Вячеслав Гот
Девочка (не) для босса

Пролог. Правило №1

Тишина после бури всегда громче самого шторма.

В воздухе висит запах её духов – дешёвых, цветочных, неуместных в этом кабинете с линолеумом и дорогим кожаным креслом. И запах нас. Пота, кожи, преступления.

Она лежит, отвернувшись к стене, узкой полоской простыни прикрывая дрожащие плечи. Я застёгиваю рубашку, и каждый щелчок пуговицы звучит как приговор. На столе опрокинута чашка, кофе тёмной рекой растёкся по контракту, который она только что подписала. Ироничная метафора.

Правило было простое, как выстрел: не трогать подчинённых. Первое и главное. Основа моего безупречного царствования.

Я только что нарушил его. Не через месяц, не через неделю. В первый же день. В первый же час после того, как она поставила свою неуверенную подпись. Это была не спланированная акция, не часть договора. Это был сбой. Взрыв. Момент, когда я увидел, как дрожит её ресница, касаясь щеки, и понял, что должен коснуться её сам. Что иначе сойду с ума.

Это слабость. Непростительная, опасная.

Она шевелится, и я вижу синяк у неё на запястье – отпечаток моих пальцев. Отметина собственности, поставленная с самого начала.

– Уходи, – говорю я, и мой голос звучит хрипло, чужим. – Завтра в девять. Как договорились.

Она не отвечает. Просто встаёт, не глядя на меня, подбирает с пола свою жалкую, смятую блузку. Каждый её движение – упрёк. Каждый вздох – обвинение.

Она выходит, не оборачиваясь. Дверь закрывается с тихим щелчком.

Я остаюсь один в тишине, которую теперь никогда не смогу вынести. Контроль дал трещину. И в эту трещину, как яд, просочилась она.

Правило №1 больше не существует.

Остались только мы. И титаническое усилие, которое мне понадобится, чтобы сделать вид, что всё ещё у меня под контролем.

ГЛАВА 1. НА КОВЁР

Звонок внутреннего телефона прозвучал для Алины как похоронный марш. Не громкий, не резкий, а мерный и неумолимый, словно отбивающий последние секунды её недолгой карьеры в «Векторе». На дисплее горел лаконичный номер: 001. Кабинет директора. Сердце ушло в пятки, а в горле встал холодный ком.

– Тебя к Холмову, – безразлично бросила соседка по open-space, не отрываясь от монитора. В её глазах мелькнуло что-то между любопытством и лёгким злорадством. Все знали: к Артёму Холмову вызывают по двум причинам – для награды, которую ещё никто не видел, или для казни. Судя по последним трём неделям адаптации и полному непониманию задач, Алина была уверена в своём варианте.

Весь путь от рабочего места до массивной двери из тёмного дерева занял, наверное, минуту, но ощущался как долгое путешествие по минному полю. Она поправила скромную белую блузку, потрогала пучок, в который были стянуты непослушные русые волосы, и сделала глубокий, но не успокаивающий вдох. Её ладони были ледяными и влажными.

Дверь открылась без стука – он, видимо, видел её через камеру или просто чувствовал приближение. Кабинет был таким же, как и его хозяин: огромным, холодным, безупречным и подавляющим. Панорамное окно во всю стену открывало вид на утопающий в дожде город, будто Холмов купил и его тоже. Сам он стоял спиной, глядя в эту серую даль. Высокий, широкоплечий, в идеально сидящей тёмно-серой тройке. Даже его молчание было весомым и требовательным.

– Закройте дверь, Маркелова.

Голос был низким, ровным, лишённым эмоций. Как будто он говорил не с живым человеком, а отдавал команду голосовому ассистенту. Алина повиновалась, щёлкнув замком, что прозвучало невероятно громко. Она остановилась в метре от его массивного стола, сложив руки перед собой, стараясь не смотреть на его спину.

Он повернулся. Не спеша. Изучая её, как биолог изучает новый, не самый интересный экземпляр. Его лицо – резкое, скуластое, с пронзительными глазами цвета зимнего неба – не выражало ничего. Ни гнева, ни раздражения. Пустота. И от этого становилось ещё страшнее.

– Ваш испытательный срок подходит к концу, – начал он, подходя к столу, но не садясь. Его пальцы легли на папку с её именем. – Отчёт по анализу рынка юго-восточного региона. Три методологические ошибки, два неверных вывода. Презентация для совета директоров. Перегружена деталями, упущена суть. Вы не справились с базовыми задачами старшего аналитика.

Каждое слово било точно в цель, холодное и отточенное, как лезвие. Алина чувствовала, как горит лицо.

– Господин Холмов, я… я училась, старалась. Эти регионы для меня новые, я…

– «Старалась» не является KPI компании, – он перебил её, даже не повысив голоса. – Здесь платят за результат. Которого у вас нет.

Он наконец сел в кресло, откинулся назад, сомкнув пальцы. Взгляд его скользнул по её фигуре, от туфель на невысоком каблуке до снова выбившейся пряди у виска. Оценка была безразличной, почти оскорбительной.

– Вы не для этой работы, Маркелова. У вас нет ни хватки, ни нужного склада ума. Вы слишком… мягкая. Слишком правильная. В этом офисе выживают хищники. Вы – травоядное.

Сердце Алины упало куда-то в бездну. Вот оно. Приговор. Три недели унижений, ночных бдений и надежд – всё к чёрту. Сейчас он произнесёт формальную фразу, охранник проводит её до лифта, а завтра она снова будет рассылать резюме, пытаясь объяснить, почему проработала в одной из самых престижных компаний города меньше месяца.

Она кивнула, сглотнув подступившие к горлу слёзы унижения. Не здесь. Только не перед ним.

– Я понимаю. Я заберу свои вещи и…

– Почему вы устроились сюда? – вдруг спросил он, перебив её.

Вопрос застал врасплох.

– Простите?

– Мотивация. У «Вектора» высокий порог входа и жёсткие требования. Ваше резюме, – он слегка ткнул пальцем в папку, – с натяжкой проходит по нижней планке. Зачем вам это? Деньги? Престиж?

Алина опустила глаза. Причина была постыдной и банальной.

– И то, и другое, – тихо ответила она. – Это хороший старт.

– Хороший старт, – он повторил, и в его голосе впервые появился оттенок – лёгкая, язвительная усмешка. – Вы правда думаете, я не проверяю людей, которые приходят ко мне? Особенно тех, кто отчаянно цепляется за место, соглашаясь на любые условия.

Он открыл верхний ящик стола и вытащил не папку, а тонкий планшет. Провёл по экрану.

– Алина Маркелова. Двадцать пять лет. Окончила провинциальный университет с красным дипломом по экономике. Переехала в город два года назад. Снимаете комнату в хрущёвке на окраине. Нет сбережений. Есть долг. Не большой, но… неприятный.

Алина похолодела. Как он… Откуда?

– Микрозайм, – продолжил он, глядя на экран. – Взят полгода назад. Срочно нужны были деньги на лечение… Бабушки? Матери? Нет, – он посмотрел на неё, и в его глазах вспыхнул холодный, аналитический интерес. – На кота. Дорогостоящая операция. Очень трогательно.

Её бросило в жар. Это было её самым постыдным секретом. Глупость, на которую она пошла из-за привязанности к единственному в её одинокой жизни существу. Об этом не знал никто.

– Вы платите больше половины зарплаты за эту каморку и на проценты по займу. Едите раз в день. Последний раз покупали новую одежду год назад. Ваша жизнь, Маркелова, – это цепочка выживания. А не карьеры.

Он положил планшет на стол. Звук был оглушительным в тишине кабинета.

– Зачем вам это? – повторил он свой вопрос. – Вы не справляетесь. Вы не вписываетесь. Увольнение было бы логичным исходом. Более того, гуманным. Я бы избавил вас от мучений.

Алина сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Унижение, стыд и злость – всё смешалось внутри в клубок. Он вытащил её на свет, обнажил, вывернул наизнанку, чтобы просто констатировать её никчёмность.

– Тогда зачем вы меня держите? – вырвалось у неё, голос дрогнул от нахлынувших эмоций. – Зачем всё это? Чтобы позабавиться? Убедиться, что я ни на что не годна? Увольте меня и закончим этот спектакль!

Она почти выкрикнула последние слова, задыхаясь. Наступила тяжёлая, гнетущая пауза. Холмов не шевелился, лишь его взгляд стал тяжелее, пристальнее. Он медленно поднялся из-за стола и сделал несколько шагов в её сторону. Его приближение было физически ощутимо, как сдвиг атмосферного давления. Алина инстинктивно отступила на шаг, но её пятки упёрлись в край огромного кожаного дивана.

Он остановился так близко, что она почувствовала лёгкий, холодный аромат его парфюма – древесины, мороза и чего-то металлического. Он смотрел на неё сверху вниз, и теперь в его глазах была не пустота, а нечто иное. Тёмное, сосредоточенное, безжалостное.

– Потому что ты теперь моя, – произнёс он тихо, почти шёпотом, но каждое слово прозвучало отчеканено и ясно.

Алина замерла, мозг отказывался понимать смысл.

– Что?.. Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду контракт, Маркелова. Ты продала свою свободу за долг в пятьсот тысяч рублей и шанс на «хороший старт». Ты думала, что это просто работа? – Он покачал головой, и на его губах дрогнуло подобие улыбки, в которой не было ничего доброго. – Это аукцион. И я сделал ставку. Твой работодатель по микрозайму – моя дочерняя контора. Твоё резюме попало ко мне не случайно. Я наблюдал. Ждал, когда ты дойдёшь до предела.

Он сделал ещё шаг, сократив дистанцию до нуля. Она вжалась в диван.

– Ты не для этой работы. Ты для чего-то другого. Для меня.

Он протянул руку и, прежде чем она успела отпрянуть, снял с её волос невидимку, удерживавшую пучок. Русые пряди рассыпались по плечам. Жест был интимным, недопустимым, властным.

– Завтра в девять вечера, – сказал он, его пальцы на миг коснулись её пряди, и она вздрогнула, будто от удара током. – Здесь. Мы обсудим условия твоего нового… трудоустройства. Всё, что тебе нужно знать сейчас: твой долг погашен. Твоя комната оплачена на год вперёд. Отказаться ты не можешь. Выхода нет.

Он отступил, вернувшись к своей позиции силы за столом, словно только что отдал самое обычное распоряжение.

– Можешь идти. И, Алина? – он снова посмотрел на неё, и в этом взгляде была ледяная уверенность человека, который уже всё решил. – Ни слова никому. Это тоже правило. Первое из многих.

Она стояла, не в силах пошевелиться, с бешено колотящимся сердцем и кашей в голове. Страх сменился ошеломлением, а затем нахлынуло новое, незнакомое чувство – смесь ужаса и странного, запретного возбуждения от той абсолютной власти, что исходила от него.

Он уже повернулся к окну, снова став для неё лишь силуэтом на фоне дождя. Беседа была окончена.

Алина, на ощупь, почти вслепую, нашла ручку двери, вышла в коридор и, прислонившись к холодной стене, закрыла глаза. Мир перевернулся за десять минут. Работа, долг, унижение – всё это было лишь прологом.

Главное начиналось сейчас. С тихого, леденящего душу признания: «Потому что ты теперь моя».

ГЛАВА 2. НЕПРИЛИЧНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

На следующий день время текло противоестественно. Часы в офисе, казалось, смеялись над Алиной, тикая с издевательской медлительностью. Она выполняла механическую работу, отвечала на вопросы коллег автоматом, чувствуя себя не живым человеком, а скорлупой, за которой бушевал ураган паники и непонимания. Его слова «ты теперь моя» отдавались в висках навязчивым, пугающим эхом.

Всю ночь она не спала, перебирая варианты. Сбежать? Но куда? Долг, который висел на ней дамокловым мечом, исчез. Комната оплачена. Он вычислил её с пугающей лёгкостью. Позвонить в полицию? И сказать что? «Мой босс погасил мой долг и сказал, что я его»? Это звучало как бред сумасшедшей.

К девяти вечера офис опустел, погрузившись в зловещую тишину, нарушаемую лишь гулом серверов. Алина стояла перед той же дверью. Вчера она дрожала от страха перед увольнением. Сегодня она боялась чего-то неизмеримо большего, не имеющего названия. Она вошла без стука.

Кабинет был погружён в полумрак. Горела только настольная лампа, отбрасывая жёсткий конус света на массивный стол, оставляя Холмова в тени. Он был в чёрной рубашке с расстёгнутым воротом, без пиджака, и выглядел менее «офисно», но оттого только опаснее. Более реальным. Более человечным в своём бесчеловечном предложении.

– Садись, – сказал он, не глядя на неё, указывая на кресло перед столом. Рядом с ним лежала не папка, а тонкая, сшитая кожаная папка-портфель.

Алина медленно опустилась на край кресла, держа спину неестественно прямо, будто готовясь к удару.

– Я не понимаю, чего вы хотите, господин Холмов, – начала она, и её голос прозвучал хрипло. – Если это какая-то… сделка…

– Это контракт, – перебил он, открывая портфель и доставая два листа плотной бумаги. Он протянул один из них через стол. – Читай.

Она взяла лист дрожащими пальцами. Текст был лаконичным, составленным сухим юридическим языком, от которого кровь стыла в жилах.

«Соглашение о предоставлении эксклюзивных услуг».

Далее следовали пункты, каждый из которых был похож на пощёчину.

1. Исполнитель (Алина Маркелова) обязуется находиться в полном распоряжении Заказчика (Артёма Холмова) в течение срока действия настоящего соглашения (12 календарных месяцев).

2. Под «полным распоряжением» понимается:

а) Проживание по адресу, указанному Заказчиком.

б) Немедленная доступность в любое время суток по первому требованию Заказчика.

в) Беспрекословное выполнение любых требований Заказчика, не противоречащих законодательству, но в рамках установленных им правил.

г) Отказ от любых личных отношений, контактов, связей, могущих вызвать неудовольствие Заказчика.

3. Исполнитель не имеет права разглашать условия настоящего соглашения, а также сам факт его существования.

4. Взамен Заказчик гарантирует:

а) Полное погашение всех текущих и возможных долговых обязательств Исполнителя.

б) Обеспечение жильём, одеждой, питанием и всем необходимым на уровне, определяемом Заказчиком.

в) По истечении срока действия соглашения – единовременную выплату в размере, эквивалентном пяти миллионам рублей, и рекомендательное письмо для трудоустройства в любую компанию по выбору Исполнителя.

Алина подняла на него глаза, в которых плескалась смесь неверия и растущего ужаса.

– Это… это что? – прошептала она. – Контракт на содержание? Вы хотите, чтобы я стала вашей… любовницей?

Он откинулся в кресле, его лицо оставалось в тени, но она чувствовала на себе тяжесть его взгляда.

– Я не использую сентиментальные термины. Это соглашение о взаимовыгодном обмене. Я получаю то, что хочу. Ты – решение всех своих материальных проблем. Навсегда. Через год ты свободна и обеспечена. Это более чем щедро.

– Щедро? – в её голосе впервые прорвалась дрожь не страха, а ярости. Она швырнула лист на стол. – Это унизительно! Это рабство! Вы покупаете человека!

– Я покупаю время и доступность, – поправил он холодно. – Ты сама себя продала, Алина, когда взяла тот заём в отчаянии. Я просто выкупил твой контракт. Сейчас я предлагаю новые условия. Лучшие.

– А если я откажусь? – выпрямилась она, сжимая подлокотники кресла.

Он медленно вышел из тени в полосу света. Его выражение было спокойным, почти скучающим.

– Тогда ты остаёшься с долгом, который я немедленно верну на тебя, с процентами за просрочку. Твоя квартира будет оплачена ровно до завтрашнего утра. Ты потеряешь работу здесь с негативной записью в рекомендации. Ни одна приличная контора в городе тебя не возьмёт. Ты вернёшься в ту точку, из которой пыталась выбраться, только глубже. На дно.

Его слова падали, как камни, заваливая последние выходы.

– Я пойду в полицию!

– С каким обвинением? – он приподнял бровь. – Я не прикасался к тебе. Не угрожал напрямую. Предложил контракт, от которого ты можешь отказаться. Пусть и с последствиями. Всё чисто с юридической точки зрения. Проверь, если хочешь.

Алина знала, что он прав. Вся его мощь была построена не на крике, а на тихом, неотвратимом давлении системы, частью которой он был.

– Зачем? – вырвалось у неё, и в этом вопросе была вся её растерянность. – Вы можете иметь кого угодно. Моделей, актрис… Зачем вам я? Неудачливая, серая мышь?

Вопрос, казалось, на мгновение его заинтересовал. Он обошёл стол и сел на его край прямо перед ней, слишком близко. Она втянула голову в плечи, как испуганная черепаха.

– Потому что ты не модель и не актриса, – сказал он тихо, изучая её лицо, её пересохшие губы, широко раскрытые глаза. – Ты реальная. Твоя боль реальна. Твой страх реальный. Твоя ненависть ко мне сейчас – она тоже будет самой настоящей. Мне не нужна притворная страсть купленных женщин. Мне нужен… вызов. Контроль над чем-то хрупким. Над тобой.

Он протянул руку, и она замерла, ожидая прикосновения. Но он лишь взял со стола второй, точно такой же лист, и ручку.

– Двенадцать месяцев, Алина. Не вечность. Год твоей жизни в обмен на всю оставшуюся – без долгов, без унижений, с капиталом и будущим. Это простая математика.

Он положил лист и ручку ей на колени. Действие было намеренно унизительным, будто он давал милостыню.

– Я даю тебе пять минут. Решай. Подпишешь – начнётся обратный отсчёт к твоей свободе. Откажешься – завтра утром ты проснёшься в своей старой жизни, но уже без надежды.

Алина смотрела на белый лист, на чёрные строчки, которые выглядели как решётка клетки. Она думала о годах борьбы, о бесконечных расчётах каждого рубля, о страхе перед звонками коллекторов, о холодной комнате и одиноких вечерах. Потом она подумала о его руке, снимающей невидимку с её волос. О его абсолютной, ледяной уверенности.

Унижение жгло её изнутри. Она чувствовала себя вещью, выставленной на торги. И самым страшным было понимание, что часть её – та самая, уставшая, измотанная, отчаявшаяся часть – уже готова капитулировать. Потому что его предложение, каким бы циничным оно ни было, было единственным выходом из трясины, в которой она тонула годами.

– А если… если вы мне противен? – спросила она, почти не дыша, последний, жалкий бастион её гордости.

На его губах дрогнуло что-то, похожее на улыбку, но без тепла.

– Это не имеет значения. В контракте нет пункта о наслаждении. Есть пункт о подчинении. Ты научишься. Со временем.

Тишина повисла в кабинете, густая и тяжёлая. Она слышала, как тикают его дорогие настенные часы, отсчитывая её пять минут. Её жизнь. Её достоинство.

С дрожью во всём теле, с ощущением, что она вот-вот расстанется с последними остатками себя, Алина взяла ручку. Она не смотрела на него. Она смотрела на строку для подписи «Исполнитель». Слово резало глаза.

Один глубокий, судорожный вдох.

И она подписала.

Криво, нервно, но разборчиво: Алина Маркелова.

Она бросила ручку на стол, как будто она обожгла пальцы. Слёзы, которые она сдерживала всё это время, наконец вырвались наружу, беззвучные, унизительные потоки по щекам.

Холмов взял подписанный лист, просмотрел его, кивнул про себя и положил в портфель.

– С завтрашнего дня ты переезжаешь. Адрес и инструкции получишь на телефон в восемь утра. С вещами не церемонься – всё необходимое будет на месте. На работу можешь не выходить, твой трудовой договор расторгнут с сегодняшнего числа с приличной компенсацией, которая уже переведена на твой счёт.

Он говорил деловым тоном, как будто только что закрыл сделку по слиянию компаний.

– Правила будут позже. На сегодня всё. Можешь идти.

Алина поднялась на шатких ногах. Она больше не смотрела на него. Она смотрела куда-то в пустоту перед собой. Она чувствовала себя пустой, выпотрошенной. Она продалась. Добровольно. Под давлением, но – поставила подпись.

Она дошла до двери, её рука уже лежала на ручке.

– Алина, – его голос остановил её. Она не обернулась. – Поздравляю с принятием разумного решения. Первый год – самый сложный.

Это была последняя капля. Она выскользнула из кабинета и, едва дойдя до лифта, прислонилась к холодной стене, давясь беззвучными рыданиями. Унижение, гнев и странное, леденящее облегчение – всё смешалось внутри.

Контракт был подписан. Обратный отсчёт начался.

А где-то в тёмном кабинете Артём Холмов смотрел на её подпись, и в его холодных глазах вспыхнул неподдельный, хищный интерес. Охота официально началась. И самая сложная часть – сломить её дух, не сломав её саму – была ещё впереди.

ГЛАВА 3. ПЕРВАЯ НОЧЬ. ПРАВИЛО №0

Новое место было не домом. Это была витрина. Стеклянный пентхаус на верхнем этаже небоскрёба, где каждый предмет – дизайнерский, каждый угол – выверенный, и всё кричало о деньгах и безупречном вкусе. И о полном отсутствии души. Алина стояла посреди гостиной размером с её бывшее общежитие, сжимая в руках единственную сумку с личными вещами. Инструкции, полученные утром, были краткими: адрес, код от двери, «тебя встретят». Встретила безэмоциональная женщина лет пятидесяти в строгом костюме – экономка Клара – провела краткий, как доклад, инструктаж и растворилась.

Весь день Алина провела в оцепенении, бродя по бесшумным комнатам, боясь прикоснуться к чему-либо. К вечеру напряжение достигло пика. Она ждала. Чего именно – не знала. Звонка? Приказа? Его появления?

Он появился без предупреждения. Она услышала щелчок умного замка ближе к полуночи и замерла у окна, глядя на ночной город, усыпанный огнями, которые казались теперь такими далёкими и недоступными. Шаги за спиной были твёрдыми, неспешными. Она не обернулась.

– Освоилась? – его голос прозвучал прямо за её спиной.

Она вздрогнула, но сдержалась.

– Здесь нечего осваивать. Это музей.

Он рассмеялся коротко, беззвучно. Потом его пальцы коснулись её волос, уже распущенных по её же воле – в пучке она чувствовала себя ещё более уязвимой.

– Тебе не понравилось?

– Это не имеет значения, что мне нравится, – ответила она, наконец поворачиваясь к нему. – Согласно контракту.

Он был в чёрной водолазке и таких же брюках, выглядел усталым, но собранным, как всегда. Его глаза скользнули по её простой футболке и джинсам – единственному, что она надела из своего, будто пытаясь сохранить частичку себя.

– Верно, – согласился он. – Но я всё же спрашиваю.

– Нет, – выдавила она. – Не понравилось. Здесь страшно.

– Страшно? – он приподнял бровь. – Отсутствием решёток на окнах? Или их наличием в виде стекла?

– Одиночеством, – прошептала она, сама удивляясь своей откровенности. Может, от усталости. Может, от того, что терять было уже нечего.

Он смотрел на неё долго, молча, и в его взгляде что-то сместилось. Оценочная холодность сменилась чем-то более пристальным, более голодным.

– Одиночество кончилось, – сказал он тихо. – Теперь ты не одна.

И он нарушил правило. Первое и главное. Своё же. Правило, которого, казалось бы, должен был придерживаться даже в рамках этого чудовищного контракта.

Он наклонился и прижался губами к её шее. Поцелуй не был грубым. Он был исследующим. Холодным. Неотвратимым. Алина вскрикнула от неожиданности и попыталась отпрянуть, но её сразу же поймали – его руки обхватили её бёдра, прижали к холодному стеклу панорамного окна. Весь город теперь был у неё за спиной, свидетелем её позора.

– Не… не надо… – вырвался у неё прерывистый шёпот, когда его губы нашли её губы, заставив замолчать протест.

Это не было похотью в привычном понимании. Это было присвоением. Каждое прикосновение его рук, скользивших под футболкой, каждый укус, который он оставлял на её коже, казалось, ставил печать: «Моё». Она боролась сначала – слабо, беспомощно, отчаянно. Но её сопротивление только разжигало его. Нежность, с которой он начал, испарилась, сменившись жестокой, методичной страстью, которая не оставляла места для сомнений. Он не уговаривал. Он брал. Как и обещал.

Он сорвал с неё одежду там же, у окна, и она зажмурилась, чувствуя, как её обнажённое тело прижимается к ледяному стеклу, а с другой стороны – к его раскалённой, одетой в чёрное фигуре. Контраст температур доводил до сумасшествия. Слёзы текли по её щекам, но он смазывал их губами, словно вкушая её отчаяние.

– Смотри, – прошептал он хрипло ей в ухо, одной рукой удерживая её руки за спиной, другой приподнимая её подбородок, заставляя смотреть вниз, на бездну огней. – Весь город внизу. И ты здесь. На самой вершине. Моя.

Он вошёл в неё резко, без подготовки, и она вскрикнула от боли и шока. Не физической – с ней можно было справиться. А от того, насколько окончательным, бесповоротным был этот акт. Это был не секс. Это было посвящением. Разрывом последней перегородки между «до» и «после». Между Алиной, которая боролась, и Алиной, которая сдалась.

Он двигался с жестокой, выверенной интенсивностью, словно наказывая её за что-то. За свою собственную слабость, может быть. За то, что нарушил своё же правило в первую же ночь. За ту дикую, неконтролируемую тягу, которую она в нём вызывала. Он говорил ей на ухо низким, срывающимся голосом – не слова любви, а команды, утверждения, маркеры реальности.

– Ты моя. Только моя. Забыла? Забыла, кто ты теперь? Забыла, чья эта кровать, этот вид, эта жизнь?

Она не отвечала, кусая губу до крови, чтобы не закричать, не заплакать громче. Внутри всё горело и рвалось на части. Унижение лизало её изнутри раскалённым железом. Но в самый пик боли, в тот момент, когда она думала, что сойдёт с ума, случилось нечто чудовищное. Её собственное тело, преданное и измученное, откликнулось. Волна непрошенного, постыдного удовольствия накрыла её с головой, вырывая из горла не крик отчаяния, а стон – дикий, животный, полный капитуляции.

Он услышал это. И его ритм сбился. На миг он замер, вжав её в стекло ещё сильнее, и издал звук, похожий на рык – торжествующий и яростный одновременно. Это был момент его победы. И её окончательного поражения.

Когда всё кончилось, он отпустил её, и она сползла по стеклу на пол, на холодный полированный бетон, дрожа всем телом, пытаясь прикрыть себя руками. Он стоял над ней, поправляя одежду, дыша чуть чаще обычного. Его лицо было скрыто тенью.

– Правило номер ноль, – сказал он, и голос его снова был ровным, ледяным, лишь с лёгкой хрипотцой на краю. – Все остальные правила – мои. И я меняю их, когда захочу. Запомни это.

Он развернулся и ушёл вглубь пентхауса, оставив её одну на полу перед огромным, чёрным окном.

Алина сидела, обхватив колени, глядя на отражение своего измученного, заплаканного лица в тёмном стекле. Оно смотрело на неё с упрёком и жалостью. Теперь она понимала всё. Понимала, во что ввязалась. Это не была игра во власть и подчинение на расстоянии. Это была война на уничтожение. Война, где её тело, её реакции, её самая постыдная слабость становились полем боя.

Он нарушил главное правило – не трогать подчинённых – потому что для него она больше не была подчинённой. Она была собственностью. И с собственностью можно делать всё, что угодно. Когда угодно.

Дрожь постепенно стихла, смениваясь леденящим, пустым спокойствием. Год. Триста шестьдесят пять дней. Первый из них только что закончился. Или начался?

Она поднялась на слабых ногах, пошла в указанную ей спальню – стерильную, огромную, с кроватью, похожей на алтарь. Лёгкая боль между бёдер напоминала о только что произошедшем. Она легла на край, накрылась простынёй и уставилась в потолок.

Где-то в квартире слышались его шаги. Звук наливаемого в бокал вискаря. Звук его власти. Его правила.

А у неё теперь не было даже правила «не трогать». Было только Правило №0: «Все остальные правила – мои. И я меняю их, когда захочу».

И первый, самый страшный урок этой ночи был в том, что её собственное тело могло изменить правила игры без её согласия. Это делало её не просто пленницей. Это делало её соучастницей собственного падения.

За окном город мерцал равнодушными огнями. Где-то там была её старая, бедная, но честная жизнь. Она умерла сегодня. Вместе с последними остатками её гордости. Здесь, на вершине мира, под холодными, методичными руками человека, который теперь был её боссом, хозяином и судьей.

Первая ночь закончилась. Счётчик тикал.

ГЛАВА 4. ДВЕ ЖИЗНИ

Решение вернуться в офис было её собственным, отчаянным и наивным бунтом. На следующее утро после той ночи, когда он ушёл рано, не оставив инструкций, Алина проснулась с четкой мыслью: она не может просто исчезнуть. Это будет означать окончательную капитуляцию. Она найдёт способ разделить себя. Днём – Алина Маркелова, бывший аналитик, пытающийся восстановить репутацию. Ночью – та, кем она стала по контракту. Иллюзия контроля над частью своей жизни.

Она надела самый строгий, почти аскетичный костюм из гардероба, который Клара молча наполнила вещами её размера, но безумной стоимости. Без косметики, волосы в тугой пучок. Броня. В восемь утра она уже была в «Векторе», за своим старым, уже занятым кем-то другим рабочим местом. Заметив её, новый аналитик, молодой парень, смущённо заёрзал.

– Эм… вам что-то нужно?

– Я здесь работаю, – твёрдо сказала Алина, хотя внутри всё дрожало.

– Но… мне сказали, вы уволились. По собственному.

В этот момент к ним подошла Наталья Петровна, начальница отдела кадров, женщина с лицом, высеченным из гранита.

– Маркелова, со мной, пожалуйста.

В кабинете отдела кадров царил запах дезинфекции и бумажной пыли.

– Ваш трудовой договор расторгнут с выходным пособием в трёхкратном размере, – сухо сообщила Наталья Петровна, не глядя на неё. – Вы больше не сотрудник «Вектора».

– Я хочу восстановиться, – выдавила Алина. – Или устроиться заново. На любую позицию.

– Это невозможно.

– Почему?

– Потому что так решил директор.

Алина почувствовала, как её броня даёт трещину.

– Я поговорю с ним сама.

– Не советую, – в голосе кадровички прозвучало что-то вроде жалости, но настолько бледной, что её можно было не заметить. – Он оставил для вас позицию. Ассистента. В его личном секретариате. Если откажетесь – двери компании для вас закрыты навсегда.

Это была ловушка. Или милость? Снова эта двойственность. Она могла отказаться и потерять последний островок видимой нормальности. Или согласиться и оказаться в самом сердце змеиного гнезда, под его непосредственным, круглосуточным наблюдением.

– Я согласна, – прошептала она.

Час спустя она сидела за новым, крошечным столом в открытом пространстве рядом с дверью в его кабинет. Это была не работа, а ритуальное унижение. Ей принесли стопку бумаг для сканирования и архивного уничтожения – монотонная, бессмысленная работа, которую обычно поручали стажёрам или штрафникам. Её коллегами стали две ледяные красавицы из основного секретариата – Лика и Вика. Они наблюдали за ней через зеркальные экраны мониторов, не скрывая презрения.

Сплетни распространялись со скоростью вируса. Алина слышала обрывки, доносящиеся из кухни, когда шла за водой.

«…вызвали на ковёр, а наутро уже ассистенткой у него…»

«…конечно, не справилась, но видно, нашла другой способ удержаться…»

«…смотри, как одета, всё равно что табличку повесила «купленная» …»

Её игнорировали на совещаниях, куда она должна была приносить кофе. Её предложения «перенести встречу» или «уточнить у бухгалтерии» встречали вежливые, но холодные улыбки. Она была призраком, неприкасаемой. И всё же она цеплялась за этот статус. Потому что здесь, в офисе, он был другим.

Первая встреча с ним на рабочем месте стала для неё шоком. Он вышел из кабинета, отдавая распоряжения Лике, и его взгляд скользнул по Алине, как по предмету мебели. Абсолютно пустой, без признака того безумия, что было в его глазах ночью. Он был Холмовым – директором, титаном, недосягаемой величиной.

– Маркелова, отчет по архиву к трем, – бросил он, не останавливаясь.

– Да, господин Холмов, – автоматически ответила она, и её голос прозвучал чуждо.

Он даже не кивнул, уже разговаривая по телефону.

Эта публичная холодность была почти спасением. Почти. Потому что она знала, что это – маска. И снятие её было лишь вопросом времени.

Время пришло ближе к концу дня. Когда офис опустел, на её телефоне загорелся внутренний номер – 001. Сердце ёкнуло.

– Зайдите, – коротко прозвучало в трубке.

Она вошла, ожидая увидеть того же ледяного начальника. Но он сидел за столом, сняв пиджак, и смотрел на неё тем пронзительным, изучающим взглядом, который она боялась больше всего.

– Закрой дверь.

Как только щёлкнул замок, атмосфера изменилась. Воздух стал гуще, заряженным приватностью.

– Ты решила играть в две жизни? – спросил он, откинувшись в кресле. В его голосе не было гнева. Было любопытство хищника, наблюдающего за трюками своей добычи.

– Я… я хочу работать.

– Ты и так работаешь. На меня. Всё остальное – декорации. – Он провёл рукой по подбородку. – Но раз уж ты здесь… подойди сюда.

Это не был приказ босса. Это был тон хозяина. Она медленно подошла к столу.

– Ближе.

Она сделала ещё шаг. Он внезапно протянул руку и, взяв её за запястье, резко притянул к себе, усадив на край стола прямо перед собой. Она вскрикнула от неожиданности.

– Ты думаешь, этот костюм и пучок что-то меняют? – он провёл пальцем по воротнику её блузки, потом коснулся мочки уха. – Я помню, где и как ты дрожишь. Какие звуки издаёшь. Никакая работа это не скроет.

Её лицо пылало. Она пыталась отстраниться, но его руки легли на её бёдра, прижимая к столу.

– Здесь офис… – попыталась она протестовать.

– А ты – моя, – закончил он за неё. Его руки скользнули под юбку, и она замерла, парализованная ужасом и чем-то ещё. – И мне решать, где и когда напоминать тебе об этом.

Это не было сексом. Это был акт маркировки территории. Быстро, жёстко, почти по-деловому, прямо на его рабочем столе, среди бумаг и холодного стекла мониторов. Он зажал ей рот ладонью, заглушая стоны, а сам смотрел на дверь, как бы бросая вызов всему миру за ней. Он доказывал ей, что её «две жизни» – иллюзия. Есть только одна. Его жизнь, в которую она вписана на его условиях.

Когда он отпустил её, она сползла со стола, едва держась на ногах, поправляя разорванные колготки.

– Отчёт к трём, – повторил он спокойно, как ни в чём не, бывало, поправляя манжеты. – И в следующий раз, когда захочешь поиграть в независимость… не надевай под юбку то, что так легко рвётся.

Она выбежала из кабинета, чувствуя на себе взгляды Лики и Вики, которые, казалось, всё знали, даже сквозь закрытую дверь. Унижение было полным. Он не просто нарушил границу между её «жизнями». Он стёр её с лица земли, показав, что любое её пространство – будь то офис или пентхаус – становится его владением по первому требованию.

Весь вечер она чувствовала на себе колющие, полные намёков взгляды. Шёпот за спиной стал громче. Она была не просто «купленной». Теперь она была «той, которую вызывают в кабинет среди бела дня». Её попытка сохранить лицо обернулась ещё большим позором.

Возвращаясь в пентхаус на такси, она смотрела на свой бледный образ в отражении окна. Две жизни? Какие две жизни? Была одна – жизнь «девочки для босса». Днём и ночью. На людях и наедине. С коллегами, которые её презирали, и с хозяином, который её… что? Использовал? Определённо. Но в его взгляде, когда он прижимал её к столу, было не только желание. Было что-то вроде ярости. Ярости на её попытку разделиться. На её стремление остаться хоть чем-то, что ему не принадлежит.

Клара встретила её у двери тем же бесстрастным лицом.

– Ужин подан. Господин Холмов будет поздно.

Алина прошла мимо накрытого стола к своему – нет, его – окну. Она положила лоб на холодное стекло.

Она пыталась носить две маски. Он сломал обе одним движением, показав, что под ними нет ничего, кроме его собственности. Теперь вопрос был не в том, как разделить жизнь. А в том, сможет ли она вообще выжить в этой одной-единственной, чудовищно двойственной реальности, где публичная холодность была лишь антрактом перед приватной, требовательной жестокостью.

Завтра снова придётся идти в офис. Надевать броню. Ловить колющие взгляды. И ждать, когда загорится номер 001, стирая все границы, которые она так отчаянно пыталась выстроить.

ГЛАВА 5. КРАСНАЯ ЛИНИЯ

Границей оказался кот. Старый, толстый, рыжий Барсик, спасение которого когда-то ввергло её в эту историю. Он был последней нитью, связывавшей Алину с её прежней, человеческой жизнью. С любовью, не требующей ничего взамен. Когда Холмов приказал Кларе «избавиться от этого животного в приюте, оно портит воздух», Алина впервые не замерла, не опустила глаза. В ней что-то щёлкнуло.

– Нет, – сказала она тихо, но так, что экономка, уже взявшая переноску, остановилась. Они стояли в стерильной гостиной пентхауса, и Барсик жалобно мяукал в переноске.

– Простите? – Клара подняла бровь, не веря своим ушам.

– Я сказала нет. Он остаётся со мной.

Это было не просто неповиновение. Это было вторжение в его правила на её, единственной доступной ей, территории. В её сердце.

Вечером Холмов вернулся рано. Он вошёл, и первое, что он увидел, – это Алину, сидящую на полу в гостиной, с котом на коленях. Она гладила его дрожащей рукой, но её подбородок был упрямо поднят. Клара, стоявшая поодаль, молчанием дала понять, что произошло.

Он снял пальто, медленно, и повесил его на стойку. Его движения были плавными, но в воздухе запахло грозой.

– Выходи, – бросил он Кларе, даже не глядя на неё. Та исчезла бесшумно.

Он подошёл и остановился перед Алиной, смотря сверху вниз. Барсик зашипел, почуяв опасность.

– Повтори, что ты сказала днём, – потребовал Холмов. Голос был ровным, но в нём вибрировала сталь.

– Он остаётся, – повторила Алина, глядя куда-то в район его колен. Голос дрожал, но слова были чёткими. – Это не вещь. Его нельзя «избавиться». Он мой.

– Ты забыла, что значит «моё» в этих стенах? – он присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Его лицо было опасно близко. – Всё, что сюда привозят, всё, что ты здесь имеешь – моё. По контракту. Включая тебя. И твоего кота.

– Тогда выбрось нас обоих, – выпалила она, и слёзы, наконец, выступили на глазах. От страха, от ярости, от беспомощности. – Отправь меня обратно в долги, выгони на улицу. Но я с ним не расстанусь. Это… это красная линия.

Последние слова повисли в воздухе. «Красная линия». Словосочетание из мира переговоров, из его мира. Она применила его к себе. К коту.

Холмов замер. Несколько секунд он просто смотрел на неё, и в его ледяных глазах что-то происходило. Не гнев, а скорее… изумление. Интерес. Как будто он впервые увидел не свою купленную игрушку, а противника. Слабого, дрожащего, но имеющего принцип.

– Красная линия? – он повторил медленно, как бы пробуя на вкус. – У тебя. Интересно.

Он выпрямился и сделал шаг назад.

– Хорошо. Он остаётся. Но, – он поднял палец, когда она хотела выдохнуть с облегчением, – за каждое твое «нет» всегда следует цена. Ты это знаешь.

Он повернулся и ушёл в кабинет. Алина осталась сидеть на полу, прижимая к себе Барсика, не понимая, победила она или проиграла. Цена. Эти слова звучали зловеще.

Цена пришла ночью. Он вошёл в её спальню без стука. Она вскочила с кровати, кота рядом уже не было – он убежал при звуке шагов. Холмов был в халате, с бокалом виски в руке. Его лицо было непроницаемым.

– Твоё «нет» относительно кота я принял к сведению, – начал он тихо. – Теперь мы обсудим твоё «нет» как таковое. Ты нарушила порядок. Бросила вызов. В моём мире за это всегда следует наказание. Чтобы неповадно было.

– Что вы собираетесь сделать? – прошептала она, отступая к стене.

– Я не буду бить тебя. Это банально и неэффективно, – он сделал глоток, изучая её. – Наказание должно быть соразмерным проступку. Ты отстояла своё право на привязанность. Значит, сегодня ты будешь лишена её. Полностью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.