Елизавета Крестьева
Огни невидимых дорог

Идущим за Мечтой

посвящается

Огни невидимых дорог

Нет мудрее и прекрасней

Средства от тревог

Чем ночная песня шин.

Длинной-длинной серой ниткой

Стоптанных дорог

Штопаем ранения души…

Не верь разлукам, старина – их круг

Лишь сон, ей-Богу!..

Придут другие времена, мой друг,

Ты верь – в дорогу.

Нет дороге окончанья,

Есть зато её итог:

Дороги трудны – но хуже без дорог…

Юрий Визбор

ГЛАВА 1

– Слушайте, с этим надо что-то делать, – вдруг ни к селу, ни к городу пробормотал Роман, уставившись в окно.

– С чем? – повернулась Аня. – Рома, ты про что вообще?..

– Не про что, – буркнул Ромка. – А про кого. Сами поглядите.

Аня и Нина, как по команде, прилипли к широкому стеклу.

Михаил фыркнул, скрестил на груди руки и демонстративно отвернулся к играющим на полу детям.

Олеся, кряхтя и придерживая огромный живот, с помощью мужа встала с ковра и тоже выглянула в окно.

– Н-да… – протянула она. – Как Сашка уехал, жизнь у Ирки кончилась совсем.

– А правда, что он женился?..

– Вроде нет ещё, но собирается. Там всё серьёзно. Они там жить будут, в поселении, где-то в Рязанской области.

– Вот так финт, – сказала Нина. – У него в каждом турне по десятку поклонниц было, но до женитьбы как-то не доходило… Видно, на Рязанщине девки необыкновенно хороши… Лучше нашей Ирки.

– Нинка!.. – укоризненно шикнула Аня, а Михаил беззвучно засмеялся, возясь с Алинкой и Данилой на полу.

Ирина стояла у пруда и крошила хлеб уткам, не подозревая, что стала объектом столь пристального интереса.

По щеке вновь скатилась одинокая слезинка, и она подобрала её мягким флисовым рукавом. Опять забыла платок!.. Как была рассеянной, так и помрёт, наверное… Вот, хлебушка уткам взяла, а платок забыла.

Мягкий ветерок шевельнул пряди её волнистых распущенных волос, мелкая рябь наморщила серое зеркало пруда.

Весна!..

Вон, уже жёлтенькие солнышки мать-и-мачехи выглядывают из-под старой коричневой листвы. Белёсые прошлогодние травяные космы насквозь пронзают молоденькие лезвия прибрежной осоки. Скворцы уже вернулись, радостью полнятся их скромные потрескивающие трели. Утки тоже крякают весело, дерутся за хлеб, звонко хлопая крыльями по воде.

Ирина улыбалась сквозь слёзы.

Жизнь продолжается, и, может, даже хорошо, что Саша нашёл там, вдали, своё счастье. Если бы здесь, ей было бы в сто раз тяжелее…

Жизнь есть жизнь. И лучше не думать, что уже за тридцать. Всё равно, это действительно ЕЁ жизнь. Она сама её выстроила, от и до. Будто дом. И в этом доме, в родном поместье, ей хорошо, как нигде. А любовь… Ну, не может же она не прийти?..

С каждым годом в этой всемогущей когда-то фразе оставалось всё меньше могущества.

А вдруг может?.. Возьмёт, да и не придёт?.. Ведь сколько вокруг одиноких людей… даже на земле, в поместьях.

Ирина испуганно посмотрела в пасмурное небо, подавляя внутреннюю дрожь.

Нет, нет. Не может такого быть. Просто она чересчур любит… любила Сашку. Он заполнил её сердце. Туда просто некому больше поместиться. Вот теперь, может быть, посвободнее станет… И тогда…

Так, стоп. Хватит. Она и так уже опаздывает. Вечно везде опаздывает!..

Она вздохнула, отряхнула от крошек подол и рукава и направилась в Дом Творчества.

Вся честная компания дружно отпрянула от окна.

Воскресные встречи в Доме Творчества в поселении родовых поместий Родняки традиционно проходили в свободном режиме, никаких серьёзных тем и деловых совещаний. Женщины часто рукодельничали, занимались с детьми, мужчины просто общались и тоже играли с детьми. В кухне-столовой всегда кипел огромный тульский самовар, поселяне приносили вкусности к чаю. Иногда приглашали гостей, но чаще собирались своими, поселенскими. Часто воскресные посиделки затягивались до вечера, особенно зимой. Сейчас, с началом посадочного сезона, народу было немного. Кроме Филатовых, Романа, Нины с Данилкой, Олеси с Юрой были ещё Наталья Светлолобова и Елена Пристаж со своими детьми, которые в другом конце зала играли в какую-то настольную игру, расположившись на расстеленных матах.

Центральный зал Дома Творчества был очень большим, он занимал весь первый этаж шестиугольного корпуса здания. Кухня-столовая находилась в отдельном крыле, соединённом с шестиугольником крытой застеклённой галереей-переходом. В галерее располагалась целая оранжерея, где желающие размещали тропические растения. Детвора обожала играть там в прятки. Среди кадок с пальмами даже журчал небольшой фонтан с разноцветными морскими камушками и ракушками, которые поселяне привозили с моря.

Вокруг Дома Творчества, на приличном отдалении, уже стояли небольшие, но комфортные домики для гостей и один полностью жилой, в котором жил смотритель Иван Фёдорович, которого за глаза называли просто Завхоз. Он следил за отоплением Дома, размещением гостей, управлял общими работами в поселении, когда приезжали волонтёры или наёмные рабочие, заведовал инструментами и техникой, и ни одна муха не посмела бы пролететь мимо Завхоза неучтённой.

Ирина вошла в кухню-столовую, выложила на длинный стол ещё тёплые пироги в пакете, набросила сверху куртку, чтоб не остыли.

Из груди её вдруг вырвался тяжкий прерывистый всхлип, и она быстро стрельнула глазами по сторонам.

Никого…

Она постояла ещё немного, собираясь с силами, и, наконец, на губах заиграла улыбка, без которой Ирину Протасову никто себе не представлял.

Ирина считала неприличным демонстрировать окружающим плохое настроение. «Моветон, внученька, мо-ве-тон», говорила ей когда-то бабуля, страстно увлечённая всем французским. «Никогда не выставляй напоказ свои истинные чувства. Улыбка всегда, улыбка везде, прямая спина и лёгкий шаг – запомни, Ирочка, вот постоянные спутники настоящей женщины».

«Что ты ей голову морочишь, мама, – фыркал папа. – Пусть ребёнок растёт свободным от дурацких принципов!»

«Ах, Анатоль, – вздыхала бабушка, – ты хочешь вырастить сорную траву?.. Так её вон вокруг сколько! Кругом хамство и грубость. Вообще никаких принципов… Давай хотя бы попытаемся взрастить что-то культурное!..»

Ирина очень любила бабулю Любу и изо всех сил старалась не вырасти сорной травой…

Улыбка на месте, спина прямая – теперь можно и к друзьям!..

Умаявшиеся дети уснули рядышком на надувном матрасе, и вся компания, наконец, перебралась в кухню-столовую. Женщины проворно накрыли на стол, аппетитно зашуршали принесённые пакеты, в кружки полился ароматный травяной чай.

– Знаете, – Ромкины глаза возбуждённо блестели, – недавно был в нашем телецентре и узнал потрясающую новость. К нам в город приезжает Семён Михайлов!

– Ну и кто такой этот Семён Михайлов?.. – равнодушно спросил Юра. – Певец, что ли?.. Так нет, тот Стас Михайлов…

Ромка обвёл всех потрясённым взглядом.

– Ну вы даёте… Даже вы, Михаил Иванович, не знаете, кто такой Семён Михайлов?

Филатов безразлично повёл плечом.

Ирина грустно улыбнулась почти про себя. Когда-то она знала одного Семёна Михайлова, но он-то уж точно ни при чём.

Ромка тяжко вздохнул, даже вихор на лбу как-то подувял.

– Семён Михайлов – известный режиссёр. Он снял фильм «После грозы», комедийный сериальчик «Студенческий рай» и многосерийный фильм «Гордость Отечества», про царских офицеров. Ну, неужели не смотрели?.. Замечательный фильм, он-то его и прославил.

– Я смотрела! – воскликнули Аня и Елена вместе, – отличный, да, прекрасный фильм!

И засмеялись.

– Хороший фильм, – подтвердил Юра, и Олеся тоже вспомнила и кивнула. – Сильный. Очень жаль главного героя. Его, кажется, Студёнов играл?

– Студёнов. Я и «Студенческий рай» смотрела, – сказала Елена. – Забавный сериальчик, совершенно не пошлый, лёгкий. Значит, вот кто такой Семён Михайлов. Хороший режиссёр. Ну а нам-то с того что?

– Ходят слухи, – Роман заметно приосанился, – что он хочет снять фильм-эпопею о Дальнем Востоке. Вроде, по романам Задорнова… Николая Задорнова, отца, в смысле.

– Да понятно, что отца, – сказал Юра. – Все прекрасно знают, кто романы писал, а кто сатириком был.

– Это мы тут все знаем, – возразила Олеся, – А попробуй вон, Пашку Смольного спросить, кто такой Задорнов, так он и сатирика вряд ли вспомнит.

– Точно, точно, – загудели собравшиеся. А Нинка засмеялась. Она теперь столько смеялась!..

Ира тихонько вздохнула и уставилась в свою чашку, грея о неё руки. Она обожала и писателя Задорнова и Михаила-сатирика. Здорово, если действительно кто-нибудь снимет хорошие фильмы по этим романам… Хорошо бы и впрямь познакомиться с этим режиссёром…

– Я просто подумал, интересно было бы его сюда пригласить, в Родняки! – будто словил её мысль Ромка.

– Прекрасная идея! – немедленно отозвалась Аня. – Думаешь, он согласится? Молодёжь бы надо к истории Дальнего Востока приохотить, а тут такой шанс! Правда, Миш?..

Её муж неторопливо улыбнулся. В глазах жены загорелись такие знакомые огоньки…

Это значит, скоро придётся напрягаться.

А что ж делать, если так любишь эти самые огоньки?..

– А он согласится?.. – Олеся недоверчиво нахмурилась. – Московский режиссёр попрётся, что ли, к чёрту на рога, в какие-то непонятные Родняки?..

– А он, между прочим, не московский, – запальчиво возразил Роман. – То есть, московский, но родом отсюда, с Владика! Поэтому про Дальний сериал и задумал. Я с ним поговорю, у меня полно на телевидении знакомых, они устроят. А, народ? Вы – за?..

Народ был единогласно и радостно «за».

Роман сиял.

Ира вдруг подумала, что Ромка в Родняках стал весёлой осью, вокруг которой праздничными сполохами вертелась вся «светская» жизнь поселения. Раньше, до замужества, такой осью была Аня, её лучшая подруга. Но до Ромкиного размаха и его обширнейших связей Ане было далеко…

Каждый новый человек в поселении вносил свою ноту в звучание коллектива, но такие «глыбы» как Роман или Анин муж вообще меняли всё.

Она украдкой взглянула на Михаила Филатова, одного из самых богатых и влиятельных людей на Дальнем Востоке. Здесь, в Родняках, он выглядел совершенно обыкновенно. Он улыбался жене, подперев рукой щёку, в серых глазах мерцали искры.

Ире пришлось подавить тоскливый вздох, и она поспешно отвела взгляд, чтобы Михаил не заметил. Она знала, что тогда он улыбнётся и ей, а то и подмигнёт лукаво. Она страшно этого смущалась…

Вот уже почти два года, как Михаил и Аня вместе, дочку родили, а он по-прежнему смотрит на жену, как будто только влюбился…

Нина весело постукивала черенком ложки по фигурке зайца на фарфоровой сахарнице, будто в такт общему веселью.

Она тоже чудесным образом переменилась… Словно раскрылся бутон прекрасной тёмно-вишнёвой розы, спавшей безнадёжно долго. Зато теперь – невозможно оторвать глаз!.. На щеках – задорный румянец, взгляд брызжет живым огнём.

Её муж, Григорий, красавец и умница, по воскресеньям занимался выездкой их лошадей, прекрасной пары орловских рысаков, и обучал желающих уходу за лошадьми и верховой езде.

Часто они катались верхами вдвоём, Григорий на вороном, а Нина на белой кобыле неземной красоты, и по поселению словно бродила ожившая романтичная сказка.

Как прекрасно жить в Родняках!.. Воля, красота, простор!

Вот только…

Ирине отчаянно хотелось плакать, и она почти не слышала, о чём болтают за столом…

Анна в свою очередь, в который раз посмотрела на Ирину, и сердце отозвалось протяжной глухой болью.

Ну почему так?..

Их добрая, славная, удивительная Ирка – до сих пор одна.

Чудесное поместье, прекрасная хозяйка, рукодельница, мастерица на все руки, глубокая и тонкая душа.

Зелёные глаза и роскошные волнистые волосы, тонкая талия, изящные руки и ступни, лёгкая летящая походка.

Неповторимый стиль, бездна фантазии и вкуса, трудолюбие, чутьё, оптимизм, верность Мечте.

Но всё равно одна!..

И ведь нельзя сказать, что Иринка обделена мужским вниманием. Нет. На каждом слёте в неё кто-нибудь обязательно влюблялся, иногда и несколько мужчин сразу. И она легко общалась, игриво, весело, непринуждённо. Но всё заканчивалось одинаково – лёгкий флирт рассасывался сам собой, и Ирина надолго уединялась в своём домике-вагончике, занятая изготовлением очередного рукотворного чуда…

Нина проследила за направлением Аниного взгляда, лёгкая тень пробежала и по её лицу.

Ох, уж эта Ирка!..

Нина не верила в её любовь к Александру Пересветову, ныне покинувшему поселение Родняки. И весьма кстати покинувшему!

Теперь у Ирки хоть есть шанс. А то заморочила себе мозги пустыми грезами, находя в Сашке то, чего в нём отродясь не водилось… Как говорится: «Я его слепила, из того, что было, а потом, что было – то и полюбила»!.. А вот Сашка никогда её не любил, хотя любить себя очень даже позволял. И не забывал подкинуть дровишек, если костёр вдруг начинал угасать!..

В общем, Нина была очень даже рада, что он уехал. А Ирке полезно бы встряхнуться. Только чем бы таким интересным её отвлечь…

– Вот бы нам свою передачу на ТВ… – вдруг громко вздохнул Роман.

В столовой воцарилась тишина. Все уставились на него.

– А что? – он независимо откинулся на спинку стула, сунув руки в карманы толстовки. – У нас полно интереснейшего материала. Государство заинтересовано в развитии дальневосточных гектаров. А тут мы – такие клёвые!.. Такая небольшая врезочка в новостную программу ПримТВ… Ну, раз в две недельки для начала…

И он умолк, мечтательно прикрыв глаза.

Анна рассердилась, потому что очень хорошо знала Ромку. Этот ход с передачей явно был продуман заранее, и рассчитан, надо признать, очень точно. И адресован единственному человеку из всех собравшихся.

Её мужу.

И обстановка – благоприятнее некуда, расслабон!..

Ох, поймает она Ромку, в любом углу этого гада отыщет и уж вывернет ему ухо!..

Она жгла его взглядом, но Ромка благоразумно не смотрел в её сторону.

Михаил, всё так же подпирая кулаком щёку, иронично разглядывал Романа и выразительно молчал.

Наконец, тот смутился:

– Да ладно, я ж так, помечтать…

– А потянешь? – лениво поинтересовался Михаил. – Передача, даже небольшая, на краевом телевидении, это не просто бла-бла… Это прорва работы, а у тебя Клава, дитё трёхмесячное и дом недостроенный.

– Потяну, Михаил Иванович, – встрепенулся Роман и даже привстал. – Я ведь знаю эту кухню, и друзья сохранились, помогут. И материала действительно, полно. Я уже знаю, в каком ключе строить передачу, как её вести!..

– И ты, конечно, и есть ведущий?..

Роман слегка зарделся, но напора не ослабил:

– Вообще-то ведущих будет два. Я и… – взгляд его остановился на ничего не подозревающей Ирине. – И Ирина.

Ирина вздрогнула и выронила ложечку, которая звякнула о чашку и упала на скатерть.

– Что?..

Нина вдруг засмеялась и захлопала в ладоши, и через две секунды радостно аплодировали уже все.

Роман открыто торжествовал.

Ирина поднялась, стараясь удержать остатки самообладания. В голове всё кружилось и плыло, и от Ромкиной беспардонности словно ремнём перехватило горло.

– Ни за что, – твёрдо сказала она, тяжело дыша. – Никогда.

Она подхватила со спинки стула куртку и с прямой спиной вышла из столовой.

В длинных и узких коридорах телецентра было душно, ощутимо попахивало разогретым пластиком, вились тонкие шлейфы разнообразных духов, откровенно шибало табачным дымом и обыкновенным потом. Чуткий Ирин нос страдал и мучился, и вся она страдала и мучилась, сердясь на себя, на Ромку и на весь мир, которые невесть зачем притащили её сюда. Кружилась голова, гудели ноги, да вот даже присесть было некуда. Роман опять куда-то испарился, велев ждать здесь. И она покорно ждала, прислонившись к стенке, потому что на прямую спину и тем более, улыбку совсем не осталось сил…

Они приехали на пробные съёмки для Ромкиного проекта, и вот уже битых полдня он таскал её по разным студиям, кабинетам и бесконечным коридорам, то и дело исчезая, чтобы переговорить с нужными людьми. И всё неумолимо клонилось к тому, что сегодня снимать их уж точно никто не будет.

Господи, ну зачем она здесь?..

Она сопротивлялась почти неделю. Сопротивление никогда не было её сильной стороной, но в этот раз она билась до последнего. Ни её подруги с мужьями, ни Ромка, вылезавший из кожи вон, чтобы её переубедить, ни родные, невесть как пронюхавшие про предполагаемую передачу, ничегошеньки не добились.

И, как ни странно, соседка Олеся, с которой они никогда не были особенно близки, как-то походя умудрилась выбить почву из-под ног одной небрежной фразой: «Ира, не глупи – тебя явно что-то ждёт за этим поворотом».

И всё, Ирина перестала спать по ночам.

Олеся никогда ничего не говорила просто так. К ней всегда прислушивались. Шептались даже, что у неё дар ясновидения. Сама Олеся, правда, фыркала насмешливо, объясняя всё простой психологией, но всё же, всё же…

Тебя что-то ждёт за этим поворотом.

Господи, какая глупость, думала Ирина, отчаянно борясь с желанием почесать измученный нос. Как я могла вообще согласиться на такую безумную авантюру!.. Ну какая из меня телеведущая, почему они все ко мне привязались, свет, что ли, клином на мне сошёлся?..

Мимо проносились страшно деловые люди с отсутствующими взглядами, зажатыми подмышкой папками, кто-то орал на кого-то в приоткрытом кабинете напротив, совершенно не стесняясь в выражениях, и её бедные уши норовили свернуться в трубочку.

Она неуверенно переступила. Может, пройти чуть дальше по коридору, чтобы хотя бы не слышать ругательств? Ноги осторожно понесли её вперёд, и неожиданно за поворотом, всего в нескольких метрах, она обнаружила небольшой диванчик – о, чудо! – незанятый, а рядом – о, чудо из чудес! – приоткрытое окно.

Ирина была очень дисциплинированной и всегда старалась чётко выполнять инструкции. С неохотой она вернулась на прежнее место. Роман велел ждать здесь… но ведь он не потеряет её, заглянет за поворот – и вот она, пожалуйста… Он бы и сам, наверное, пристроил её на этот диванчик, просто не знал о нём… Это же всего лишь… за поворотом!..

За злосчастной дверью напротив выматерились так изощрённо, что Ирина пулей сорвалась с места и понеслась к диванчику.

И в этот момент за этим самым поворотом распахнулась дверь какой-то студии, оттуда вышел высокий грузный мужчина, в которого Ирина и вписалась на полной скорости, не успев даже толком понять, что случилось.

Из глаз брызнули искры, что-то больно стукнуло ещё и по темечку, и в носу страшно зачесалось, потому что она уткнулась в шерстяной свитер крупной вязки, пропитанный запахом мужского одеколона.

– Куда ж вы так несётесь, девушка? – недовольно пробасили сверху, и Ирина только сейчас пришла в себя. – Где-то пожар?..

Она подняла голову и поспешно отстранилась. С её лба вдруг свалились чьи-то очки, и мужская рука с толстыми пальцами резво подхватила их. Так вот что упало на неё сверху!..

Господи, какой позор.

– Простите, ради Бога, – пробормотала она, пытаясь как-то аккуратно сморгнуть набежавшие от боли и досады слёзы. – Я очень виновата, неслась, не разбирая дороги… Я не ушибла вас?..

Сверху хмыкнули довольно незлобиво.

– Знаете, вы бы вряд ли смогли меня ушибить, даже если бы специально старались.

Она беспомощно улыбнулась:

– Я очень рада. Простите ещё раз, я тогда пойду.

– Ира?.. – вдруг донеслось изумлённое. – Ирка, это же ты!..

Она близоруко поморгала и, наконец, сфокусировала взгляд на говорившем.

Крупная тяжёлая фигура, широченные плечи под тёмным норвежским свитером, короткий ёжик густых волос. Полные, но чётко обрисованные губы, мясистый нос и неожиданно синие глаза под почти сросшимися густыми бровями. Где-то она уже видела эти глаза… где же?..

Неспешным движением мужчина вернул на нос очки в тяжёлой оправе и широко улыбнулся, блеснув белыми ровными зубами.

– Ирка, ты что, не узнаёшь? Я же Семён. Семён Михайлов! Мы в одной школе учились! Хорошо же ты меня забыла!..

Ирина всё моргала, пытаясь собрать в кучу расползающиеся мозги.

– Семён?.. А что ты тут… Подожди, так это ты, что ли… – она недоверчиво закрутила головой и вдруг засмеялась. – Это ты, что ли, именитый режиссёр?..

– Ну, типа того, – Семён тоже засмеялся. – Ирка, да ты совсем не изменилась! Всё такая же… забавная.

Ирина в ответ игриво шлёпнула его по животу.

– Да, Семён, а вот ты изменился!.. Отъелся!.. Здоровый какой стал!..

Они опять рассмеялись, Семён схватил её за руки и усадил на злосчастный диванчик, до которого Ира уже не чаяла добраться.

– Ну, расскажи, – его глаза сверкали неподдельной радостью, – как ты, где ты?.. Замужем, дети?..

Ирина молча покачала головой. Семён изумился:

– Да не может быть!.. Ты – одна?.. Ирка, ты чего?..

– Да ладно, – она хлопнула его по рукаву, – ты лучше про себя расскажи! Ты – известный режиссёр, ну надо же! Сёмка, какой же ты молодец!

– А ты что… правда, не знала?..

– Нет! – воскликнула Ирина. – Я просто знала, что ты в Москву уехал поступать… ну, а подробностей…

Она вдруг жарко смутилась и опустила глаза.

– Сёмка, я обязательно посмотрю все твои фильмы!.. Надо же, ты всё-таки воплотил свою мечту!.. Здорово, это же здорово!..

– Ну да, – он тоже почему-то смутился. – Ну да…

– А у тебя?.. – подняла она глаза, в которых был странный туман. – Жена, дети?..

– Разведён, – хмыкнул Семён. – Сынишка в Москве, скоро в пятый класс перейдёт. Ну, и подруга… так, в общем.

Ирина улыбнулась и снова рассеянно погладила его по руке.

Они неловко помолчали.

– А ты-то что тут делаешь? – спросил, наконец, Семён.

– Ой! – фыркнула Ира и махнула рукой. – Ерундой занимаюсь. Один мой друг решил передачу сделать про наше поселение и почему-то решил, что я должна попробоваться в роли ведущей…

– Какое поселение? – изумился Семён.

Ирина засмеялась и откинула со лба прядь волос. Такой родной жест, вдруг подумалось ему. Он столько раз использовал его в своих картинах. Она и вправду почти не изменилась… всё та же Ирка… Как такое возможно?.. Ведь сколько?… ну да, больше пятнадцати лет прошло…

– Я живу в поселении Родовых поместий Родняки, Семён. У меня своё поместье. Ну, если помнишь…

Она чуть покраснела и опустила глаза.

– Конечно, помню, – сказал он мягко. – Я же тоже читал «Анастасию». Надо же… Ты, значит, тоже воплотила свою мечту, да?..

– Да, – ответила она, не поднимая глаз.

– Ты счастлива? – вдруг спросил он неожиданно для самого себя.

Она смущённо засмеялась и потеребила кончик пряди. Ещё один знакомый жест…

– Женщинам всё время чего-то не хватает, – отшутилась она. – Ну, а ты?

– Нет, – сказал он искренне. – Мужчинам тоже всё время чего-то не хватает, знаешь ли!..

Они снова засмеялись, и Ромка, выруливший из-за поворота, на несколько мгновений потерял дар речи.

Ирина Протасова и известный московский режиссёр Семён Михайлов сидели на диванчике чуть не в обнимку и весело хихикали, будто юная парочка на лавочке!..

– А вот и Роман, – Ирина ощутила прилив торжества при виде потрясённой Ромкиной физиономии. – Познакомься, Семён, это мой друг Роман. Набивается вместе со мной передачу вести, понимаешь!

Ромка быстро пришёл в себя и ухмыльнулся. Они с Семёном пожали друг другу руки.

– Надо же, Семён Егорович, – сказал он весело, – я тут пороги оббиваю, чтобы с вами хоть на минутку увидеться, а вы, оказывается, с моей подопечной, – он быстро стрельнул глазами в Ирину, – шуры-муры разводите!

Ирина негодующе вскочила, но Семён улыбнулся и подмигнул ей, и слова возмущения застряли у неё в горле.

– А зачем же вы так стремились со мной увидеться? – поинтересовался он.

– Хотел пригласить вас в наше поселение на чай!.. Пообщаться с интересными людьми в неформальной, так сказать, обстановке.

Ирина снова открыла рот, сгорая от стыда за Ромкину, как ей показалось, бестактность, но Семён опередил её:

– Ну что ж, Роман… – он сделал нарочитую паузу.

– Просто Роман, – отмахнулся Ромка весело.

– Я, Роман, с удовольствием! – сказал Семён, протянул огромную лапу и похлопал Ромку по плечу так, что тот даже слегка прогнулся – Формальные обстановки у меня уже вот где!..

Он выразительно провёл пальцем по горлу и снова подмигнул окончательно растерявшейся Ирине.

ГЛАВА 2

– Нет, ну что у тебя за выражение лица, ты что, страдаешь зубной болью?..

В зрительном зале послышались сдавленные смешки.

– Ты же Офелия, хрупкое, почти неземное существо!.. Где пластика жестов, где трагизм и изломанность?.. Ты роль-то свою хоть понимаешь?

– Да не могу я! – огрызнулась рыжая девушка и со злостью швырнула на пол алую пластиковую розу. – Всё я понимаю, это ты, Семён, не понимаешь, чего хочешь!.. Вот сам бы сыграл свой «трагизм и изломанность»!..

Она раздражённо откинула за спину рыжую гриву и почти сбежала со сцены. Плюхнувшись в кресло в первом ряду, демонстративно сложила на груди руки и с вызовом посмотрела на Семёна.

Семён крякнул и вперил в неё сердитый взгляд.

– Юля, вернись. Хорош психовать, у нас премьера на носу, а ты от лёгкой и справедливой критики уже скандалишь!..

– Я скандалю?! – взвизгнула рыжая. – Лёгкой и справедливой?! Да пошёл ты!..

– Юля, эту сцену кто угодно может сыграть, надо только прочувствовать образ… да стой ты… Юля! Юля, вернись!..

Но за рыжей уже бахнула дверь в конце актового зала.

– Тьфу, чёрт, – выругался Семён, сел прямо на край сцены и свесил длинные ноги. – Вот, стерва!.. Как мы без Офелии будем репетировать?..

– Зря ты её, – пробасил Гамлет, небрежно поигрывавший бутафорской шпагой. – Юлька если обиделась, то всё. Теперь тебе за ней побегать придётся…

– А что я должен по головке её гладить за халтуру? – Семён опять вскочил и рубанул рукой воздух. – Да кто угодно может эту сцену сыграть, любая девчонка, у которой есть хоть капля воображения! Вот, ты, например! Как раз твой типаж. Ну-ка, выйди на сцену!

– Я?.. – потрясённо промямлила Ира.

– Да ты, ты!

Ирина ощутила себя Алисой, упавшей вслед за белым кроликом в бездонный колодец.

Вот только что она жила обычной жизнью, сидела в зрительном зале и исподтишка любовалась Семёном Михайловым, главным школьным драматургом и главным же кумиром всех девчонок сорок пятой школы, начиная с пятого класса.

Небольшая стайка наиболее преданных поклонниц, включая саму Ирину, неукоснительно посещала все занятия, репетиции и спектакли школьного драмкружка, туманно объясняя себе причину такого постоянства неодолимой тягой к искусству…

– Ну что ты, стесняешься, что ли?..

Семён вдруг спрыгнул со сцены и вплотную подошёл к Ире, изучая её критическим взглядом. Она вжалась в спинку кресла, до боли стиснув подлокотники.

– Вот она, Офелия! – Семён улыбнулся и широким жестом призвал всех в свидетели. – Ну, гляньте же, вот она – вылитая!..

И, прежде чем Ирина успела опомниться, он схватил её за руки и вытащил на сцену.

Мама дорогая!..

– Так, – довольно и деловито он покрутил её в разные стороны, откинул за спину русую косу. – Ну-ка, расплети волосы.

– Что?..

Краска залила щёки.

– Нет, ну определённо хороша!..

Гамлет, то есть Илья Попов, одобрительно разглядывал её, склонив голову набок.

Гертруда (в миру – Василиса Инокентьева), с любопытством выглянула из-за кулис. Какое-то время она тоже пялилась на Ирину, потом подняла вверх два больших пальца:

– Во!.. А Юльку давно пора было гнать взашей, всех достала! Молодец, Семён!

– Расплети волосы, пожалуйста, – ласково сказал Семён. – Это для роли нужно.

– Но я… – потерянно прошептала Ирина, – я же совсем не умею играть…

– А ты попробуй, – мягко подбодрил Семён. – У Офелии роль не такая уж сложная, слов мало… Тут больше образ нужен, а ты очень подходишь… ну, пожалуйста!..

И она вдруг решилась.

Быстро, чтобы не передумать, расплела косу, откинула со лба волнистые пряди. Руки сами собой поднялись в трагичном жесте, в глазах появился отблеск глубокой неземной печали.

И она заговорила:

Какого обаянья ум погиб!

Соединенье знанья, красноречья

И доблести, наш праздник, цвет надежд,

Законодатель вкусов и приличий,

Их зеркало… все вдребезги. Все, все…

А я? Кто я, беднейшая из женщин,

С недавним медом клятв его в душе,

Теперь, когда могучий этот разум,

Как колокол надбитый, дребезжит,

А юношеский облик бесподобный

Изборожден безумьем! Боже мой!

Куда все скрылось? Что передо мной?

И замерла, сложив на груди изломанные руки.

Никто ведь не знал, сколько раз дома перед зеркалом она репетировала свою любимую Офелию…

На мгновение в актовом зале воцарилась тишина. А потом…

– Браво… – восторженно прошептал Илья-Гамлет, начиная медленно хлопать в ладоши.

– Браво! Браво! – разразились аплодисментами остальные.

И будто нахлынула чистая, могучая и тёплая невидимая волна… и душа воспарила под облака…

А сердце затрепетало пойманной птицей, когда она услышала низкий, чуть хрипловатый голос:

– Ты просто чудо! Браво!.. Как тебя зовут?..

Ирина отставила в сторону стакан в красивом серебристом подстаканнике и горько улыбнулась.

Старые, поблёкшие, давно забытые картинки вдруг обрели яркость и чёткость, как будто и не было этих шестнадцати лет, отделявших школьные воспоминания от нынешнего момента.

Когда-то она упивалась этими воспоминаниями и картинками, перебирала в памяти, рассматривала так и этак, словно драгоценности на свету. А потом снова убирала в шкатулку памяти и закрывала на прочный маленький замочек.

Она была влюблена в Семёна не просто по уши – она утонула в чувствах с головой. Захлебнулась и растворилась. Забыла самоё себя…

И он, конечно, сразу всё понял. И, конечно, ничуть не удивился…

Семён менял подружек так часто, что порой путался в именах, ничуть, впрочем, этим не смущаясь. Поклонницы ревностно ожидали своей очереди. Пройтись с Семёном под ручку по школьному коридору под лавиной завистливых взглядов – о, это было достойной наградой за долгие мучения!.. И при этом надо было быть красивой. Очень красивой!.. На «просто хорошеньких» Семён и внимания не обращал.

Ирина никогда не считала себя красавицей. И безумно стеснялась своих чувств…

Когда он после репетиции сказал, что пойдёт её провожать, она торопливо схватила сумку и, пробормотав какие-то извинения, убежала. Недоумённые взгляды буравили ей спину. Девчонки переглянулись и откровенно покрутили пальцами у висков.

Семён фыркнул и цинично подумал, что с этой Ирочкой придётся повозиться.

Но ничего, так даже интереснее, честное слово!..

Ирина вышла из дома и полной грудью вдохнула свежий влажный воздух.

Вот и май на носу!.. Свежесть такая, что воздух можно пить, как родниковую воду…

Она неспешно пошла по выложенной деревянными спилами дорожке, на ходу натягивая тонкие рабочие перчатки. Каждый день, как только сходил снег, она совершала обход своих владений, невзирая на погоду.

Когда-то всё начиналось с практически пустого куска поля с парой чахленьких дубков с дальнего края. Но она влюбилась в это место так, будто оно уже было райским садом…

И вот, её ноги мягко ступают по дорожке, что бежит, изгибаясь упруго и весело, среди молодых посадок. Ну-ка, ну-ка… Ага. Вот они, красавцы!..

Ира осторожно разгребла прошлогодние листья вокруг мясистых стрелок нарциссов, посаженных в прошлом году. Довольно улыбаясь, стянула перчатку и потрогала упругие листики, похожие на перья лука. Эти должны быть розовыми… Редкость. Хоть бы зацвели!..

А вот и примулы показались – хорошенькие, чуть кучерявые листочки. И армянские крошки-мускари вот-вот зазвенят нежными синими колокольчиками…

Ирина любила все времена года, но вот это предмайское состояние всегда трогало особой нежностью, хрупкостью и свежими запахами просыпающейся земли…

Она выпрямилась, всё ещё улыбаясь. Как она любила своё поместье!

Её личная тёплая и мягкая Вселенная, всегда готовая принять в себя, защитить и уберечь от любых напастей и невзгод. Она сама её создавала, год за годом, саженец за саженцем, цветок за цветком… Дорожки, скамейки, живая, уже вымахавшая выше неё изгородь, в которой ещё прятались остатки старой колючей проволоки.

Её родные со всей душой помогали ей, и в некоторых деревьях она словно видела любимые родные лица. Вот Русин кедр – уже большенький, распушился… А вот яблоньки рядышком – мама с папой, даже наклонились друг к другу и наливают тугие цветочные почечки. А там, подальше – целый ряд роскошной смородины, которую сажали всей семьёй и племянники тоже с важностью помогали, несмотря на весьма юный возраст. А вот эту жимолость привёз откуда-то дядя Боря, мамин брат, и она действительно очень сладкая и урожайная. И бабушкина любимая сирень, конечно…

Она потрогала упругие веточки, с нежностью подумав о бабуле.

Так, ещё у калитки надо розу глянуть, может, пора уже окончательно снять укрытие.

Она присела у розы, заглянула под ткань и вдруг засмеялась. Эта красавица-англичанка называлась Вильям Шекспир!

Ну, прям в тему!..

Роза чувствовала себя явно неплохо, денёк выдался довольно пасмурный, так что Ира решительно сняла ткань.

– В добрый час, – сказала она розе. – Обвыкай, я скоро тебя подкормлю.

– А меня подкормишь? – донёсся вдруг от калитки могучий бас.

Ирина вздрогнула и выронила ткань. Близоруко прищурилась.

– Семён?..

– Привет!

Он засмеялся почти беззвучно, положив массивную руку на столбик ворот, и ей вдруг подумалось, что смех его, в отличие от него самого, совсем не изменился. Когда-то она столько старалась, чтобы вызвать этот самый смех, и безумно гордилась собой, когда получалось!..

А теперь – всего лишь отстранённое любопытство… Будто случайно увидела отрывок из давно позабытого, когда-то любимого фильма.

– Привет!.. Откуда ты взялся? – на ходу стягивая перчатки, она взялась за крючок калитки. – Проходи!.. Я думала, ты в воскресенье приедешь?..

– Если я тебе скажу, что встреча с тобой не давала мне спать по ночам, ты поверишь?

– Что, я так сильно тебя стукнула? Сломала ребро?

Семён снова тихо захохотал. А потом внезапно подхватил её за бока и подбросил в воздух. Ирина взвизгнула от неожиданности, но он тут же поставил её на землю.

– Ирка!.. Ну какая же ты клёвая!.. Как я рад, что вернулся!..

Он широко осмотрелся и всей грудью вдохнул.

– Ты не представляешь, как я тосковал по нашим краям!.. Ну, показывай своё поместье, что ли!

Ирина, всё ещё не оправившаяся от испуга, подобрала перчатки. Спросила, не поднимая глаз:

– А тебе что, правда, интересно?..

Он посмотрел внимательно.

Ну, конечно. Стесняется. Как красиво румянец подчёркивает высокие скулы… А эта замечательная зелёная спецовка словно пошита на заказ… даже цветочки вышиты на нагрудном кармане!.. Как ей идёт!..

Сколько он знал её – впрочем, не так уж много, она всегда стеснялась. Обниматься стеснялась, а когда он впервые поцеловал её – так вообще чуть не грохнулась в обморок. До сих пор помнились растерянные зелёные глаза, неумелые и холодные от мороза губы. Дело было на турбазе, в лесу, под Новый год, куда его вместе с другими школьными артистами пригласили «подедморозить».

Он потащил её с собой, чтобы она наконец-то по-настоящему стала «его» девушкой.

Никогда и ни с кем он так ещё не мучился!.. Она шарахалась от него, как от дикого хищника, хотя влюблена была по уши. Это очень злило, но он только покрепче закусил удила, решив, что добьётся её, во что бы то ни стало.

Два долгих месяца он потратил, чтобы хотя бы периодически гулять с ней под ручку в парке. Потом кино, пару раз, какие-то выставки, океанариум… Хотя больше всего ей, да и ему нравилось просто гулять по паркам и набережным.

И как-то незаметно они… подружились.

Это удивляло и отчасти забавляло его. Семён никогда раньше вот так не дружил с девушками. А с Ириной было по-настоящему интересно и весело. Она обладала прекрасным чувством юмора, удивительными для её возраста познаниями в разных сферах жизни, глубиной и неординарностью суждений. И в то же время была проста и скромна до застенчивости. Малейшие попытки дальнейшего сближения в сторону романтики повергали её в настоящую панику. И потом ему долго приходилось восстанавливать хотя бы дружеский статус кво.

А когда над городом в декабре закружили белые мухи, на очередной прогулке она, весело смеясь, рассказывала какую-то историю из детства – он вдруг понял, что влюбился.

Всерьёз.

До сосущего холодка под ложечкой. До тоскливых одиноких вечеров, странных волнующих снов и полного отсутствия других девушек на горизонте, что было наиболее пугающим симптомом.

С этим надо было что-то делать.

И тут так вовремя подвернулось это предложение с турбазой!..

Тайга, заснеженные бревенчатые домики, весёлая компания и Новый год. Ну что может быть романтичнее?..

Там действительно было здорово, настолько хорошо, что Ирина стала сиять и раскрываться, словно тонкий и хрупкий цветок. Она искренне веселилась, робко и нежно пела под гитару бардовские песни, неожиданно умело резалась в карты с его друзьями, с визгом каталась с ледяной горки и даже прыгнула с ним с обрыва в глубокий снег, хотя это уже было чистым безумием.

Их закружила и подхватила снежная новогодняя сказка, и Семён полностью утратил ощущение реальности…

И ему вдруг стало страшно.

Страшно, что сказке рано или поздно придёт конец…

… Они стояли под могучим кедром, уже стемнело, и только дальний свет фонаря над столовой чуть подсвечивал пушистый снежный сумрак.

– Завтра Новый год, – сказал он, любуясь её ресницами с налипшими снежинками. – Знаешь, мне кажется, это будет самый лучший Новый год в моей жизни.

– Правда? – улыбнулась она и стряхнула снег с кедровой лапы. – Потому что мы здесь?..

– Потому что ты здесь, – улыбнулся он. – И я здесь. То есть, потому что мы здесь. Понятно?..

Они засмеялись.

– Закрой глаза, – тихо попросил он.

– Зачем? – искренне удивилась она.

– Ну, пожалуйста.

Ничего не подозревающая Ирина закрыла глаза, и он поцеловал её.

Она впала в ступор и долго не открывала глаз. А когда открыла, в них было чистое недоумение. И проблеск прозрения.

– Первый поцелуй, – пояснил на всякий случай Семён. – Господи, какая же ты наивная!..

И беззвучно рассмеялся…

– Семён… Семён! – Ира потрясла его за плечо. – Ты же совсем не слушаешь!.. Э-эй!..

Семён выпал из воспоминаний и не сразу осознал, где находится. Словно включили ускоренную перемотку, и тот Семён, совсем ещё мальчишка, почти разом постарел, погрузнел и очутился в молодом саду рядом с женщиной, которую когда-то…

От которой когда-то…

– Ира, прости, – пробормотал он и потёр глаза под очками. – Я что-то плохо соображаю. Может, чаем угостишь?.. Наверное, это всё смена часовых поясов…

– Ой, Семён, что ты, конечно, – заторопилась она. – Вот только… только не смейся над моим домом, ладно?..

– Чего? – изумился Семён. – С чего это я буду смеяться?..

– Пошли, – она нетерпеливо потянула его за рукав. – Сейчас поймёшь.

Они прошли под аркой из металлических прутьев, тропинка свернула в небольшой лесок из молодых берёзок, сосен и осин, и Семён наконец-то увидел Ирино жилище.

И засмеялся.

– Ах ты, жук, – она шутливо стукнула его в грудь. – Ну, просила же, не смейся!..

– Ирка, – весело сверкнули его очки. – И к этому ты шла целых шестнадцать лет?..

– Дурак, – беззлобно ответила она и легко взбежала по железным ступенькам на крылечко своего вагончика. – Ты ничего не понимаешь в жизни. Давай, заходи!..

Семён всё стоял внизу и хохотал.

– Чувствую себя настоящим Винни-Пухом! Если я у тебя чего-нибудь поем, то точно обратно не вылезу!

– Ну, зато повеселишься от души! – Ирина открыла дверь и вошла внутрь, не дожидаясь его.

Внутри было неожиданно… свободно. Семён сначала даже не поверил ощущениям.

Конечно, в помещении три на семь особо не разбежишься и мебели не напихаешь. Но мебели и не было… почти. Глубокое круглое кресло в дальнем углу, да зеркальный шкаф-купе в крошечном подобии прихожей. Одна стена почти полностью вырезана и заменена панорамным балконным окном, выходящим на небольшой помост-балкончик с резными перильцами. И как следствие, комнату заливали потоки света, отражаясь в белом натяжном потолке.

Кухонька лишь слегка обозначена полупрозрачной низкой перегородкой. Лакированная деревянная столешница вмонтирована прямо в стену, под неё задвинуты три изящных стула с выгнутыми спинками из металлических прутьев.

Вместо кровати небольшой подиум, на нём – круглый матрас, застеленный зелёным шерстяным покрывалом с изящной окантовкой из искусно вышитых цветов. Пёстрые вязаные подушки приветливо разбросаны по всему полу. А вся противоположная от окна стена отведена под великое множество полочек и маркированных ящичков. На полках – файловые папки и книги, разноцветные баночки и коробочки, стопочки сложенных тканей, рейлинг с крючками, на которых висели всякие забавные штучки непонятного назначения.

Семён даже присвистнул.

– Умеешь ты, Ира, удивлять!.. Что это у тебя?.. Кладовка архивариуса?..

Ирина поставила на плиту чайник, засыпала в заварник ферментированные травы и улыбнулась.

– Это, Сём, моё рабочее место. Смотри!

Она подошла и наклонилась. Нежный прохладный аромат коснулся его, как шёлковый невесомый платок.

– Отойди-ка чуть-чуть… И, р-раз!..

Оказалось, во всю стену до самой кухоньки тянулась длинная складная столешница. Ирина поставила внизу распорки, потом рука её скользнула под полкой, и над столешницей загорелся целый ряд ярких лампочек.

– Видишь? – улыбнулась она. – Это только кажется, что вагончик маленький. Здесь есть всё, что мне нужно для работы и комфортной жизни. Мне хорошо здесь… Ты садись!… Хочешь, на стул, хочешь, на кровать, на подушку – чувствуй себя, как дома!.. Скоро и чайник вскипит.

Семён покосился на подушки, растерянно улыбнулся, рука машинально потянулась к очкам. Как и всегда, когда не знал, что сказать.

Ира по-своему истолковала его молчание:

– Ну, конечно, ты малость великоват для моего скромного жилища!.. Сейчас, стол сложу… Вот так. Садись, не стесняйся!.. На полу тебе удобнее будет. Мои друзья первым делом на пол плюхаются!..

Руки её запорхали над кухонным столом. На лазурное расписное блюдо аппетитной горкой легло румяное печенье – хворост, в хрустальную вазочку тягуче полилось прозрачно-красное клубничное варенье, в глубокой пиале притаились странные кругляши, присыпанные кокосовой стружкой.

– Что это? – удивился Семён, со всеми предосторожностями опускаясь на хрупкий на вид стул.

– Самодельные конфеты, – гордо ответила Ира. – Ты попробуй!..

Семён попробовал. И от восторга сами собой закатились глаза.

– Ну, Ирк!… Кажется, я действительно ничего не понимаю в жизни. И больше всего, – он не удержался и засунул в рот ещё одну конфету, – не понимаю, почему ты до сих пор одна.

Она разливала по кружкам кипяток, а на скулах проступил лёгкий румянец, словно невидимый художник прошёлся кистью.

– Сейчас модно говорить «карма такая», Семён, – вздохнула она, наконец. – Если честно, я и сама не знаю. Вроде делаю, всё, что нужно, даже влюбляюсь, как мне кажется, на всю жизнь… но ничего не выходит. Словно я… заколдованная какая-то. А может, просто… неадекватная. Так сейчас тоже говорят.

– Ну-ну, – примирительно сказал Семён. – По-моему, тебе просто мужики попадались неадекватные. С плохой кармой.

Ира звонко рассмеялась, откинув голову, и воспоминания снова ударили ему в голову не хуже хорошего вина.

Его всегда завораживало то, как смех преображает её, разбивает скорлупу застенчивости, и на свет Божий появляется весёлая золотисто-зелёная стрекоза с прозрачными крылышками. Но вот она опять смутилась, пальцы подёргали волнистую прядь… и волшебство развеялось.

Семён вздохнул и зажевал хрустящим печеньем нотку смутной тоски. Хворост нежно растворился во рту.

– Ну, Ирка, – пробормотал он с набитым ртом. – Я точно из твоей норки не вылезу. Это ж надо такую вкуснотищу делать!.. Кого же ты ей кормишь, если не мужа?..

– О, у меня тут порой столько народу, не поверишь! – улыбнулась она. – И родные, и друзья. И дети, и взрослые. И все вроде любят мою стряпню.

– А что ты делаешь за этим столом? Шьёшь?

– И шью, и рисую, и клею… чего я только не делаю. В последнее время ещё и интерьерами занимаюсь.

– Ого, – уважительно протянул Семён. – Покажешь?..

– Тебе правда интересно?

Семён фыркнул так, что крошки посыпались изо рта.

– Ирка! – он аккуратно собрал их пальцем. – Ты всё такая же, как… триста лет тому назад, – пропел он старушечьим голосом Тортиллы так точно, что Ирина снова безудержно рассмеялась.

Она прошла к секции с папками, пальцы нерешительно пробежались по корешкам. Наконец, она выбрала одну и протянула ему.

Семён пристроил папку на колени и стал листать. Ирина, как заворожённая, следила за его лицом. Она прекрасно помнила его мимику, и ей не нужны были слова.

Он смотрел очень внимательно. В этом портфолио она хранила фотографии самых лучших работ, тех, что оставили яркий след в сердце. Иногда Семён склонял голову, прищуривался, чуть улыбаясь, поворачивал папку под разными углами.

Ему нравилось, она чувствовала. Даже не просто нравилось…

Он вдруг поднял голову и снял очки, уставившись на неё долгим пристальным взглядом.

– Ира, – сказал он тихо. – Ты волшебница. Настоящая волшебница. Ты…

Он отложил папку, поднялся, высокий, тяжёлый, заполнив собой чуть не полкухни.

Она не успела ничего понять, как он уже сжал её в железных лапах, крепко притиснув к груди. И поцеловал в щёку, уколов щетиной.

– Надо срочно выдать тебя замуж.

– Почему? – ошарашенно засмеялась она, робко пытаясь высвободиться.

Он только сильнее стиснул её, стало почти больно.

– Потому что такое сокровище пропадает, – рассердился он. – Ну, какого чёрта ты одна?..

Ира вдруг ущипнула его за нос. Он от растерянности разжал руки, и она легко соскользнула на пол.

– Ну и манеры у вас, господин режиссёр!.. Если ты напился чаю, то пойдём, погуляем немножко. А потом прости, но у меня дела.

– Ах, ты ж деловая моя! – рассмеялся Семён. – Очень изящно ты меня выставляешь. И правильно делаешь. Пока Винни-Пух не слопал всю твою вкуснотень и не застрял в дверях! А то ещё вагончик опрокинет!..

Ира прошла к кухонному столу, высыпала оставшиеся конфеты и печенье в фирменный бумажный пакетик, украшенный личным вензелем и логотипом и протянула ему.

– Вот, дома слопаешь. Ты пока спускайся, а я переоденусь.

Они долго гуляли по Роднякам. Ира, как заправский гид, хорошо поставленным голосом вещала что-то про поселение, но он почти не слушал. И, против обыкновения, был молчалив и задумчив.

Иногда они останавливались, он поднимал голову в небо, рассеянно разглядывая прорехи в серых облаках, сквозь которые просвечивала бледная синева.

В странное место он всё-таки попал. Всё тут чуждо, непривычно и… он попробовал понять, что вообще чувствует, но не смог.

В любом случае приключение получилось весьма забавным. А самое интересное – он почти не думал о себе, проблемах и делах. Он будто попал в параллельную реальность, в которой была Ира, Ира шестнадцать лет спустя. Что характерно, если бы не смешная встреча в телецентре, вряд ли бы он вспомнил вообще, что была когда-то в его жизни девушка по имени Ирина!..

А теперь постоянно приходилось напоминать себе, что у него куча дел и очень мало времени!.. Вот даже как!..

Иногда он украдкой косился на неё. Она переоделась в длинную зелёную шерстяную юбку с вышитыми по подолу цветами, белый свитер и отороченную мехом коричневую жилетку, волосы были присобраны в свободную косу. Красиво и женственно… Он уже и забыл, когда в последний раз видел женщину в длинной юбке. Наверное, на съёмках «Гордости Отечества»…

Фаина такой наряд, несомненно, подняла бы на смех.

Фаина… Семён поморщился и вздохнул. Даже спина противно зачесалась под свитером…

Фаина полила его нескрываемым презрением, когда узнала о его намерении снять фильм о Дальнем Востоке. И последние полгода Семён жил, словно на дымящемся вулкане. Вулкан периодически шипел, плевался едкой сернистой водой и гулким рокотом недр постоянно напоминал о своём грозном существовании.

В «Гордости Отечества» Фаина Ненашева блистала в роли опальной княгини, жены главного героя. Выхоленная, породистая, яркая, очень похожая на Незнакомку с полотна Крамского, она вписалась в роль так, что Семён, привыкший ко всем возможным и невозможным видам красавиц ещё со школьных лет, на съёмках ловил себя на том, что неотрывно любуется ей.

В ней было достоинство настоящей аристократки, словно каким-то волшебным образом эта женщина шагнула в век двадцать первый прямо из девятнадцатого…

Нет-нет, он не влюбился!.. К тому времени он уже так устал от всех женщин на свете, что совершенно перестал их воспринимать.

Но она заворожила всю съёмочную группу, а его ассистент, молоденький талантливый парнишка, причём наполовину француз, так вовсе слетел с катушек. Пришлось его в чувство всей командой приводить, хотя любой другой режиссёр выпер бы парня вон без разговоров. Но Семён искренне сочувствовал ему, потому что такие женщины, как Фаина крайне редки… Как звёзды первой величины. И очень часто и стервы первой величины. О них нельзя не обжечься, если не имеешь стойкого иммунитета… как раз такого, как у Семёна.

Но когда «Гордость Отечества» начала триумфальное шествие по кинотеатрам страны, Фаина вдруг вошла в его жизнь так уверенно и крепко, будто в свой дом.

Даже Максимка, очень не любивший делить отца с кем-то ещё, неохотно, но подвинулся. Чуть-чуть.

Семён втайне дивился, что ей нужно было от него?.. Он уже порядком пошарпан, в карманах звенело не шибко, квартира не в центре и не огромная, сынишка только в третий пошёл, работа абсолютно собачья… Кому, как не актрисам знать, что режиссёры, если только их фамилия не Спилберг и не Кэмерон, спутники жизни весьма и весьма неважнецкие!..

Но Фаину это ни капельки не смущало. Видимо, она решила, что Семён «поймал волну» и скоро станет всероссийским любимцем…

А тут – какая-то глушь у чёрта на куличках – Дальний Восток!..

Семён даже отчасти сочувствовал ей. Но поделать ничего не мог. Он должен снять фильм о Дальнем Востоке. Он шёл к нему давно и набирал высоту только ради него. По ночам ему снились сопки и морские дали, старинные шхуны и звон корабельной рынды, пляж бухты Стеклянной, усыпанный драгоценностями, подлодка на набережной Владивостока, капитан Невельской, прошедший, наконец, Амурский лиман и увидевший яркую синь южного моря, хмурый усталый Путятин на переговорах с японцами…

Всё это всегда жило в нём, крутилось, болело и никогда не переставало, с тех пор, как он уехал покорять столицу.

Дальневосточникам всегда тяжело на чужбине, даже в других регионах России, ему давно ещё говорили. Он тогда не верил…

А теперь, просыпаясь и видя за окном московские многоэтажки и привычно-серое небо, он старательно утихомиривал бушующие в душе волны… и они неохотно тяжко засыпали, дожидаясь, когда он снова заснёт, чтобы навалиться, захлестнуть, унести в океанскую даль…

– А тут, – Ирина потрясла его за рукав, – гостевые домики. Что-то вроде гостиничного комплекса. Эй, Семён, ты опять не слушаешь!.. Вот же рассеянный с улицы Бассейной!.. Всё витаешь где-то!

– А… – бормотнул Семён, – да, прикольно… Молодцы.

И он с усилием проморгался.

Домики из оцилиндрованного бревна сияли жёлтенько и свежо. Около каждого – клумбы с пробивающейся сочной зеленью, ёлочки, подстриженные кустарники…

Мысли в голове перестраивались тяжело, как сонные бегемоты, и он даже немного рассердился на Ирину, выдернувшую его из раздумий.

Стоп. Гостиничный?.. Как это «гостиничный»?… О!

– А поселиться можно? – живо спросил он.

Ирина недоверчиво уставилась на него.

– Да хоть сейчас… Надо только Завхоза найти. Ну, то есть Ивана Фёдоровича. А ты, что, правда…

– Правда, Ирка, правда. Пошли скорей искать твоего Фёдоровича. Мне тут у вас по кайфу, я ещё неделю во Владе как минимум пробуду… там шум и суета, а тут спокойно и хорошо. А мне думать надо много. И нормально отдыхать. На машине сорок минут – ерунда. В Москве, бывает, по два часа в пробках торчу… Да правда, правда!.. – рассмеялся он при виде её ошеломлённой физиономии. – Ну, скажи, ты втайне мечтала об этом!..

– Дурак, – пихнула его в бок Ирина. – Ладно, пошли! Слушай, ну ты даёшь!..

Семён засмеялся и поцеловал её в щёку, с некоторым испугом отметив про себя, что…

Да ну, какая ерунда лезет в голову!..

ГЛАВА 3

В воскресенье, как и было задумано, Семён появился в Доме творчества в качестве почётного гостя.

Три подруги притулились в дальнем уголке кухни-столовой, около самовара.

– Ну, ты и тихушница! – прошипела Нинка Ире на ухо. – Какие у тебя друзья, однако, интересные!

– И я не припомню, чтобы ты про знакомых режиссёров рассказывала, – сказала Аня, задумчиво разглядывая Семёна.

Ирина устало вздохнула. Похоже, её подружки так и не дадут послушать, о чём говорит с молодёжью Семён. А ей, правда, было очень интересно…

– Говорю же, не знала я, что это тот самый Семён, с которым я в школе училась, – она вытянула шею, чтобы лучше видеть. – И давайте уже послушаем, а?..

– Нет! – громко рассмеялся Семён. – Если вы думаете, что режиссёры много зарабатывают, вынужден вас разочаровать. Это вообще профессия для редких сумасшедших вроде меня, которым не по душе нормальная размеренная жизнь. Нет, если в рекламе или там шоу снимать, то ещё туда-сюда…

Девять подростков плотнячком сидели вокруг могучей фигуры Семёна и осаждали его вопросами.

Взрослые, в основном женщины, расположились по другую сторону стола и почти не вмешивались в разговор. Решили перед этим, что организуют угощение и чай, и пусть всё течёт непринуждённо. И подростки не преминули этим воспользоваться.

Довольный Ромка нарезал круги вокруг беседующих и снимал на смартфон.

– Да они всё равно про деньги да славу болтают, – недовольно фыркнула Аня. – Про Дальний Восток хоть кто бы заикнулся… хотя бы Пашка… я была о нём лучшего мнения.

– Да ладно, что ты разворчалась, – хихикнула Нинка. – Правильно, про деньги в первую очередь надо спрашивать. Нормальные современные подростки!

– Да тише вы! – не выдержала Ирина и хлопнула по столешнице.

Семён бросил взгляд в их сторону, только сейчас увидел Ирину, и лицо его просияло. Ирина залилась краской и робко помахала ему. Семён подмигнул ей и вернулся к разговору.

Аня и Нина обменялись изумлёнными взглядами.

Ирина обречённо подумала, что теперь милые подруги вытряхнут из неё душу и все потроха заодно, пока она всё не выложит про Семёна…

И неожиданно она осознала, что про первую любовь не рассказывала вообще никому.

Кроме бабушки. Бабушка так поддержала её, когда…

Когда…

… Уже давно стемнело, было морозно, несмотря на середину апреля, и по чернильным улицам плыл гулкий колокольный звон.

Пасха. Вот-вот начнётся крёстный ход…

Ирину трясло от непередаваемо мучительных подавляемых эмоций, и она не смела поднять глаз на Семёна.

– Ты взрослая умная девушка, а позволяешь себе увлечься такой ерундой, – холодно говорил он, и этот холод сочился в самое сердце, смешиваясь с ледяной весенней сыростью, вымораживая в её жилах кровь и саму жизнь…

Она никак не могла поверить, что это тот самый Семён, который не мог запомнить простенькое стихотворение, чтобы прочитать его с новогодней сцены, только потому, что она была рядом…

Тот Семён, который прыгнул с ней с обрыва в глубокий снег, который твердил ей, что любит её больше жизни… Тот Семён, от чьих поцелуев она почти теряла сознание…

Их новогодняя сказка длилась до самого Крещения.

А потом он пропал. Совсем.

Перестал заходить и звонить, в школе демонстративно не замечал.

А потом стал встречаться с одной из прежних пассий.

Ира ничего не понимала, а в сердце словно всадили длинный зазубренный нож. Иногда она оборачивалась и смотрела вниз, боясь увидеть капли крови… Она проходила с этим ножом до самой весны, так и не решившись подойти и спросить, что случилось.

И только накануне Пасхи…

Потом, много позже, она всё пыталась понять, как вообще на это решилась.

Наверное, всерьёз боялась сойти с ума.

Уже поздним вечером трясущейся рукой она нажала кнопку звонка его квартиры.

Она помнила как сейчас, пронзительный взгляд, буквально приморозивший её к полу.

Прошла вечность, и, наконец, он неохотно проворчал, что сейчас выйдет. Даже не пригласив войти…

И вот, на стылой улице, недалеко от церкви Николая Чудотворца, он распекал её, словно строгий воспитатель провинившуюся детсадовку. И даже фонари, казалось, светили холодно и осуждающе…

– Как ты не понимаешь, что глупо тратить жизнь на сказки!.. У меня впереди Москва и чёткие планы на жизнь. Я буду учиться и добиваться, чего хочу!.. А ты заладила: поместье, гектар!.. Совсем ты съехала на этих книжках! Ирка, ну приди же в себя, наконец! Ты выдумала воображаемый мир, погрузилась в иллюзию, а мне оно нафиг не нужно! Я в твой мир не пойду!..

– Почему… – она уже не скрывала слёз, – почему ты считаешь, что мы… что я не смогу создать поместье?.. Почему ты считаешь, что эта мечта недостойна, чтобы к ней стремиться?.. Почему сказка?.. Что в ней нереального?..

Семён раздражённо фыркнул и сунул руки в карманы тяжёлой кожаной куртки.

– В общем так, Ирина. Что было, то было. Ты знаешь, я очень устал. Все девчонки… это всё одно и то же… проходили сто тысяч раз. Давай расстанемся друзьями и… можно, когда я буду приезжать во Владик, я иногда буду заходить к тебе?.. Ну, просто… пообщаться?..

Он вдруг смутился, опустил глаза, из голоса исчез лёд.

На какую-то секунду ей показалось, что ему так же чудовищно больно, как и ей.

И ещё он почему-то страшно злился.

И хотелось взять за руку и спросить… но больше не было сил.

Она и так держалась на ногах почти чудом.

– Будь счастлив, – прошептала она пересохшим ртом. – Не провожай, я дойду сама.

– Пока, – растерянно пробормотал он вслед.

Она не помнила, как добралась до дома.

Вовсю звонили колокола…

А через несколько дней она попала в больницу с воспалением лёгких. А потом бабушка, несмотря на робкий родительский протест, увезла её, ослабленную и измученную, в санаторий.

Когда Ирина вернулась в конце мая, чтобы пройти аттестацию, то краем уха услышала, что Семён Михайлов, сдав выпускные экстерном, уехал поступать в Москву.

Вот так всё и кончилось… шестнадцать лет назад.

– Семён Егорович, а правда вы хотите снять фильм о Дальнем Востоке?

Вот оно. Наконец-то!.. Аня, Ирина и Нина превратились в слух и даже подались вперёд.

Семён откинулся на спинку лавки, почему-то снова устремил взгляд на Ирину, и губы его тронула лёгкая мечтательная улыбка.

– Да… Я иду к этому уже много лет. Знаете… – он обвёл рассеянным взглядом аудиторию и сказал, словно ни к кому не обращаясь, – когда-то я больше всего на свете мечтал уехать в Москву и сделать головокружительную карьеру…

Я уехал в Москву. Поначалу мне всё казалось чудесным, необыкновенно интересным. Меня подхватило этакой… развесёлой волной. Я жил, как в тумане. Даже жениться успел, шумно, весело, с присвистом. Всё складывалось, как я и хотел. А потом… я как-то проснулся и понял, что мне больно.

Ирина услышала тяжёлый болезненный стук и не сразу поняла, что это колотится её собственное сердце.

– Я понял, что потерял родину, – тихо продолжил Семён. – Что вся эта праздность и мишура, в которой я живу, не преодолеет моей тоски по дому…. По ночам мне снился океан и сопки. Я очень-очень захотел вернуться. Но тогда не мог. Я уже был плотно завязан и в учёбе, и в семье, и денег не было почти совсем. Тогда я почувствовал, что смог бы снять фильм о Дальнем Востоке, его жителях и его героях. Мог бы снять его так, чтобы люди плакали и гордились, и восхищались… Захотели бы приехать сюда – вместо Турции или Италии…

Он тяжело вздохнул в абсолютной тишине. Только одинокая проснувшаяся муха назойливо долбилась в стекло, да тихонько посипывал самовар.

– Но никто не стал бы снимать такой фильм, потому что тематика такая не востребована, а живые съёмки здесь – это запредельные средства. Поэтому пришлось расти на более простых вещах. Зарабатывать репутацию и имя. Мне повезло, я попал в студию к очень хорошему человеку, великолепному мастеру-режиссёру театра и кино Владиславу Тимофееву. Он меня очень многому научил. И режиссуре, и простым вещам – в том числе, как не сдаваться и идти к своей мечте… Вот и вы, – он подмигнул ребятам, восторженно ловившим каждое его слово, – найдите свою мечту и не сдавайтесь. Банально, знаю, но по-другому… это будет не жизнь. Это я точно знаю.

Семён поднял голову, посмотрел на Ирину. Синие глаза лучились мягкой теплотой.

– Не сдавайтесь. И всё получится. Правда, Ира?..

Все головы, как по команде, повернулись к ней.

Ира от неожиданности слишком резко дёрнула рукой и опрокинула сахарницу. Заливаясь краской и торопливо подбирая сахар ложечкой, она изобразила подобие улыбки…

Да что ж это такое?..

Аня улыбалась ей легко и светло. А Нинка-негодяйка ещё и подпихнула острым локтем в бок.

– Ира, Ира, расшевелись! – Ромка слегка потряс её за плечи. – Ну что ты, как рыба замороженная?..

– Полегче, Роман Сергеевич, – в голосе Семёна неожиданно прорезался холод.

Роман, Ирина и Семён стояли на холме с беседкой, откуда открывался вид на Родняки. Здесь планировалось начинать пробные съёмки Ромкиной передачи. В беседке тихо маялись двое парней с владивостокского телецентра.. Присутствие знаменитого режиссёра, очевидно, лишало их присутствия духа, и они скромно ждали, пока Роман уговорит Ирину начать…

Ирина не спала ночь, а теперь ощущала себя беспомощной марионеткой под чёрным прицелом глаза кинокамеры. Её почти ощутимо трясло… Зябкий ветерок норовил пролезть под тёплый меховой жилет, растрёпывал тщательно расчёсанные волосы. Она совершенно забыла, как складывать из букв слова, а из слов – предложения.

Чего хотят от неё все эти странные полузнакомые люди?.. Почему один из них так бесцеремонно трясёт её?..

Семён одним движением отодвинул от неё растерявшегося Романа. Тяжеленная рука легла ей на спину, пальцы крепко сжали плечо.

– Если ты так будешь обращаться со своими подопечными, – сурово сказал Семён, – никогда не добьёшься успеха. Тебя не будут уважать. А если тебя не будут уважать – ничего, кроме халтуры, не снимешь. Пойдём, Ира.

– К-куда? – её зубы выбили недоумённую дробь.

– Да вон, в рощицу прогуляемся, – мягко ответил Семён, и его рука ещё потяжелела. Ей казалось, ноги сейчас предательски подкосятся, и она упадёт. – Мы ненадолго. Погуляйте пока, ребята. Ракурсы попробуйте, то-сё…

В лесочке Ирину немного отпустило.

Она присела на поваленный ствол, машинально стягивая тонкие ажурные перчатки. Глаза её неотрывно смотрели в одну точку, руки с перчатками спрятались между колен в широких складках юбки. На скулах горели красные пятна.

Он стоял молча рядом, ощущая, как в груди что-то вязко течёт, словно перегретая на солнце смола. Он знал, что скоро будет больно… очень больно, и боль эта уже не пройдёт.

Да что там, она и не проходила никогда… Он просто когда-то умудрился её заглушить. Залепить, как рану пластырем, наслоениями новой жизни и новых воспоминаний. Надо сказать, это было надёжным средством. Проверенным…

Три с половиной года спустя после приезда в Москву, уже в начале романа с Ольгой, будущей женой, они развесёлой студенческой компанией отмечали Новый год на подмосковной даче…

Помнится, уже за полночь, Ольга утянула его на улицу, под свет фонарей и пушистый снегопад.

Она до безумия влюбилась в синеглазого верзилу с каких-то бешеных далей, с Дальнего Востока!.. Сколько сил она потратила, чтобы он хотя бы начал с ней целоваться!.. просто немыслимо. Он был какой-то… замороженный. Как тюлень. Там, на этом Востоке, наверное, все такие!..

Но уж она не сдастся и женит на себе этого холодного и необыкновенно притягательного парня. Ведь чудо, как хорош!.. Девчонки удавятся от зависти, особенно Ленка. А то всем глаза смозолила своим новеньким муженьком. Да только куда ему до Семёна!.. Тем более, все только и твердят, какой Семён талантливый и подающий надежды!.. А она всё-таки красавица и настоящая москвичка, не хухры-мухры!.. С квартирой!..

Вот как раз в холодном снегу, под ёлками, ему будет в самый раз целоваться. Пусть считает её романтичной любительницей природы. Ещё одно очко в её пользу!..

Она что-то щебетала ему, зазывно улыбаясь, но он тупо стоял и смотрел куда-то мимо. Крупные снежинки падали прямо на лицо, на глаза, но он даже не моргал.

Совсем, что ли захмелел?.. Вроде и не пил почти…

Ольга в недоумении проследила за его взглядом. Мохнатые заснеженные ёлки… и больше ничего.

В конце концов, Семён потянулся, стряхнул снег с еловой лапы, и на лице его появилась странная кривая улыбка.

– Семён?.. – робко спросила она, чувствуя себя очень неуютно. – С тобой всё нормально?..

Он повернул голову, и она невольно отпрянула. Глаза у него были дикие и больные, как у злющей бродячей собаки. Есть же такие собаки, с синими глазами?..

– Нормально, – улыбнулся он одними уголками губ. – Ты… иди в дом, Оля. Замёрзнешь. А я тут ещё постою… подышу. Голова у меня кружится.

В его словах и улыбке было столько безучастного равнодушия, что она не посмела спорить и уныло поплелась в дом.

А Семён стоял – вот прямо как сейчас! – ощущая, как льётся что-то обжигающе-горячее из груди… или сердца… или души, кто ж его разберёт!.. Ему хотелось потрогать грудь и убедиться, что дублёнка не напиталась горячим и мокрым. Но он сдерживался. Это уж ни в какие ворота!.. Ведь он пока ещё не свихнулся… или всё-таки свихнулся, просто ещё не понял?..

Вот ведь, понесла его нелёгкая на эту дачу, под эти ёлки!.. И Ольга ещё… ну дура-дурой!..

Из груди его вырвался тяжёлый горячий вздох.

Больно. Дышать больно. Заклубился в морозном воздухе пар.

Он давно был уверен, что всё там – в груди, запечатано наглухо. Что больше ничего и никогда не заболит. Не сорвётся…

Даже во Владивостоке, когда ездил к родным на каникулы, он как-то умудрялся не вспоминать об Ирине. Научился не замечать странный, тонкий, почти неосязаемый звук на самом краю сознания, проходя по памятным местам… Ничего не срывалось и не текло, не болело и не мучило. Было глухо и спокойно.

А тут… Снег, Новый год, еловые лапы… ладно хоть, кедры в Подмосковье не растут!.. И у Ольги глаза не зелёные… и волосы не вьются пушистыми мягкими волнами.

Ирина стояла перед его мысленным взором, совершенно реальная, живая, и на губах её блуждала знакомая, чуть растерянная улыбка.

Не мог он её забыть. Никак. Хотя, казалось, давно забыл, давно!.. Даже смеялся вполне искренне над глупой школьной любовью…

Рука машинально потянулась внутрь дублёнки, в пропахшее Ольгиными духами и его сигаретами тёплое нутро.

Чёрт, похоже, телефон остался в доме, в сумке… Хотя смешно – тогда у неё не было мобильника, а сейчас, если и есть – откуда ему знать её номер?..

Он знал: пока он дойдёт до дома, отчаянный сердечный вой успеет утихнуть. И он не совершит ничего опрометчивого. Такое размягчение мозгов, как сейчас, случалось слишком редко и лишь при особых обстоятельствах.

Дом светился через ёлки праздной желтизной окон, словно насмехаясь над ним.

Войди и забудь!.. Веселись и пей!.. Пляши и пой!.. Прочь печали и тревоги, молодой человек! Что тебе невнятная пигалица за десяток тысяч километров отсюда!.. Вокруг тебя целый рой столичных штучек, любую выбирай!..

Любую…

Ему не особо хотелось выбирать, и он, спустя полгода, женился на самой настырной и на далеко не самой умной Ольге. Зато красавице-москвичке с изумительной фигурой, личной квартирой и хорошими… связями.

Ох, и дурак он тогда был.

Ох, и дурак!..

Дядя с тётей, его московская родня, у которых он тогда жил, все уши ему прожужжали, какая Оля хорошая партия, как она поможет ему сделать хороший старт…

А ему было всё равно. Он учился, как проклятый, его по-настоящему интересовала только карьера. Он истово верил, что станет известным режиссёром…

Иначе, зачем всё?.. Дыра в груди, растерянные зелёные глаза, пушистые локоны в свете фонаря?..

И он… женился. Весело и разухабисто. Ему даже казалось временами, что он любит молодую жену. И когда она с ужасом сообщила, что беременна, его затопило самое настоящее счастье. Он долго не мог понять, почему Ольга мечется в панике и несёт несусветное: «аборт уже поздно, прозевала, дура!.. А искусственные роды – страшно, и больно, говорят, очень!..».

Помнится, когда до него дошёл смысл, он схватил её железными лапами за руки, прижал к стене и прорычал что-то страшное. Она так испугалась, что побледнела до синевы… и больше про аборты не заикалась.

Вот только стало ему казаться, что она начинает его ненавидеть.

Жизнь постепенно превращалась в кошмар. Роды прошли очень тяжело, и Ольга почему-то во всём винила его, Семёна, и беспомощного, слабенького малыша…

Те годы он помнил совсем плохо, словно сквозь мутную белёсую пелену. Но когда Максимке исполнилось два годика, Семён снял квартиру и подал на развод. Мальчик остался с ним. Матери он был не нужен. С Владивостока, продав квартиру, приехала мама Семёна, Милана Сергеевна, и вдвоём они поднимали ребёнка, как могли.

Семён души не чаял в сыне. Ольга же усиленно занималась построением новой жизни с очередным «подающим надежды», и вскоре новобрачные укатили во Францию, откуда Максимке на Рождество и день рождения стали приходить диковинные открытки с видами Парижа и замков Луары.

Но Семён был даже рад. Ольга не покушалась забрать Макса, а на остальное ему было глубоко наплевать.

Эти безумно трудные годы начисто стёрли из сердца и памяти «пушистые волосы-зелёные глаза». Он снова ощущал себя цельным и… пустым. Даже не так: монолитным, как бронзовая статуя. В душе больше ничего не ныло и не металось и, кроме любви к сыну и родным, ничто не давало тепла…

… А теперь, в дубовой роще, за тысячи километров от привычной и устоявшейся жизни, он смотрел на хрупкую, будто надломленную фигурку Ирины Протасовой, и снова хотелось потрогать свитер, боясь угодить пальцами в горячую сырость…

– Ира, – осторожно позвал он, наконец. – Хочешь, я поговорю с Ромкой, и он навсегда отстанет от тебя с этой передачей?.. В конце концов, вовсе не обязательно вдвоём её вести.

Она подняла на него измученные глаза.

– Нет-нет, что ты, – слабая улыбка тронула её губы. – Я ведь уже согласилась. Нельзя подвести людей. Мне уже легче, правда. Спасибо, что… дал мне передышку.

Она решительно поднялась. Подол юбки зацепился за сучок, они одновременно наклонились его освободить и стукнулись лбами. Семёна окутал лавандово-тёплый запах, и голова поплыла. Бормоча извинения, он с трудом нашарил возле бревна слетевшие очки.

А Ирина звонко рассмеялась, чуть не до слёз.

– Сёмка, – простонала она, отчаянно потирая лоб, – всё-таки хо… хорошо, что ты завтра улетаешь!.. А то жизнь слишком часто сталкивает нас лбами! Б-боюсь, я так долго не протяну!..

И снова её обуял приступ неудержимого смеха, в котором явственно слышалась нотка истерики.

Семён вздохнул. Он хорошо знал такой смех, нервную реакцию на стресс. Этим часто страдали начинающие актрисы. Тут главное, вовремя и осторожно вывести человека из смеха, чтобы он не сменился судорожными рыданиями.

Он мягко взял её за плечи, чуть притянул к себе. И тут же ощутил себя огромным неуклюжим кабаном. Даже подбородок остервенело зачесался под слоем двух… или уже трёхдневной щетины? Н-да.. расслабляет, однако, сельская житуха…

– Ира, я не буду говорить, что ты справишься… что у тебя всё получится, – сказал он. – Я просто дам тебе один совет. Совет бывалого… хм… работника кино. Я и так знаю, что у тебя всё прекрасно получится. Всё, что тебе нужно сделать – отнесись к этому, как к работе. Обычной, привычной, может, не слишком интересной, но нужной работе. Поверь, это так и есть. Никто не снимает всё сразу и набело. Ты быстро привыкнешь к камере, к Ромке. Тебе ещё понравится. С каждым разом, с каждой фразой будет становиться всё легче. Вот увидишь.

– Правда? – растерянные зелёные глаза, пушистые локоны чуть шевелятся от ветерка…

Одно сплошное дежавю и промокший насквозь свитер.

– Так всё просто?..

– Пойдём. Сама убедишься…

Он спрятал в своей ручище её маленькую ладошку и вывел Ирину из рощи.

Около беседки, рядом с Романом, стояла Анна Филатова и пристально смотрела на них.

Ире отчего-то стало неловко, и она с трудом подавила желание выдернуть руку из Семёновой лапы.

И внезапно рассердилась. Да что ж это такое, в конце концов! Что она за мямля и рохля, почему всех безумно стесняется и боится!.. Вот наплевать на них всех, на их вечную бесконечную заботу! Как будто она дитё малое!

Она решительно вырвалась от Семёна и прошествовала в беседку, слегка отодвинув с порога изумлённого телевизионщика. Её сумочка лежала на столике. Она, насколько могла, невозмутимо, достала расчёску, зеркальце в берестяной оправе. Приведя себя в порядок, она вышла из беседки и встала рядом с улыбавшимся во весь рот Ромкой.

– Ну, давайте начинать. Я готова!..

Семён не принимал участия непосредственно в съёмках – ему это было неинтересно. Он пришёл, чтобы поддержать Ирину. А теперь, издалека, молча любовался ею.

Она создана для камеры, только не догадывается об этом. Есть люди, которых камера «не любит», заставляет казаться глупее, толще, некрасивее, чем они есть. И таких людей много… Большинство, если уж прямо сказать.

Но Ирина смотрелась и звучала, как… как скрипка Страдивари. Чистые и чуть строгие черты лица, изящная фигурка, нежная улыбка и хорошо поставленный голос. Камера выхватывала самую суть. И никакого грима. Природный яркий румянец словно подсвечивал изнутри её обычно спокойные черты…

Она звучала. Звучала…

Семён не удержался и всё-таки потрогал свитер. Сердито фыркнул и потряс головой. Ну, чисто кабан!..

Ирина, Роман и телевизионщики спустились с холма в поселение и исчезли за поворотом.

– В добрый час, Ирина, – пробормотал Семён им вслед. – В добрый час…

– Вы думаете, у неё получится, Семён?..

Он вздрогнул и обернулся.

Невысокая сероглазая женщина в серебристом кашемировом пальто стояла чуть поодаль. Он не услышал её лёгких шагов.

– Простите, я не хотела напугать вас, – мило улыбнулась она. – Меня зовут Аня. Мы с Ириной дружим много лет.

– Да, я знаю, – улыбнулся он. – Ирина, конечно, много рассказывала о вас…

«И о вашем муже», чуть не слетело у него с языка, но в последний момент он успел его прикусить… Муж этой женщины – какой-то местный олигарх. Так и оконфузиться недолго.

Но она, казалось, отлично всё поняла, потому что в глубине её глаз вспыхнули и тут же погасли весёлые искры.

Умная, с ноткой внезапного раздражения подумал Семён. Элегантная, женственная и очень умная. Такой тип дамочек он хорошо знал и разумно их опасался. Да у него и своя такая есть…

Или уже нет?..

Кто знает, может, Фаина тоже успела найти какого-нибудь «подающего надежды», пока он тут, на Востоке, дурью мается?

Он внутренне подобрался, но на губах заиграла добродушная улыбка.

– Я думаю, у Ирины всё отлично получится. Она очень хорошо держится и смотрится. Уж поверьте бывалому киношнику.

Анна задумчиво смотрела вдаль. Над серыми, с рыжиной, холмами, покрытыми щетиной дубов, лениво ползли тяжёлые облака, то и дело закрывая солнце…

Семён устал улыбаться. Ему хотелось, чтобы она ушла.

Уйти самому?.. Но ведь не просто так к нему подошла эта Серебряная Леди…

Иногда по старой, ещё юношеской привычке он придумывал прозвища всем встречным-поперечным. Будто коллекционировал персонажи для будущего фильма-фентэзи…

– Она очень хрупкая, Семён, – неожиданно произнесла Анна, и руки её спрятались глубоко в карманы пальто. – Её легко ранить.

И посмотрела ему прямо в глаза.

Его рука машинально потянулась к очкам. Тьфу, зараза!.. Везёт же ему на этаких штучек!

– Почему вы мне это говорите? – он держался спокойно, внутренне борясь с острой неприязнью.

Всего двумя фразами она ударила его точнёхонько в то самое, больное и горячее, где-то под свитером и курткой!.. Сейчас опять потечёт… Вот, ведь!..

Анна молча изучала его, и ему всё больше становилось не по себе.

– Я бы не стала этого говорить, – наконец, ответила она, – но Ирина только недавно пережила… ну, как сказать… – она немного смутилась и зарылась носом в шёлковый шарф. – Несчастную любовь. Вы… пожалуйста, не играйте с ней.

– Я вообще-то завтра улетаю, – холодно ответил Семён, едва сдерживаясь, чтобы не нагрубить. – И даже не знаю, вернусь ли. Мы с Ириной просто старые знакомые. И я не собирался…

– Вот и хорошо, – вдруг перебила она. – Извините, Семён. Я понимаю, что веду себя не слишком… тактично. Но Иру я знаю давно и очень люблю. Она беззащитна, Семён. Совсем беззащитна… – она глубоко вздохнула. – Простите ещё раз, мне пора. До свиданья. И удачи в вашем прекрасном деле. Желаю вам… вернуться.

Она мило улыбнулась, подняв голову – он был намного выше.

– До свидания, – буркнул Семён, всё ещё злясь. – Спасибо.

Анна лёгкими шагами почти сбежала с холма. Лёгкий ветер трепал концы белого с сиреневым узорчатого шарфа.

Ох, и интересные персонажи населяют этот посёлочек!.. Кажется, Ирку здесь нехило охраняют.

Но вообще-то – слава Богу!

Ведь она действительно… действительно…

Тяжёлыми шагами он побрёл обратно в лесок, где они недавно были с Ириной. Вот и поваленный ствол, на котором она сидела.

Семён осторожно опустился. Руки ощутили сырую шершавую прохладу. Приятно пахло влажной землёй, прелой прошлогодней листвой. Тенькали и посвистывали птички, радостно, хлопотливо. По-весеннему…

Он сидел, стараясь не думать ни о чём и ни о ком. Словно он сам – всего лишь старое замшелое дерево, и есть только он, лес вокруг, весенняя сырость, и робкие первые цветочки меж узловатых корней…

Под очками вдруг засвербело, защипало. Он долго тёр их платком, и неожиданно из груди вырвался всхлип.

Целая гамма странных, недопрожитых и недопонятых чувств ударила изнутри, как кулаком, выбила какие-то невидимые, наглухо притёртые пробки. И Семён, не выдержав, разрыдался, уткнувшись в сжатые кулаки…

Он был дома… впервые за много лет. На родине…

Но во Владивостоке он так и не ощутил того, о чём мечтал все эти долгие московские годы. Город сильно изменился со времён его юности. Мама давно перебралась к нему в Москву, отца не стало ещё раньше.

Там, в Москве, ему казалось, что, как только он приедет на Восток – навестит всех старых друзей, но, побывав лишь у троих, Семён ощутил, какая огромная пропасть их разделяет. Ножом по сердцу резало то, что его теперь воспринимали только как знаменитость. Перед ним заискивали, старались всячески угодить. Было противно и неловко…

И даже море, его любимый Тихий океан словно потерял краски. Прежняя манящая даль казалась обыденной и плоской. Солёный ветер не волновал душу, а раздражал промозглой сыростью. Помнится, он сидел на некогда излюбленном пирсе, наблюдал за вечно голодными крикливыми чайками, а в сердце тоскливо билась одна нота: «Всё не то… Всё не так… Зачем я здесь… Зачем всё?..»

И он уже совсем засобирался обратно в Москву, как его настигли журналисты с местного ТВ. Было бы невежливо отказаться от интервью, хотя он постарался отделаться туманными фразами и ничего не значащими обещаниями. Уж в этом он был дока!

Но когда в коридоре телецентра в него врезалась Ирка, его унылая реальность взвилась на дыбы.

В тот же вечер, выйдя на гостиничный балкон, он втянул носом воздух, чётко различил в нём морские ноты… и губы его растянулись в улыбке.

И глазом не успев моргнуть, он обнаружил себя в посёлке со смешным названием «Родняки». Сначала в Иркином вагончике, а потом в бревенчатом домике с очень колючей ёлочкой под окном. Елочка тоже пахла – смолисто и зазывно, словно намекая, что в жизни ещё осталось кое-что интересное!..

И в этом домике ему вдруг стало так хорошо, как не было… сколько?..

Шестнадцать лет?..

И когда он болтал с молодёжью в Доме творчества, делясь мечтами и надеждами, его неожиданно захлестнуло торжество. Мечты вспыхнули и засияли новой и чистой силой, душа расправилась, словно парус красавицы-Паллады под упругим океанским ветром. И Семён будто выпал из тяжкого, мутного сна.

О, да, он прекрасно понимал, что, а вернее, кто был причиной всех этих чудесных превращений!..

Но Семён всегда был тот ещё жук – очень даже правильно Ирка его так называла.

Он умел жить «надвое». Одна его часть, глубинная, тревожная, всё знала и понимала, а вторая жила себе на поверхности, делая вид, что ничегошеньки не знает и не понимает. И он давно привык жить как раз второй, «хитрой» частью.

Так что он вовсю веселился в Родняках, забыв о делах и нерешённых вопросах, радовался, что заново испытывает давно забытые ощущения и днями напролёт гулял и болтал с Ириной. Та, впрочем, была совсем не против. Иногда они никак не могли наговориться, и она, смеясь, с трудом выпихивала его за калитку поместья.

Семён жил, дышал полной грудью, и лишь изредка, очень-очень глубоко, что–то тихо скреблось и кололо его изнутри. Но так незаметно, что он и внимания не обращал.

И только сегодня, увидев хрупкую, словно скомканную фигурку в облаке пушистых волос, он понял, что веселье кончилось. И не только веселье.

Он сам весь кончился…

Не случайно слова «серебряной леди» Анны Филатовой вызвали в нём такую волну бешенства.

Всё правильно. Он заигрался… Как и тогда, шестнадцать лет назад.

Теперь он с убийственной ясностью понимал, почему Ирина никак не могла выйти замуж и найти своё счастье.

Она просто так и не оправилась от удара, который он ей нанёс в ту роковую пасхальную ночь…

«Она очень хрупкая, Семён. Её легко ранить…»

Сегодня в роще с ним случилось страшное «дежавю». И хотя внешняя причина не имела никакого к нему отношения, Семён ясно осознавал, что сама судьба поставила его перед зеркалом давнего предательства.

В груди уже сухо хрипело, но рыдания всё не отпускали его.

Совсем по-другому теперь представлялась ему и собственная жизнь… Острый и беспощадный, столь долго подавляемый внутренний голос вопил ему в уши, что вся его дурацкая, несчастная, монолитно-бронзовая жизнь – расплата за сломанную девушку, за погубленную любовь.

И его собственный сын, его любимый Максик тоже безвинно болел и страдал за отцовское давнее свинство…

Семён ещё долго сидел на бревне, пока сырость и прохлада не пробрали до костей. Он больше не плакал, но всё не мог отдышаться.

Наконец, он тяжело поднялся. Заныли окоченевшие ноги, он пошатнулся и с трудом выпрямился. Всё закачалось перед глазами – и купол небес, полный лохматых облаков, и чёрный росчерк ещё не проснувшихся дубовых крон. И в душе всё муторно раскачивалось, корчилось, тяжко стонало…

Там, в домике на столе лежал билет на московский рейс.

Тот, заигравшийся Семён уже подумывал перерегистрировать его и с недельку ещё повеселиться в забавных Родняках…

Семён нынешний даже вздрогнул от такой мысли.

Он теперь слишком многим был должен…

Он задолжал Ирине, сыну, Дальнему Востоку и даже ребятам из поселения Родняки, восторженно слушавшим его излияния. И самое главное, он слишком многое задолжал собственной душе…

Он вышел из рощи, остановился на холме с видом на Родняки.

Перед ним распахнулась неизвестность.

Но, кто знает, может, и получится смыть хотя бы часть грехов с замученной души?..

Он ещё не осознавал, каким образом это сделает, но одно это осознание принесло ему огромное облегчение. Он ощущал себя выжатым, опустошённым, но вместе с тем…

Живым.

И даже здесь, в холмах под Уссурийском, он уловил солёный привкус океана во влажном весеннем ветре…

ГЛАВА 4

Жарким, словно выцветшим июньским полднем Ирина возвращалась в поместье со съёмок, уставшая, с пересохшим горлом, но довольная собой.

По дороге она вяло отмахивалась от мух и прохожих чудесной шляпкой из итальянской соломки. Прохожим она, правда, устало при этом улыбалась.

– И-ы-ы-ррра!.. – донёсся из зарослей приречного клёна страшный, нечеловеческий рык.

Ирина подпрыгнула, из груди вырвался хриплый вскрик, а шляпа плюхнулась в пыль.

Затрещали кусты, из них, хохоча, вывалилась поселенская ребятня с чем-то вроде самодельного рупора, и шайка с визгом умчалась прочь.

Ира, всё ещё задыхаясь от испуга, сердито погрозилась им вслед. Сердце безудержно колотилось, и она даже притопнула с досады.

Вот сколько раз её подстерегали в этих же самых кустах, а она, как совершенная идиотка, постоянно попадается на один и тот же дешёвый трюк! И каждый раз пугается чуть не до обморока!..

Но уже через несколько секунд счастливая улыбка вернулась на лицо. Ира отряхнула шляпу и продолжила путь.

Во-первых, следующая съёмка теперь состоится не раньше, чем через месяц. Их оператор выходит в отпуск. И хотя Ирина всей душой полюбила роль телеведущей, она всё же забирала слишком много сил. Передышка весьма кстати.

Во-вторых, ей неожиданно позвонил Семён!.. Да-да, тот самый Семён, кинорежиссёр, который два с лишним месяца назад таинственно исчез из поселения Родняки, оставив на её заборе невразумительную записку, что ему, дескать, срочно надо в Москву, потому что у него возникли неотложные дела!.. И что он обязательно выйдет на связь!

Ирина вздохнула, вспомнив, как плохо ей было из-за этой дурацкой бумажки. Как лежала всю ночь без сна, пытаясь сдержать обиду и горечь, и под утро таки разрыдалась…

Нет, она, конечно, не влюбилась, как в глупом школьном прошлом. Ещё чего!..

Но он ворвался в её жизнь так неожиданно и ярко!.. Как раз когда ей было так горько, тяжело и плохо, и весь мир будто ополчился на неё. А его беззвучный смех, их долгие разговоры, искромётные шутки и ощущение постоянной поддержки и заботы согревали её, как пуховым одеялом, из-под которого вовсе не хотелось вылезать.

Но таков уж этот Семён – вполне в его стиле это одеяло сдёрнуть, как раз, когда она уже так угрелась!..

Ж-жучара…

Ирина дошла до калитки, положила руку на горячий от солнышка крашеный столбик. Посмотрела на солнце сквозь дырочки в шляпе, окаймлённые крошечными радугами преломлявшегося света.

Из груди снова вырвался счастливый вздох.

Теперь всё это не имеет никакого значения. Она снова увидит Семёна, потому что он прилетает на следующей неделе!.. Вместе с сынишкой!

Почему-то именно то, что он привезёт сына, казалось ей особенно важным.

И – самое невероятное – он пригласил её на море! НА МОРЕ! Да не просто на море, а на базу отдыха «Изумрудный мыс», на двухнедельный пленэр к известному художнику-маринисту Сергею Листьеву!

Ира рассказывала Семёну про него, без всякой задней мысли, просто разговор у них как-то зашёл о мечтах, и Семён с лёгкостью вытряхнул из неё парочку сокровенных.

Как она ещё про Сашку не проболталась, вот что удивительно!..

Пока Ирина училась в «художке», не пропускала ни единой выставки Листьева. И, уже живя в поместье, старалась узнавать о них заранее и выкраивать время на их посещение.

Она обожала его Море. Она даже не пробовала писать Море, зная, что у неё даже близко не получится писать ТАК. А по-другому не хотела. Листьев был поверенным Моря, и она покорно тонула в его волшебных волнах, тончайших оттенках, уходя с выставок восторженной и одновременно пристыженной…

Остаётся только гадать, как Семён умудрился достать приглашение на пленэр… и столько заплатить. Нет, она, разумеется, отдаст, всё до копеечки, оно того стоит, но как?.. Самые маститые рвались к Листьеву, и не всех он брал. Не иначе, пошло в ход режиссёрское обаяние и слава…

Ирина не удержалась и в восторге перекружилась в изящном па, бросив шляпку прямо на крылечко вагончика.

И шляпка угодила прямо в Аню, сидевшую на верхней ступеньке. Ирина охнула от неожиданности, прижав ладони к щекам.

– Привет, подружка! – Аня подобрала шляпу и закрутила её на пальце. – Чего красотой такой швыряешься?

– Не крути, – сказала Ира, чувствуя, как её радужное настроение быстро улетучивается. – Голова болеть будет.

Последнюю фразу они сказали одновременно. И обе прыснули, не сдержавшись…

– Ну, как съёмки? – спросила Аня, блаженно вытягиваясь на Иркиной кровати. – Очередной шедевр?

– Да ладно, – пробормотала Ира, разводя в графине брикетик замороженной голубики. – Хорошо получилось. Ну, мне кажется…

– Ирка, – Аня приподнялась на подушках. – Давай уже, рассказывай, мне через полчаса надо дома быть. Алинка проснётся без меня, и знаешь, что будет?.. Не тяни!

– Что… рассказывать?..

– Да знаю я всё и про пленэр, и про Семёна!..

– Как… – Ирина застыла с вазочкой печенья в руках. – Откуда…

– От верблюда! – рассердилась Аня, перекатилась на живот и вперила в Ирину пристальный взгляд.

– Ты хоть знаешь, как к Листьеву на пленэр попасть?..

– Знаю… – Ира ощущала себя пирогом на тарелке, который вот-вот разрежут и съедят. – Надо портфолио собирать… представляться, анкету заполнить… Я сама не понимаю, как Семён… – она быстро взглянула на подругу и мгновенно опустила глаза – Я подумала…

– Подумала она, – фыркнула Аня. – Чего ты там подумала! Я составляла твоё портфолио, заполняла анкету, я же общалась с Сергеем Листьевым от твоего имени и вообще намучилась по полной программе.

Рука Ирины дрогнула, и тяжёлый графин стукнул по столу, плеснув на скатерть фиолетовым голубичным морсом. Ирина в изнеможении опустилась на стул.

– Почему… – только и смогла вымолвить она.

– О, Боже!.. – Анна вскочила, схватила тряпку, но морс упрямо не желал оттираться. – Да потому, что твой драгоценный Семён целый месяц меня изводил! Хотел тебе сюрприз сделать. Ты же ему брякнула тогда, ещё весной, про море, листьевский пленэр, как ты вся трепещешь и мечтаешь туда попасть, но ни за что не станешь даже пробовать. А всё почему?..

– Почему?.. – снова чуть слышно пролепетала Ира, ощущая, как щёки наливаются огненным жаром.

– Потому что у тебя нет, и не может быть такого моря. Нет, не так! Такого МО-О-РЯ… – Аня сердито швырнула тряпку в раковину и упёрла руки в бока.

Ира закрыла лицо руками.

– Аня, ну зачем… я же не просила…

– Семён тебе звонил? – не обращая внимания на Иркины страдания, спросила Аня.

– Звонил…

– Когда прилетает?

– Во… в следующий вторник…

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь оранжевую органзу тюля, заливали комнату феерическим пламенем. В его свете Ире всё казалось нереальным, и Аня вдруг представилась ей сказочной птицей-гамаюн. Вот, вот… отрез золотистого шёлка, прекрасное женское лицо, глубокие холодные глаза и распростёртые крылья, каждое пёрышко прорисовать тончайше… А волосы? Волосы лучше как?.. Перья и волосы? Коса тут не подойдёт…

– Ирка! – вознегодовала «птица-гамаюн». – Вернись в реал!

– Так зачем, – упрямо спросила Ира в третий раз. – Зачем ты всё это затеяла?

– Во-первых, это не я, а Семён твой затеял.

– Он не мой, – сухо прошелестела Ира, хватаясь за стакан с морсом.

– Во-вторых, – неумолимо продолжала грозная подруга, – тебе давно пора развеяться и нормально отдохнуть. Ты вся замотанная уже с этими съёмками и со своей тоской по… по Сашке? – В её глазах сверкнули озорные искры.

– При чём тут… – начала было Ира.

– А в третьих, – заметно повысила голос Аня и неожиданно засмеялась, – тебя явно что-то ждёт за этим поворотом!

Тут уж Ирина не выдержала и вскочила.

– Вот только не надо мне говорить, что Семён на меня запал, что он в меня снова безумно влюбился, что мы созданы друг для друга, нарожаем кучу детишек и умрём в один день! – выпалила она на одном дыхании.

Аня пару секунд ошалело хлопала глазами, а потом расхохоталась во весь голос, запрокинув голову.

Ирине страстно захотелось по-настоящему разозлиться, вскипеть, затопать ногами, поссориться вдрызг и выгнать вредную подруженьку вон, но у неё, как всегда, ничего не вышло.

Вместо этого она налила себе ещё морса, побуравила подругу свирепым взором, чем развеселила ту окончательно, а потом не выдержала и тихонько прыснула. А потом чуть громче. И вскоре они обе уже валялись на кровати, дрыгая ногами и держась за животы…

– Аня, – сказала Ира, когда последние приступы хохота отпустили их, и они молча разглядывали свои тусклые отражения в гладком потолке, – он ведь меня бросил. Ну, ты помнишь. И знаешь… я ведь не забыла. Я помню всё, как вчера. Все думают, я вся такая добрая – хорошая, а я… Я помню. Боль помню, и обиду, и унижение, – из её груди вырвался не то вздох, не то всхлип.

Аня наблюдала за лицом подруги, по которому будто пробегали тёмные тени. И, поразмыслив, она поняла, что они все действительно не знали настоящую Иру.

Никогда раньше она не рассказывала о Семёне, и Анна была уверена, что и не рассказала бы. Просто судьба так распорядилась.

Судьба… Иногда ничем другим нельзя объяснить удивительно глубокую взаимосвязь событий, что с первого взгляда кажутся банальными случайностями… Недаром в религии его величество Случай именуют Провидением. Это Видение свыше, Видение наперёд…

– Значит, ты так и не простила его? – тихо спросила Аня, вынырнув из размышлений.

Ира подняла на неё спокойные и странно пустые глаза.

Порыв ветра снова распушил оранжевую занавесь, защелкали кольца на карнизе. Словно предостерегающе…

– Что ты, конечно, простила. – Она зябко повела плечами. – Давно простила, хотя поначалу казалось, Анька, что не смогу. Хотя, ну кто виноват-то, спрашивается?.. Я же сама виновата, я что, не знала, с кем связалась?.. И, на самом деле он просто сделал свой выбор… таким, правда, грубым, нечестным способом, но… – она покачала головой и потеребила кудряшку около виска. – И снова полюбить его… Даже подумать смешно! Да и он сам с такими кралями водится, не мне чета!.. Но с ним реально весело! С ним… как-то обо всём забываешь разом. И про Сашку, и про себя…

Анна внимательно всматривалась в подругу.

Семён произвёл на неё неоднозначное впечатление.

Как он тогда разозлился, на холме! Она физически ощутила, как ударила волна его тугой горячей ярости. Ещё чуть – чуть, и он бы нахамил ей, как пить дать!..

И в то же время его глаза светились печальной нежностью, когда он смотрел Ирине вслед.

И в них сияло неподдельное вдохновение, когда он делился с молодёжью мечтами.

Он искренне и заразительно смеялся, с удовольствием катал на могучей шее поселенскую мелкоту. Охотно общался со взрослыми, иногда вызывался чем-то помочь.

Он заботился об Ирке, как большая гиперответственная клуша. Сердито зыркал на тех, кто просто пытался с ней перекинуться словечком. Смешил её, развлекал, куда – то возил, заваливал её тоннами фруктов и каких-то приятных мелочей…

Один раз она случайно увидела, как он сидит рядом с небольшой пушистой ёлочкой возле своего домика и разговаривает с деревцем, гладя колючие веточки. Аня осторожно отошла, чтобы не смущать его.

Он всё же нравился ей, несмотря на Иркину историю. В нём было гораздо больше, чем он выставлял напоказ. И, опять же, его фильмы…

В «Гордости Отечества» была неоднозначность и острая, режущая глубина.

Главный герой Анатолий Воев проходил через страсть, гнев и гордыню, искушения деньгами, красавицами и должностями, запятнал себя кровью, взлетал и падал… Но не костенел. Он продолжал мыслить, душа его стремилась освободиться, найти себя в любви к женщине, дому, друзьям, Родине. И осознания его выливались в отчаянные поступки, что приносили ему и его близким страшную боль.

В конце концов он не выдержал, ощущение безысходности, предстоящей неминуемой гибели монархии, страны, которой служил и которую до боли любил, заставило его приставить дуло к виску.

И залы кинотеатров рыдали, провожая титры стоя…

Мог пустой и тщеславный человек снять такой фильм?. .

В зелёной юности, размышляла Анна, все совершают глупости и выкидывают фортели. На то она и юность. Уж чего она сама навытворяла…

И потому она могла понять, перед каким выбором стоял тогда умный, яркий, амбициозный парень: с одной стороны – заветная мечта, блестящая карьера, с другой – любимая девушка со странными представлениями о жизни…

И уж совершенно точно Семён ничего не забыл, за это она готова была поручиться. К Ирине он испытывал несомненное и глубокое чувство вины, смешанной с нежностью…

И то, что он неожиданно исчез тогда, после памятного разговора на холме, говорило только об одном.

У этого человека было сердце и совесть. И всё это адски болело, несмотря на все эти годы.

Но Аня не высказала подруге своих соображений. Слишком хорошо она её знала.

Ирке такое говорить – значит, создать у неё не меньшее чувство вины, чем у Семёна. Ведь она немедленно кинется его спасать, такого наворотит, что мама не горюй!..

Вот уж чего этому здоровенному мужику не нужно, так это, чтобы его жалели!..

Так что пусть едут на море и развлекаются.

Авось, и разберутся… По крайней мере, поговорят о прошлом, и выпадет, наконец, старая заноза из Иркиного сердца. Уж слишком глубоко она засела…

А там… кто знает?

… Волна с шипением набежала на песок, схлынула, и серая песчаная масса с жадностью всосала едва родившиеся лужицы.

Ирину это всегда завораживало. Она теряла счёт времени и ощущение реальности, сидя на пасмурном пляже. Ей всегда больше нравилось бывать на море в облачную погоду. Солнце и жара раздражали её, зато облака приглушали невыносимый блеск волн, смягчали зной, море дышало нежной свежестью.

Вот и сегодня небо затянулось пеленой серебристых облаков, изредка прыская мелкой, почти невидимой моросью.

Иру дождик не смущал, она просто прятала полотенце под шезлонг и накидывала поверх купальника жемчужно-ажурный кардиган из мягкого индийского хлопка. А купаться в дождь было даже приятнее, вода казалась теплее, чем воздух.

Она приехала на базу отдыха «Изумрудный Мыс» за четыре дня до начала пленэра и приезда Семёна. Чтобы настроиться на новый лад, унять бушующие эмоции, сродниться со стихией.

Она была счастлива. Так счастлива, как не была уже очень давно, но даже самой себе стеснялась признаться.

На базе почти не было народа. Погода, в понимании обычных людей, испортилась, и большинство домиков пустовало. Ирина и этому радовалась. Она всегда предпочитала уединение. Правда, погода могла испортить и сам пленэр, но на такой случай чуть в стороне от базы, на лесистом участке мыса с прекрасным видом на море, рабочие возвели временное укрытие для проведения занятий даже в дождь.

Её приезд сразу начался с подарка жизни. Она приготовилась раскошелиться за дополнительные дни проживания, но разговорилась с администратором. Практически сразу выяснилось, что на базе требовалось оформить свежеоштукатуренную стену кафе. Ира прямо «на коленке» набросала эскиз в средиземноморском стиле, администратор Александр присвистнул восхищенно и довольно потер руки.

В результате Ирина заселилась в домик – люкс совершенно бесплатно, а работала в свободном режиме. Её ещё и кормили, причём вкусно и разнообразно.

Ира снова счастливо вздохнула, обхватив себя руками под накинутой кофтой. Пустынный пляж, пасмурное небо, тихий шелест волн и впереди столько открытий, что захватывает дух!..

И… Семён. Скоро она увидит Семёна. А с ним… с ним ведь так весело!..

Она просидела в шезлонге ещё с полчаса, рассеянно шевеля пальцами в чуть тёплом песке. Хорошо, что только море да изредка пролетавшие чайки могли видеть её глуповато-счастливую физиономию!..

В конце концов, захотелось есть. Как раз и обед скоро!.. Искупнуться для бодрости, да пойти покушать. Потом ещё поработать пару часиков и снова провести вечер на пляже, наблюдая, как гаснут вместе небо и вода, сливаясь в нежных вечерних объятиях…

Нет, это просто чудо, что за жизнь!..

Она нагнулась, чтобы достать полотенце и боковым зрением заметила какое-то движение справа.

Худенький угловатый мальчишка лет десяти в белой футболке и красных купальных плавках нерешительно брел по пляжу в сторону моря. Не дойдя до кромки пару метров, он остановился и покосился на Ирину. Она ободряюще улыбнулась ему, кинула полотенце и кардиган на шезлонг и неторопливо, но уверенно вошла в воду. И, коротко выдохнув, нырнула в набежавшую волну.

Под водой она, гибко извиваясь, чтобы согреться, проплыла с десяток метров и вынырнула прямо в гребне очередной волны. Фыркая от восторга и вновь охватившего её чувства единства с морем, она позволила волне докатить её почти до пляжа, снова нырнула, уйдя в следующую волну.

Она каталась на волнах, будто беззаботный дельфин, пока её желудок не затрясся возмущенно в голодном спазме.

На этот раз она доехала на волне до самого берега, удачно приземлилась на «четыре кости» и поспешно выскочила из линии прибоя, прежде чем её сбила бы с ног следующая волна.

Мальчишка смотрел на неё, не отрываясь, в его серых глазах она не без удовольствия отметила искреннее восхищение.

– Здорово вы… – вымолвил, наконец, мальчик. – Здорово вы плаваете! И ныряете!

– Спасибо! – улыбнулась Ира, насколько могла дружелюбнее. – А ты, – махнула она в сторону моря, – не хочешь?..

Мальчик зябко поёжился под футболкой.

– Не… Холодно очень.

– Фр-р-р, да брось! Холодно! Вода теплейшая! Это кажется только. В море знаешь, как тепло, когда поплаваешь!

– И волны, – хмуро добавил парнишка. – Я таких боюсь…

– А я обожаю волны, – засмеялась Ира. – На них так весело кататься! Ну, как хочешь, впрочем. Мне уже пора. Ты отдыхаешь здесь?

– Ну да, – мальчик оглянулся в сторону базы. – Утром только приехали. А вас как зовут?

– Ирина. А тебя?

– Максим, – сказал мальчик и впервые улыбнулся. – Можно просто Макс.

У него была хорошая улыбка, ясная и открытая. А ещё – оттопыренные уши, крупные зубы с щербинкой и густой ёжик русых волос с выстриженным около виска зигзагообразным узором.

– Это у тебя, как у Гарри Поттера? – поинтересовалась Ирина, указав на «молнию».

– Не, – удивился Максим. – У Гарри Поттера на лбу… шрам. А это… ну, прикольно так. Сейчас все так стригутся. А вы сейчас домой?

– Я в кафе, покушать. Пойдёшь со мной? Тебе можно?

– Пойду, – тут же согласился мальчик. – Мне всё можно. Папа разрешает.

– А мама?

Мальчик вдруг сбился с шага и сунул ладони в подмышки. Посопев немного, неохотно буркнул:

– Мама… с нами не живёт.

– Прости, – немедленно отозвалась Ира. – Я не знала. Ты бы что покушал сейчас?..

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.