь, политические свободы, экономическую свободу и культурное разнообразие»[414]. Центральным элементом этой кампании была программа распределения земель, впервые обобщенная как политика индейцев в Законе Дауэса о раздельном владении 1887 года, а затем усиленная и расширенная, согласно которой племенные земли должны были быть разделены на наделы, владельцы которых могли бы продать их белым людям[415]. По идее эта программа предусматривала культурную трансформацию, в результате которой магия частной собственности приведет индейцев от коллективной инерции племенного членства к прогрессивному индивидуализму американской мечты. На практике же не только численность индейцев достигла рекордно низкого уровня, но и эта культурная процедура оказалась более быстрым способом передачи земли, чем это ранее обеспечивала кавалерия США. За полвека, начиная с 1881 года, общее количество акров, которыми владели индейцы в Соединенных Штатах, сократилось на две трети, с чуть более 155 миллионов акров до чуть более 52 миллионов[416]. Нет необходимости говорить о том, что совпадение демографической статистики и статистики землевладения не было случайностью. На протяжении всего этого процесса оправдания реформаторов (спасение индейца от племени, предоставление ему тех же возможностей, что и белому человеку, и т. д.) неоднократно включали в себя явное намерение уничтожить племя в целом[417]. После того как их земельная база была ослаблена, в 1924 году всем индейцам было предоставлено гражданство США. В 1934 году в соответствии с Законом о реорганизации индейцев Нового курса от выделения наделов отказались в пользу политики принятия самого племени в состав американского государства, но только при условии, что его конституция будет переписана в структурной гармонии с его гражданским окружением в США. Отличительной особенностью типовых конституций, утвержденных министром внутренних дел для племен, зарегистрировавшихся в соответствии с Законом 1934 года, были требования к количеству крови, первоначально введенные уполномоченными по Закону Доуса для определения того, какие члены племени будут иметь право на получение тех или иных наделов[418]. Согласно режиму «квантования крови», «индейскость» человека постепенно уменьшается в соответствии с «биологическим» исчислением, которое является конструкцией евро-американской культуры[419]. Ученый из племени хуаненьо/яки Аннетт Хаймс назвала эту процедуру «статистическим истреблением»[420]. В целом сдерживание индейских групп в евро-американском обществе, кульминацией которого стало окончание фронтира, породило целый ряд продолжающихся взаимодополняющих стратегий, общей целью которых было уничтожение неортодоксальных форм индейской групповой принадлежности. В атмосфере борьбы за гражданские права после Второй мировой войны эти стратегии были усилены политикой терминации и переселения, которая преподносилась как освобождение отдельных индейцев от рабства племени, а ее комплексный эффект соперничал с катастрофой выделения наделов[421]. Основное отличие этого вида геноцида от всех других геноцидов, не связанных с колонией, заключается в его продолжительности.

Я уже подробно и не раз описывал преемственность логики устранения в постфронтирном австралийском обществе, поэтому оставлю все как есть[422]. Тем не менее важно еще раз подчеркнуть фундаментально деструктивную природу программ ассимиляции. Проявляя чрезмерный волюнтаризм, когда заявления должностных лиц (в основном Пола Хэслака) о намерениях принимаются за полный спектр государственной деятельности, Рассел Макгрегор утверждает, что, поскольку чиновники публично говорили о подготовке аборигенов к вхождению в основное австралийское общество, ассимиляция аборигенов после Второй мировой войны была культурной, а не биологической и, следовательно, не являлась геноцидом[423]. Кроме того, политика времен Хэслака была направлена на то, чтобы вывести аборигенов из их группы и включить в основное австралийское общество как индивидуумов (стратегия, направленная на ликвидацию группы), и то, что, как бы это ни было идеологически рационально, похищение детей – это похищение детей, не подвергаемое сомнению предположение, что «культура» и «биология» являются дискретными категориями, несостоятельно[424]. Только в австралийском контексте многие ученые, кроме меня, признали, что «генетический и культурный коды повторяют друг друга»[425]. В качестве примера можно привести определение геноцида. Статья II (d) Конвенции ООН о геноциде, которая, как представляется, была относительно обойдена вниманием в австралийских дискуссиях, включает в число деяний, которые квалифицируются как геноцид (при условии, что они совершены с намерением уничтожить целевую группу полностью или частично), введение «мер, направленных на предотвращение рождения детей в группе». Учитывая, что похищение детей, если предположить, что оно «успешно», приводит к ситуации, когда потомство второго поколения рождается в группе, отличной от той, из которой ребенок/родитель был первоначально похищен, существует множество доказательств только на основании статьи II (d), что в послевоенной Австралии осуществлялась практика геноцида. Однако в некоторых случаях невозможно провести простые границы между культурой и биологией. Хотя ребенок был похищен физически, конечный результат в такой же степени зависит от социальной классификации, как и от демографического подсчета. Тем не менее преднамеренный вклад в демографическое разрушение группы «отказников» несомненен.

Структурный геноцид

Почему же тогда логика устранения, а не геноцида? Как уже говорилось в статье, колониализм поселенцев – это особая социальная формация, и желательно сохранить эту специфику. Насколько я могу судить, понимание колониализма поселенцев не особенно поможет понять массовые убийства, скажем, ведьм в средневековой Европе, тутси в Руанде, врагов народа в Камбодже или евреев в нацистском отечестве (Lebensraum[426] – это, конечно, другой вопрос). В то же время, за возможным исключением ведьм (чьи убийства, по-видимому, были встроены в большой социальный переход), эти массовые убийства, похоже, мало что могут рассказать нам о долгосрочной структурной последовательности попыток колонизаторов-поселенцев ликвидировать коренные общества. В отличие от Холокоста, который был характерен для нацизма, а не для Германии как таковой (которая была далеко не единственным и даже исторически не самым антисемитским обществом в Европе), поселенческий колониализм относительно невосприимчив к смене режима. Геноцид американских индейцев или аборигенов в Австралии не зависел от результатов выборов. Так почему бы не выделить особый вид геноцида – например, этимологически точный «индигеноцид» Рэймонда Эванса и Билла Торпа[427] или один из гибридных вариантов геноцидов («культурный геноцид», «этноцид», «политицид» и т. д.)[428], которые были предложены? Кажущаяся непреодолимой проблема с квалифицированными геноцидами заключается в том, что, защищаясь, они угрожают свести на нет сами себя. Они никогда не воспринимаются как подлинные, так же как покровительственно дефисированные (неполноценные) этносы не бывают полностью австралийскими или полностью американскими. Помимо этой категориальной проблемы, существует историческая основа для относительного уменьшения масштабов квалифицированных геноцидов. Этой основой, конечно же, является Холокост – непарадигматическая парадигма, которая, будучи неотъемлемым примером, никогда не может быть просто примером. Пристальное внимание к Холокосту, который всегда является безусловным референтом квалифицированных геноцидов, может лишь ущемлять интересы коренных народов, поскольку дискурсивно укрепляет представление об изначальной неполноценности незападного мира. Более того, если Холокост оправдывает антисемитские западные страны, не выступавшие на стороне нацистов, то они же ничего не выигрывают от своей ответственности за колониальные геноциды. Таким образом, как с исторической, так и с категориальной точки зрения гибридные концепции геноцида обесценивают процесс уничтожения коренных народов. Анализ же логики устранения не сталкивается с подобными проблемами, поскольку в специфическом контексте поселенческого колониализма она основана на захвате – получении и удержании – территории[429]. Такая логика, конечно, требует устранения владельцев территории, но не предписывает конкретных методов. В этом смысле она является более широкой категорией, чем геноцид. Например, стиль романтического стереотипизирования, который я назвал «репрессивной аутентичностью» и который является характерной чертой поселенческо-колониального дискурса во многих странах, сам по себе не является геноцидом, хотя он исключает большое количество эмпирических туземцев из официальных подсчетов и как таковой часто сопутствует геноцидной практике[430]. Действительно, в зависимости от исторической конъюнктуры ассимиляция может быть более эффективным способом ликвидации, чем прямое истребление, поскольку она не влечет за собой столь разрушительного посягательства на верховенство закона, которое идеологически является центральным элементом сплоченности поселенческого общества[431]. Когда вторжение признают структурой, а не событием, его история не прекращается (или, более того, становится относительно тривиальной) после завершения фронтирного насилия. Напротив, изложение этой истории включает в себя описание преемственности, разрывов, корректировок и отступлений, в результате которых логика, изначально лежавшая в основе фронтирного насилия, трансформируется в различные формы, дискурсы и институциональные образования по мере того, как она ложится в основу исторического развития и усложнения поселенческого общества. Это не иерархическая процедура.

Несмотря на эти и другие преимущества, которые, как кажется, предлагает мой термин, в итоге я не могу обойти спасительное предостережение Роберта Геллати и Бена Кирнана о том, что фальсификация определения геноцида может привести к тому, что некоторые его жертвы будут признаны не имеющими права на возмещение ущерба[432]. В конце концов, как показал недавний опыт Австралии, нет недостатка во влиятельных деятелях культуры, которые готовы отрицать, искажать и замалчивать информацию по этому вопросу[433]. Таким образом, возникает проблема, как сохранить специфику колониализма поселенцев, не преуменьшая его влияния, прибегая к квалифицированному геноциду. Я предлагаю для выражения геноцидного аспекта колониализма поселенцев использовать термин «структурный геноцид», который позволяет избежать вопросов о степени (и, следовательно, об иерархии жертв), возникающих при квалифицированном геноциде, сохраняя при этом структурную идентификацию колониализма поселенцев (он также допускает ведьм, уничтожение которых, как показал Чарльз Зика, было тесно связано с сопутствующим трансатлантическим уничтожением коренных американцев[434]). Учитывая историческую перспективу структурного геноцида, мы можем признать, что он скорее находится в забвении (как это, к счастью, происходит в современной Австралии), чем является вещью прошлого – то есть нам следует остерегаться повторения того, что Мозес называет «моментами геноцида» (например, социальные работники продолжают забирать детей аборигенов в непропорционально большом количестве[435]). Фокусировка на структурном геноциде также позволяет нам оценить некоторые конкретные эмпирические связи между перемещением, массовыми убийствами и биокультурной ассимиляцией. Например, там, где не остается места для перемещения (как это произошло при разрушении фронтира в США и Австралии или после победы советских войск на восточном фронте нацистской Германии), массовые убийства или ассимиляция становятся единственными доступными вариантами устранения. В таких обстоятельствах обращение к массовым убийствам может отражать провозглашенную неассимилируемость группы-жертвы, как в случае с евреями по отношению к «арийской» расе[436]. Соответственно, программы ассимиляции содержат идеологические требования колониальных обществ поселенцев, для которых характерно ссылаться на прогресс коренного населения, чтобы утвердить свои эгалитарные полномочия перед потенциально расколотыми группами иммигрантов[437].

Однако исчезновение фронтира не было локальным явлением. Как убедительно показали Дж. А. Хобсон и вслед за ним В. И. Ленин, империализм был центральным элементом экспансии промышленного капитализма[438]. Как только пространство для дальнейшей колонизации неевропейского мира было фактически исчерпано, расширенная вселенная европейского империализма повернулась лицом к самой себе, доведя борьбу за существующие имперские владения до мировой войны. Как ни упрощенно (хотя от этого не становящееся неточным) это обобщение, для наших целей оно достаточно, чтобы подчеркнуть, что важным моментом в отношении поселенческого колониализма и геноцида является то, что из Первой мировой войны Германия вышла фактически лишенной заморских имперских владений. Как отмечает ряд ученых, стремление получить немецкое жизненное пространство (Lebensraum) в западной Польше, включавшее очистку этого региона от еврейского, славянского и другого предположительно негерманского населения, проявило многие характерные черты колониализма поселенцев, в частности массовые убийства, выселения (пока этому не воспрепятствовали Советы) и ассимиляцию поляков, якобы похожих на арийцев[439]. Важно отметить, что здесь не было речи о территориальном разделении. Ничто из того, что я говорил о колониализме поселенцев, не требует наличия пространственного разрыва (или «голубой воды») между метрополией и колонией[440]. Колонизация поселенцами происходит и продолжается до тех пор, пока население стремится заменить другое население в своем обитании, независимо от того, откуда пришло колонизирующее население.

Как же все это может помочь предсказать и предотвратить геноцид?

Индикаторы

Прежде всего он показывает нам, что колониализм поселенцев – это индикатор. Как бы неприятно это ни было (если говорить как член поселенческого общества), у этой концепции есть положительный аспект, который вытекает из временного измерения поселенческого колониализма. Поскольку колониализм поселенцев сохраняется в течение длительных периодов времени, структурный геноцид должно быть легче прервать, чем краткосрочные геноциды. Например, кажется разумным приписать запоздалое вмешательство ООН/Австралии в Восточный Тимор тому, что оно предотвратило вероятность продолжения или возобновления программы геноцида. Однако реальная политика – это тоже фактор. Поэтому облегчение ситуации в Тиморе не дает больших надежд, скажем, для Тибета.

Поскольку поселенческий колониализм является индикатором, из этого следует, что мы должны отслеживать ситуации, в которых он усиливается или в общества, которые еще не являются или не полностью являются поселенческо-колониальными, приобретают его черты. Постепенный отказ Израиля от использования палестинской рабочей силы может показаться зловещим примером[441]. Колин Татц убедительно, на мой взгляд, доказал, что если поведение турок в Армении, нацистов в Европе и австралийцев по отношению к аборигенам (среди прочих примеров) представляет собой геноцид, то режим апартеида в Южной Африке – нет. Его основная причина заключается в том, что африканская рабочая сила была незаменима для апартеида в Южной Африке, поэтому ее уничтожение было бы контрпродуктивным. То же самое можно сказать и об афроамериканском рабстве. В обоих случаях трибунал по геноциду – это неправильный суд.

Параллель с США важна тем, что, в отличие от Южной Африки, формальный аппарат угнетения (рабство) был преодолен, но белые остались у власти[442]. После эмансипации чернокожие стали не везде нужны и в этом смысле больше походили на индейцев. Поэтому очень важно, что варварство линчевания и расовый террор Джима Кроу стали именно постэмансипационным феноменом[443]. Как ценный товар, рабы уничтожались только в крайних случаях. Даже после отмены рабства чернокожие продолжали иметь ценность как источник сверхдешевой рабочей силы (особенно раздражая бедных белых), поэтому их «ликвидируемость» была ограниченной[444]. Сегодня в США вопиющее расовое зонирование крупных городов и пенитенциарная система говорят о том, что, когда колонизированный народ теряет свою полезность, общества поселенцев могут вернуться к репертуару стратегий (в данном случае пространственной секвестрации), которые они применяли к избыточному коренному населению. Вряд ли можно найти более конкретное выражение пространственной секвестрации, чем стены Восточного Иерусалима и Западного берега реки Иордан. И в этом случае апартеид также опирался на секвестрацию. Возможно, Колин Татц, настаивающий на том, что Израиль не занимается геноцидом[445], считает целесообразным допустить связь между сионистским режимом и режимом апартеида в качестве цены за снятие обвинений в геноциде. Трудно представить, что ученый с такой проницательностью мог не осознавать палестинские параллели своего заявления, сделанного в отношении молодежи Бико, что «они бросали камни и поплатились за это жизнью»[446]. Тем не менее, по мере того как палестинцы становятся все более избыточными, Восточный Иерусалим, Газа и Западный берег все меньше напоминают бантустаны и все больше – резервации (или, если уж на то пошло, варшавское гетто).

Все это и многое другое, как мне кажется, следует из признания того, что поселенческо-колониальное вторжение – это структура, а не событие.

Благодарность

Я благодарю Дирка Мозеса за полезную редактуру и Зору Симич за ее комментарии. Другая версия анализа, представленного в этой главе, была опубликована под названием «Колониализм поселенцев и уничтожение коренного населения» («Settler Colonialism and the Elimination of the Native»), Journal of Genocide Research 8, no. 4 (2006): 387–409.

Глава 5. «Преступление без имени»
Колониализм и обоснование концепции «индигеноцида»
Рэймонд Эванс

Мой отец говорил, что истина – это кролик в колючем кустарнике. И все, что ты можешь сделать, – это кружить вокруг него, указывать и говорить, что он где-то там. Но ты не можешь положить на него руку и потрогать его. Ты не можешь положить руку на это пушистое дрожащее тельце. Все, что ты можешь сказать, – что оно где-то там.

Пит Сигер[447]

Предположим, что правда ужасна, что это всего лишь черная яма или птицы, сгрудившиеся в пыли темного шкафа. Предположим, только зло было реальным, только оно не было злом, поскольку потеряло даже свое имя.

Айрис Мердок[448]

Проблема с концепцией геноцида для колониализма

Группа математиков Никола Бурбаки[449] написала серию книг «Элементы математики» (Éléments de Mathematique). Они придумали символ, похожий на большую жирную букву «Z» с закругленными углами – как дорожный знак. Этот символ, называемый tournant dangereux, обозначает опасные повороты в логике аргументации. На собраниях бурбакистов, (как их называли) французских математиков, выступающих с ошибочными теоремами, прерывали криками «кокосовая пальма!» Этот крик отсылал к полинезийскому обычаю, когда человек удерживается на вершине дерева, пока другие трясут его. Так ругательство бурбакистов означало вызов прочности чьей-то теории. Изучение литературы о геноциде, особенно колониальных проявлений, показывает, что в ней много моментов, где нужны знаки tournant dangereux[450].

Неизменной трудностью в литературе является ставшее уже привычным несоответствие между определением геноцида, принятым ООН в 1948 году, и анализом катастрофического процесса лишения коренных народов собственности, вызванного колониализмом поселенцев. С одной стороны, утверждается, что процесс лишения собственности не соответствует требованиям определения. Этой позиции в основном придерживаются те ученые, которые считают нацистский Холокост парадигматическим. «Кокосовое дерево» здесь заключается в том, что эта «невыразимая» травма внезапного, расчетливого уничтожения миллионов людей представляется как «стандартная форма» явления и непревзойденная – одновременно репрезентативная и неприкосновенная в своей пагубности[451].

С другой стороны, также утверждалось (в основном сторонниками концепции «колониального геноцида»), что официальное определение – конкретизирующее определенные разрушительные процессы, но опускающее другие и требующее чрезмерно жестких стандартов доказательства, – недостаточно отвечает требованиям опыта лишения собственности, который в долгосрочной перспективе был, по крайней мере, столь же потенциально разрушительным для целевых групп населения, как и концентрированный шок самого Холокоста. Опасные повороты здесь многочисленны и включают в себя определение полномочий, опасности размывания определения, описание преднамеренных и непреднамеренных последствий, а также трудность различения между колониальными процедурами и конкретно геноцидальными[452].

Ученые подходили к этой проблеме по-разному. Уорд Черчилль, например, занял боевую позицию, выступая за то, что Америка, а не Европа была местом выдающейся, не имеющей аналогов трагедии – то есть «мегагеноцида», атакующего «сотни отдельных культур» поколение за поколением, а не интенсивного, сконцентрированного во времени нападения на «горстку культур». Поступая так, он создает собственное уникальное заявление: «Американский холокост был и остается беспрецедентным как по своим масштабам и степени достижения поставленных целей, так и по степени, в которой его жестокость поддерживалась в течение долгого времени не одной, а несколькими участвующими группами»[453]. Такой подход вряд ли продвинет дискуссию, поскольку сравнительные измерения чреваты.

В отличие от этого, А. Дирк Мозес призвал к прекращению конкурентных, иерархических способов рассмотрения массово-летальных процессов, когда бы и где бы они ни происходили, и вместо этого выступает за изучение связей между потенциально геноцидальными явлениями, которое остается чувствительным к их исторически отличительным чертам. Наиболее уместно он подчеркивает связь между последствиями западного империалистического экспансионизма и точно направленной кампанией нацистского террора. Ссылаясь на тезис Ханны Арендт в ее книге «Истоки тоталитаризма», он рассматривает их как соединенные в «едином модернизационном процессе ускоренного насилия, связанного с национальным строительством, который начался на европейской колониальной периферии и завершился Холокостом»[454].

Однако даже такой широкий подход не позволяет полностью избежать проблем иерархии и первенства. И хотя Мозес с пониманием относится к расширяющимся технологическим возможностям Запада по уничтожению людей, он все же рассматривает Холокост как «кульминацию» «восходящей спирали порока», распространяющегося во времени от периферии к центру. Имперские действия, предвещающие и охватывающие неевропейский мир во время «расового века» с 1850 по 1950 год, считаются «в значительной степени бессистемными» в своем вредоносном воздействии, в то время как нацистская политика осуществляется со смертоносной продуманностью и почти «безупречным» совершенством. Западный колониализм, таким образом, все еще предстает как предварительный и произвольный, а процессы Холокоста – как конечный результат разрастающихся как грибы актов геноцида[455].

Логически точность этой точки зрения в конечном счете зависит от выбранной перспективы. Колониальный мир является лишь маргинальным с европейской точки зрения, и насилие империализма, возможно, «восходяще спиралевидно» движется к Холокосту только в том случае, если оно измеряется просто в терминах объема, пропорционального временному периоду. Однако для целей западного экспансионизма атакованная территория становится ключевым местом страдания; действительно, их длительное испытание под бременем колониализма, как правило, приводит, либо пропорционально, либо в реальном численном выражении, к более масштабному демографическому коллапсу с течением времени, чем драматичный нацистский натиск. Как указывает историк Билл Торп, например, грубые оценки сокращения численности австралийских аборигенов в условиях колониализма, непосредственно вызванного процессами вторжения населения и лишения земли, достигают уровня смертности выше 90 % в некоторых регионах[456].

Более того, нацисты были быстро арестованы в ходе своей ужасающей кампании, многие из них были наказаны, а их деяния широко и наглядно освещались их победителями. В отличие от этого, имперские деяния экспансионистских западных наций, победивших гитлеровскую Германию, не подверглись подобной критике, а согласно некоторому весьма правдоподобному анализу, никогда не были ни остановлены, ни привлечены к полной ответственности за все продолжающиеся глобальные разрушения, которые они причинили. Фактически неоколониализм возвращается сегодня в виде авторов, выступающих за явно имперскую миссию Соединенных Штатов в мировых делах, подход, который подразумевает реабилитацию недавних, прошлых мировых империй, прежде всего Британской[457]. Траектория постепенного нарастания ужаса от дальних границ до центрально-европейских лагерей смерти имеет смысл для интерпретации только в том случае, если в центре внимания анализа находятся рост технической сложности и западная бюрократия. Но должны ли они быть такими, если объектом нашего исследования являются колониализм и империализм за пределами Европы?

Снова и снова в исследованиях геноцида все дороги, как правило, ведут обратно к формулировке ООН 1948 года и ее шаблону – немецкой оккупации Европы и войне на истребление. Хотя, как показывает работа самого Рафаэля Лемкина, другие злодеяния, такие как погромы, свидетелем которых он был, тексты, которые он читал о жестокостях древности, и современное воздействие геноцида армян младотурками, были мощными мотивациями в развитии его мышления о «варварстве» и «вандализме», в конечном счете именно геноцидальная оккупация нацистами Европы, трагедия его семьи и других евреев побудили сформулировать новый термина «геноцид»[458]. В последующих, неопубликованных работах Лемкин продолжил выявлять связи между нацистскими этническими чистками и экспансионизмом, а также более ранними империалистическими действиями деструктивного характера в Америке, Африке, Ирландии и Австралии (в частности, Тасмании)[459]. Можно утверждать, что здесь робко засевались семена теории исторической взаимосвязи между глобальным колониализмом и европейским Холокостом, как показывает глава Джона Докера в этой книге. Но конкретное определение термина «геноцид» возникло не благодаря экуменическому мышлению Лемкина, а в результате долгих обсуждений и компромиссов в ООН. Термин прошел через множество комитетов, прежде чем был принят Генеральной Ассамблеей в международно согласованной форме. Немногие слова подвергались такому тщательному рассмотрению, и в результате они обрели огромное значение и юридическую силу, что укрепило их конечное значение и использование[460].

Это было уже не просто слово Лемкина, вытекающее из расширяющегося исторического сознания. Теперь это был глобальный обвинительный акт – положение, определяющее «единый международный и местный стандарт, по которому должны измеряться обвинения в геноциде». А такие обвинения, в свою очередь, обозначали «самое одиозное международное преступление». Таким образом, оно остается единственным объяснением этого термина, на основании которого могут проводиться судебные разбирательства[461]. Однако, как убедительно показали последующие исследования, это определение также было крайне несовершенным – продукт компромиссов зарождающейся реальной политики холодной войны, сформулированный в виде обвинения опозоренной и побежденной державы ее завоевателями, которые сами являлись империалистическими державами.

Так, в нем жертвы геноцида определяются как «национальные, этнические, расовые или религиозные», но не как политические или социальные. В нем перечислены признаки разрушительного биологического и психического нападения, но не экологического или культурного, несмотря на то что Лемкин выступал за введение концепции «культурного геноцида». Определение устанавливает уголовную ответственность за насильственное перемещение детей из преследуемой группы, но не включает в себя разделение семей и массовое удаление народов любого другого возраста с их территорий. Хотя в нем говорится о нанесении «тяжких телесных… повреждений» с массовым разрушительным намерением, в его во многом патриархальном оформлении ничего не сообщается о систематическом сексуальном насилии над подвластным населением. До недавних международных уголовных трибуналов по Руанде и Югославии систематические изнасилования, например, оставались без внимания[462]. В то время как «намерение уничтожить» получает приоритет в мотивации, идеологии, которые поддерживают, поощряют и оправдывают уничтожение, никогда не описываются. И хотя определение непреклонно в вопросе о точной агентности исполнителя, оно не предлагает ничего полезного о потенциальной агентности целевых групп в борьбе с геноцидом и сопротивлении ему. Например, сводят ли акты физического противодействия насилию исполнителей к нулю обвинения в геноциде? Должна ли, короче говоря, направленность геноцидных действий всегда происходить в контексте «одностороннего» причинения вреда?[463].

Попытки исследователей расширить, уточнить основное определение или охарактеризовать его сложное требование окончательного доказательства умышленности – все они логически проверяются его «окончательным юридическим смыслом»[464]. Как бы часто отдельные частные ученые ни пытались вновь использовать его со своими собственными неавторизованными формулировками, «геноцид» остается именно таким, каким он был сформулирован ООН, – незыблемым юридическим предписанием, а не просто полезным эвристическим инструментом исследования. Документальное доказательство намерений истребления требуется в рамках конструкции привлечения виновных лиц или групп к ответственности перед национальным или международным уголовным трибуналом.

Обычная замена – «колониальный геноцид» – в свою очередь, тоже не предлагает приемлемого решения, поскольку, подобно троянскому коню, ее неструктурированная терминология продолжает переносить основные дилеммы определения 1948 года обратно в анализ. Короче говоря, «колониальный геноцид» просто перемещает трудности жестко определенного понятия в новые исторические условия. Хотя Элисон Палмер утверждает, что «необходимо использовать более полное определение геноцида… выделяя его основные и наиболее важные элементы», она по-прежнему озабочена созданием (пусть и несовершенных) убедительных доказательств явного намерения преступников: доказательств, которые в любом случае никогда не собирались и не сохранялись систематически в момент совершения насилия[465]. Историк Генри Рейнольдс в своей книге о геноциде в Австралии также попадает в переплет установления «колониального геноцида» как «преимущественно государственного преступления» (хотя частные инициативы также официально указаны в формулировке ООН); ведь как иначе, пишет он, можно определить «процент вовлеченности населения… необходимый для того, чтобы само общество можно было считать склонным к геноциду?»[466]. Здесь можно представить абсурдистский сценарий массового признания индивидуальных намерений для составления общего обвинения в нападениях, совершаемых под руководством общества. Очевидно, что гордиев узел требуется разрубить.

Другие комментаторы, такие как Раймонд Гайта и Роберт Манне, призывали к созданию новой терминологии[467], а совсем недавно Мартин Крайгиер и Роберт Ван Крикен заключили: «Даже если мы согласимся с тем, что для наиболее эффективного использования концепции геноцида нам следует исключить ее применение к… [колониализму], это не снимает вопроса. Это просто порождает необходимость найти какое-то другое слово или идею»[468].

Колониализм, разрушение и ответственность

Хотя истребление коренного населения в условиях колониализма не всегда активно преследовалось, оно неизменно поощрялось и открыто предвкушалось. Предсказания «уничтожения», «вымирания» и «истребления» изобилуют в колониальной литературе[469]. «Подстрекательство» и «соучастие» в поощрении истребления были обычным делом в колониальной прессе, среди частных лиц и в определенных политических и административных святилищах. В отсутствие инкриминирующих документов о намерениях, можно легко догадаться и по тому как упорно продолжаются нежелательные действия, даже если их отвратительные результаты могут быть легко предсказуемы заранее, наблюдаемы в процессе и, к сожалению, признаны задним числом, а затем просто повторены в новых условиях. «Жажда земли» или «алчность страны» здесь вытесняют все остальные соображения, как будто колониализм – это неизбежная, неостановимая сила[470].

Например, при колонизации австралийского штата Квинсленд то, что могло произойти, уже было ясно из предыдущих актов отчуждения; и пока фатальные процессы были в процессе, их предвидели, поощряли, сообщали о них и выставляли напоказ ad finitum[471], несмотря на прозрачные официальные заявления. В период между 1850 годом, когда британский рядовой отбыл небольшой срок за стрельбу по мирному лагерю аборигенов в Брисбене, и 1883 годом, когда белый мужчина в Таунсвилле был посажен в тюрьму за изнасилование ребенка аборигена, закон фактически оказался «мертвой буквой», полностью провалившись в намерениях привлечения европейцев к ответственности за преступления против аборигенов в колонии. А это был как раз тот ключевой период захвата земель и ожесточенных фронтирных конфликтов, в которых насильственно погибли многие сотни пришельцев и многие тысячи аборигенов. Действительно, ни один европеец не был наказан в этой колонии за убийство аборигена до 1888 года – примерно в это время показания аборигенов стали приниматься в колониальных судах[472]. На протяжении периода экспансии колониальные политики и другие официальные лица (которые часто были прямыми получателями материальных благ от приобретенных земель) лгали и скрывали факт кровавой бойни, а британские имперские власти практически умыли руки. И все же в 1901 году, когда все земли были уже практически получены, «Официальный ежегодник Квинсленда» радостно сообщил: «Прежде всего пусть общественность раз и навсегда убедится, что режим туземной полиции теперь остался в прошлом… в результате чего с тех пор [то есть с 1897 года] не произошло ни одного “разгона”, то есть расстрела»[473]. Даже это утверждение было обманом, поскольку патрули туземной конной полиции продолжали действовать в северных районах вплоть до начала Первой мировой войны. Но всего за четыре года до откровенного признания в «Официальном ежегоднике» министр внутренних дел Хорас Тозер все еще настаивал на том, что утверждения о «массовых убийствах со стороны туземной полиции» были всего лишь «надуманными видениями» «очень мнительных людей»[474].

Вместо того чтобы проводить бесполезные исследования в поисках случайных, исторически замаскированных намерений, было бы полезнее изучить и обсудить степени ответственности: ответственности за пагубное воздействие аннексии и преобразования земель; ответственности за то, что априорно ожидая массовую гибель людей, продвигались вперед[475]; за высвобождение патогенов, приводящих к гибели людей; ответственности за технологический диапазон применяемых мер по уничтожению; за насильственные переселения и консервативную институциональную концентрацию; ответственности за распространение идей, которые способствуют, оправдывают и маскируют уничтожение; ответственности за лишение политических прав на убежище и отказ в профессиональной правовой защите и/или медицинской помощи. Колониализм западных поселенцев был одновременно и выгодным, и пагубным, но он не был ни неизменной, ни неумолимой силой. Скорее, он был принят и осуществлялся по собственному выбору, преднамеренно и с целью стяжательства. Приманка территории всегда превалировала над проблемами пострадавших людей. Продвижение вперед с ясным осознанием пагубных последствий было равносильно действию с чувством «злого умысла», несмотря на многочисленные рационализации, которые колонизаторы предлагали для объяснения своих узурпаторских действий.

Оба близнеца-губителя – болезнь и насилие – создают трудности для анализа. Вместо того чтобы рассматривать их просто как «или/или» – одно неизбежно, а другое целенаправленно, – было бы более реалистично выявить их связи: например, как массовое насилие, террор и травмы создают контекст для распространения и восприятия эпидемических заболеваний; и как конфискация земли и средств к существованию подрывает физическое, эмоциональное и духовное благополучие, активно способствуя развитию болезней путем нарушения поставок продовольствия и стабильной социокультурной среды[476]. Изнуряющие условия «выживания», возникающие после лишения земли и навязывания моделей «расового питания», непосредственно способствуют этому[477]. Кроме того, вполне возможно, что распространение инфекции в некоторых случаях могло быть либо сознательной стратегией, либо совершалось с преступной беспечностью; а отказ в доступной медицинской помощи может быть актом насилия, сопоставимым по последствиям с автоматной очередью. Расовые аспекты истории здравоохранения и болезней в Австралии до сих пор практически не изучены[478].

Во-вторых, насилие, связанное с колониальной борьбой за территорию и ресурсы, носит двусторонний характер. Лишение собственности поощряет сопротивление до такой степени, что западные участники привычно рассматривают соревнование как своего рода войну, а аборигены часто обнаруживают, что сражаются так, как раньше не считали нужным. Хотя конфликт становится все более непропорциональным, жертвами постоянно становятся как захватчики, так и защитники. Отменяет ли таким образом манера ведения войны обвинения в попытке истребления? Хотя геноцид может быть осуществлен «во время войны», обычно он не считается «актом войны». Напротив, понятиеобычно ограничивают «целенаправленными действиями, которые выходят за рамки признанных условий законной войны»[479]. Но что, если война не «законная», а необъявленная и неструктурированная, без согласованных правил ведения боевых действий или договоров об урегулировании и компенсациях? Что, если ее ведение выходит из орбиты честной игры (как это определено Женевскими соглашениями) и ведется с произволом и нарастающей интенсивностью возмездия, зачастую неумолимо приводящей к крайностям? Вылазки могут перерасти в массовые убийства, а поля сражений становятся полями для убийств. Весь этот процесс по мере его развития становится широко известным как «война на уничтожение»[480]. Означает ли это, что подобный тип колониальной войны можно считать ведущим к геноциду?

Индигеноцид

Именно в этом предостережении в 2001 году мы с Биллом Торпом решили «поступить как Лемкин» и придумать новый термин «индигеноцид». Мы приняли этот новый термин не потому, что искали более мягкое слово, чтобы успокоить легко ранимые чувства белых австралийцев, а потому, что хотели сформулировать более емкое, требовательное и проникновенное определение[481]. Это попытка отразить катастрофическое воздействие колониализма поселенцев на принимающие культуры, особенно смертельные последствия имперской миграции, вторжения и захвата земель для жизни и судьбы коренных жителей, таких как австралийские аборигены. Официальное определение геноцида давало слишком мало и требовало слишком много. Хотя колониализм поселенцев и индигеноцид вряд ли можно назвать идентичными понятиями, их родство весьма существенно, поскольку логика одного из них неумолимо влечет за собой травму другого. Мы определили индигеноцид следующим образом:

Во-первых… индигеноцид обычно происходит, когда группа захватчиков намеренно подвергает вторжению и колонизации другую группу или группы, которые являются «первыми народами» этого региона или имеют доказательства такого происхождения. Во-вторых, захватчики должны завоевать индигенов и сохранять свои преимущества перед ними до тех пор, пока это необходимо или возможно. В-третьих, как завоеватели, захватчики должны убить достаточное количество индигенов или настолько затруднить их способы поддержания нормальной жизни, что они будут близки к вымиранию и могут исчезнуть совсем. В-четвертых, и это усиливает активные геноцидные аспекты, захватчики должны классифицировать индигенов как «низшую форму человечества», подобно тому как Эйхман классифицировал евреев как «мусорную нацию», которая заслуживает уничтожения. В-пятых, индигеноцид, особенно в отношении коренных американцев и австралийских аборигенов, предполагает разрушение или попытку разрушения религиозных систем коренных народов и навязывание двойственных связей между материальной и духовной сферами. Прежде всего индигеноцид подразумевает в теории и на практике, что коренные народы менее ценны, чем земля, которую они населяют и которую желают получить захватчики[482].

Таким образом, существенная предпосылка индигеноцида заключается не столько в каком-либо выявленном намерении убийства со стороны частных лиц или государства. Скорее она заложена в самом процессе насильственной узурпации оккупированной территории и увековечивания этого захвата путем ее завоевания, удержания и заселения с вопиющим пренебрежением к последствиям для лишенных собственности оккупируемых, какими бы эти последствия ни были. Этот термин означает взаимозависимое трехстороннее наступление: на жизнь, землю и культуру. Хотя и делается вывод, что биологическое нападение на организм человека всегда должно считаться более опасным, чем экологическое или культурное уничтожение, следует понимать, что это полностью западное прочтение приоритета. Сведение биологического, экологического и культурного к одному одинаково разрушительному наступлению лишь слепое пятно для многих западных исследователей. Однако, с точки зрения коренных народов (и в определенной степени самого Лемкина), жизнь, земля и дух/культура являются интегративными и взаимозависимыми факторами. Ни одна из этих сущностей не имеет должного функционального или метафизического смысла и не процветает независимо от других. Здесь мы отдаем приоритет экологическому телу, жизненно привязанному к своей природной среде, а не атомистическому ньютоновскому/картезианскому телу, которое якобы отчуждено от нее[483]. Таким образом, можно предположить, что индигеноцид, который буквально передает ощущение всеохватывающей смертельной или злокачественной атаки на тех, кто «родился в этом месте», действует, сочетая элементы официально определенного геноцидного импульса (то есть уничтожения народа) с элементами экоцида и этноцида (то есть уничтожения окружающей среды и культуры).

История австралийского белого поселения сочетает в себе острые аспекты всех трех этих тенденций. Экоцид в Австралии, например, отражает инициативу поселенцев, более пагубную для окружающей среды, чем другие сопоставимые глобальные действия, и более концентрированное уничтожение флоры и фауны, чем где-либо еще: например, около 126 видов растений и животных уничтожены за 200 лет, половина лесов уничтожена, а также в настоящее время здесь один из самых высоких показателей выброса парниковых газов на душу населения. В целом Австралия, представляющая собой один из богатейших регионов мегаразнообразия, также испытала, вероятно, самый сильный экологический удар со стороны имперского экспансионизма[484]. Добавьте к этому тотализирующий эффект приобретения земель Западом – исторически уникальный пример захвата территорий без должного исторического учета (до недавнего времени) каких-либо прав коренного населения – и пагубные последствия экоцида и «голода земли» для человеческого упадка станут очевидными. Превращение и трансформация экосистем, отчуждение территорий от людей и народов от территорий в мучительной двойной демонстрации «географического насилия» (перефразируя Эдварда Саида) раскрывают важнейший аспект разрушительного проекта поселенческого колониализма[485].

Фактически сам Лемкин в 1944 году определил сцену геноцида как «уничтожение национального уклада угнетенной группы», а затем «навязывание уклада угнетателя» либо людям, оставшимся территориально закрепленными, либо территории, очищенной от жителей для «ее колонизации собственными гражданами угнетателя», чтобы «уничтожить или искалечить порабощенный народ в его развитии»[486]. Это очень близко к определению колониализма поселенцев, данному, например, антропологом Ричардом Хорватом, который рассматривает его как:

1) доминирование над территориями и поведением других групп за счет миграции постоянных поселенцев;

2) эксплуатация природных и/или человеческих ресурсов подконтрольной территории с целью извлечения прибыли;

3) процесс насильственного изменения культуры, включающий разрушение жизненного уклада коренного населения[487].

В своих неопубликованных исследованиях Лемкин тоже решительно двигался в этом направлении, о чем свидетельствует его внимание к геноциду гереро в немецкой Юго-Западной Африке, колониальному уничтожению народов Тасмании, английской колонизации Ирландии и выселению в Северной и Южной Америках (в частности, использование британской армией вируса оспы против американских индейцев)[488]. Учитывая искажение изначальных идей Лемкина в определении конвенции ООН, «индигеноцид» может более точно соответствовать его реальным намерениям.

Несомненно, излишне пристрастно рассматривать последствия колониализма для населения принимающих стран как исключительно неблагоприятные. Тем не менее это в значительной степени так. Как отмечает социолог расовых отношений Э. Эллис Кэшмор, говоря о колонизированных: «При всех выгодах, которые они могли получить в виде новых культур, технологий, медицины, торговли и образования, они неизбежно страдали: человеческие потери в процессе завоевания были неоценимы; самодостаточные экономики были уничтожены, а новые отношения зависимости введены; древние традиции, обычаи, политические системы и религии были разрушены»[489]. Такое уничтожение – человеческое, социальное и культурное – не было просто непреднамеренным побочным продуктом отвлеченной системы захвата территорий. Скорее, говоря словами Мозеса, они были «присущи структуре и логике колониального проекта». Мозес, однако, продолжает настаивать на том, что «геноцид не является неизбежным процессом европейского проникновения» и что дискриминация, рабовладение и апартеид не обязательно были «внешними»[490]. Однако даже эти проявления все равно можно назвать смертельно разрушительными «полностью или частично», поскольку эскалация либо быстрой, либо медленной смерти/убийства происходит за счет навязывания колонизированным сурового угнетения и физически опасных «условий жизни».

Аналогичным образом можно охарактеризовать воздействие культурного геноцида или этноцида. Официально исключенная из определения Организации Объединенных Наций, эта форма геноцида была первоначально включена в формулировку Лемкина. Культуры австралийских аборигенов рассматривались западными людьми как непременное условие дикости и/или варварства и фактически на протяжении значительных периодов считались «некультурами». Таким образом, они подвергались дроблению, переделке и ассимиляции с неприкрытым презрением, поскольку доминирующие колониальные дискурсы стали «человечески слепыми» по отношению к аборигенам. Научный расистский анализ классифицировал их как недочеловеков, связанных с другими видами млекопитающих, а австралийский народный расизм был пронизан образами, объединяющими аборигенов с животными[491]. «“Сверхчеловеческие указы”, направленные против недочеловеков, узаконивали агрессию и обеспечивали явное алиби для продолжающихся злодеяний и захоронение… местной культурной самобытности» в дискуссии, отдающей предпочтение культурному/духовному телу перед атомистическим/цивилизованным[492]. Псевдоинтеллектуальные «дебаты» в Австралии в первые годы XXI века об уровне фронтирных убийств и масштабов внезаконного насилия мало чем объясняет катастрофический демографический коллапс среди принимающего населения – на 90–95 % на больших территориях[493]. Чтобы осмыслить трагедию такого масштаба, концепция индигеноцида явно должна учитывать нечто значительно большее, чем просто массовые убийства.

Заключение

Таким образом, индигеноцид описывает ситуации преднамеренного вторжения, которое, кажется, не обеспокоено катастрофическими последствиями своего неумолимого продвижения. Последующая модель завоевания территорий, культур и, как правило, сопротивляющихся народов подпитывается и оправдывается глубоким чувством культурной исключительности и жаждой земель. Такое право вопиющим образом превращает оккупируемых в существ, не обладающих полной человеческой ценностью, и тем самым открывает путь к всевозможным пагубным злоупотреблениям при минимальном или полном отсутствии правовой защиты и минимальном чувстве морального возмущения со стороны группы захватчиков по поводу трагедии этого исключительного, не прекращающегося уничтожения. Короче говоря, в колониях поселенцев колониальная «цель» всегда предопределяла уничтожающие «средства». Такое разрушение, в свою очередь, является полномасштабным, нацеленным на землю, человеческие жизни, средства к существованию и жизненные пути в рамках комплексного, интегрированного нападения на экосферу и ее обитателей и их узурпации. По своей настойчивости и всеобъемлющему характеру это представляет собой беспрецедентный акт уничтожения, не охватываемый такими более узкими формулировками, как «геноцид» или даже «колониальный геноцид».

Благодарность

Я благодарен Энн Куртхойс, Джону Докеру, Э. Дирку Мозесу, Джахаре Ринон, Биллу Торпу и Джоанне Уотсон за помощь и поддержку в написании этой статьи.

Глава 6. Колониализм и геноциды
Заметки для анализа архива поселенцев
Лоренцо Верачини

Архив поселенцев в воображении европейцев

В этой главе я предлагаю рассмотреть западное поселенческое сознание как дискурсивную и идеологическую практику, использующую «архив поселенцев» который формировался на протяжении последних пяти веков через политические, религиозные и колониальные истории. В то время как археология ряда других типов колониального представления уже авторитетно исследовалась, европейский взгляд на поселенческое сознание еще не нашел своего Эдварда Саида. Этот архив – постоянно проверяемый, обновляемый, находящийся в развитии и непрерывно трансформирующийся во времени – был (и остается) легкодоступным для мобилизации в разных контекстах и для разных целей[494]. Я предлагаю понимать менталитет поселенцев и его в конечном счете этноцидный расизм не как полноценную идеологию, целостную концептуальную систему и дискурс, а как практику, в которую можно войти, погрузиться, делать паузы и из которой можно также в любой момент выйти. Отдельные люди, группы, культурные и политические движения и, очевидно, государства на протяжении всей истории использовали эту практику в различных целях, контекстах и с самыми разнообразными последствиями.

Даже сегодня, оставив в стороне поселенцев и несмотря на важные интеллектуальные сдвиги, деколонизацию и появление постколониальных перспектив, этот архив и практика могут быть эффективно использованы в некоторых общественных областях. Недавними примерами этого являются христианские фундаменталистские группировки США и их непоколебимая поддержка политики Израиля на оккупированных территориях, а также исключительный и непропорциональный интерес Великобритании и Австралии к делам Зимбабве. В этом же контексте можно упомянуть необходимость навязывания этноцентрической ассимиляции коренным народам в поселенческих государствах и аналогичное давление на неевропейских мигрантов в бывших колониальных метрополиях[495]. Можно предположить, что даже двусмысленность, с которой южноафриканская администрация после апартеида относится к эпидемии СПИДа, может быть связана с наследием поселенческой рутины. В своем трудно интерпретируемом нежелании принять медицинский взгляд на сообщества, которые несли на себе основное бремя режима апартеида, южноафриканское правительство, возможно, также выражает нежелание допустить официальное возвращение связанной с апартеидом типологии социального вмешательства: мышление, которое патологизирует, сегрегирует, расово определяет и неизменно конструирует единую категорию «черные и бедные» = «группа риска» – тип, подлежащий наблюдению, контролю и лечению фармацевтическими средствами[496].

Архив поселенцев, который мобилизует эта идеологическая и дискурсивная практика, представляет собой репертуар образов, понятий, концепций, нарративов, стереотипов и мыслей (например, «пустые/неиспользуемые земли», «вымирающие расы», «человеческие судьбы» и т. д.), которые накапливались и осаждались вместе в европейском воображении, по крайней мере, со времен протестантской Реформации и ирландских плантаторов XVI века[497]. В то время когда кальвинизм играл основополагающую роль в опыте ранних поселенцев в ходе европейской экспансии в Ольстере, Новой Англии и особенно в Южной Африке (долговременная мастерская архива поселенцев), кальвинистское восприятие традиционно было сосредоточено на самообеспечении, проведении границ, этнической и религиозной сплоченности общин[498].

Эти концептуализации кристаллизовались в различных формах популярного и научного расизма, а также вокруг специфической интерпретации библейской книги Исход, где богоизбранный народ захватывает Обетованную землю и рассеивает первоначальных ханаанских жителей[499]. Архив поселенцев в европейском воображении был создан на основе самого разнообразного и экзотического колониального опыта: специфическая библиотека колониального воображения (Саид, например, ссылается на всеобъемлющую культурную систему «структур отношения и референции») формировалась благодаря совокупности авторов, произведений и текстов (анонимных, коллективных, индивидуальных, литературных, медицинских, политических, философских, научных – среди них можно назвать специфическое прочтение Дарвина, Ренана, Киплинга, Гобино, а в противовес им разоблачительную критику Конрада) и благодаря ряду событий, лишь иногда связанных с историей собственно европейского колониализма[500]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Цитируется в Melvin Richter. «Tocqueville on Algeria». Review of Politics 25, no. 3 (1963): 367.

Вернуться

2

Marcello Massenzio. «An Interview With Claude Levi-Strauss». Current Anthropology 42, no. 3 (2001): 419.

Вернуться

3

Richard Koebner and Helmut Dan Schmidt, Imperialism: The Story and Signifi cance of a Political Word, 1840–1960 (Cambridge, 1964); Philip D. Curtin, «Introduction: Imperialism as Intellectual History» in Imperialism, ed. Philip D. Curtin (London, 1971); Rupert Emerson, «Colonialism: Political Aspects» in International Encyclopedia of the Social Sciences, ed. David L. Sills, 10 vols. (New York, 1968), 2:1; Hans Daalder, «Imperialism» in ibid., 7: 101. Symptomatic is Robert Strausz-Hupe and Harry H. Hazard, eds., The Idea of Colonialism (New York, 1958).

Вернуться

4

F. A. Kirkpatrick, Lectures on British Colonization and Empire (London, 1906), 1.

Вернуться

5

Германцы, братья, по преданию возглавившие англов, саксов и ютов во время их вторжения в Британию в V веке, легендарные основатели города Кент. – Примеч. ред.

Вернуться

6

Организатор самого мощного антиримского восстания эпохи ранней империи в 69–70 годах (так называемой Батавской войны). – Примеч. ред.

Вернуться

7

Theodore Roosevelt, The Winning of the West, 4 vols. (New York and London, 1889), 1:6, 11–12.

Вернуться

8

George Henry Lane-Fox Pitt-Rivers, The Clash of Culture and the Contact of Races (London, 1927), 17. Я благодарю Джона Лейна за то, что он обратил мое внимание на эту цитату.

Вернуться

9

Georges Balandier, «The Colonial Situation: A Theoretical Approach» (1951), Social Change: The Colonial Situation, ed. by Immanuel Wallerstein (New York, 1966), 34.

Вернуться

10

Frantz Fanon, The Wretched of the Earth, preface Jean-Paul Sartre, trans. by Constance Farrington (New York, 1963), 313.

Вернуться

11

Enrique Dussel, The Invention of the Americas: Eclipse of «The Other» and the Myth of Modernity, trans. by Michael D. Barber (New York, 1995).

Вернуться

12

Эта точка зрения характерна для авторов неоконсервативных журналов, таких как «Новый критерий» (New Criterion).

Вернуться

13

Yves Santamaria, «Afrocommunism: Ethiopia, Angola, and Mozambique» in The Black Book of Communism: Crimes, Terror, Repression, ed. Stéphane Courtois et al. (Cambridge, MA, 1999), 683–704. Провести связь между нацизмом и исламизмом, чтобы возвеличить американскую современность, предлагает Paul Berman в книге Terror and Liberalism (New York, 2003).

Вернуться

14

Benny Morris and Ari Shavit, «Survival of the Fittest» Ha’aretz, 9 January 2004; Morris, The Birth of the Palestinian Refugee Problem Revisited, 2nd ed. (Cambridge, 2004).

Вернуться

15

Dror Mishani and Aurelia Smotriez, «What sort of Frenchmen are they?», Ha’aretz, 17 November 2005; Alain Finkielkraut, «J’assume» Le Monde, 26 November 2005: «Намерения Просвещения были неоднозначными. Эта неоднозначность должна удерживать нас от того, чтобы причислить колониализм к чисто преступным явлениям. Включение людей в католическую кампанию Просвещения – это нечто иное, чем стремление к истреблению. Это может иметь, так или иначе, положительные последствия». Исследование в этом ключе, восхваляющее У. Э. Б. Дюбуа за то, что он был одним из немногих афро-американских лидеров, признавших первенство страданий евреев над страданиями чернокожих, принадлежит Гарольду Брэкману, «A Calamity Almost Beyond Comprehension: Nazi Anti-Semitism and the Holocaust in the Thought of W.E. B Du Bois» American Jewish History 88 (2000): 53–93. Альтернативный подход, подчеркивающий взаимное признание, а не иерархию, см. в статье: Michael Rothberg «W. E.B. Du Bois in Warsaw: Holocaust Memory and the Color Line, 1949–1952», Yale Journal of Criticism 14, no. 1 (2001): 169–189.

Вернуться

16

После окончания холодной войны дискурс об империи сопровождался дискурсом о глобализации в связи с североамериканским превосходством: Niall Ferguson, Colossus: The Rise and Fall of the American Empire (New York, 2004); Bernard Porter, Empire and Superempire: Britain, America and the World (New Haven, CT, 2006); Charles S. Maier, Among Empires: American Ascendancy and its Predecessors (Cambridge, MA, 2006); Pratap Bhanu Metha, «Empire and Moral Identity», Ethics & International Affairs 17, no. 2 (2003): 49–62; David Cannadine, «‘Big Tent’ Historiography: Transatlantic Obstacles and Opportunities in Writing the History of Empire», Common Knowledge 11, no. 3 (2005): 375–392; Linda Colley, «Some Diffi culties of Empire – Past, Present and Future», Common Knowledge 11, no. 2 (2005): 198–214. Исследование, в котором под влиянием Эдварда Саида утверждается, что мир «после 11 сентября» структурирован колониальной логикой, – Derek Gregory, The Colonial Present (Oxford, 2004).

Вернуться

17

Victoria E. Bonnell. «The Uses of Theory, Concepts and Comparison in Historical Sociology», Comparative Studies in Society and History 22, no. 2 (1980): 156–173.

Вернуться

18

Jurgen Zimmerer, «Kolonialer Genozid? Vom Nutzen und Nachteil einer historischen Kategorie fur eine Globalgeschichte des Volkermordes», in Enteignet, Vertrieben, Ermordet: Beitrage zur Genozidforschung, ed. by Dominik J. Schaller et al. (Zurich, 2004), 109–129; Alison Palmer, «Colonial and Modern Genocide: Explanations and Categories», Ethnic and Racial Studies 21, no. 1 (1998): 89–115; Raymond Evans, «Crime Without a Name: Colonialism and the Case for Indigenocide» в этой книге.

Вернуться

19

Важные исследования см. в: Tony Barta, «Relations of Genocide: Land and Lives in the Colonization of Australia», in Genocide and the Modern Age, ed. Isidor Wallimann and Michael Dobkowski (Westport, CT, 1987), 237–252; Barta, «Discourses of Genocide in Germany and Australia: A Linked History», Aboriginal History 25 (2001): 37–56; Barta, «Mr. Darwin’s Shooters: On Natural Selection and the Naturalizing of Genocide», Patterns of Prejudice 39, no. 2 (2005): 116–137; Norbert Finzsch, «‘It is Scarcely Possible to Conceive that Human Beings Could be so Hideous and Loathsome’: Discourses of Genocide in Eighteenth- and Nineteenth-Century America and Australia», ibid., 97–115; Jürgen Zimmerer and Joachim Zeller, eds., Völkermord in Deutsch-Südwestafrika: Der Kolonialkrieg (1904–1908) in Namibia und seine Folgen (Berlin, 2003); Ann Curthoys and John Docker, «Introduction—Genocide: Definitions, Questions, Settler Colonies», Aboriginal History 25 (2002): 1–15; A. Dirk Moses, ed., Genocide and Settler Society: Frontier Violence and Stolen Indigenous Children in Australian History (New York and Oxford, 2004); Moses, ed. (with Dan Stone), Colonialism and Genocide (London, 2007); Richard H. King and Dan Stone, eds., Hannah Arendt and the Uses of History: Imperialism, Nation, Race, and Genocide (Oxford and New York, 2007).

Вернуться

20

Более подробное обсуждение можно найти в книге A. Dirk Moses, «The Holocaust and Genocide» in The Historiography of the Holocaust, ed. Dan Stone (Houndmills, UK, 2004), 533–55.

Вернуться

21

Эту меткую формулировку см. в: See Evans, «Crime Without a Name» 138.

Вернуться

22

Симптомами этой опасности являются Питер Балакян, Peter Balakian, The Burning Tigris: The Armenian Genocide and America’s Response (New York, 2003), and Samantha Power, «A Problem from Hell»: America in the Age of Genocide (New York, 2002).

Вернуться

23

Frederick Cooper, Colonialism in Question: Theory, Knowledge, History (Berkeley, CA, 2005).

Вернуться

24

Например, Niall Ferguson, Empire: How Britain Made the Modern World (London, 2004); David Cannadine, Ornamentalism: How the British Saw their Empire (London, 2002); Alan Lester, Imperial Networks: Creating Identities in Nineteenth Century South Africa and Britain (London and New York, 2001); Nicholas Thomas, Colonialism’s Culture: Anthropology, Travel, and Government (Cambridge, 1994). Robert J.C. Young avers that his book assumes the subject position of the subaltern intellectual but the index does not contain the word genocide: Postcolonialism: An Historical Introduction (Oxford, 2001).

Вернуться

25

Chris Gosden, Archaeology and Colonialism: Cultural Contact from 5000 BC to the Present (Cambridge, 2004), 25.

Вернуться

26

Donald Bloxham, «The Armenian Genocide of 1915–1916: Cumulative Radicalization and the Development of a Destruction Policy» Past and Present, no. 181 (November 2003): 189.

Вернуться

27

Образцовый недавний труд – Mark Levene, Genocide in the Age of the Nation State, 2 vols. (London, 2005).

Вернуться

28

См. специальный выпуск журнала Journal of Genocide Research 7, no. 4 (2005), посвященный Лемкину как историку. См. также главу Джона Докера в этой книге.

Вернуться

29

Термин, отсылающий к методологии знаменитого немецкого историка Леопольда фон Ранке (1795–1886), который утверждал, что задача историка – показывать прошлое, «как оно было на самом деле». Основными чертами этого подхода являются культ архивов, акцент на политическую историю и иллюзия беспристрастности. – Примеч. ред.

Вернуться

30

Lemkin, «War Against Genocide» 2.

Вернуться

31

Главы остаются в архивах. Большая часть бумаг Лемкина хранится в трех местах: the Manuscripts and Archive Division of the New York Public Library (LCNYPL), 42nd Street, New York; The American Jewish Historical Society (AHJS), 15 West 16th Street, New York; and The Jacob Rader Marcus Center of the American Jewish Archives (JRMCAJA), 3101 Clifton Avenue, Cincinnati, Ohio. His chapter on Tasmania is now published: Raphael Lemkin, «Tasmania» Patterns of Prejudice 39, no. 2 (2005): 170–196; For commentary, see Ann Curthoys, «Raphael Lemkin’s ‘Tasmania’: An Introduction» ibid., 162–169.

Вернуться

32

Lemkin, «War Against Genocide», 2.

Вернуться

33

Лемкин утверждал, что культурный геноцид осуществлялся путем насильственного обращения в другую веру и принудительного использования немецкого языка. Рыцари экономически и социально доминировали над малочисленным населением, колонизируя территорию с крестьянами и горожанами. JRMCAJA, Collection 60, Box 7, Folder 14. See Roger Bartlett and Karen Schönwälder, eds., The German Lands and Eastern Europe (London, 1999).

Вернуться

34

Eg. Raphael Lemkin, «Charlemagne» American Jewish Historical Society, P-154, Box 8, Folder 6. On the Mongols: JRMCAJA, Collection 60, Box 7, Folder 6. Лемкин очень интересовался пангерманским планом колонизации Польши в XIX веке: JRMCAJA, Collection 60, Box 6, Folder 13.

Вернуться

35

Бельгийская колония в Центральной Африке. – Примеч. ред.

Вернуться

36

Народ группы банту в Намибии. – Примеч. ред.

Вернуться

37

Этническая общность на юге Африки. – Примеч. ред.

Вернуться

38

Полуостров в Центральной Америке. – Примеч. ред.

Вернуться

39

Коренное население о. Тасмания, бродячие охотничьи племена. – Примеч. ред.

Вернуться

40

Raphael Lemkin «Description of the Project» LCNYPL, Reel 3, Box 2, Folder 1.

Вернуться

41

Raphael Lemkin, «The Concept of Genocide in Sociology» LCNYPL, Box 2, Folder 2. (Выделение добавлено.)

Вернуться

42

Raphael Lemkin, Axis Rule in Occupied Europe (Washington, DC, 1944), 79. (Выделение добавлено.)

Вернуться

43

A good recent discussion of the genocide concept is Martin Shaw, What is Genocide? (Cambridge, 2007).

Вернуться

44

Andrew Fitzmaurice, «Anti-Colonialism in Western Political Thought: The Colonial Origins of the Concept of Genocide» Cf. Tzvetan Todorov, The Conquest of America: The Question of the Other (New York, 1984), 146–182.

Вернуться

45

Raphael Lemkin, «Spain Colonial Genocide» AJHS, P-154, Box 8, Folder 12. Для анализа см. Michael A. McDonnell and A. Dirk Moses, «Raphael Lemkin as Historian of Genocide in the Americas» Journal of Genocide Research 7, no. 4 (2005): 501–529.

Вернуться

46

Lemkin, Axis Rule, 81.

Вернуться

47

Raphael Lemkin, «Proposal for Introduction to the Study of Genocide» LCNYPL, Reel 3, Box 2, Folder 1.

Вернуться

48

Alexis de Tocqueville, Writings on Empire and Slavery, ed. Jennifer Pitts (Baltimore, MD and London, 2001); Jennifer Pitts, «Empire and Democracy: Tocqueville and the Algeria Question» Journal of Political Philosophy 8, no. 3 (2000): 295–318; Cheryl B. Welch, «Colonial Violence and the Rhetoric of Evasion: Tocqueville on Algeria» Political Theory 31, no. 2 (2003): 235–264;

Вернуться

49

Jean-Paul Sartre, Colonialism and Neo-Colonialism, preface Robert C. Young, ed. Azzedine Haddour, Steve Brewer, and Terry McWilliams (London and New York, 2001); James McDougall, «Savage Wars: Codes of Violence in Algeria, 1830s–1990s» Third World Quarterly 26, no. 1 (2005): 117–31; «Row with France» Dreiser Studies (June 2006): 5.

Вернуться

50

Aimé Césaire, Discourse on Colonialism, trans. by Joan Pinkham (New York, 1972 [1955]), 11.

Вернуться

51

Richard White, The Middle Ground: Indians, Empires, and Republics in the Great Lakes Region, 1650–1815 (Cambridge, 1991).

Вернуться

52

Raphael Lemkin, «The Concept of Genocide in Anthropology» LCNYPL, Box 2, Folder 2. He cited Bronislaw Malinowski, A Scientific Theory of Culture and Other Essays (Chapel Hill, NC, 1944); Arthur Toynbee, A Study of History (London, 1947); Ruth Benedict, Patterns of Culture (London, 1935); Leo Louis Snyder, Race: A History of Modern Ethnic Theories (New York, 1939); Herbert Seligmann, Race Against Man (New York, 1939).

Вернуться

53

Césaire, Discourse on Colonialism, 17.

Вернуться

54

Lemkin, «The Concept of Genocide in Anthropology»

Вернуться

55

C. R. Whittaker, «The Western Phoenicians: Colonisation and Assimilation» Proceedings of the Cambridge Philological Society CC (1974): 77–78.

Вернуться

56

Paul T. Cocks, «The King and I: Bronislaw Malinowski, King Sobhuza II of Swaziland and the Vision of Culture Change in Africa» History of the Human Sciences 13, no. 4 (2000): 25–47.

Вернуться

57

Анализ различных направлений британского антиимпериализма см. в книге: Bernard Porter, Critics of Empire: British Radical Attitudes to Colonialism in Africa 1895–1914 (London, 1968).

Вернуться

58

Raphael Lemkin, «The Germans in Africa» JRMCAJA, Collection 60, Box 6, Folder 9. Взгляды Лемкина были схожи со взглядами левых критиков немецкого колониализма в имперской Германии. Они выступали не против колониального правления как такового, а против его злоупотреблений. О подобной критике см. в книге: Helmut Walser Smith, «The Talk of Genocide, the Rhetoric of Miscegenation: Notes on Debates in the German Reichstag Concerning Southwest Africa, 1904–14» in The Imperialist Imagination: German Colonialism and Its Legacy, ed. Sara Friedrichsmeyer, Sara Lennox, and Susanne Zantorp (Ann Arbor, 1998), 107–123.

Вернуться

59

Memorandum from Raphael Lemkin to R. Kempner, 5 June 1946. United States Holocaust Memorial Museum, R. Kempner Papers (RS 71.001). Я благодарю Юргена Маттеуса за то, что он обратил мое внимание на этот документ.

Вернуться

60

Слово «этос» греческого происхождения и имеет несколько значений: обычай, характер, поведение, образ мыслей. – Примеч. ред.

Вернуться

61

Raphael Lemkin, «The Concept of Genocide in Anthropology».

Вернуться

62

Там же.

Вернуться

63

Raphael Lemkin, «Memorandum on the Genocide Convention» AHJS, P-154, Box 6, Folder 5. Representative of this misunderstanding is Helen Fein, Genocide: A Sociological Perspective (London, 1993), 9–11.

Вернуться

64

William A. Schabas, Genocide in International Law: The Crime of Crimes (Cambridge, 2000), 179–85.

Вернуться

65

McDonnell and Moses, «Raphael Lemkin as Historian of Genocide in the Americas»

Вернуться

66

Lemkin, Axis Rule, 80. Выделение добавлено.

Вернуться

67

Lemkin, «Memorandum on the Genocide Convention» Я исправил написанное им слово «proceeded». Поскольку нападки на культурные символы были частью общей атаки, «там, где культурный геноцид представляется всего лишь шагом к физическому истреблению, безусловно, не составит труда отличить его от диффузии». Lemkin, «The Concept of Genocide in Anthropology».

Вернуться

68

Raphael Lemkin, Raphael Lemkin’s Thoughts on Nazi Genocide: Not Guilty?, ed. by Steven L. Jacobs (Lewiston, New York, 1990), 299, 303. См. книгу: Robert Bevan, The Destruction of Memory: Architecture at War (London, 2006), где приводится аргумент, подчеркивающий, что разрушение зданий – это указатель на этнические чистки и геноцид.

Вернуться

69

Я использую термин Патрика Вулфа «тотальная культурная практика», который он сам перенял у Марселя Мауса, писавшего о «тотальных социальных явлениях»: Patrick Wolfe, «On Being Woken Up: The Dream Time in Anthropology and in Australian Settler Culture» Comparative Studies in Society and History 33, no. 2 (1992): 198.

Вернуться

70

Raphael Lemkin, «The Concept of Genocide in Sociology» JRMCAJA, Collection 60, Box 6, Folder 13, 1.

Вернуться

71

Raphael Lemkin, «Description of the Project» LCNYPL, Reel 3, Box 2, Folder 1.

Вернуться

72

Это обсуждение восьми методов взято из книги Lemkin, Axis Rule, 82–90. Лемкин, вероятно, не думал о «микрофизике колониального правления», которую постколониальные историки раскрыли в своих исследованиях интимных сфер колониализма. Ср.: Ann Laura Stoler, Carnal Knowledge and Imperial Power: Race and the Intimate in Colonial Rule (Berkeley, CA, 2002).

Вернуться

73

Цитируется в: Porter, Critics of Empire, 22. Cf. Elizabeth Elbourne, «The Sin of the Settler: The 1835–36 Select Committee on Aborigines and Debates Over Virtue and Conquest in Early Nineteenth-Century British White Settler Empire» Journal of Colonialism and Colonial History 4, no. 3 (2003).

Вернуться

74

Patrick Dodson, «Short-Term Fix Demeans Nation: We Have Proved Incapable of Confronting Our Past» The Australian, 26 May 2006. On Dodson, see Kevin Keeffe, Paddy’s Road: Life Stories of Patrick Dodson (Canberra, 2003). Отчет «Вернуть их домой» и различные стратегии «изъятия» детей коренных австралийцев смешанного происхождения у матерей из числа коренного населения рассматриваются в главах Robert Manne, Anna Haebich, and Russell McGregor in Moses, Genocide and Settler Society.

Вернуться

75

Robert van Krieken, «Rethinking Cultural Genocide: Aboriginal Child Removal and Settler-Colonial State Formation» Oceania 7, no. 2 (2005): 125–151. Важное исследование французской практики ассимиляции в ранний современный период см. в: Saliha Belmessous, «Assimilation and Racialism in Seventeenth- and Eighteenth-Century French Colonial Policy» American Historical Review 110, no. 2 (2005): 322–349.

Вернуться

76

Raphael Lemkin, «Memorandum on the Genocide Convention» AHJS, P-154, Box 6, Folder 5. Я исправил в тексте Лемкина написание слова «disapproved».

Вернуться

77

Raphael Lemkin, «Genocide as Crime under International Law» United Nations Bulletin 15 (January 1948): 71.

Вернуться

78

Matthew Lippman, «The Drafting of the 1948 Convention on the Prevention and Punishment of the Crime of Genocide» Boston University International Law Journal 3, no. 1 (1985): 45.

Вернуться

79

Об этом дискурсе см.: Maximilian C. Forte, «Extinction: The Historical Trope of Anti-Indigeneity in the Caribbean» Issues in Caribbean Amerindian Studies 6, no. 4 (August 2004 – August 2005); Patrick Brantlinger, Dark Vanishings: Discourse on the Extinction of Primitive Races, 1800–1930 (Ithaca, New York, 2003); John W. Burton, «Disappearing Savages? Thoughts on the Construction of an Anthropological Conundrum» Journal of African and African Studies 34, no. 2 (1999): 199–209.

Вернуться

80

Туземец, абориген. – Примеч. ред.

Вернуться

81

Ronald Robinson, «Non-European Foundations of European Imperialism: Sketch for a Theory of Collaboration» in Studies in the Theory of Imperialism, ed. by Roger Owen and Bob Sutcliffe (London, 1972), 117–141; Geir Lundestad, «Empire by Invitation? The United States and Western Europe, 1945–1952» Journal of Peace Research 23, no. 3 (1986): 263–277.

Вернуться

82

Mahmood Mamdani, «Historicizing Power and Responses to Power: Indirect Rule and Its Reform» Social Research 66, no. 3 (1999): 859–86; Leroy Vail, «Introduction: Ethnicity in Southern African History» in The Creation of Tribalism in Southern Africa, ed. Leroy Vail (Berkeley, 1989), 1–19; C.S. L. Chachage, «British Rule and African Civilization in Tanganyika» Journal of Historical Sociology 1, no. 2 (1988): 199–223; Archie Mafeje, «The Ideology of ‘Tribalism’» Journal of Modern African Studies 9, no. 2 (1971): 253–61; cf. Michael Crowder, «Indirect Rule: French and British Style» Africa: Journal of the International African Institute 34, no. 3 (1964): 197–205.

Вернуться

83

Dominik J. Schaller, «Raphael Lemkin’s View of European Colonial Rule in Africa: Between Condemnation and Admiration» Journal of Genocide Research 7, no. 4 (2005): 534; Tess Lea, Emma Kowal, and Gillian Cowlishaw, eds., Moving Anthropology: Critical Indigenous Studies (Darwin, 2006).

Вернуться

84

Frederic W. Gleach, Powhatan’s World and Colonial Virginia: A Confl ict of Cultures (Lincoln, Neb., 1997); Jean M. O’Brien, Dispossession by Degrees: Indian Land and Identity in Natick, Massachusetts, 1650–1790 (Cambridge, 1997); Noenoe K. Silva, Aloha Betrayed: Native Hawaiian Resistance to American Colonialism (Durham, NC, 2004).

Вернуться

85

Memorandum from Raphael Lemkin to R. Kempner, 5 June 1946. United States Holocaust Memorial Museum, R. Kempner Papers (RS 71.001). Я исправил орфографию и пунктуацию в этой цитате.

Вернуться

86

Raphael Lemkin, «Yucatan» AJHS, P-154, Box 8, Folder 12. Выделение добавлено.

Вернуться

87

Lemkin, Axis Rule, 79; cf. Steven T. Katz, The Holocaust in Historical Context (Oxford, 1994).

Вернуться

88

Raphael Lemkin, «Incas» JRMCAJA, Collection 60, Box 7, Folder 7/1.

Вернуться

89

Lemkin, «Yucatan».

Вернуться

90

Там же. О теории универсальной монархии см. в Anthony Pagden, Lords of All the World: Ideologies of Empire in Spain, Britain, and France, c. 1500–1800 (New Haven, CT, 1995), chap. 2.

Вернуться

91

Raphael Lemkin, «Aztecs» AJHS, P-154, Box 8, Folder 12.

Вернуться

92

Lemkin, «Yucatan».

Вернуться

93

John Locke, Two Treatises on Civil Government (London, 1884), 196–197 [para. 2:11]. Выделение добавлено. Анализ английского восприятия испанских дебатов о колониализме см. в: Andrew Fitzmaurice, Humanism and America (Cambridge, 2003).

Вернуться

94

Lemkin, «Aztecs.» Его исследовательские заметки о конфликтах и массовых убийствах коренных жителей Северной Америки начинаются с какого-то восстания индейцев.

Вернуться

95

Lemkin, Thoughts on Nazi Genocide, 196–197.

Вернуться

96

See McDonnell and Moses, «Lemkin as Historian of Genocide in the Americas».

Вернуться

97

Richard Broome, Aboriginal Victorians (Sydney, 2005), 84.

Вернуться

98

Косвенный умысел (лат.) – юридический термин. – Примеч. ред.

Вернуться

99

Lemkin, «The Concept of Genocide in Sociology» 2.

Вернуться

100

Brantlinger, Dark Vanishings, 9.

Вернуться

101

Я обсуждаю природу этой теодицеи в работе A. Dirk Moses, «Conceptual Blockages and Defi nitional Dilemmas in the Racial Century: Genocide of Indigenous Peoples and the Holocaust» Patterns of Prejudice 36, no. 2 (2002): 7–36.

Вернуться

102

Цитируется в Patrick Brantlinger, «Forgetting Genocide: or the Last of the Last of the Mohicans» Cultural Studies 12, no. 1 (1998): 19–20.

Вернуться

103

См. в этой книге главы Джона Докера и Энн Куртхойс, в которых приводятся аргументы в пользу того, что такое согласие с уничтожением коренного населения равносильно геноциду.

Вернуться

104

Mark Drumbl, «Prosecutor v Radislav Krstic: ICTY Authenticates Genocide at Srebrenica and Convicts for Aiding and Abetting» Melbourne Journal of International Law 5, no. 2 (2004): 434–450.

Вернуться

105

Césaire, Discourse on Colonialism, 21–22. Выделено в оригинале.

Вернуться

106

Raphael Lemkin, «Hitler Case-Outline» Jacob Rader Marcus Center of the American Jewish Archives, Collection 60, Box 7, Folders 12 and 13. Я исправил орфографию в этой цитате. Спасибо Стивену Л. Джейкобсу и Дэну Стоуну за предоставленную копию. Комментарий см. в: Dan Stone, «Raphael Lemkin on the Holocaust» Journal of Genocide Research 7, no. 4 (2005): 539–550.

Вернуться

107

Lemkin, «Hitler Case-Outline»

Вернуться

108

Kirkpatrick, British Colonization and Empire, 5–6.

Вернуться

109

Anthony Pagden, Peoples and Empires: Europeans and the Rest of the World from Antiquity to the Present (London, 2001), 8–10.

Вернуться

110

Anthony Pagden, «Fellow Citizens and Imperial Subjects: Conquest and Sovereignty in Europe’s Overseas Empires» History and Theory 44 (December 2005): 28–34; Peter C. Perdue, «Comparing Empires: Manchu Colonialism» International History Review 20, no. 2 (1998): 255–61.

Вернуться

111

См. подробное обсуждение в книге Ronald Grigor Suny, «The Empire Strikes Out: Imperial Russia, ‘National’ Identity, and Theories of Empire» in A State of Nations: Empire and Nation-Making in the Age of Lenin and Stalin, ed. Ronald Grigor Suny and Terry Martin (Oxford, 2001), 23–66; а также Ross Hutchings, «Empire and the State: a Critical Theoretical Assessment» Australian Journal of International Affairs 60, no 3 (2006): 429–38. Я оставляю в стороне вопрос о причинах империализма, изложенных в марксистских теориях.

Вернуться

112

James W. Long, From Privileged to Dispossessed: The Volga Germans, 1860–1917 (Lincoln and London, 1988); Eric Lohr, Nationalizing the Russian Empire: The Campaign against Enemy Aliens during World War I (Cambridge, MA, 2003).

Вернуться

113

Edward Said, The Question of Palestine (New York, 1979), 78; Michael Doyle, Empires (Ithaca, New York, 1986), 31.

Вернуться

114

Gosden, Archaeology and Colonialism, 5. Cf. Young, Postcolonialism.

Вернуться

115

Ronald J. Horvath, «A Defi nition of Colonialism» Current Anthropology 13, no. 1 (1972): 45–51; Herbert Lüthy, «Colonization and the Making of Mankind» Journal of Economic History 21 (1961): 483–495.

Вернуться

116

Frederick Cooper, «Empire Multiplied: A Review Essay» Comparative Studies in Society and History 46, no. 2 (2004): 247.

Вернуться

117

Jürgen Osterhammel, Colonialism: A Theoretical Introduction, trans. by Shelley L. Frisch (Princeton, NJ, 1997), 15. Ср.: D.K. Fieldhouse, который гораздо менее критичен к европейскому колониальному правлению, но близок к этому определению: Fieldhouse, Colonialism 1870–1945: An Introduction (London, 1983), 12–15.

Вернуться

118

Peter Calvert, «Internal Colonisation, Development and Environment» Third World Quarterly 22, no. 1 (2001): 51–63; Donald Bloxham, «Internal Colonization, Inter-Imperial Confl ict, and the Armenian Genocide» в этой книге.

Вернуться

119

Alvin W. Gouldner, «Stalinism: A Study in Internal Colonialism» Telos, no. 34 (1978): 5–48; David Goodman, «Guizhou and the People’s Republic of China: The Development of an Internal Colony» in Internal Colonialism: Essays around a Theme, Monograph No. 3, Developing Areas Research Group, Institute of British Geographers, ed. David Drakakis-Smith and Stephen Wyn Williams (Edinburgh, 1983), 107–128.

Вернуться

120

Michael Hechter, Internal Colonialism: The Celtic Fringe in British National Development, 1536–1966 (London, 1975); Mervyn C. Hartwig, «Capitalism and Aborigines: The Theory of Internal Colonialism and its Rivals», in Essays in the Political Economy of Australian Capitalism, 4 vols., ed. Edward L. Wheelwright and Ken Buckley (Sydney, 1978), 3: 119–141; Ethnic and Racial Studies 2, no. 3 (1979) special issue on internal colonialism; Colin W. Mettam and Stephen Wyn Williams, «Internal Colonialism and Cultural Divisions of Labour in the Soviet Republic of Estonia», Nations and Nationalism 4, no. 3 (1998): 363–388.

Вернуться

121

Steven Harrell, «Introduction: Civilizing Projects and the Reaction to Them» in Cultural Encounters on China’s Ethnic Frontier, ed. Steven Harrell (Seattle and London, 1995).

Вернуться

122

Eugene Weber, From Peasants to Frenchmen: The Modernization of Rural France, 1870–1914 (Palo Alto, CA, 1976), 485. Благодарю Лоренцо Верачини за то, что обратил мое внимание на эту ссылку.

Вернуться

123

Dru C. Gladney, Dislocating China: Muslims, Minorities, and other Subaltern Subjects (Chicago, 2004), 360–366; Laura Hostetler, Qing Colonial Enterprise: Ethnography and Cartography in Early Modern China (Chicago and London, 2001). Историки Китая вдохновлялись историками колониализма: Emma Teng, Taiwan’s Imagined Geography: Chinese Colonial Travel Writing and Pictures, 1683–1895 (Cambridge, MA, 2004); James A. Millward, Beyond the Pass: Economy, Ethnicity, and Empire in Qing Central Asia, 1759–1864 (Stanford, CA, 1998); Daniel McMahon, «Identity and Confl ict on a Chinese Borderland: Yan Ruyi and the Recruitment of the Gelao During the 1795–97 Miao Revolt», Late Imperial China 23, no. 2 (2002): 53–86; Peter C. Perdue, «Empire and Nation in Comparative Perspective: Frontier Administration in Eighteenth-Century China», Journal of Early Modern History 5, no. 4 (2001): 282–304; Perdue, «Boundaries, Maps, and Movement: Chinese, Russian, and Mongolian Empires in Early Modern Central Eurasia», International History Review 20, no. 2 (1998): 263–86; Perdue, «Military Mobilization in Seventeenth and Eighteenth-Century China, Russia, and Mongolia», Modern Asian Studies 30, no. 4 (1996): 757–793.

Вернуться

124

Dominik Schaller, «From Conquest to Genocide: Colonial Rule in German Southwest Africa and German East Africa», в этой книге.

Вернуться

125

Цитируется по: Mireille Rosello, «The ‘Césaire Effect’, or How to Cultivate One’s Nation» Research in African Literatures 32, no. 4 (2001): 86–87. See generally Robert Aldrich and John Connell, France’s Overseas Frontier (Cambridge, 1992), 108.

Вернуться

126

Alfred Crosby, Germs, Seeds, and Animals: Studies in Ecological History (Armonk, New York and London, 1994), 29–30.

Вернуться

127

Хорошая критика фаталистического преуменьшения человеческих возможностей у Кросби: Tom Griffiths, «Ecology and Empire: Towards an Australian History of the World» in Ecology and Empire: Environmental History of Settler Societies, ed. Tom Griffi ths and Libby Robin (Melbourne, 1997), 2–3. See also McDonnell and Moses, «Lemkin as Historian of Genocide in the Americas» 519.

Вернуться

128

McDonnell and Moses, «Lemkin as Historian of Genocide in the Americas» 517–20.

Вернуться

129

Donald Denoon, Settler Capitalism: The Dynamics of Dependant Development in the Southern Hemisphere (Oxford, 1983), 1.

Вернуться

130

Там же, 26. See Patrick Wolfe, «Structure and Event: Settler Colonialism, Time, and the Question of Genocide» in this volume. For literature on settler colonialism, see Andrew Armitage, Comparing the Policy of Aboriginal Assimilation: Australia, Canada, and New Zealand (Vancouver, 1995); Lynette Russell, ed., Colonial Frontier: Indigenous-European Encounters in Settler Societies (Manchester, 2001); Ronald Weitzer, Transforming Settler States: Communal Confl ict and Internal Security in Northern Ireland and Zimbabwe (Berkeley, CA, 1990); Kate Darian-Smith, Liz Gunner and Sarah Nuttall, eds., Text, Theory, Space: Land, Literature and History in South Africa and Australia (London and New York, 1996); David Trigger and Gareth Griffi ths, eds., Disputed Territories: Land, Culture and Identity in Settler Societies (Hong Kong, 2003); Tim Murray, The Archaeology of Contact in Settler Societies (Cambridge, 2004); Moses, Genocide and Settler Society.

Вернуться

131

Средневековый тюркский народ, который состоял из 24 основных племен и жил до XI века в степях Средней Азии и Монголии. – Примеч. ред.

Вернуться

132

Michael Adas, ed., Agricultural and Pastoral Societies in Ancient and Classical History (Philadelphia, 2001); Peter B. Golden, «Nomads and their Sedentary Neighbors in Pre-Cinggisid Eurasia», Archivum Eurasiae Medii Aevi 7 (1991): 41–81; Denis Sinor, «Inner Asian Warriors», Journal of the American Oriental Society 101, no. 2 Empire, Colony, Genocide 49 (1981): 133–144; Nicola Di Cosmo, «Ancient Inner Asian Nomads: Their Economic Basis and its Signifi cance in Chinese History», Journal of Asian Studies 52, no. 4 (1994): 1092–1126. Я благодарю Фиону Кидд за эти ссылки. Критику сельскохозяйственных обществ см. в книге: Hugh Brody. The Other Side of Eden. Hunter-Gatherers, Farmers, and the Shaping of the World (London 2000).

Вернуться

133

Ср.: Norbert Finzsch, «“Туземцы… так и не были истреблены и все же вымирают”: Колониальный империализм и геноцид в Америке и Австралии XIX века» в этой книге; и John C. Weaver, The Great Land Rush and the Making of the Modern World, 1650–1900 (Montreal and Kingston, 2003).

Вернуться

134

Cole Harris, «How Did Colonialism Dispossess Comments from an Edge of Empire», Annals of the Association of American Geographers 94, no. 1 (2004): 165–82. See also his Making Native Space: Colonialism, Resistance, and Reserves in British Columbia (Vancouver, 2002). Харрис находится под влиянием концепции Вулфа о «логике устранения», как и редакторы книги Settler Colonialism in the Twentieth Century: Projects, Practices, Legacies, ed. Caroline Elkins and Susan Pedersen (London, 2005). О Канаде: Colin Samson, A Way of Life that Does Not Exist: Canada and the Extinguishment of the Innu (London, 2003). О колониальных огораживаниях: Lance van Sittert, «Holding the Line: The Rural Enclosure Movement in the Cape Colony, 1865–1910», Journal of African History 43, no. 1 (2002): 95–118.

Вернуться

135

Denoon, Settler Capitalism, 27.

Вернуться

136

Timothy Parsons, The British Imperial Century, 1815–1914: A World History Perspective (Lanham, MD, 1999), 2.

Вернуться

137

De Tocqueville, Writings on Empire and Slavery, 61, 65.

Вернуться

138

H. L. Wesseling, «Colonial Wars: An Introduction» в книге Imperialism and War: Essays on Colonial Wars in Asia and Africa, ed. J.A. de Moor and H.L. Wesseling (Leiden, 1988), 3; Peter Paret, «Colonial Experience and European Military Reform at the End of the Eighteenth Century», в книге Warfare and Empires, ed. Douglas M. Peters (Aldershot, UK, 1997), 357–70.

Вернуться

139

Michael Howard, «Colonial Wars and European Wars» в книге de Moor and Wesseling, Imperialism and War, 218–23; George Raudzens, «Why did the Amerindian Defences Fail? Parallels in the European Invasions of Hispaniola, Virginia and Beyond» War in History 3, no. 3 (1996): 331–52; Luke Godwin, «The Fluid Frontier: Central Queensland, 1845–63» в книге Colonial Frontiers: Indigenous-European Encounters in Settler Societies, ed. Lynette Russell (Manchester, UK, 2001), 112.

Вернуться

140

Карифуна – альтернативное название карибских народов (калинаго), населявших Малые Антильские острова до европейской колонизации. – Примеч. ред.

Вернуться

141

Hilary Beckles, «The Genocide Policy in English-Karifuna Relations in the Seventeenth Century» in Empire and Others: British Encounters with Indigenous Peoples, 1600–1850, ed. Martin Daunton and Rick Halpern (London, 1999), 280–302. Численность карибов, составлявшая 8000 человек, к 1730 году сократилась до 630 человек, а к середине XX века восстановилась до 900 человек. В 1960 году оно составляло 1136 человек при общей численности населения около 60 000, а в 1978 году – почти 2000.

Вернуться

142

Степь на юго-востоке Южной Америки. – Примеч. ред.

Вернуться

143

Richard W. Slatta, «Civilization’ Battles ‘Barbarism’: The Limits of Argentine Indian Frontier Struggle» in The Military and Confl ict between Cultures: Soldiers at the Interface, ed. James C. Bradford (College Station, TX, 1997), 131–146.

Вернуться

144

C. E. Callwell, Small Wars: A Tactical Textbook for Imperial Soldiers, 3rd ed. (London, [1906] 1990), 26–27, 45, 145; Holquist, «To Count, to Extract, and to Exterminate».

Вернуться

145

De Tocqueville, Writings on Empire and Slavery, 70, 87.

Вернуться

146

Peter Rex, The English Resistance: The Underground War against the Normans (Stroud, UK, 2004), 87–105.

Вернуться

147

Nicholas P. Canny, «The Ideology of English Colonization: From Ireland to America» William and Mary Quarterly, 3rd series, 30, no. 4 (1973): 582–583.

Вернуться

148

Katie Kane, «Nits Make Lice: Drogheda, Sand Creek, and the Poetics of Colonial Extermination» Cultural Critique, no. 42 (1999): 81–103; Robert Path, «Culture, Community, and ‘Rebellion’ in the Yucatec Maya Uprising of 1791» in Native Resistance and the Pax Colonial in New Spain, ed. Susan Schroeder (Lincoln and London, 1998), 67–83.

Вернуться

149

Michael Lieven, «‘Butchering the Brutes All Over the Place’: Total War and Massacre in Zululand in 1879», History 84 (October 1999): 614–632.

Вернуться

150

David Christian, A History of Russia, Central Asia, and Mongolia, vol. 1, Inner Eurasia from Prehistory to the Mongol Empire (Oxford, 1998), 396–406.

Вернуться

151

Анализ недавней судебной практики в отношении намерения совершить геноцид и вопроса о том, какую часть группы необходимо уничтожить, чтобы считать это геноцидом, см. в: Drumbl, «Prosecutor v Radislav Krstic»; and Cecile Aptel, «The Intent to Commit Genocide in the Case Law of the International Criminal Tribunal for Rwanda» Criminal Law Forum 13, no. 3 (2002), 273–291.

Вернуться

152

Michael Freeman, «Genocide, Civilization and Modernity» British Journal of Sociology 46, no. 2 (1995): 207–23.

Вернуться

153

Eric Lohr, «The Russian Army and the Jews: Mass Deportations, Hostages, and Violence during World War One» Russian Review 60, no. 2 (2001): 404–419.

Вернуться

154

Terry Martin, «The Origins of Soviet Ethnic Cleansing» Journal of Modern History 70 (December 1998): 813–861; N.F. Bugai and A.M. Gonov, «The Forced Evacuations of the Chechens and Ingush» Russian Studies in History 4, no. 2 (2002): 43–61; Nick Baron, «Stalinist Planning as Political Practice: Control and Repression on the Soviet Periphery, 1935–1938» Europe-Asia Studies 56, no. 3 (2004): 439–462.

Вернуться

155

John Gooch, «Re-Conquest and Suppression: Fascist Italy’s Pacifi cation of Libya and Ethiopia, 1922–39» Journal of Strategic Studies 28, no. 6 (2005): 1021; Nicola Labanca, «Colonial Rule, Colonial Repression and War Crimes in the Italian Colonies» Journal of Modern Italian Studies 9, no. 3 (2004): 300–313.

Вернуться

156

David Anderson, Histories of the Hanged: Britain’s Dirty War in Kenya and the End of Empire (London, 2004); Caroline Elkins, Britain’s Gulag: The Brutal End of Empire in Kenya (London, 2004).

Вернуться

157

Ben Kiernan, The Pol Pot Regime: Race, Power, and Genocide in Cambodia under the Khmer Rouge, 1975–79 (New Haven, CT, 1996), 399, 428.

Вернуться

158

Donald Bloxham, The Great Game of Genocide: Imperialism, Nationalism, and the Destruction of the Ottoman Armenians (Oxford, 2005).

Вернуться

159

Alex de Waal, «Counter-Insurgency on the Cheap» London Review of Books 26, no. 15 (5 August 2004).

Вернуться

160

Benjamin A. Valentino, Paul Huth, and Dylan Balch-Lindsay, «‘Draining the Sea’: Mass Killing and Guerrilla Warfare» International Organization 58 (Spring 2004): 375–407. Благодарю Картера Джонсона за предоставленную ссылку.

Вернуться

161

Benjamin A. Valentino, Final Solutions: Mass Killing and Genocide in the Twentieth Century (Ithaca, New York, 2004).

Вернуться

162

William W. Hagen, Germans, Poles, and Jews: The Nationality Confl ict in the Prussian East, 1772–1914 (Chicago and London, 1980), 134–135; Wolgang J. Mommsen, Max Weber and German Politics, 1890–1920 (Chicago, 1974), 26–28.

Вернуться

163

Chelvadurai Manogaran, «Space-Related Identity in Sri Lanka» in Nested Identities: Nationalism, Territory and Scale, ed. G.H. Herb and D.H. Kaplan (Lanham, MD, 1999), 199–216.

Вернуться

164

Richard Lee Turtis, «A World Destroyed, A Nation Imposed: The 1937 Haitian Massacre in the Dominican Republic» Hispanic American Historical Review 82, no. 3 (2002): 589–635.

Вернуться

165

Tara Zahra, «Looking East: East Central European ‘Borderlands’ in German History and Historiography» History Compass 3 (2005): 10; Eagle Glassheim, «National Mythologies and Ethnic Cleansing: The Expulsion of Czechoslovak Germans in 1945», Central European History 33, no. 4 (2000): 463–486.

Вернуться

166

Timothy Snyder, «The Causes of Ukraine-Polish Ethnic Cleansing, 1943» Past and Present, no. 179 (2003): 197–234.

Вернуться

167

Elena Lourie, «A Society Organised for War: Medieval Spain» в книге Lourie, Crusade and Colonisation: Muslims, Christians, and Jews in Medieval Aragon (Aldershot, UK, 1990), 54–76; Pagden, Lords of All the World, 74.

Вернуться

168

Dussel, The Invention of the Americas, 13: «После столетий экспериментов в Андалузии это насилие, замаскированное под невинность – насилие, превращающее людей в жертв и требующее жертвоприношений, – начало свой долгий разрушительный путь». См. также: John Docker, 1492: The Poetics of Diaspora (London and New York, 2001), 190, 201; and Ronald Wright, Stolen Continents: Five Hundred Years of Conquest and Resistance in the Americas (Boston and New York, 1992).

Вернуться

169

Mark Ferro, Colonization: A Global History (London, 1997), 2.

Вернуться

170

Robert Geraci, «Genocidal Fantasies and Impulses in Imperial Russia», в этой книге; Michael Rywkin, ed., Russian Colonial Expansion to 1917 (London, 1988); Michael Khodarkovsky, Russia’s Steppe Frontier: The Making of a Colonial Empire, 1500–1800 (Bloomington and Indianapolis, IN, 2005); Michael Khodarkovsky, «Of Christianity, Enlightenment, and Colonialism: Russia in the North Caucasus, 1550–1800», Journal of Modern History 71, no. 2 (1999): 394–431; Theodore R. Weeks, Nation and State in late Imperial Russia: Nationalism and the Russifi cation of the Western Frontier, 1863–1914 (Dekalb, IL, 1996); Jeff Sahadeo, «Conquest, Colonialism, and Nomadism on the Eurasian Steppe», Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History 4, no. 4 (2003): 942–954; Dominic Lieven, «Dilemmas of Empire, 1850–1918: Power, Territory, Identity», Journal of Contemporary History 34, no. 2 (1999): 163–200; Keziban Acar, «An Examination of Russian Imperialism: Russian Intellectual and Military Descriptions of the Caucasians during the Russo-Turkish War of 1877–1878» Nationalities Papers 32, no. 1 (2004): 7–21; John P. Ledonne, The Russian Empire and the World, 1700–1917: The Geopolitics of Expansion and Containment (New York, 1996); W. Bruce Lincoln, The Conquest of a Continent: Siberia and the Russians (New York, 1994). Older literature: Richard A. Pierce, Russian Central Asia, 1867–1917: A Study in Colonial Rule (Berkeley, CA, 1960); Terence Armstrong, Russian Settlement in the North (Cambridge, 1965); Donald W. Treadgold, The Great Siberian Migration: The Government and Peasant Resettlement from Emancipation to the First World War (Princeton, NJ, 1957).

Вернуться

171

Zev Jabotinsky, «An Iron Wall (We and the Arabs)» in Zionism: Background Papers for an Evaluation, vol. 4, ed. Eliezer Schwied et al. (Jerusalem, n.d.), 67.

Вернуться

172

Nicholas A. Robins, Native Insurgencies and the Genocidal Impulse in the Americas (Bloomington and Indianapolis, IN, 2005).

Вернуться

173

Philippe R. Girard, «Caribbean Genocide: Racial War in Haiti, 1802–1804» Patterns of Prejudice 39, no 2 (2005): 137–161.

Вернуться

174

Richard Lee Turtis, «A World Destroyed, A Nation Imposed: The 1937 Haitian Massacre in the Dominican Republic» Hispanic American Historical Review 82, no. 3 (2002): 589–635.

Вернуться

175

See the chapters by Ben Kiernan and Alexander L. Hinton в этой книге.

Вернуться

176

Jacques Semelin, «Analysis of a Mass Crime: Ethnic Cleansing in the Former Yugoslavia, 1991–1999» in The Specter of Genocide: Mass Murder in Historical Perspective, ed. Robert Gellately and Ben Kiernan (Cambridge, 2003), 353–370; Bette Denich, «Dismembering Yugoslavia: Nationalist Ideologies and the Symbolic Revival of Genocide», American Ethnologist 21, no. 2 (1994): 367–390; Robert M. Hayden, «Imagined Communities and Real Victims: Self-Determination and Ethnic Cleansing in Yugoslavia», American Ethnologist 23, no. 4 (1996): 783–801; Damir Mirkovic, «The Historical Link between the Ustasha Genocide and the Croato-Serbian Civil War: 1991–1995», Journal of Genocide Research 2, no. 3 (2000): 363–373; Anthony Oberschall, «The Manipulation of Ethnicity: From Ethnic Co-operation to Violence and War in Yugoslavia», Ethnic and Racial Studies 23, no. 6 (2000): 982–1001.

Вернуться

177

Mike Davis, Late Victorian Holocausts: El Nino Famines and the Making of the Third World (2001), 177–210.

Вернуться

178

Karl Marx, Karl Marx on Colonialism and Modernization, ed. and intro. Shlomo Avineri (New York, 1969), 224

Вернуться

179

Jean-Paul Sartre, «Preface» in Fanon, Wretched of the Earth, 20.

Вернуться

180

Fanon, Wretched of the Earth, 88.

Вернуться

181

Albert Memmi, The Colonizer and the Colonized, intro. Jean-Paul Sartre (Boston, [1957] 1965), 151. Лия Гринфельд также пишет об обиде – ненависти и зависти – источнике национализма. См. ее книгу Nationalism: Five Roads to Modernity (Cambridge, MA, 1992), 16.

Вернуться

182

Концепция, описывающая мировоззрение, в котором реальность жестко разделена на абсолютное добро и зло без полутонов. – Примеч. ред.

Вернуться

183

Fanon, Wretched of the Earth, 93; Jean-Paul Sartre, «Introduction» in Memmi, The Colonizer and the Colonized, xxviii; Abdul R. JanMohamed, Manichean Aesthetics: The Politics of Literature in Colonial Africa (Amherst, MA, 1983), 4.

Вернуться

184

Memmi, The Colonizer and the Colonized, 130–131.

Вернуться

185

Там же, 130, 139. Проницательность Мемми очень близка к теории социального регресса, выдвинутой Вамиком Волканом. См. его книгу Bloodlines: From Ethnic Pride to Ethnic Terrorism (Boulder, CO, 1997); Volkan, Blind Trust: Large Groups and their Leaders in Times of Crisis and Terror (Charlottesville, VA, 2004); Volkan, «Traumatized Societies», в Violence or Dialogue? Psychoanalytic Insights on Terror and Terrorism, ed. Sverre Varvin and Vamik D. Volkan (London, 2003), 217–236.

Вернуться

186

Albert Memmi, Jews and Arabs (Chicago, 1975).

Вернуться

187

Fanon, Wretched of the Earth, 146, 158; Benita Parry, «Resistance Theory/Theorising Resistance or Two Cheers for Nativism» in Colonial Discourse/Postcolonial Theory, ed. Francis Barker, Peter Hulme, and Margaret Iversen (Manchester, UK, 1994), 172–191.

Вернуться

188

Ср.: Steven T. Katz, Historicism, The Holocaust, and Zionism: Critical Studies in Modern Jewish Thought and History (New York and London, 1992), 299.

Вернуться

189

Memmi, The Colonizer and the Colonized, 134–137; Sartre, «Preface» в книге Fanon, Wretched of the Earth, 18, 21.

Вернуться

190

Fanon, Wretched of the Earth, 148.

Вернуться

191

Там же, 94, 24.

Вернуться

192

Sartre, «Preface» in ibid., 22. «Туземец излечивается от колониального невроза, вытесняя поселенца силой оружия. Когда его захлестывает ярость, он заново открывает свою утраченную невинность и познает себя через акт самосотворения – создает себя сам».

Вернуться

193

Fanon, Wretched of the Earth, 156–159.

Вернуться

194

Clifford Geertz, «The Integrative Revolution: Primordial Sentiments and Civil Politics in the New States» in Old Societies and New States: The Quest for Modernity in Asia and Africa, ed. Clifford Geertz (New York, 1963), 109–119.

Вернуться

195

Mahmood Mamdani, «Beyond Settler and Native as Political Identities: Overcoming the Political Legacy of Colonialism» Comparative Studies in Society and History 43, no. 4 (2001): 651–664.

Вернуться

196

Rosa Luxemburg, «The Junius Pamphlet: The Crisis in the German Social Democracy» в книге Rosa Luxemburg Speaks, ed. and intro May-Alice Waters (New York, 1970), 269, 281.

Вернуться

197

Я даю более подробный анализ в работе: A. Dirk Moses, «Colonialism» in The Oxford Handbook of Holocaust Studies, ed. Peter Hayes and John K. Roth (Oxford, 2009).

Вернуться

198

Fanon, Wretched of the Earth, 101.

Вернуться

199

Frantz Fanon, Black Skin/White Masks, trans. by Charles Lam Markmann (New York, 1967), 115, 89.

Вернуться

200

Цитируется по Richard H. King, Race, Culture, and the Intellectuals, 1940–1970 (Washington, DC and Baltimore, MD, 2004), 47.

Вернуться

201

Примером такого рода уравнивания или подмены понятий является Ward Churchill, A Little Matter of Genocide (San Francisco, 1997).

Вернуться

202

Например, Marianna Torgonvik, Gone Primitive: Savage Intellects, Modern Lives (Chicago, 1990), 9, 13.

Вернуться

203

Pascal Grosse, «From Colonialism to National Socialism: Hannah Arendt’s Origins of Totalitarianism» Postcolonial Studies 9, no. 1 (2006): 35–52; King and Stone, Hannah Arendt and the Uses of History. Я обсуждаю Арендт и империализм в: Moses, «Conceptual Blockages and Defi nitional Dilemmas in the ‘Racial Century» 31–33.

Вернуться

204

Césaire, Discourse on Colonialism, 14–27; Hannah Arendt, Eichmann in Jerusalem: A Report on the Banality of Evil (London, 1963).

Вернуться

205

Беспощадность (нем.). – Примеч. ред.

Вернуться

206

Adolf Hitler, Hitler Reden und Proklamationen, 1932–1945, vol. 1, Triumph (1932–1938), ed. Max Domarus (Würzburg, 1962), 74–75. Он выступал против мирного экономического завоевания, ссылаясь на Британскую империю: «Ни одна нация не готовила более тщательно свое экономическое завоевание мечом с большей жестокостью и не защищала его впоследствии более безжалостно, чем британцы».

Вернуться

207

См.: David Furber and Wendy Lower, «Colonialism and Genocide in Nazi-Occupied Poland and Ukraine» в этой книге.

Вернуться

208

См., например: Hitler’s Table Talk, 1941–44, ed. Hugh-Trevor Roper (London, 1973), 617.

Вернуться

209

Wendy Lower, Nazi Empire-Building and the Holocaust in Ukraine (Chapel Hill, NC, 2005), 25–26.

Вернуться

210

Jürgen Zimmerer, «The Birth of the Ostland Out of the Spirit of Colonialism: A Postcolonial Perspective on the Nazi Policy of Conquest and Extermination» Patterns of Prejudice 39, no. 2 (2005): 202–224; Moses, «Conceptual Blockages and Defi nitional Dilemmas in the ‘Racial Century’; Enzo Traverso, The Origins of Nazi Violence (New York and London, 2003); Benjamin Madley, «From Africa to Auschwitz: How German South West Africa Incubated Methods Adopted and Developed by the Nazis in Eastern Europe» European History Quarterly 33, no. 3 (2005): 429–464. Немецкие ученые Гетц Али и Сюзанна Хайм утверждают, что Холокост возник в результате «территориального решения» «еврейского вопроса» в восточно-центральной Европе в рамках нацистских планов более широкой «этнической реорганизации» региона для немецких переселенцев: Aly and Heim, Architects of Annihilation: Auschwitz and the Logic of Destruction (London, 2002); David Furber, «Near as Far in the Colonies: The Nazi Occupation of Poland», International History Review 26, no. 3 (2004): 541–579; Dieter Pohl, «War, Occupation, and the Holocaust in Poland» in Stone, The Historiography of the Holocaust, 88–119; Rolf-Dieter Müller, ‘From Economic Alliance to a War of Colonial Exploitation», in Germany and the Second World War, vol. 4, The Attack on the Soviet Union, ed. Horst Boog, et al. (Oxford, 1998), 118–224.

Вернуться

211

Marcia Klotz, «Global Visions: From the Colonial to the National Socialist World» European Studies Journal 16, no. 2 (1999): 37–68.

Вернуться

212

Я обсуждаю этот вопрос в работе: A. Dirk Moses, «Structure and Agency in the Holocaust: Daniel J. Goldhagen and his Critics» History and Theory 37, no. 2 (1998): 194–219.

Вернуться

213

Ben Shepherd, «Wehrmacht Security Regiments in the Soviet Partisan War, 1943» European History Quarterly 33, no. 4 (2003): 493–529; Mark Mazower, «Military Violence and National Socialist Values: The Wehrmacht in Greece 1941–1944» Past and Present, no. 134 (1992): 129–158; Truman Anderson, «Incident at Baranivka: German Reprisals and the Soviet Partisan Movement in Ukraine, October-December 1941» Journal of Modern History 71, no. 3 (1999): 585–623.

Вернуться

214

Wilhelm Marr, «The Victory of Judaism over Germandom (1879)», в книге The Jew in the Modern World: A Documentary History, ed. Paul Mendes-Flohr and Jehuda Reinharz, 2nd ed. (New York and Oxford, 1995), 332.

Вернуться

215

«Der ewige Jude» (нем.) (1940) – нацистский пропагандистский фильм, который на русский обычно переводят как «Вечный жид». – Примеч. ред.

Вернуться

216

Айнзацгруппы (нем. Einsatzgruppen, букв. «оперативные группы») – это мобильные карательные подразделения СС и нацистской полиции, созданные для массовых убийств гражданского населения на оккупированных территориях Восточной Европы и СССР во время Второй мировой войны. – Примеч. ред.

Вернуться

217

См. анализ в: Klotz, «Global Visions», 44.

Вернуться

218

См. обсуждение в: Jared Poley, Decolonization in Germany: Weimar Narratives of Colonial Loss and Foreign Occupation (Oxford, 2005), 151–176.

Вернуться

219

Ср.: Saul Friedländer, Nazi Germany and the Jews, vol. 1, The Years of Persecution (New York, 1997).

Вернуться

220

Именно так Махмуд Мамдани описывает нацистов в книге When Victims Become Killers: Colonialism, Nativism, and the Genocide in Rwanda (Princeton, NJ, 2001), 9–11.

Вернуться

221

Levene, Genocide in the Age of the Nation State, vol. 1, 187; vol. 2, 225.

Вернуться

222

Этот отрывок является частью нацистской антисемитской пропаганды, повторяющей клеветнические стереотипы о евреях как «вечных чужаках» и паразитах, следующих за «культурно-созидательными арийцами». – Примеч. ред.

Вернуться

223

Christian Gerlach, «The Wannsee Conference, the Fate of the German Jews, and Hitler’s Decision in Principle to Exterminate All European Jews» Journal of Modern History 70 (December 1998): 759–812; Peter Holquist, «To Count, to Extract, and to Exterminate: Population Statistics and Population Politics in Late Imperial and Soviet Russia» in A State of Nations, ed. by Ronald Grigor Suny and Terry Martin (Oxford, 2001), 111–144.

Вернуться

224

Историческое название города Познань в Польше. – Примеч. ред.

Вернуться

225

Lucy Dawidowicz, ed., A Holocaust Reader (West Orange, NJ, 1976), 133.

Вернуться

226

См.: Furber and Lower, «Colonialism and Genocide in Nazi-Occupied Poland and Ukraine».

Вернуться

227

Ulrich Herbert, ed., National Socialist Extermination Policies (New York, 2000).

Вернуться

228

См. о номинализме в: Traverso, Origins of the Nazi Violence.

Вернуться

229

Convention on the Prevention and Punishment of the Crime of Genocide, adopted by Resolution 260 (III) A of the United Nations General Assembly on 9 December 1948, Article 2; Raphael Lemkin, Axis Rule in Occupied Europe: Laws of Occupation, Analysis of Government, Proposals for Redress (Washington, DC, 1944).

Вернуться

230

Robert A. Williams, The American Indian in Western Legal Thought (Oxford, 1990), 325.

Вернуться

231

Существует множество исследований в этом жанре. См., например: Williams, American Indian; James Tully, An Approach to Political Philosophy: Locke in Contexts (Cambridge, 1993); Bhikhu Parekh, «Liberalism and Colonialism: A Critique of Locke and Mill», in The Decolonization of Imagination: Culture, Knowledge and Power, ed. Nederveen Pieterse and Bhikhu Parekh (London, 1995); Barbara Arneil, John Locke and America: The Defence of English Colonialism (Oxford, 1996); Richard Tuck, The Rights of War and Peace: Political Thought and the International Order from Grotius to Kant (Oxford, 1999); Duncan Ivison, Paul Patton, and Will Sanders, eds., Political Theory and the Rights of Indigenous Peoples (Cambridge, 2000); Anthony Pagden, «Human Rights, Natural Rights, and Europe’s Imperial Legacy», Political Theory 31, no. 2 (April 2003): 171–99; David Armitage, «John Locke, Carolina, and the Two Treatises of Government», Political Theory 32, no. 5 (October 2004): 602–627.

Вернуться

232

Генри Рейнольдс высказывает схожую мысль в контексте сопротивления миссионеров колониальным злоупотреблениям в Австралии XIX – начала XX века. См.: Henry Reynolds, This Whispering in Our Hearts (Sydney, 1998). On the need for a broad interpretation of intention, see A. Dirk Moses, «Genocide and Settler Society in Australian History» in Genocide and Settler Society. Frontier Violence and Stolen Indigenous Children in Australian History, ed. A. Dirk Moses (New York, 2004), 23–30.

Вернуться

233

О правовом статусе языческих народов до 1492 года см.: James Muldoon, Popes, Lawyers, and Infi dels: The Church and the Non-Christian World, 1250–1550 (Philadelphia, 1979); James Muldoon, ed., The Expansion of Europe: The First Phase (Philadelphia, 1977); and Williams, American Indian, ch.1.

Вернуться

234

Williams, American Indian, 40.

Вернуться

235

Там же, 45. See also Annabel Brett, Liberty, Right and Nature. Individual Rights in Later Scholastic Thought (Cambridge, 1997).

Вернуться

236

Следующее изложение взглядов Витории основано главным образом на работах: The Fall of Natural Man: The American Indian and the Origins of Comparative Ethnology, 2nd ed. (Cambridge, 1986); and Francesco de Vitoria, Political Writings, ed. Anthony Pagden and Jeremy Lawrance (Cambridge, 1991).

Вернуться

237

Томизм – философско-теологическое учение, основанное на идеях Фомы Аквинского (Thomas Aquinas, 1225–1274), одного из самых влиятельных мыслителей средневековой Европы. – Примеч. ред.

Вернуться

238

Vitoria, «On the American Indians» in Political Writings, 280. Использование доктрины римского права не было случайным. Одной из главных целей Витории было показать, что римское право отражает принципы естественного права.

Вернуться

239

Там же, 250.

Вернуться

240

Там же, 258–264.

Вернуться

241

Там же, 265–272.

Вернуться

242

Там же, 264.

Вернуться

243

Там же, 250.

Вернуться

244

Там же, 264.

Вернуться

245

Там же, xxvii–xxviii.

Вернуться

246

Там же, 278–286.

Вернуться

247

См., например: Tully, Approach to Political Philosophy, 142–143; Williams, American Indian, 105–107.

Вернуться

248

Vitoria, «Letter to Miguel de Arcos, 8 November 1534», Political Writings, 331–333.

Вернуться

249

Hugo Grotius, The Free Sea, trans. by Richard Hakluyt, with William Welwod’s Critique and Grotius’s Reply, ed. by David Armitage (Indianapolis, IN, 2004), 13–15.

Вернуться

250

Grotius, Free Sea, 13. Хотя Гроция принято считать сторонником теории возникновения собственности через соглашение и договор, данный отрывок, как отмечает Барбара Арнейл, явно свидетельствует о признании им важной роли использования. См.: Arneil, «Locke and America», 46–54.

Вернуться

251

Grotius, Free Sea, 15.

Вернуться

252

Там же, 15.

Вернуться

253

Там же, 16–17.

Вернуться

254

Там же, 18.

Вернуться

255

Там же, 18–19. См. также: Vitoria, «On the American Indians», 263–264.

Вернуться

256

Sankar Muthu, Enlightenment Against Empire (Princeton, NJ, 2003), 277; see also 7, 17, and 268. Richard Tuck, Natural Rights Theories: Their Origins and Development (Cambridge, 1979), 62; Arneil, Locke and America, 46–54.

Вернуться

257

Примечательно, что позднее Гроций выступил против английских торговых прав на Востоке в условиях нарастающей европейской коммерческой конкуренции в регионе.

Вернуться

258

Samuel Pufendorf, De Jure Naturae et Gentium Libri Octo, vol. 2, translation of the edition of 1688 by C.H. Oldfather and W.A. Oldfather (Oxford, 1934), 364.

Вернуться

259

Там же, 364–365.

Вернуться

260

Там же, 536.

Вернуться

261

Там же, 536.

Вернуться

262

Там же, 536.

Вернуться

263

«A justifi cation for planting in Virginia» in The Records of the Virginia Company of London, ed. S.M. Kingsbury, 4 vols. (Washington, DC, 1906–35), 3: 1–3, воспроизведено по: Tanner Manuscripts, XCIII, folio 200, Bodleian Library, Oxford. Выделено автором. Подробный анализ использования аргументов естественного права в дискуссиях о правах коренных американцев см.: Andrew Fitzmaurice, «Moral Uncertainty in the Dispossession of Native Americans», in Peter Mancall, ed., The Atlantic World and Virginia, 1550–1624 (Chapel Hill, NC, 2007), 383–409.

Вернуться

264

Хотя см. также работу: Andrew Fitzmaurice, Humanism and America: An Intellectual History of English Colonization, 1500–1625 (Cambridge, 2003), посвященную идеологическим противоречиям, сдерживавшим английскую экспансию.

Вернуться

265

См., например: Alexander Whitaker, Good Newes From Virginia (London, 1613), 26–27.

Вернуться

266

William Crashaw, A Sermon Preached Before Right Honourable the Lord Lawarre (London, 1609), [D3v—D4v. См. также: Robert Gray, A Good Speed to Virginia (London, 1610), [C4]r.

Вернуться

267

William Strachey, The Historie of Travell into Virginia Britannia (1609–1612), ed. Louis B. Wright and Virginia Freund (London, 1953), 25.

Вернуться

268

John Donne, A Sermon Preached to the Honourable Company of the Virginian Plantation (London, 1622), 25–27.

Вернуться

269

Strachey, Historie of Travell, 22–23. See also A True Declaration of the Estate of the Colonie in Virginia, 6–7.

Вернуться

270

Подробное изложение этой аргументации см.: Anthony Pagden, Lords of All the World: Ideologies of Empire in Spain, Britain and France c. 1500–1800 (New Haven, CT, 1995).

Вернуться

271

John Locke, Two Treatises of Government, ed. Peter Laslett (Cambridge, 1988), 287–88.

Вернуться

272

Там же, 298.

Вернуться

273

Дэвид Армитедж недавно раскрыл глубину этой колониальной озабоченности. См.: Armitage, «John Locke, Carolina and the Two Treatises». Cf. Stephen Buckle, «Tully, Locke and America», British Journal for the History of Philosophy 9, no. 2 (2001): 245–281.

Вернуться

274

Emeric de Vattel, The Law of Nations or Principles of Natural Law, intro. Albert de Lapradelle, trans. by Charles G. Fenwick (Washington, DC, 1916), I: 81; «их кочевой образ жизни на этих необъятных территориях не может считаться подлинным и законным владением», в силу чего «народы Европы… имели полное право завладеть этими землями».

Вернуться

275

Там же, I, 208.

Вернуться

276

Там же, I, 209.

Вернуться

277

Там же, II, 97.

Вернуться

278

Christian Wolff, Jus Gentium Methodo Scientifi cia Pertractatum, 2 vols., trans. by Joseph H. Drake (Oxford, 1934), 2: 156. Генри Рейнольдс также отмечал озабоченность Вольфа вопросами справедливости колонизации, см.: Reynolds, The Law of the Land (Melbourne, 1987 and 2003), 19–22.

Вернуться

279

Wolff, Jus Gentium, 157.

Вернуться

280

Там же, 158.

Вернуться

281

Там же.

Вернуться

282

Там же, 159.

Вернуться

283

Там же.

Вернуться

284

Там же.

Вернуться

285

Muthu, Enlightenment Against Empire.

Вернуться

286

Guillaume-Thomas Raynal, Histoire Philosophique et Politique des Établissements et du Commerce des Européens dans les Deux Indes, 10 vols (Geneva, 1780), 8: 22; цит. по Muthu, Enlightenment Against Empire, 93.

Вернуться

287

Цит. по: Muthu, Enlightenment Against Empire, 188. Мутху не затрагивает антиимпериализм Вольфа и его влияние на Канта.

Вернуться

288

Johann Gottfried Herder, Outlines of a Philosophy of the History of Man, trans. by T. Churchill and J. Johnson (London, 1800), 208; цит. по: Muthu, Enlightenment Against Empire, 244.

Вернуться

289

См., например: Pagden, «Human rights», 190–191; Michael Ignatieff, Human Rights as Politics and Idolatry, ed. by Amy Gutman (Princeton, NJ, 2001).

Вернуться

290

Pagden, «Human rights», 190–191.

Вернуться

291

См., например: Alan Lester, «British Settler Discourse and the Circuits of Empire», History Workshop Journal 54 (2002): 25–48; Reynolds, This Whispering in our Hearts; John Gascoigne, The Enlightenment and the Origins of European Australia (Cambridge, 2002), 153–159.

Вернуться

292

Гаскойн в «The Enlightenment and the Origins of European Australia» представляет исключение в данной историографии, поскольку помещает «гуманитарные» настроения в контекст «просвещенческого» языка прав.

Вернуться

293

Ср.: Lester, «British Settler Discourse».

Вернуться

294

Saxe Bannister, Mr Bannister’s Claims (London, 1853), 11–14.

Вернуться

295

Там же, 15.

Вернуться

296

Там же.

Вернуться

297

Там же, 14.

Вернуться

298

Saxe Bannister, Appel en Faveur d’Alger et de l’Afrique du Nord (Paris, 1833), 9 (перевод мой): «Тем не менее новые планы предлагаются ежедневно для обогащения Франции за счет Алжира. Не останавливаясь на каждом из них, мы напомним о проекте истребления (E), предложенном против миллионов людей, которым эта страна принадлежит по праву в той же мере, как Париж принадлежит французам» («De nouveaux plans n’en sont pas moins proposés tous les jours pour enrichir la France aux dépens d’Alger. Sans les passer ici tous en revue, nous rappellerons le projet d’extermination (E), proposé contre les millions d’hommes à qui le pays appartient d’aussi bon droit que Paris appartient aux Français»). Сноска Баннистера «E» ссылается на выступление М. Гаэтана де Ларошфуко в Палате депутатов 8 марта 1833 года: «Помните, что многие авторы утверждали, что добиться того, чтобы в Алжире стало безопасно, как у турок, можно, только управляя так, как они; что цивилизовать арабов невозможно, и что использование террора – единственный способ сохранить с ними мир; и, наконец, что осуществление колонизации на практике станет возможным только после того, как страна станет независимой. быть полностью эвакуированным коренным населением» («Souvenez-vous que, dans de nombreux écrits, on disait qu’on ne pouvait, à Alger, succéder aux Turcs avec sûreté qu’en gouvernant comme eux; qu’il était impossible de civiliser les Arabes, et qu’on ne pouvait les maintenir en paix que par la terreur, et qu’enfi n la colonization ne serait praticable que lorsque le pays serait entièrement évacué par les indigènes. Voilà, messieurs, les opinions qui ont induit en erreur le gouvernement»). Обращение к стенограмме дебатов в Палате депутатов показывает, что Ларошфуко выступал не против колонизации Северной Африки как таковой, а против военного (вместо гражданского) управления. См.: Archives de l’Assemblée Nationale, Paris, Chambre des Députés, 8 mars 1833, 711–17.

Вернуться

299

Там же, 9–10: «Мы же, напротив, требуем для северных африканцев подлинной независимости в духе прокламации; и для ее установления мы призываем позволить коренным жителям публично, перед лицом Европы, выразить свое мнение о наиболее подходящей форме правления. Им должно принадлежать право определять эту форму: Европе же, и в особенности Франции, следует мудро и достойно их поддержать. Франция должна стать другом свободной Африки» («Nous réclamons au contraire, pour les Africains du Nord, l’indépendance dans le vrai sens de ce mot et telle que l’annonce la proclamation; et pour l’établir, nous demandons que les naturels du pays soient appelés à déclarer, à la face de l’Europe, leurs opinions sur la forme de gouvernement la plus convenable. C’est à eux qu’il appartient de déterminer cette forme: c’est à l’Europe et principalement à la France à les soutenir avec sagesse et honneur. La France doit devenir l’amie de l’Afrique libre»).

Вернуться

300

Там же, 11: «Не следует позволять Англии забывать, что притеснения, которым подвергаются народы Северной Африки, являются лишь повторением тех, что она осуществляет в Южной Африке. Потоки африканской крови, пролитые без провокации, в Кафрарии в 1828 году (H); произвольные акты, оставшиеся до сего дня без возмездия, на границах Капской колонии; хладнокровные зверства, совершенные в Австралии в 1826 году (I), в пренебрежении ко всем законам – все это слишком красноречиво налагает молчание на английское правительство» («Il ne faut pas laisser oublier à l’Angleterre que les vexations imposées aux peuples de l’Afrique du Nord ne sont qu’une répétition de celles qu’elle exerce sur ceux de l’Afrique du Sud. Les torrens de sang africain versés sans provocation dans la Cafrerie en 1828 (H); les actes d’arbitraire qui sont restés jusqu’à ce moment sans réparation sur les frontières du cap de Bonne-Espérance; les massacres de sang-froid commis dans l’Australie en 1826 (I), au mépris de toutes les lois, imposent trop éloquemment silence au gouvernement anglais»).

Вернуться

301

Там же, 11, Выделено автором.

Вернуться

302

О связи между становлением государства и европейской экспансией см.: Armitage, Ideological Origins; David Armitage, «Greater Britain: A Useful Category of Historical Analysis», American Historical Review 104, no. 2 (April 1999); Michael J. Braddick, State Formation in Early Modern England, c. 1550–1700 (Cambridge, 2000); and Elizabeth Mancke, «Empire and State», The British Atlantic World 1500–1800, ed. by David Armitage and Michael J. Braddick (Basingstoke, UK, 2002), 175–95. См. также: James Muldoon, Empire and Order: The Concept of Empire 800–1800 (London, 1999); and Christine Daniels and Michael Kennedy, eds., Negotiated Empires: Centres and Peripheries in the Americas, 1500–1820 (New York, 2002).

Вернуться

303

Термин принадлежит Braddick’s in State Formation.

Вернуться

304

В Англии «Древняя конституция» также являлась важным источником понимания прав.

Вернуться

305

Расширение франшизы в Англии (Franchise Extension) – исторический процесс постепенного увеличения круга лиц, имеющих право голоса на выборах. В контексте британской истории это ключевой элемент демократизации избирательной системы. – Примеч. ред.

Вернуться

306

См., например: Henry Bonfi ls, Manuel de Droit International Public, 7th ed. (1894; Paris, 1914), 375–400, and 819–841.

Вернуться

307

Charles Salomon, L’Occupation des Territoires Sans Maître (Paris, 1887), 7: «долгое время считали… что суверенитет является правом собственности… Эта опасная концепция… принятая абсолютной монархией, была окончательно исключена из публичного права современных государств Французской революцией» («on a cru longtemps… que la souveraineté était un droit de propriété… Cette conception dangereuse… adoptée par la monarchie absolue, a été défi nitivement écartée du droit public des Etats modernes par la Révolution française»).

Вернуться

308

См., например: Bonfi ls, Manuel de Droit; Gaston Jèze, Étude Théorique et Pratique sur l’Occupation (Paris, 1896); Salomon, L’Occupation des Territoires Sans Maître; Frantz Despagnet, Cours de Droit International Public, 4th ed. (Paris, 1910). К этой группе можно отнести два трактата 1860-х годов, появившихся до Берлинской конференции: Pasquale Fiore, International Law Codifi ed, translated from the 5th Italian ed. by Edwin M. Borchard (New York, 1918), 423–425; and M.P. Pradier-Fodéré, Vattel’s le Droit des Gens (Paris, 1863).

Вернуться

309

Jèze, Étude Théorique et Pratique sur l’Occupation, 131 (выделено мной): «Но, скажут нам, в 1884 году во время Берлинской конференции у Держав был прекрасный случай продемонстрировать свои благородные намерения и провозгласить перед всем миром их абсолютное уважение к суверенным правам варварских народов. И тем не менее Декларация не содержит – ни прямо, ни косвенно – ничего подобного» («Mais, nous dira-t-on, les Puissances avaient en 1884, lors de la conférence de Berlin, une belle occasion de manifester hautement leurs intentions généreuses et de proclamer à la face du monde leur respect absolu pour les droits de souveraineté des peuples barbares. Et cependant, la Déclaration ne contient ni expressément, ni implicitement, rien de semblable»).

Вернуться

310

Там же, 131–156.

Вернуться

311

Там же, 103: «Как уже говорил Витория в XVI веке, цивилизованные державы не имеют больше права захватывать территории дикарей, чем те имеют право оккупировать европейские континенты. Международное право не признает различий между варварами и так называемыми цивилизованными: люди всех рас – белые или черные, желтые или красные, какими бы неравными они ни были фактически – должны считаться равными в правах» («Comme le disait déjà Victoria au XVIe siècle, les puissances civilisées n’ont pas plus le droit de s’emparer des territoires des sauvages que ceux-ci n’ont le droit d’occuper les continent [sic] européens. Le droit des gens n’admet pas de distinction entre les barbares et les prétendus civilisés: les hommes de toutes les races, blanches ou noires, jaunes ou rouges, si inégaux qu’ils puissent être en fait doivent être considérés comme égaux en droit»).

Вернуться

312

Там же, 104–105 (мой перевод): «Эта теория не нова; но лишь с конца XVIII века она приобрела многочисленных последователей. Одним из первых философ Кант в своих “Метафизических началах учения о праве” излагает ее в превосходных выражениях: “нельзя без особого договора… [иметь право] на колонизацию земли другого народа”» («La théorie n’est pas nouvelle; mais ce n’est guère qu’à partir de la fin du XVIIIe siècle qu’elle recrute des adeptes nombreux. L’un des premiers, le philosophe Kant, dans ses “Eléments métaphysiques de la doctrine du Droit”, l’expose en excellents termes: “on ne peut avoir, «sans un contrat particulier… [le droit de] colonization sur le sol d’un autre peuple”»). Ср.: Muthu, Empire Against Enlightenment, 5: «Антиимпериалистические произведения второй половины XVIII века не смогли объединить последующих мыслителей вокруг идеи разоблачения имперских несправедливостей, защиты неевропейских народов от колониального господства и критики стандартных оправданий империи».

Вернуться

313

Jèze, Étude Théorique et Pratique sur l’Occupation, 104–105: «Если имеешь дело с кочевыми или охотничьими народами (как готтентоты, тунгусы или большинство американских племен), чей образ жизни требует обширных незаселенных территорий, нельзя прибегать к насилию, но необходимо заключить договор, более того – недопустимо пользоваться неведением этих туземцев относительно отчуждения их земель» («Si l’on a affaire à des peuples pasteurs ou chasseurs (comme les Hottentots, les Tongouses et la plupart des nations américaines), dont le genre de vie exige des contrées vastes et désertes, on ne peut avoir recours à la violence, mais il faut obtenir un contrat, et même il n’est pas permis de profi ter de l’ignorance de ces indigènes relativement à la cession de leurs terres»).

Вернуться

314

Там же, 105 (мой перевод): «Завоевания европейцев в Индии, Африке и Америке нарушили все принципы естественного права и международного права» («Les conquêtes des Européens dans les Indes, en Afrique et en Amérique, ont violé tous les principes de loi naturelle et du droit des gens»). Цитата из Жерара де Рейневаля «Institutions du Droit de la Nature et des Gens» (Paris, 1803). См. также: Rayneval, Institutions du Droit de la Nature et des Gens, 2 vols. 3rd ed. (Paris, 1851), 367–369 о масштабах антиколониальных взглядов Рейневаля.

Вернуться

315

Jèze, Étude Théorique et Pratique sur l’Occupation, 112 (мой перевод): «После тщательного рассмотрения мы принимаем решение в пользу абсолютного права туземцев. Противоположная теория, полагаем мы, лишь закрепляет под предлогом цивилизации принцип “Сила выше Права” и нарушает под юридическими предлогами фундаментальный принцип расового равенства» («Après mûres réfl exions, c’est en faveur du droit absolu des indigènes que nous nous décidons. La théorie contraire, croyons-nous, ne fait que consacrer, sous prétexte de civilisation, la maxime “la Force prime le Droit”, et violer, sous des apparences juridiques, la règle fondamentale de l’égalité des races»).

Вернуться

316

Pierre Péan, Une Jeunesse Française. François Mitterrand, 1934–1947 (Paris, 1994), 45–61.

Вернуться

317

Интересно отметить, что как Лемкин, так и Жез писали о международных финансовых операциях – одной из наиболее острых проблем межвоенного периода. Хотя работа Лемкина «La Réglementation des Paiements Internationaux» (Paris, 1939) не ссылается на труд Jèze’s Les Paiements Internationaux (Paris, 1926), параллельные интересы авторов указывают на один из контекстов, в рамках которых мыслители начала XX века рассматривали вопросы прав.

Вернуться

318

American Jewish Historical Society, New York, Box 8, Folder 12, «Spanish colonial genocide»; Box 7, Folder 1, «Incas»; Box 8, Folder 12, «Yucatan». Благодарю Дирка Мозеса за предоставленные копии этих рукописей.

Вернуться

319

New York Public Library, Reel 3, Box 2, Folder 1, «Proposal for Introduction to the Study of Genocide». Важно: Лемкин помещает термин «гуманитарный» в контекст международного права.

Вернуться

320

О колониальных работах Лемкина см. также: John Docker, «Are Settler-Colonies Inherently Genocidal? Re-reading Lemkin» в этой книге; и Ann Curthoys, «Raphael Lemkin’s ‘Tasmania’: An Introduction» Patterns of Prejudice 39, no. 2 (2005): 162–69.

Вернуться

321

Действительно, Лемкин отличал преступление геноцида от нарушения прав человека. Его понимание геноцида основывалось на групповых или коллективных правах, тогда как традиция прав с XV века доминировала в вопросах индивидуальных прав. Более того, он стратегически защищал конвенцию о геноциде в ООН (см., например: Raphael Lemkin, «Memorandum on the Genocide Convention» 3, Collection 60, Box Number 4, Folder No. 4/6, Jacob Rader Marcus Center of the American Jewish Archives, Hebrew Union College, Cincinnati, OH). Некоторые делегаты ООН считали, что существующее законодательство о правах человека уже охватывает преступления, подпадающие под конвенцию о геноциде и поэтому нет необходимости в отдельном определении преступления геноцида. Тем не менее Лемкин полностью осознавал происхождение концепции геноцида в рамках традиции прав, рассматривая Конвенцию о геноциде как отдельную ветвь этой традиции.

Вернуться

322

Raphaël Lemkin, «Genocide – A Modern Crime» Free World – A Magazine devoted to the United Nations and Democracy (April 1945), 39–43, доступ к которому осуществляется по адресу http://www.preventgenocide.org/lemkin/freeworld1945.htm. Это эссе является продолжением моей статьи «Are Settler-Colonies Inherently Genocidal? Some Thoughts on Lemkin» Genocide and Colonialism, ANU Humanities Research Centre conference held at The University of Sydney, 18–20 July 2003. Более короткая версия этой главы была представлена следующим образом: «Raphael Lemkin’s History of Genocide and Colonialism» paper for United States Holocaust Memorial Museum, Center for Advanced Holocaust Studies, Washington, DC, 26 February 2004. Я хотел бы поблагодарить за полезную дискуссию и проявленный интерес Ann Curthoys, Ned Curthoys, Jim Fussell, Ben Kiernan, Wendy Lower, Dirk Moses, Aron Rodrigue, and Jürgen Zimmerer. See also Ann Curthoys and John Docker, «Defi ning Genocide» in The Historiography of Genocide, ed. Dan Stone (Houndmills, 2008).

Вернуться

323

Lemkin Papers, New York Public Library, Reel 3, Box 2, Folder 1.

Вернуться

324

Raphael Lemkin, «Totally Unoffi cial Man» in Pioneers of Genocide Studies, ed. Samuel Totten and Steven Leonard Jacobs (New Brunswick, NJ, 2002), 393. Cf. A. Dirk Moses, «Genocide and Settler Society in Australian History» in Genocide and Settler Society: Frontier Violence and Stolen Indigenous Children in Australian History, ed. A. Dirk Moses (New York, 2004), 22.

Вернуться

325

Lemkin, «Totally Unoffi cial Man». 373.

Вернуться

326

С предложениями Лемкина 1933 года можно ознакомиться по адресу: http://www.preventgenocide.org/lemkin/madrid/1933-english.htm. См. также: Samantha Power, «A Problem from Hell»: America and the Age of Genocide (New York, 2002), 21–23, and Moses, «Genocide and Settler Society» 21.

Вернуться

327

См. Также: A. Dirk Moses, «The Holocaust and Genocide» in The Historiography of the Holocaust, ed. by Dan Stone (London, 2004), 537.

Вернуться

328

Lemkin, Axis Rule in Occupied Europe: Laws of Occupation, Analysis of Government, Proposals for Redress (Washington, DC, 1944), chap. 9, «Genocide» 79–95; Ann Curthoys and John Docker, «Introduction—Genocide: Definitions, Questions, Settler-Colonies» Aboriginal History 25 (2001): 5–11.

Вернуться

329

Lemkin, Axis Rule, 79.

Вернуться

330

Там же, 82–83.

Вернуться

331

Lemkin, «Genocide – A Modern Crime».

Вернуться

332

Ср.: David Furber, «Near as Far in the Colonies: The Nazi Occupation of Poland» International History Review 26, no. 3 (2004): 541–579. О взаимосвязи между нацизмом и колониализмом в целом см.: Jürgen Zimmerer, «Colonialism and the Holocaust: Towards an Archaeology of Genocide» в работе Moses, Genocide and Settler Society, 49–76. См также: Wendy Lower, Nazi Empire Building and the Holocaust (Chapel Hill, NC, 2005).

Вернуться

333

См. Power, «Problem from Hell» chaps. 1–5.

Вернуться

334

Lemkin, «Totally Unoffi cial Man» 366–369, 387–392.

Вернуться

335

Там же, 366, 370, 379–380, 387–388.

Вернуться

336

Lemkin, Axis Rule, 80, note three. О разрушении римлянами Карфагена см.: Ben Kiernan, «Le premier génocide: Carthage, 146 A.C., «Diogène, no. 203 (2003): 32–48; по поводу Магдебурга см. Mark Levene and Penny Roberts, eds., The Massacre in History (New York, 1999), 100, 235.

Вернуться

337

Подробное обсуждение намерений приведено в разделе Tony Barta, «Relations of Genocide: Land and Lives in the Colonization of Australia» in Genocide and the Modern Age: Etiology and Case Studies of Mass Death, ed. Isidor Wallimann and Michael N. Dobkowski (New York, 1987), 237–43, 246–49, и Moses, «Genocide and Settler Society» 28–30. См. также: Tanya Elder, «What You See Before Your Eyes: Documenting Raphael Lemkin’s Life by Exploring his Archival Papers, 1900–1959» Journal of Genocide Research 7, no. 4 (2005): 469–499.

Вернуться

338

В английских названиях сохранена орфография Лемкина. – Примеч. ред.

Вернуться

339

Helen Fein, Genocide: A Sociological Perspective (London, 1993), 11, пишет, что в своей неопубликованной работе Лемкин приводит следующие примеры геноцида: альбигойцы, коренные американцы, американские индейцы, ассирийцы в Ираке, бельгийское Конго, христиане в Японии, французы на Сицилии (около 1282 г.), гереро, гугеноты, инки, монголы, Советский Союз/Украина, Тасмания («Albigensians, American Indians, Assyrians in Iraq, Belgian Congo, Christians in Japan, French in Sicily (c. 1282), Hereros, Huguenots, Incas, Mongols, the Soviet Union/Ukraine, Tasmania»). В сноске Фейн благодарит раввина Стивена Л. Джейкобса за то, что он показал ей список неопубликованных работ Лемкина (1942–1959), хранящихся в Американском еврейском архиве в Цинциннати, штат Огайо, и список собрания переписки и сочинений Лемкина в Нью-Йоркской публичной библиотеке; примеры приведены ниже, «from the NYPL collection, box 2».

Вернуться

340

Термин самого Лемкина. – Примеч. ред.

Вернуться

341

Ср.: Ann Curthoys and John Docker, Is History Fiction? (Sydney, 2005), chap. 6, здесь сравнение Лемкина с книгой Leopold von Ranke’s History of Latin and Teutonic Nations (1824) по отношению к Карлу Великому.

Вернуться

342

См.: John Collier, Indians of the Americas: The Long Hope (1947; New York, 1948). Книга Кольера посвящена «предыстории» американских индейцев, а также истории к югу и северу от Рио-Гранде. Я благодарю Джима Фасселла за подаренный им экземпляр книги Кольера.

Вернуться

343

Ср. комментарий Ханны Арендт о том, что империализм 1884–1914 годов оказал формирующее влияние на развитие тоталитаризма XX века, включая национал-социализм. The Origins of Totalitarianism (London, 1967), 123. Ср.: Ned Curthoys, «The Politics of Holocaust Representation: The Worldly Typologies of Hannah Arendt» Arena Journal, no. 16 (2000/2001): 49–74. См. также: Michael A. McDonnell and A. Dirk Moses, «Raphael Lemkin as Historian of Genocide in the Americas», Journal of Genocide Research 7, no. 4 (2005): 501–529.

Вернуться

344

Энкомьенда (исп. encomienda) – попечение, защита, покровительство – форма зависимости населения испанских колоний от колонизаторов. – Примеч. ред.

Вернуться

345

Ср.: Isabel Heinemann, «Until the Last Drop of Good Blood’: The Kidnapping of ‘Racially Valuable’ Children and Nazi Racial Policy in Occupied Eastern Europe» в книге Moses, Genocide and Settler Society, 244–266.

Вернуться

346

См. Claude Rawson, God, Gulliver, and Genocide: Barbarism and the European Imagination, 1492–1945 (Oxford, 2001), passim; см. также обзор от John Docker in Journal of Genocide Research 5, no. 1 (2003): 161–165.

Вернуться

347

Elizabeth Young-Bruehl, Hannah Arendt: For Love of the World (New Haven, CT, 1982), 204, 210–211, 253.

Вернуться

348

Zimmerer «Colonialism and the Holocaust» 66, ссылается на печально известные «концентрационные лагеря», созданные немцами в Юго-Западной Африке для интернирования мужчин, женщин и детей из племен гереро и нама; в примечаниях 76, 89 он указывает, что этот термин впервые был использован испанцами во время их кампании на Кубе в 1896 году, позже американцами на Филиппинах, британцами в Южной Африке, затем немцами на юго-западе Африки.

Вернуться

349

Энн Кертойс (Ann Curthoys) отредактировала длинное эссе Лемкина о геноциде на Тасмании, в Reel 3 of the New York Public Library Lemkin collection, для публикации в Patterns of Prejudice 39, no. 2 (2005) 170–196; см. также: Ann Curthoys, «Genocide in Tasmania: The History of an Idea», в этой книге. Ср.: David B. MacDonald, «Daring to Compare: the Debate about a Maori ‘Holocaust’ in New Zealand» Journal of Genocide Research 5, no. 3 (2003): 383–403.

Вернуться

350

Дэн Стоун (Dan Stone) обратился к антропологии, чтобы исследовать аспекты Холокоста. Смотрите его History, Memory and Mass Atrocity: Essays on the Holocaust and Genocide (London and Portland, OR, 2006).

Вернуться

351

См.: Ann Curthoys, «Whose Home? Expulsion, Exodus, and Exile in White Australian Historical Mythology» Journal of Australian Studies, no. 61 (1999): 1–18.

Вернуться

352

См. также: Curthoys and Docker, «Introduction—Genocide» 14.

Вернуться

353

О «дезинтеграции» групповой жизни см.: Lemkin, «Genocide—A Modern Crime» (и еще одна метафора в этом эссе, когда Лемкин ссылается на «скоординированный план, направленный на разрушение важнейших основ жизни национальных групп, с тем чтобы эти группы увядали и умирали, как пораженные фитофторозом растения»); см.: Lemkin, «Genocide as a Crime under International Law» American Journal of International Law 41, no. 1 (1947): 145–151, фраза «нанести непоправимый вред группе людей».

Вернуться

354

Lemkin, «Totally Unoffi cial Man» 377.

Вернуться

355

Lemkin, Axis Rule, xi.

Вернуться

356

Там же, xiii, 92–93. См. также: Lemkin, «Genocide under International Law» 147: «22 ноября 1946 года, во время обсуждения вопроса о геноциде на Генеральной Ассамблее Организации Объединенных Наций, Сэр Хартли Шоукросс, генеральный прокурор Соединенного Королевства и делегат, заявил, что провал этого предложения сделал невозможным наказание нацистов за некоторые серьезные преступления».

Вернуться

357

Lemkin, «Totally Unoffi cial Man», 366.

Вернуться

358

Patrick Wolfe, «Nation and MiscegeNation: Discursive Continuity in the Post-Mabo Era» Social Analysis 36 (1994): 93–152; Wolfe, Settler Colonialism and the Transformation of Anthropology: The Politics and Poetics of an Ethnographic Event (London, 1999); Wolfe, «Land, Labor, and Difference: Elementary Structures of Race», American Historical Review 106 (2001): 865–905.

Вернуться

359

A. Dirk Moses, «Genocide and Settler Society in Australian History», в работе Genocide and Settler Society: Frontier Violence and Stolen Indigenous Children in Australian History, ed. A. Dirk Moses (New York, 2004), 30–35.

Вернуться

360

Wolfe, Settler Colonialism, 2; тот же, «Nation and MiscegeNation», 96.

Вернуться

361

Новаторским выражением аналогичной точки зрения в австралийском контексте стала работа Tony Barta, «Relations of Genocide: Land and Lives in the Colonization of Aboriginal Australia», in Genocide and the Modern Age: Etiology and Case Studies of Mass Death, ed. Isidor Wallimann and Michael N. Dobkowski (Westport, CT, 1987), 237–252.

Вернуться

362

Moses, «Genocide and Settler Society», 34.

Вернуться

363

Cole Harris, «How Did Colonialism Dispossess? Comments from an Edge of Empire», Annals of the Association of American Geographers 94 (2004): 179.

Вернуться

364

Moses, «Genocide and Settler Society», 32.

Вернуться

365

Что касается Австралии, то смотрите, например: Wolfe, «Nation and MiscegeNation». Общие сведения о политике Австралии и США см.: он же, «The Limits of Native Title», Meanjin 59, no. 3 (2000): 129–144; он же, «Land, Labor, and Difference».

Вернуться

366

Мой подход перекликается с «двумя фазами геноцида» Рафаэля Лемкина: «Первая – разрушение национального уклада угнетенной группы; вторая – навязывание национального уклада угнетателя. Это принуждение, в свою очередь, может быть наложено на угнетенное население, которому разрешено остаться, или только на территорию после выселения населения и колонизации района гражданами самого угнетателя». Axis Rule in Occupied Europe: Laws of Occupation, Analysis of Government, Proposals for Redress (New York, 1944), 79.

Вернуться

367

Различные анализы и обсуждения основных формулировок доктрины открытия приведены, например, в работе: Anthony Anghie, «Francisco de Vitoria and the Colonial Origins of International Law», в работе Laws of the Postcolonial, ed. by Eve Darian-Smith and Peter Fitzpatrick (Ann Arbor, MI, 1999), 89–107; Andrew Fitzmaurice, Humanism and America. An Intellectual History of English Colonisation, 1500–1625 (Cambridge, 2003); David Kennedy, «Primitive Legal Scholarship», Harvard International Law Journal 27 (1986): 1–98; Mark F. Lindley, The Acquisition and Government of Backward Territory in International Law (London, 1926); Robert A. Williams, Jr., The American Indian in Western Legal Thought: The Discourses of Conquest (Oxford, 1990), esp. 233–286.

Вернуться

368

Это замечание объединяет почти всех комментаторов, независимо от их политических пристрастий. Ср., например: Anthony Anghie, «Finding the Peripheries: Sovereignty and Colonialism in Nineteenth-Century International Law», Harvard International Law Journal 40 (1999): 69; L.C. Green, «Claims to Territory in Colonial America», in The Law of Nations and the New World, ed. by L.C. Green and Olive P. Dickason (Edmonton, 1989), 125.

Вернуться

369

Смотрите, например, Wilcomb E. Washburn, ed., History of Indian-White Relations (Washington, DC, 1988); William C. Sturtevant, ed., Handbook of North American Indians, 11 vols. (Washington, DC, 2001), 4: 5–39.

Вернуться

370

Как изволил выразиться судья Джонсон, присоединяясь к мнению главного судьи Маршалла по делу «Чероки против Джорджии»: «Кочевой образ жизни охотников сам по себе содержал обещание освобождения территории, ибо с исчезновением дичи охотник неизбежно уходил искать ее в других краях. Но переход к более оседлому общественному укладу означал бы безвозвратное уничтожение этой надежды и, как следствие, утрату благого свойства права первоначального завладения»: Cherokee v. Georgia (30 US [5 Peters] 1, 1831), 23.

Вернуться

371

Наиболее часто приводимыми в этой связи судебными решениями являются Worcester v. Georgia, 31 U.S. 515 (6 Peters 1832); Ex parte Crow Dog, 109 U.S. 556 (1883); and Williams v. Lee, 358 U.S. 217 (1959). Я представляю критический анализ ограниченности этих суждений и ограниченности индийского суверенитета в американском стиле в целом в статье, озаглавленной «Against the Intentional Fallacy: Marking the Gap between Rhetoric and Outcome in US Indian Law and Policy», находящейся на рассмотрении в одном из журналов.

Вернуться

372

Harvey D. Rosenthal, «Indian Claims and the American Conscience: A Brief History of the Indian Claims Commission», Irredeemable America: The Indians’ Estate and Land Claims, ed. Imre Sutton (Albuquerque, NM, 1985), 36.

Вернуться

373

Классические описания из хорошо зарекомендовавшей себя литературы включают: Annie H. Abel, «The History of Events Resulting in Indian Consolidation West of the Mississippi River», American Historical Association Annual Report for 1906, 2 vols. (Washington, DC, 1906), 2: 233–450; Angie Debo, A History of the Indians of the United States (Norman, OK, 1970); Foreman, Indian Removal; Helen Hunt Jackson, A Century of Dishonor: A Sketch of the United States Government’s Dealings with Some of the Indian Tribes (New York, 1885).

Вернуться

374

James M. Mooney, Historical Sketch of the Cherokee (Chicago, 1975 [1900]), 124.

Вернуться

375

Самым живым источником информации об отвратительном предприятии в области краниологии/краниометрии остается: Stephen J. Gould, The Mismeasure of Man (Harmondsworth, UK, 1981). Великолепно написанный отчет с фокусом на Австралии смотрите здесь Helen MacDonald, Human Remains: Episodes in Human Dissection (Melbourne, 2005).

Вернуться

376

Wolfe, «Limits of Native Title», 144.

Вернуться

377

Williams, American Indian, 269.

Вернуться

378

Johnson v. McIntosh, 21 U.S. 543 (8 Wheaton 1823), 573.

Вернуться

379

Знаковое судебное решение 2002 года в Австралии: отклонен иск народа Yorta Yorta по поводу прав на исконные земли. Почитать подробнее можно здесь: https://antar.org.au/wp-content/uploads/2022/06/The-Yorta-Yorta-Decision.pdf. – Примеч. ред.

Вернуться

380

Обсуждение концепции Олни «течение истории» смотрите в работе: Jackie Delpero, «The Tide of History: Australian Native Title Discourse in Global Context» (MA thesis, Victoria University of Technology, 2003); David Ritter, «The Judgement of the World: The Yorta Yorta Case and the Tide of History», Australian Historical Studies 123 (April 2004): 106–121.

Вернуться

381

Paul R. Bartrop, «Punitive Expeditions and Massacres: Gippsland, Colorado, and the Question of Genocide», in Genocide and Setter Society, 194–214.

Вернуться

382

Там же, 199.

Вернуться

383

Там же, 203.

Вернуться

384

Alison Palmer, Colonial Genocide (Adelaide, 2000), 199.

Вернуться

385

Zygmunt Bauman, Modernity and the Holocaust (Cambridge, 1989).

Вернуться

386

В 1902 году известный английский либерал Дж. А. Хобсон выразил опасение, что «искусство тирании, приобретенное и применяемое в нашей несвободной империи, может обернуться против наших свобод у нас дома». Imperialism: A Study (London, 1902), 160. For Du Bois, see Hannah Arendt, The Origins of Totalitarianism (New York, 1966). О Сезаре читайте в главе этой книги, посвященной Лоренцо Верачини.

Вернуться

387

Enzo Traverso, The Origins of Nazi Violence, trans. by Janet Lloyd (New York, 2003); Charles Patterson, Eternal Treblinka: Our Treatment of Animals and the Holocaust (New York, 2002).

Вернуться

388

«Зачистки [правительственных] еврейских гетто представляли собой беспорядочные перестрелки, продолжавшиеся целый день в отдельных городских кварталах, после которых тела убитых оставались лежать на главных улицах, ведущих к вокзалам». Dieter Pohl, «The Murder of Jews in the General Government», in National Socialist Extermination Policies: Contemporary German Perspectives and Controversies, ed. Ulrich Herbert (New York, 2000), 99. Смотрите также обсуждение в: Stephen R. Welch, «A Survey of Interpretive Paradigms in Holocaust Studies and a Comment on the Dimensions of the Holocaust», Yale Center for International and Area Studies Working Paper, no. GS17 (New Haven, CT, 2001), 9, n. 24, 25; Jürgen Zimmerer, «Colonialism and the Holocaust: Towards an Archaeology of Genocide», in Moses, Genocide and Settler Society, 48–76. О колониальном голоде и «Новом империализме» см.: Mike Davis, Late Victorian Holocausts: El Niño Famines and the Making of the Third World (London, 2001).

Вернуться

389

Robert Melson, «Modern Genocide in Rwanda: Ideology, Revolution, War, and Mass Murder in an African State», in The Specter of Genocide, ed. Robert Gellately and Ben Kiernan (Cambridge and New York), 326.

Вернуться

390

Методологический подход, характерный для работ французского философа Мишеля Фуко (1926–1984). – Примеч. ред.

Вернуться

391

Там же, 327–328.

Вернуться

392

Смотрите, например Collette Guillaumin, «The Idea of Race and its Elevation to Autonomous Scientific and Legal Status», in Racism, Sexism, Power and Ideology (London, 1995), 61–98; Ivan Hannaford, Race: The History of an Idea in the West (Baltimore, MD, 1996); Kenan Malik, The Meaning of Race: Race, History and Culture in Western Society (London, 1996); George L. Mosse, Toward the Final Solution: A History of European Racism (Madison, WI, 1985); Tzvetan Todorov, On Human Diversity: Nationalism, Racism, and Exoticism in French Thought (Cambridge, MA, 1993). Для обсуждения смотрите мой «Race and Racialisation: Some Thoughts», Postcolonial Studies 5, no. 1 (2002): 51–62.

Вернуться

393

Роберт Манн упускает этот момент из виду («Aboriginal Child Removal and the Question of Genocide», in Genocide and Settler Society, 219–220). Отвечая на вопрос, заданный в 1937 году сотрудником по делам аборигенов Западной Австралии А. О. Невиллом («Будет ли у нас население в миллион чернокожих в [Австралийском] Содружестве или мы собираемся объединить их с нашим белым сообществом и в конечном итоге забыть о том, что в Австралии когда-либо были аборигены?»), Манн предполагает, что для того, чтобы «осознать последствия геноцида» в этом вопросе, «нам нужно только заменить слова «чернокожие» и «аборигены» [так в оригинале] словом «еврей» и сформулировать этот вопрос в Берлине, а не в Канберре. Помимо своей надуманности, эта аналогия неудачна, поскольку нацистская расизация евреев не привела к их ассимиляции. Скорее, дело обстояло наоборот. Как заметил Роберт Геллейтли, «хотя мы можем указать на некоторое сходство в нацистских планах и действиях в отношении евреев и славян, было и остается одно существенное различие: в принципе евреи никогда не могли быть спасены, никогда не могли обратиться в христианство или быть ассимилированы». «The Third Reich, the Holocaust, and Visions of Serial Genocide», in Specter of Genocide, 262.

Вернуться

394

Roger W. Smith, «Human Destructiveness and Politics: The Twentieth Century as an Age of Genocide», in Genocide and the Modern Age, 31.

Вернуться

395

Deborah Bird Rose, Hidden Histories: Black Stories from Victoria River Downs, Humbert River and Wave Hill Stations (Canberra, 1991), 46.

Вернуться

396

«Ибо продуктов, служащих для поддержания человеческой жизни, производимых на одном акре огороженной и обрабатываемой земли, в десять раз больше, чем тех, которые производятся на одном акре земли, равной по богатству и находящейся в общей собственности». John Locke, Two Treatises of Government (Cambridge, 1963 [1698]), 312.

Вернуться

397

Посмотрите, например, на фотографию Ади Нес, использованную в качестве рекламы Еврейского музея в выставке «После Рабина: новое искусство Израиля» (Нью-Йорк, 1998–1999). «Новый еврей» – это устоявшаяся сионистская тема. Например, представляя свои мемуары о террористах, будущий премьер-министр Израиля Менахем Бегин объявил, что, помимо своих читателей-евреев, он написал книгу и для неевреев, «дабы они не отказались понять или не слишком легко забыли, что из крови, огня, слез и пепла родился новый вид человека, неведомый миру более 18 столетий, – “ЕВРЕЙ-БОРЕЦ”». The Revolt, Samuel Katz, trans. (London, 1979), xxv (заглавные буквы в оригинале).

Вернуться

398

«[Джон] Росс – успешный предприниматель из племени чероки, добившийся успеха сам, – был именно тем, чего боялись белые джорджиане. Самым большим препятствием на пути к приобретению земель чероки для них были плуг земледельца и кнут надсмотрщика, а не военная дубинка, лук и нож для снятия скальпов». Sean M. O’Brien, In Bitterness and in Tears: Andrew Jackson’s Destruction of the Creeks and Seminoles (Westport, CT, 2003), 229. Конституцию народа чероки смотрите здесь The Cherokee Phoenix, 28 February 1828.

Вернуться

399

Способность к постоянству обычно приписывалась европейскому происхождению, как, например, в раздраженном высказывании Эндрю Джексона о «коварных полукровках и белых людях-ренегатах», которые поощряли нежелание чикасо уступать землю. Theda Perdue, «Mixed Blood» Indians: Racial Construction in the Early South (Athens, GA, 2003), 70, 95–96. С особым упором на индейцев чероки «губернатор Джорджии Джордж Гилмер в ответ на организацию Россом дела “Чероки против Джорджии” в Верховном суде заявил, что настоящие индейцы неспособны к цивилизационным улучшениям: “При ближайшем рассмотрении окажется, что аборигенные [sic] народы остаются столь же невежественными, безрассудными и непредусмотрительными, как и прежде… что вождь [Росс], президент совета, судьи, маршалы и шерифы, а также большинство лиц, вовлеченных в управление [черокским] правительством, являются потомками европейцев”». Sketches of Some of the First Settlers of Upper Georgia (Baltimore, MD, 1965), 294, 296.

Вернуться

400

Foreman, Indian Removal, 310.

Вернуться

401

Perdue, «Mixed Blood» Indians, 68.

Вернуться

402

Ronald N. Satz, American Indian Policy in the Jacksonian Era (Lincoln, NE, 1975), 83.

Вернуться

403

От Richard H. Pratt, «The Advantages of Mingling Indians with Whites» [1892], в Francis P. Prucha, ed., Americanizing the American Indians: Writings by the «Friends of the Indian», 1880–1900 (Cambridge, MA, 1973), 261. Когда эта статья отправлялась в издательство, книга Ward Churchill’s Kill the Indian, Save the Man: The Genocidal Impact of American Indian Residential Schools (San Francisco, 2004) попала в Австралию. Помимо рекомендации этой книги, я не могу должным образом прокомментировать ее в сноске, поэтому отложу ее до другого раза.

Вернуться

404

Не считая, конечно, возможных вегетативных состояний, которые современная медицина, возможно, способна вызывать и поддерживать, но о которых я, к счастью, остаюсь в неведении.

Вернуться

405

По крайней мере, пока. Если «Аль-Каида» (Признана запрещенной организацией.) повторит эту процедуру достаточное количество раз, то события 11 сентября могут стать началом геноцида. Другими словами, по определению, как и в случае с другими систематическими или кумулятивными явлениями, геноцид может проявляться ретроспективно.

Вернуться

406

У него были альтернативы. Лидделл и Скотт называют «расу, родословную, семью» в качестве первичных значений genos, а вторичные значения включают в себя потомство, нацию, касту, породу, пол (!) и «класс, сорт, разновидность рода». «Племя» указано как подразделение этноса («группа людей, живущих вместе, компания, группа мужчин… раса, семья, племя»). Henry G. Liddell and Robert Scott, Greek-English Lexicon (Oxford, 1869), 314, 426. Ср.: Lemkin, Axis Rule, 79.

Вернуться

407

Russell Thornton, American Indian Holocaust and Survival: A Population History Since 1492 (Norman, OK, 1987), 133.

Вернуться

408

«В 1998–2000 годах ожидаемая продолжительность жизни аборигенов и жителей островов Торресова пролива была короче на 21 год для мужчин и на 20 лет для женщин по сравнению с общей численностью населения…В 1998–2000 годах уровень смертности младенцев из числа коренного населения был примерно в четыре раза выше, чем в общей численности населения». Australian Bureau of Statistics, Australian Social Trends: Health – Mortality and Morbidity: Mortality of Aboriginal and Torres Strait Islander Peoples (Canberra, 2002), 1. См. также: House of Representatives Standing Committee on Family and Community Affairs, Health is Life: Report on the Inquiry into Indigenous Health (Canberra, 2000); Neil Thomson, «Trends in Aboriginal Infant Mortality», A Matter of Life and Death: Contemporary Aboriginal Infant Mortality, ed. by Alan Gray (Canberra, 1990), 1–8.

Вернуться

409

То, что купил Джефферсон, было французским доминионом. По-настоящему неурегулированный характер приобретаемой территории (по крайней мере, за пределами Нового Орлеана и его окрестностей, а также отдаленных поселений, таких как Детройт и Сент-Луис) был проиллюстрирован быстрым вводом в эксплуатацию Льюиса и экспедицией Кларка в 1803 году, чтобы нанести его на карту.

Вернуться

410

Такова была реальность, стоящая за стремительным демографическим ростом на границе. «За десятилетие до 1820 года население нового штата Алабама увеличилось на поразительную 1000 %». O’Brien, In Bitterness and in Tears, 221. Для подробного анализа реакции криков на это вторжение см. в: Richard S. Lackey, comp., Frontier Claims in the Lower South. Records of Claims Filed by Citizens of the Alabama and Tombigbee River Settlements in the Mississippi Territory for Depredations by the Creek Indians During the War of 1812 (New Orleans, 1977).

Вернуться

411

Abel, «Indian Consolidation», 412.

Вернуться

412

«Ни одно индейское племя или народность на территории Соединенных Штатов не могут быть признаны или рассматриваться как независимая нация, племя или держава, с которой Соединенные Штаты вправе заключать договоры». 16 Stat., 566 (Act of 3 March 1871), c. 120, s.1. Для обсуждения смотрите Vine Deloria, Jr. and David E. Wilkins, Tribes, Treaties, & Constitutional Tribulations (Austin, TX, 1999), 60–61; Francis P. Prucha, The Great Father: The United States Government and the American Indians, abridged ed. (Lincoln, NE, 1986), 165.

Вернуться

413

В частности, US v. Kagama, 118 U.S. 375 (1886); Lone Wolf v. Hitchcock, 187 U.S. 553 (1903).

Вернуться

414

John R. Wunder, «Retained By The People»: A History of American Indians and the Bill of Rights (New York, 1994), 39, 17.

Вернуться

415

Лучшим источником информации об этой кампании остается авторитетный отчет, который был представлен на слушаниях в Палате представителей, предшествовавших принятию Закона о реорганизации Индии в 1934 году: D.S. Otis, The Dawes Act and the Allotment of Indian Lands, ed. Francis P. Prucha (Norman, OK, 1973 [1934]).

Вернуться

416

Statistical Abstract of the United States (US Bureau of the Census, Department of Commerce, 1955), 180.

Вернуться

417

См., например, Frederick E. Hoxie, A Final Promise: The Campaign to Assimilate the Indians, 1880–1920 (Cambridge, 1989); Prucha, Americanizing the American Indians, passim.

Вернуться

418

Thomas J. Morgan, «What Is an Indian?» Sixty-Fifth Annual Report of the Commissioner for Indian Affairs (Washington, DC, 1892), 31–37.

Вернуться

419

«Таким образом, ключевым фактором в колониальных и постколониальных расовых отношениях являются не простые демографические показатели, как утверждают некоторые, поскольку население должно быть дифференцировано, прежде чем его можно будет подсчитать. Это различие невозможно подчеркнуть, оно не просто дано. Это результат дифференциации, которая представляет собой чрезвычайно конфликтный процесс». Wolfe, «Land, Labor, and Difference», 894.

Вернуться

420

M. Annette Jaimes, «Federal Indian Identifi cation Policy: A Usurpation of Indigenous Sovereignty in North America», in The State of Native America: Genocide, Colonization, and Resistance (Boston, 1992), 137. Патриция Лимерик почти так же лаконична: «Установите количество крови на уровне четверти, придерживайтесь его как строгого определения индейцев, пусть смешанные браки продолжаются, как это было на протяжении веков, и в итоге индейцы перестанут существовать. Когда это произойдет, федеральное правительство наконец-то избавится от своей постоянной «индейской проблемы». The Legacy of Conquest: The Unbroken Past of the American West (New York, 1987), 338.

Вернуться

421

Donald L. Fixico, Termination and Relocation. Federal Indian Policy, 1945–1960 (Albuquerque, 1986); Charles F. Wilkinson and Eric R. Biggs, «The Evolution of the Termination Policy», American Indian Law Review 5 (1977): 139–184.

Вернуться

422

Wolfe, «Nation and MiscegeNation»; он же, Settler Colonialism, chapter 6.

Вернуться

423

Russell McGregor, «Governance, Not Genocide: Aboriginal Assimilation in the Postwar Era», in Genocide and Settler Society, 290–311.

Вернуться

424

Связывая временную связь (грубо говоря, Вторую мировую войну) со своим выделением этих двух категорий, Макгрегор искажает мое обсуждение политики ассимиляции аборигенов, приводя это в качестве примера ошибочного утверждения о том, что «основы национальной политики ассимиляции» были заложены на Канберрской конференции по аборигенам в 1937 году («Governance, Not Genocide», 294, n. 15). Технически эта конференция действительно заложила такую основу, поскольку государственная политика в отношении аборигенов ранее не координировалась на национальном уровне (уровне Содружества). Чтобы учесть это соображение и выразить что касается скоординированного характера резолюции, то на странице, которую цитирует Макгрегор (Wolfe, Settler Colonialism, 11), я указал, что политика была «стандартизирована» в 1937 году. Я нигде не указывал, что она был «основана» так поздно. Напротив, в ряде мест я прямо указал 1886 год в качестве даты основания (например, «викторианские [аборигены] 1886 года»). Акт был первым официальным выражением национальной политики ассимиляции». 181. См. также, interalia, 31, 175). Похоже, что здесь речь идет о чем-то большем, чем простая небрежность. В той же сноске Макгрегор также искажает текст Стюарта Макинтайра. На странице, предшествующей той, которую цитирует Макгрегор, Макинтайр утверждает, что политика поглощения аборигенов была «впервые принята в штате Виктория в 1886 году, а к 1912 году распространилась повсюду». Macintyre, «Assimilation», in The Oxford Companion to Australian History, ed. Graeme Davison, John Hirst, and Stuart Macintyre (Melbourne, 1998), 41f. На следующей странице, которую цитирует Макгрегор, Макинтайр точно утверждает, что представители Конференции 1937 года «заявили, что судьба смешанного населения [аборигенов] – раствориться в белом населении». Нет никаких предположений о том, что это был первый случай, когда была объявлена такая политика, и, опять же, здесь нет упоминания о каких-либо основаниях.

Вернуться

425

Wolfe, «Nation and MiscegeNation», 111; он же, Settler Colonialism, 180. Ученых, которые впоследствии высказывались по этому поводу, слишком много, чтобы их упоминать. Среди тех, кто высказывался по этому поводу до моего обсуждения в 1994 году, см., например Jeremy Beckett, «The Past in the Present, the Present in the Past: Constructing a National Aboriginality», in Past and Present: The Construction of Aboriginality (Canberra, 1988), 191–217; Gillian Cowlishaw, «Colour, Culture and the Aboriginalists», Man 22 (1988): 221–37; Andrew Lattas, «Aborigines and Contemporary Australian Nationalism: Primordiality and the Cultural Politics of Otherness», in Writing Australian Culture, ed. Julie Marcus (special issue of Social Analysis no. 27 1990.), 50–69.

Вернуться

426

Территория соседних государств, рассматривавшаяся германскими фашистами в качестве необходимого жизненного пространства для немецкого народа. – Примеч. ред.

Вернуться

427

Raymond Evans and Bill Thorpe, this volume, also «The Massacre of Aboriginal History», Overland 163 (2001): 36.

Вернуться

428

Примеры (некоторые из которых на самом деле написаны через дефис) приведены в работе Katherine Bischoping and Natalie Fingerhut, «Border Lines: Indigenous Peoples in Genocide Studies», Canadian Review of Social Anthropology 33 (1996): 484–485; Robert K. Hitchcock and Tara M. Twedt, «Physical and Cultural Genocide of Various Indigenous Peoples», in Genocide in the Twentieth Century, ed. Samuel Totten, William S. Parsons, and Israel W. Charny (New York, 1995), 498–501. О «политициде» («процессе, охватывающем широкий спектр социальной, политической и военной деятельности, целью которого является уничтожение политической и национальной жизнеспособности целого сообщества людей») смотрите в работе: Baruch Kimmerling, Politicide: Ariel Sharon’s War Against the Palestinians, rev. edn (London, 2006).

Вернуться

429

Всегда осознавая пагубные последствия израильского вторжения на палестинскую территорию, Колин Татц преуменьшает значение «борьбы за землю и за то, что на ней находится», считая это всего лишь «объяснением» колониального этноцида (With Intent to Destroy: Reflecting on Genocide [London, 2003], 180). Ниже на той же странице, однако, он отмечает, что «мы должны помнить, что австралийские аборигены считались расходным материалом не только потому, что их считали “паразитами”, или потому, что они иногда убивали копьями скот или поселенцев, но и потому, что они не прошли тест Локка на то, чтобы быть народом, способным к государственному устройству и цивилизованности, они не могли или не хотели использовать землю, которой владели, по крайней мере, в европейском смысле этого слова».

Вернуться

430

Wolfe, «Nation and MiscegeNation», 110–18; он же, Settler Colonialism, 168–90. На примере США смотрите, например, Robert F. Berkhofer, Jr., The White Man’s Indian. Images of the American Indian from Columbus to the Present (New York, 1979); Hugh Honour, The New Golden Land: European Images of America from the Discoveries to the Present Time (New York, 1975). Ответы на этот вопрос можно найти, например, в работах Fergus M. Bordewich, Killing the White Man’s Indian. Reinventing Native Americans at the End of the Twentieth Century (New York, 1996); Ward Churchill, Indians Are Us? Culture and Genocide in Native North America (Monroe, ME, 1994).

Вернуться

431

Таким образом, нам не нужно задаваться вопросом, противоречащим действительности, почему поселенцы должны были воздерживаться от убийства аборигенов всех до единого (в более общем плане сформулировал этот вопрос Тим Роуз: «Как вообще либеральная традиция уважения прав коренных народов сохранилась в Австралии XX века?» в книге After Mabo: Interpreting Indigenous Traditions [Melbourne, 1994], 24). Даже помимо вопроса о сопротивлении коренных народов, колониализм поселенцев, как уже отмечалось, имеет два основных аспекта – не только уничтожение местного общества, но и сопутствующая ему замена местного населения институтами поселенцев. Этот последний позитивный аспект предполагает установление и легитимизацию гражданской гегемонии, проект, который был бы бессмысленно осложнен открытым незаконным уничтожением людей, которые больше не в состоянии серьезно препятствовать формированию общества поселенцев. Логика устранения – это не просто убийство ради него самого, но уничтожение с определенной целью и различными стратегическими средствами. Как я выразился в 1994 году, «поскольку требование легитимности сделало массовые убийства относительно неэффективными, изъятие [ребенка] представляет собой более чистое решение того же социального императива» («Nation and MiscegeNation», 117).

Вернуться

432

«Оспаривание классификации геноцида может даже привести к лишению жертв таких средств правовой защиты, к которым они имеют законное право прибегать». Gellately and Kiernan, ed., Specter of Genocide, 379–380.

Вернуться

433

С присущим ему мужественным упорством Роберт Манн разоблачает противоречия и искажения этой группы, которая обладает значительным финансированием и склонна к судебным тяжбам: «In Denial: The Stolen Generations and the Right», Australian Quarterly Essay 1 (2001): 1–113; Manne, ed., Whitewash: On Keith Windschuttle’s Fabrication of Aboriginal History (Melbourne, 2003). У Уорда Черчилля есть сопоставимый, хотя и менее обоснованный послужной список в США. A Little Matter of Genocide: Holocaust and Denial in the Americas, 1492 to the Present (San Francisco, 1997).

Вернуться

434

Charles Zika, «Fashioning New Worlds from Old Fathers: Reflections on Saturn, Amerindians and Witches in a Sixteenth-century Print», in Dangerous Liaisons: Essays in Honour of Greg Dening, ed. Donna Merwick (Melbourne, 1994), 249–81; он же, «Cannibalism and Witchcraft in Early-Modern Europe: Reading the Visual Images», History Workshop Journal 44 (1997): 77–105.

Вернуться

435

«По состоянию на июнь 2002 года 22 % (4200) детей, находящихся на попечении вне дома, были аборигенами или выходцами с островов Торрес, прямыми (Straight) [sic!] островитянами. Это свидетельствует о гораздо более высоком показателе доли детей, находящихся под опекой вне дома, среди детей коренных народов, чем среди детей некоренных национальностей (20,1 на 1000 человек по сравнению с 3,2 на 1000)». Свидетельство прогресса, достигнутого коренными народами Австралии с самых мрачных времен политики ассимиляции, содержится в предложении, которое следует за этим отрывком: «Во всех юрисдикциях принцип устройства детей из числа аборигенов предусматривает приоритетное размещение детей из числа коренных народов к другим аборигенам или жителям островов Торресова пролива, предпочтительно в расширенную семью или общину», in Australian Bureau of Statistics, Australia Now (Canberra, 2004), s. 2, «Australian Social Trends, 2003: Family and Community-Services: Child Protection».

Вернуться

436

Учитывая матрилинейную передачу иудаизма (и относительную трудность обращения в него), этот фактор указывает на настороженность по отношению к Палестине.

Вернуться

437

«Ассимилированные туземцы стали бы убедительным доказательством того, что Америка – открытое общество, где послушание и приспособление к желаниям большинства вознаграждаются социальным равенством». Hoxie, Final Promise, 34. See also George P. Castile, «Indian Sign: Hegemony and Symbolism in Federal Indian Policy», in State and Reservation. New Perspectives on Federal Indian Policy, ed. George P. Castile and Robert L. Bee (Tucson, AZ, 1992), 176–183.

Вернуться

438

Hobson, Imperialism; N. [V. I.] Lenin, Imperialism, the Highest Stage of Capitalism (Moscow, 1970 [1916]). Для обсуждения см. Wolfe, «History and Imperialism: A Century of Theory, from Marx to Postcolonialism», American Historical Review 102 (1997): 389–393.

Вернуться

439

Isabel Heinemann, «Until the Last Drop of Good Blood: The Kidnapping of Racially Valuable Children and the Nazi Racial Policy in Occupied Eastern Europe», in Genocide and Settler Society, 244–66; Jürgen Zimmerer, «The Birth of the Ostland Out of the Spirit of Colonialism: A Postcolonial Perspective on the Nazi Policy of Conquest and Extermination», Patterns of Prejudice 39, no. 2 (2005): 197–219; Zimmerer, «Colonialism and the Holocaust».

Вернуться

440

О тезисе «Голубой воды», согласно которому Организация Объединенных Наций приняла определение «колонии» как географически отделенной от управляющей ею страны, см.: Ward Churchill, Perversions of Justice. Indigenous Peoples and Angloamerican Law (San Francisco, 2004), 51.

Вернуться

441

Стремление заменить палестинскую рабочую силу дешевой иммигрантской рабочей силой возникло в начале 1990-х годов как реакция на Первую интифаду. Хотя эта политика была официально прекращена, поскольку создавала собственные проблемы, около 8 % населения Израиля по-прежнему составляют нелегальные иммигранты (которые по определению не являются евреями). См.: Shmuel Amir, «Overseas Foreign Workers in Israel: Policy Aims and Labor Market Outcomes», International Migration Review 36 (Spring 2002): 41–58; Eric Beauchemin, «Illegal in Israel», Radio Netherlands broadcast, 16 November 2004: Leila Farsakh, «An Occupation that Creates Children Willing to Die. Israel: An Apartheid State?» Monde Diplomatique (English language edition, 4 November 2003). URL: http://mondediplo.com/2003/11/04apartheid. Ныне покойный выдающийся социолог из Еврейского университета в Иерусалиме Барух Киммерлинг мрачно предрекал относительно израильского режима: «Эскалация расистской демагогии в отношении палестинских граждан Израиля может указывать на масштабы преступлений, совершение которых, возможно, рассматривается, а может быть, и планируется, и которые ждут лишь подходящего момента для их осуществления». Politicide, 30.

Вернуться

442

Хотя формальная законодательная власть в период реконструкции Южных штатов с большинством чернокожего населения какое-то время принадлежала чернокожим. См.: Thomas C. Holt, Black Over White: Negro Political Leadership in South Carolina during Reconstruction (Urbana, IL, 1977)

Вернуться

443

W. Fitzhugh Brundage, Lynching in the New South: Georgia and Virginia, 1880–1930 (Urbana, IL, 1993); Leon F. Litwack, Trouble in Mind: Black Southerners in the Age of Jim Crow (New York, 1998); Joel Williamson, The Crucible of Race: Black-White Relations in the American South Since Emancipation (Oxford, 1984), 180–223.

Вернуться

444

«Рабский труд можно было анализировать с экономической, социальной и политической точек зрения [в традиционной истории], но свободный труд часто определялся просто как прекращение принуждения, а не как структура контроля над трудом, которую нужно было анализировать по-своему». Thomas C. Holt, Rebecca J. Scott, and Frederick Cooper, Beyond Slavery: Explorations of Race, Labor, and Citizenship in Postemancipation Societies (Chapel Hill, NC, 2000), 2–3.

Вернуться

445

Хотя он слишком щепетильный ученый, чтобы не признать, что «действия Израиля могут стать близки к геноциду». With Intent to Destroy, 181.

Вернуться

446

«Смертная казнь – это бесспорное и обыденное наказание за бросание камней в израильтян». Robert Fisk, The Great War for Civilisation: The Conquest of the Middle East (London, 2005), 546. Цитата по тексту из Tatz, там же, 117. Я решил не покровительствовать профессору Татцу, одобрительно цитируя его прекрасную в остальном книгу, из-за наших фундаментальных разногласий по вопросу сионизма, против которого я всем сердцем выступаю, и, в частности, из-за моего презрения к его попыткам путать антисионизм с антисемитизмом (например, 19; 27; 127). Помимо всего прочего, эти попытки вопиюще несправедливы по отношению к настоящим жертвам антисемитизма.

Вернуться

447

Larry Long and Pete Seeger, «Well May the World Go», in The Songs of Pete Seeger, vol. 2, track 16 (Appleseed Recordings APR CD 1055, 2001).

Вернуться

448

Iris Murdoch, The Time of the Angels (London, 1966), 163.

Вернуться

449

Никола́ Бурбаки́ – коллективный псевдоним группы французских математиков (позднее в нее вошли несколько иностранцев), созданной в 1935 году. – Примеч. ред.

Вернуться

450

Nicholaus Bourbaki, Éléments de Mathematique (Paris, 1940); Rachel Hartman and Jim Ottooiani, «Bourbaki for Beginners» in SPX2000 (Bethesda, MD, 2002), без разбивки по страницам. Смотрите также: www.gt-labs.com/bourbaki/.

Вернуться

451

Смотрите анализ в Dan Stone, Constructing the Holocaust (London, 2003). «Crime Without a Name» 145

Вернуться

452

Alison Palmer, Colonial Genocide (Adelaide, 2000), 34–36.

Вернуться

453

Ward Churchill, A Little Matter of Genocide: Holocaust and Denial in the Americas 1492 to the Present (San Francisco, 1997), 4, passim.

Вернуться

454

A. Dirk Moses, «Conceptual Blockages and Defi nitional Dilemmas in the ‘Racial Century’: Genocides of Indigenous People and the Holocaust», Patterns of Prejudice 36, no. 4 (2002): 7–36. См. также Moses, «Genocide and Settler Society in Australian History», in Genocide and Settler Society: Frontier Violence and Stolen Indigenous Children in Australian History, ed. A. Dirk Moses (New York and Oxford, 2004), 3–48.

Вернуться

455

Moses, «Conceptual Blockages».

Вернуться

456

Claire Williams and Bill Thorpe with Carolyn Chapman, Aboriginal Workers and Managers. History, Emotional and Community Labour and Occupational Health and Safety in South Australia (Adelaide, 2003), 6–8. См. также Gary Foley, «Australia and the Holocaust: A Koori Perspective», The Koori History Website, Essay 8, 4–5. Фоули отмечает, что во время Холокоста погибло около 57 % всего довоенного еврейского населения Европы, но в оккупированных регионах, таких как Польша, этот показатель достигал 88 %, что было аналогично ранее колонизированным территориям. Смотрите подробнее: David Furber, «Near as Far in the Colonies: The Nazi Occupation of Poland», The International History Review 26, no. 3 (2004): 541–579.

Вернуться

457

Niall Ferguson, Empire: The Rise and Demise of the British World Order and the Lessons for Global Power (London, 2003); он же, Colossus: The Price of America’s Empire (New York, 2004).

Вернуться

458

Raphael Lemkin, Axis Rule in Occupied Europe (Washington, DC, 1944); он же, «Genocide as a Crime under International Law», American Journal of International Law 41, no. 1 (1947): 147.

Вернуться

459

См. Lemkin Papers, American Jewish Historical Society, New York, P–154, особенно Box 8, Folders 5, 11, 12; Raphael Lemkin, «War against Genocide», The Christian Science Monitor, 31 January 1948, 2; Jacob Radner Center of the American Jewish Archives, Cincinnati, OH, Collection 60, Box 6, Folders 6/6, 6/9, 6/12, 7/1, 7/11. Я в долгу перед Э. Дирком Мозесом за то, что он предоставил мне доступ к этим источникам.

Вернуться

460

Roman S. Stocky, «The Genocide Convention», The Ukrainian Quarterly 2 (1949): 144–63; Matthew Lippman, «A Road Map to the 1948 Convention on the Prevention and Punishment of the Crime Genocide», Journal of Genocide Research 4, no. 2 (2002): 177–95; Lawrence J. LeBlanc, The United States and the Genocide Convention (Durham, NC, 1991).

Вернуться

461

Palmer, Colonial Genocide, 29; Henry Reynolds, An Indelible Stain? The Question of Genocide in Australia’s History (Melbourne, 2001), 18.

Вернуться

462

Sherrie L. Russell-Brown, «Rape as an Act of Genocide», Berkeley Journal of International Law 21 (2003): 350–74.

Вернуться

463

Frank Chalk and Kurt Jonassohn, eds., The History and Sociology of Genocide (New Haven, CT, 1990), 23.

Вернуться

464

Reynolds, An Indelible Stain? 25

Вернуться

465

Palmer, Colonial Genocide, 30.

Вернуться

466

Reynolds, An Indelible Stain? 96, 119.

Вернуться

467

Raimond Gaita, A Common Humanity: Thinking About Love and Truth and Justice (Melbourne, 1999); Robert Manne, «In Denial: The Stolen Generation and the Right», Australian Quarterly 1 (2001): 1–13.

Вернуться

468

Martin Krygier and Robert van Krieken, «The Character of the Nation», in Whitewash: On Keith Windschuttle’s Fabrication of Aboriginal History, ed. Robert Manne (Melbourne, 2003), 97.

Вернуться

469

Patrick Brantlinger, Dark Vanishings: Discourse on the Extinction of Primitive Races, 1800–1930 (Ithaca, New York, 2003).

Вернуться

470

Там же; Peter Gay, The Cultivation of Hatred. The Bourgeois Experience, Victoria to Freud, 3 vols. (New York, 1993), 3: 59.

Вернуться

471

Ad finitum (лат.) – до бесконечности. – Примеч. ред.

Вернуться

472

Raymond Evans, «Plenty Shoot ‘Em’: The Destruction of Aboriginal Societies along the Queensland Frontier», in Moses, Genocide and Settler Society, 167–68; он же, «Racial Assaults», in Radical Brisbane. An Unruly History, ed. Raymond Evans and Carole Ferrier (Melbourne, 2004), 33–40; Palmer, Colonial Genocide, 64.

Вернуться

473

W. E. Roth, «Aboriginal Natives: Their State and Treatment», in Official Queensland Year Book (Brisbane, 1901), 412.

Вернуться

474

Raymond Evans, Kay Saunders, and Kathryn Cronin, Race Relations in Colonial Queensland. A History of Exclusion, Exploitation and Extermination (Brisbane, 1993), 133.

Вернуться

475

Moses, «Conceptual Blockages», 29–31; Ann Curthoys’ глава в этой книге.

Вернуться

476

Raymond Evans, Fighting Words: Writing About Race (Brisbane, 1999), 28; Pamela Lukin Watson, «Passed Away? The Fate of the Kurawali», in Moses, Genocide and Settler Society, 174–93.

Вернуться

477

Evans, Saunders, and Cronin, Race Relations, 85–101; Jan Kociumbas, «Genocide and Modernity in Colonial Australia, 1788–1850», in Moses, Genocide and Setter Society, 79–82.

Вернуться

478

Judy Campbell, Invisible Invaders: Smallpox and Other Diseases in Australian History, 1780–1880 (Melbourne, 2002); E. Hunter, «“…the Deep Sleep of Forgetfulness”: Reflecting on Disremembering», Presentation to the Third World Conference for the International Society for Traumatic Stress Studies (Melbourne, 2000), 1–20

Вернуться

479

Reynolds, An Indelible Stain? 15, 25; Martin Shaw, War and Genocide: Organized Killing in Modern Society (Malden, MA, 2003).

Вернуться

480

Evans, Fighting Words, 23–24; Evans, Saunders, and Cronin, Race Relations, 77–80; Raymond Evans, «Across the Queensland Frontier», in Frontier Confl ict: The Australian Experience, ed. Bain Attwood and S.G. Foster (Canberra, 2003), 66–67.

Вернуться

481

Raymond Evans and Bill Thorpe, «Indigenocide and the Massacre of Aboriginal History», Overland 163 (2001): 21–40.

Вернуться

482

Там же, 37.

Вернуться

483

Jinki Trevillian, «Talking with the Old People. Histories of Cape York Peninsula, 1930s to 1950s» (Ph.D. diss., Australian National University, 2003), 241.

Вернуться

484

William J. Lines, Taming the Great South Land. A History of the Conquest of Nature in Australia (Sydney, 1991); Geoffrey Bolton, Spoils and Spoilers. Australians Make Their Environment, 1788–1980 (Sydney, 1981); Bill Thorpe, Colonial Queensland. Perspectives on a Frontier Society (Brisbane, 1996), 76–132; Vincent Serventy, A Continent in Danger (London, 1966); A.J. Marshall, ed., The Great Extermination: A Guide to Anglo-Australian Cupidity, Wickedness and Waste (London, 1966); «Our Hall of Shame», Courier Mail [Brisbane], 1 April 1995, 1–2.

Вернуться

485

Edward W. Said, Culture and Imperialism (London, 1993), 1–15.

Вернуться

486

Lemkin, Axis Rule, xi, 79.

Вернуться

487

Richard Horvath, «A Defi nition of Colonialism», Current Anthropology 13, no. 1 (1972): 46.

Вернуться

488

Смотрите, в частности, исследовательские карточки Лемкина, American Jewish Historical Society, New York, P–154, Box 8, Folder 12; Raphael Lemkin, «The Hereros», Jacob Rader Center of the American Jewish Archives, Collection 60, Box 6, Folder 6/12. Я благодарю Э. Дирка Мозеса за эти рекомендации.

Вернуться

489

E. Ellis Cashmore, Dictionary of Race and Ethnic Relations (London, 1988), 59.

Вернуться

490

. Moses, «Conceptual Blockages», 26–27.

Вернуться

491

Evans, Fighting Words, 41–43; Evans, Saunders, and Cronin, Race Relations, 74–79; Henry Reynolds, Frontier: Aborigines, Settlers and Land (Sydney, 1987), 111–113, 117–118. Еще в 1793 году испанцы, посетившие Порт-Джексон, описывали аборигенов как людей, которые, по их мнению, «занимают последнюю ступень человеческого развития, прежде чем перейти в семейство обезьян». Michael Duffy, Men of Honour: John Macarthur—Duellist, Rebel, Founding Father (Sydney, 2003), 103.

Вернуться

492

Frantz Fanon, The Wretched of the Earth (Harmondsworth, UK, 1967), 83–85.

Вернуться

493

Stuart Macintyre and Anna Clark, The History Wars (Melbourne, 2003), 142–170. Некоторые недавние исследования, свидетельствующие о массовом уровне смертности, включают Williams and Thorpe, Aboriginal Workers and Managers, 6–8, 20; Patrick Collins, Goodbye Bussamarai: The Mandandanji Land War, Southern Queensland, 1842–1852 (Brisbane, 2003); Tony Roberts, Frontier Justice: A History of the Gulf Country to 1900 (Brisbane, 2005); Deborah Bird Rose, Hidden Histories: Black Stories from Victoria River Downs, Herbert River and Wave Hill Stations (Canberra, 1991).

Вернуться

494

Richard J. Perry, From Time Immemorial (Austin, TX, 1996); and Daiva Stasiulis, and Nira Yuval-Davis in Unsettling Settler Societies (London, 1995).

Вернуться

495

Подробный анализ диалектики между колониальной метрополией, ее поселенческими импульсами и иммигрантским населением из бывших колониальных государств представлен в работе Abdelmalek Sayad, La double absence: des illusions de l’émigré aux souffrances de l’immigré (Paris, 1999).

Вернуться

496

Анализ роли медицинской науки в установлении сегрегационистской практики в Южной Африке и других странах колониального периода см., например: Marc Ferro, Colonization: A Global History (London, 1997), 131–34.

Вернуться

497

Посмотрите, например, на классическую работу Roland Herbert Bainton, The Age of the Reformation (Malabar, FLA, 1984 [1956]).

Вернуться

498

См. Timothy J. Keegan, Colonial South Africa and the Origins of the Racial Order (London, 1996).

Вернуться

499

Edward W. Said, «Michael Walzer’s Exodus and Revolution: A Canaanite Reading», in Performance & Reality: Essays from «Grand Street», ed. Ben Sonnenberg (New Brunswick, NJ, 1989), 97–117. See also Regina M. Schwartz, The Curse of Cain: The Violent Legacy of Monotheism (Chicago, 1997); and John Docker, 1492: The Poetics of Diaspora, (London, 2001), especially 130–50. Для анализа влияния Исхода в популярной австралийской мифологии белых смотрите Ann Curthoys, «Expulsion, Exodus and Exile in White Australian Historical Mythology», Journal of Australian Studies 61 (1999): 2–18.

Вернуться

500

См.: Edward W. Said, Culture and Imperialism (London, 1994), 62; and Sven Lindqvist, «Exterminate All the Brutes» (London, 1998).

Вернуться