Сергей Байбородин
СВОим пером

© Сергей Байбородин, 2025

© Издательский дом «BookBox», 2025

Весна
(Один день из жизни солдата)

Он проснулся от какого-то странного скрежета, доносившегося из угла блиндажа. Автоматически глянул на часы – эта привычка стала неотъемлемой частью его жизни на войне. Порой он и сам не понимал, для чего смотрит на время, что хочет связать с ним. На часах была половина восьмого.

«Сегодня первый день весны», – мелькнула приятная мысль, и улыбка скользнула по его суровому, мужественному лицу.

Воспоминания тёплой волной пронеслись в голове. В этот день далеко на берегах Невы он встретил Таню, искреннюю, тёплую, женственную – именно такую, какую искала его душа, очерствевшая от бесконечных боевых командировок. С ней было легко и просто – так, будто знакомы с детства. Они гуляли по набережной держась за руки, ели мороженое и веселились как дети. Её заливистый, хрустальный смех наполнял светом всё пространство вокруг и отзывался валдайским колокольчиком в его сердце.

Никогда раньше он не испытывал такого сладостного, пьянящего чувства и даже переживал в тайне, как бы не превратиться из воина в кисейную барышню, но это было чертовски здорово, и хотелось оставаться в этом состоянии бесконечно.

Поднявшись, Свят зажёг газовую горелку, поставил чайник и, прихватив с собой бутылку с водой, вышел из блиндажа, чтобы умыться, – скоро на выход.

Его взору представилась потрясающая, прямо какая-то фантасмагорическая картина. С вечера пошёл дождь, а ночью подморозило, и всё, буквально всё было покрыто тонким слоем льда, сияющего бриллиантовым блеском в лучах восходящего солнца.

Это было невероятное зрелище. Буквально каждая травинка, веточка, каждый кустик превратились в хрустальные скульптуры чертогов снежной королевы. Свят на некоторое время замер от восхищения, любуясь сказочным царством. Никогда ничего подобного ему не доводилось видеть.

Налюбовавшись потрясающим пейзажем, направился к земляным ступенькам, прорытым для выхода из окопа.

Поскользнувшись, больно ударился коленом о бруствер, выругался в сердцах и потëр ушибленное место рукой.

Лирично-восторженное настроение сменилось привычной собранностью и вниманием. Наспех ополоснув лицо, он обвёл взглядом границы своего опорника: «Всё же надо АГС перетащить под иву. Тут он как тополь на Плющихе – срисуют его сразу, как заработает, и накроют, а рядом запас БК».

Слева гулко хлопнул выход сто двадцатого, и в то же мгновение в воздухе запела до боли знакомым посвистом мина. Свят кубарем скатился в окоп, уже не обращая внимания на ушибы. Снаряд ударил в дорогу метрах в пятидесяти, разорвав утреннюю тишину раскатистым эхом. Осколки зацокали по брустверу, накату блиндажа. Следом хлопнул второй, третий. С высотки гавкнул танк.

«Ну вот и началось поздравление с первым днём весны», – с ухмылкой подумал он и вернулся в блиндаж.

Ему не давал покоя скрежет, который разбудил, и он, взяв фонарик, стал исследовать угол, из которого исходил звук.

Оказалось, Лариска застряла в трубе для вытяжки, которая тоже была покрыта льдом, и никак не могла выбраться. Уже отчаявшись и смирившись, она сидела и с покорностью смотрела на Свята. Лариска – крыса, которую он приручил, – была почти ручная и даже брала угощение из его рук. Когда по осени их одолели мыши, Лариска, поселившись в блиндаже, практически спасла его от их нашествия, и в благодарность Свят приютил её у себя.

Он помог Божьей твари выбраться наружу и вернулся к делам.

Налил стакан кофе, закурил сигарету. Привычным движением проверил автомат, ощупал бронежилет. Убедившись, что всё в порядке, удовлетворённо хмыкнул, допил из стакана, затушил окурок и, быстро экипировавшись, уверенным шагом вышел из блиндажа, направившись к НП.

Впереди был очередной день войны, его войны, и, как он его проживёт, известно только Богу.

Ворчун

Незаметно подошëл к концу короткий отпуск. Пора было возвращаться туда, где война, где боевые товарищи, где иная реальность.

Сергей сидел на кухне, что-то бормоча себе под нос и тщетно пытаясь засунуть в рюкзак коробку с подарками для своих бойцов. Коробка была нестандартная и никак не хотела разместиться в том положении, какое ему было нужно, – это его раздражало и злило.

На кухню вошла Варя.

– Чего ты всё ворчишь? – мягко, с улыбкой спросила она. – Тебе вон даже позывной Ворчун дали.

– Никто мне его не давал, я сам придумал, – отмахнулся он.

– А-а-а, ну это в корне меняет дело, – рассмеялась Варя.

Сергей с досадой выдернул коробку из рюкзака, вытряхнул содержимое в пакет и отбросил её в сторону, упаковав пакет в рюкзак.

– Ну вот, так-то лучше будет. – Закурил сигарету и вышел на балкон.

Внимание его привлëк рыжий кот, сидевший на лавке во дворе. Какой-то теплотой наполнилось сердце. Вспомнился Кит, оставшийся на позиции: «Как он там сейчас? Жив ли? Не убежал куда?»

Кита крохотным рыженьким котёнком Ворчун подобрал на передовой. Принёс в блиндаж, выходил, вынянчил, кормил с ложечки и души в нём не чаял. Кот платил ему за это той же монетой, став преданным другом (конечно, за исключением случаев свойственного всем усатым кошачьего пофигизма).

Мысли его снова вернулись к Варе: «Сколько мы с ней? Такое ощущение, что с самого рождения. Сколько всего пережито вместе – и хорошего, и плохого».

Варя была больше чем жена, она была и другом, и соратником, который в любых ситуациях рядом с тобой, плечом к плечу. Она была рядом, когда он, будучи не в ладах с законом, мотался по изоляторам и пересылкам, когда гонял боевиков в горах Кавказа, и вот, когда он уже год без малого воюет на Украине, она опять рядом. Безропотно, терпеливо и неотступно следует за ним, несмотря на все его выходки и закидоны. Да, наверное, вот такими и были жëны декабристов. Вслух, конечно, он этого не сказал ей, считая подобное проявлением слабости.

Погасив окурок, ещё раз выглянул с балкона – рыжий куда-то исчез; он прикрыл форточку и вернулся к незавершённому делу.

Относительную тишину привокзальной площади разрезал гудок тепловоза. Из темноты выскочили его глаза-фары, освещая стальные нити путей. Тяжело вздыхая и шумя, как нагруженный поклажей мерин, он неспешно подкатил к перрону пассажирские вагоны.

Пора было прощаться. Сергей закинул рюкзак в тамбур, вернулся к Варе, взял её голову в ладони и внимательно посмотрел в её умные, спокойные и полные нежности глаза, поцеловал её и произнёс:

– Не переживай, всё будет хорошо.

Варя чуть отвернулась, смахнула платком навернувшиеся на глаза слëзы и тихо сказала:

– Пусть Бог хранит тебя.

Поезд тронулся. Разместившись на нижней полке плацкартного вагона, Ворчун отстранённо наблюдал, как проплывали за окном вокзал, перрон, станция депо и исчезали в густом ночном сумраке, до тех пор, пока кромешная мгла не поглотила всё, оставив только чёрный зев окна.

Он уже всеми мыслями был там, на войне, со своими боевыми товарищами.

«Как там Физрук, Фокс, Шаман, Белый, Ставр? – думал он. – Как там мой Кит?..»

Темнело. «Урал» нырнул под куст огромной ивы, рыкнул и затих.

Из кабины выглянул водитель – всегда весёлый и беззаботный Ингуш задорно объявил:

– Дамы и господа, наш самолёт произвёл посадку в аэропорту Грядки, температура за бортом плюс двадцать шесть градусов. Командир корабля и экипаж прощаются с вами. Прошу вас не оставаться на своих местах и не ждать приглашения к выходу. Отрывайте свои жопы и выметайтесь ко всем чертям.

Спрыгнул с подножки и бойко зашагал к заднему борту, привычно откинув задвижки. Опустил его и уже другим тоном, по-хозяйски, распорядился:

– Давайте живее, парни, ждать не буду. У вас три минуты. С Баку передали тринадцать-тринадцать с севера десять, надо успеть поле пройти.

Команда 13–13 означала появление БПЛА противника с севера, время подлёта – десять минут. Нужно было успеть миновать открытый участок, где большая машина как на ладони даже в темноте.

Бойцы дружно спохватились и стали выскакивать из кузова один за другим, хватая вещи, что были под рукой. Свои или чужие – разбираться некогда. Потом отыщутся хозяева, никто чужого не возьмёт.

Ворчун спрыгнул на землю. Огляделся по сторонам, пытаясь разглядеть в темноте знакомые лица.

– Ворчу-у-ун!! Дорого-о-о-ой! С приездом, как я рад тебя видеть, дружище! – кинулся обниматься Фокс.

Его радость и даже ликование были совершенно искренни.

Стоявшие чуть поодаль Физрук и Шаман переглянулись. Они-то догадывались, что причиной такого дикого восторга было отнюдь не возвращение любимого командира. Истинная причина была в другом.

Ворчун, убывая в отпуск, оставил на попечение Фокса своего рыжего любимца Кита. Перед отъездом приказал холить и лелеять животное, как самого себя. Намекнув при этом, что, если с котёнком, не дай бог, что случится, опекуна ждёт крайне незавидная участь.

Фоксу, не имевшему до того большого опыта по уходу за животными, приходилось несладко. Кит, к тому времени уже изрядно подросший, не давал опекуну покоя ни днём ни ночью. Быстро усвоив диспозицию, поняв, что хозяина, которого любил и слушался, рядом нет, он стал буквально изгаляться над своим попечителем. Рыжая бестия кинулась во все тяжкие. Он смекнул, что в соседних блиндажах тоже живут люди, которые участливо его подкармливают и балуют. Принял это как должное и взял за обыкновение шарохаться по всем окопам от опорника к опорнику в поисках угощения.

Что только не предпринимал измучавшийся вконец Фокс! Он и подпирал полог на входе в блиндаж, и сооружал в проходе баррикады из снарядных ящиков. Ничего не помогало. Котёнок каким-то образом умудрялся выбраться и убежать. Не раз и не два ночью бойцы, возвращаясь с боевых постов, заставали Фокса лазающим по окопам, лисьим норам и блиндажам. Он, помогая себе синим огоньком армейской подсветки, пытался отыскать этого паразита и вернуть в родные пенаты. Бывало, бойцы сами приносили пилигрима с соседних опорников и даже из соседних рот.

Следом за Фоксом подошли, поздоровались и обнялись Физрук, Шаман, оказавшиеся рядом Север, Леший, Белый.

– Ворчун, ты привёз мне капканов? – нетерпеливо поинтересовался Леший.

Охотник до мозга костей, он заказал тому капканов, планируя отловить одолевших блиндажи крыс.

– Да не было таких размеров, каких ты просил, Леший. Только на соболя – куда они крысе?

Газанул «Урал» и, выпустив столб дыма, как приведение, растаял в темноте. Для всех оставалось загадкой, как в кромешной мгле без света и приборов ночного видения водители умудрялись найти дорогу в поле. А с учётом того, что в метре от обочины уже стояли взведённые тээмки, это представлялось и вовсе чем-то магическим, сродни фокусам Копперфильда.

– Ладно, парни, давайте весь бутор ко мне, а утром уже разберёмся!

Бойцы похватали кто что мог и гуськом направились в сторону командирского блиндажа…

Эх, дороги…

Грудная клетка разрывалась,

Хрустели рёбра, просто жуть.

И мысль одна в мозгу металась:

Как бы мне воздуха глотнуть?

Как будто в мутной, вязкой жиже

Лежу по самые глаза.

И ничего вокруг не вижу,

Но слышу чьи-то голоса.

В. Пушкарёв (Якут Алданский)

У разбитого снарядом дома, под раскидистым орехом, подальше от глаз людских и «небесных», стоял видавший виды войсковой «Урал» добровольцев БАРСа.

Ранняя весна Запорожья набирала силу. Распускались почки деревьев, повсеместно зеленела трава. Золотистые лучи солнца приятно ласкали и согревали. Это обстоятельство и радовало, и огорчало одновременно. С одной стороны, зелёнка даёт возможность маскироваться, незаметно продвигаться на передке. С другой стороны, такую же возможность получает и противник. Вот уж точно палка всегда о двух концах.

У обочины остановился уазик, из которого бойко выскочил комвзвода Маэстро и направился к калитке дома, где квартировался его взвод. Завидев командира, Ингуш наспех вытер промасленной тряпкой руки и быстрым шагом двинулся ему навстречу.

– Здорово, командир! Дай пару бойцов в помощь. Скаты насмерть прикипели, один не управлюсь, не успею Горыныча к ротации подготовить.

Горынычем бойцы в шутку окрестили взводного «Урала» за его характерный рык, издаваемый продырявленным осколками глушителем.

– А ты с ними понежнее, поладнее, как с женщиной. Глядишь, они растают и сами разденутся, – рассмеявшись, ответил Маэстро.

Командир был в приподнятом настроении: наконец-то пришло обещанное пополнение и теперь людей на опорниках хватало. Не нужно каждый день ломать голову, куда и кого перекроить. Хотя он и так в любой ситуации оставался на позитиве. Неисправимый оптимист и балагур, он пользовался заслуженным уважением у бойцов.

– Лады, возьми в помощь Малого, Зенита с Границей. Они в доме. Но чтоб к пяти утра Горыныч был на парах. В пять тридцать выдвигаемся.

– Молодых будем завозить на грядки? – поинтересовался Ингуш.

– Нет, пусть они дня два-три пообвыкнутся после полигона. Сам знаешь, у нас там сейчас горячо, а они ходят как потерянные, мамку ищут.

Молодые молодыми были, конечно, весьма условно. Среди них находились бойцы, которым и за сорок, и даже за пятьдесят было. Конечно, это ровным счётом не давало никакого преимущества. Попадая на передовую, необстрелянные бойцы все от мала до велика выглядели как желторотики. Терялись, не могли сориентироваться, как правильно поступить в той или иной ситуации, как реагировать. Да и страшно было, чего греха таить. Состояние это быстро проходило: как правило, через пару хороших артобстрелов они начинали понимать обстановку и принимать верные решения. А через неделю они уже безошибочно определяли, кто и из чего ведёт огонь. Их это прилёт, или можно не напрягаться до времени.

По военной статистике, чаще всего как раз погибали новобранцы и старослужащие. Первые в силу неопытности, вторые в силу того, что, уверовав в собственную неуязвимость, зачастую пренебрегали общепринятыми мерами предосторожности.

– Орлы! Птицам деньги нужны? – звонко гаркнул Ингуш, зайдя в дом. – Хорош чаи гонять! Пойдём, поможете резину переобуть, а то на грядки пешком двинетесь.

По недовольным лицам сидевших за столом Зенита с Границей было понятно, что такая радужная перспектива их совсем не вдохновляла.

– Собираться когда будем? – проворчал Граница. – И так пару дней всего дали: ни постираться, ни переодеться толком не успели. Вчера весь день без света и воды сидели, полдня дрова с накатами пилили. Дайте хоть немного отдохнуть и выспаться.

– На том свете отдохнём, – отрезал Ингуш. – Давайте в темпе, не будем рассусоливать, за пару часов управимся, а то темнеет рано.

Ворча и матерясь, поминая по матери доблестную службу, которой никогда нет рядом, когда это действительно нужно, бойцы нехотя поднялись и стали собираться. Вышли во двор. На улице вдруг похолодало, ветер порывами трепал маскировочную сеть, накрывающую двор, и заморосил дождик.

– Вот сука! – выругался Граница. – Сейчас ещё и промокнем. На грядки как поедем? – посетовал он.

– Да ничего, управимся по-быстрому. Банька горячая, помоемся и шмот там же высушим, – ответил Зенит. – Давай, братуха, показывай, что и где делать надо, кого куда крутить? – обратился он к Ингушу.

Зенит был парень отважный и мастер золотые руки, всё спорилось у него в руках. На передке он был нарасхват. Где огнёвку правильно оборудовать, где пулемёт вернее установить – все шли к нему за советом, за помощью. Одна беда была у Зенита. Нет-нет да и уйдёт в запой на несколько дней. То ли судьба у парня тяжёлая была, то ли жизнь личная не сложилась – и преследовал его змий зелёный злым роком. Вот и сейчас он был навеселе, а потому в хорошем настроении, которое ничто испортить не могло, включая злосчастные колёса.

С колёсами действительно управились быстро. Подтянулись другие бойцы, погрузили в кузов брёвна для накатов, дрова, какой-никакой харч и воду, чтоб не суетиться поутру. Стемнело. Деревня как вымерла: ни огонька, ни звука. Только изредка лай собак да отдалённые раскаты разрывов нарушали безмолвный покой.

Бойцы разбрелись по своим делам. На войне всё может поменяться в одно мгновение. Сегодня ты с кружкой пивка блаженствуешь после горячей бани, а завтра, изнемогая и проклиная всё на свете, вытаскиваешь из-под обстрела раненого товарища. Поэтому никто не загадывает наперёд, радуется каждой возможности отдохнуть, восстановить силы.

Ровно в пять тридцать все уже были в машине. Расположившись кое-как на куче дров и брёвен, бойцы пытались досыпать. Комвзвода Маэстро пересчитал всех по головам, проверил, всё ли загружено, что необходимо.

Запрыгнув в кабину, хлопнул Ингуша по плечу и сказал:

– Давай с Богом.

Небо только начало сереть, до передовой было каких-то десять-двенадцать километров, и половину пути нужно было двигаться с выключенными фарами. Маэстро всегда удивлялся, как водители могли порой в полной темноте двигаться по рокаде практически на ощупь, без ночников, да ещё притом, что метр влево, метр вправо всё было плотно заминировано тээмками.

Он закурил, выпустил струю дыма в приоткрытую форточку и произнёс, больше размышляя вслух:

– Надеюсь, укропы сегодня не отступят от своей традиции и будут воевать по расписанию.

Действительно, уже полтора-два месяца война шла точно по расписанию. Обстрел со стороны ВСУ начинался ровно в 08:45 и продолжался до 12:45. Потом возобновлялся в 14:00 и заканчивался ровно в 17:45, хоть часы сверяй.

По данным разведки, на линию боевого соприкосновения зашли два нацистских батальона под командованием натовских инструкторов. Педантичные натовские офицеры вели войну по строгому регламенту. Такое положение дел до поры до времени вполне себе устраивало и бойцов, и командиров, поскольку давало возможность сориентироваться и более-менее безопасно провести ротацию, завести на передовую БК, воду, необходимые материалы.

«Урал» свернул с дороги в поле и сразу же ухнулся в глубокую колею. Бойцы подлетели вверх под самый тент и, перемешавшись с дровами, рухнули на дно кузова.

– Ингуш, твою мать, ты не только дрова везёшь! – заорал кто-то из бойцов. – Давай потише!

Ингуш сбавил скорость, высунул голову в форточку и захохотал:

– Уважаемые дамы и господа, мы попали в зону повышенной турбулентности. Командир корабля и экипаж приносят свои извинения за доставленные неудобства.

– Иди в жопу, лётчик! Крути баранку и смотри вперёд, ещё не хватало, чтоб ты нас на мины завёз, – парировал тот же голос.

Переживания бойцов не были лишены оснований. Буквально пару дней назад, водила из второй роты, пытаясь вырулить из колеи, дал задний ход и наехал на мину. Хорошо, в кузове никого не было. Взрывом машину превратило в кусок железа, основательно потрепало водителя и его напарника, но, слава богу, оба остались живы.

«Урал» вынырнул из кустов и выехал к окопам, параллельно которым шла фермерская бетонка. Ингуш прибавил газу, не останавливаясь, домчался до крестика. Уже совсем рассвело, поэтому быстро скидали брёвна, и машина двинулась к месту выгрузки бойцов.

Вдруг он боковым зрением заметил, как по крылу машины скользнула тень. Даже скорее не заметил, а почувствовал каким-то шестым чувством. В ту же минуту послышалось характерное жужжание.

«Дрон, твою мать! – резанула его острая как бритва мысль. – Откуда он в это время?»

В кузове оставались бойцы, которых он должен был высадить на Иве. Внутри похолодело, сердце бешено забилось, на скулах проступили желваки, побелели костяшки пальцев, вцепившихся в руль.

«Сука, если он сейчас лупанёт по кузову, у меня там двенадцать пацанов. Накроет всех разом», – мелькнула мысль.

Не раздумывая, он распахнул дверь кабины, вскочил на подножку и диким голосом заорал:

– Дро-о-о-о-о-о-о-о-он-н! Все из машины и в кювет! Давай галопом, считаю до трёх и даю газу!

Бойцы будто ждали этого приказа. Не открывая борта, горохом высыпались из кузова, залегли вдоль обочины. Ингуш заскочил в кабину и что есть силы вдавил гашетку в пол. Горыныч мало того что не стал на дыбы – издав утробное рычание раненого льва, рванул вперёд. Дрон тем временем уже развернулся и лёг на боевой курс, стремительно приближаясь к машине.

«Ну вот и всё, отвоевался ты, Боря», – успел подумать Ингуш.

Перед глазами, как в замедленном кино, мелькнул берег озера, где после войны он хотел заняться разведением рыбы, и жена Надюха в лёгком ситцевом сарафане, стоящая на нём. Он уже машинально круто завернул баранку влево и ударил по тормозам.

Удар дрона пришёлся по правой двери. Оглушительный взрыв сменился невыносимым, до тошноты звоном в ушах.

«Живой», – подумал Ингуш, открыл глаза и огляделся по сторонам.

В кабине никого не было. В двери зияла огромная дыра, стёкла вылетели. Кто-то, второпях выскакивая из кабины, оставил свою броню – она упала на дверь и приняла на себя весь основной заряд, чем спасла его от неминуемой гибели.

«Кто же здесь сидел? Надо будет пузырь поставить за броню», – не к месту подумал он. Хотя, что к месту, что не к месту, в ситуации, когда смерть чудом обошла тебя стороной секунду назад, не скажет никто.

Мгновение несёт свой стремительный бег…

Двигатель «Урала» работал, и это давало надежду. Немного придя в себя, Ингуш, превозмогая тошноту и головокружение, снова вдавил педаль в пол – направил машину в укрытие.

Почти в ту же минуту раздались характерные хлопки миномётных выходов. Свист, который ни с чем не спутаешь, – и первые снаряды легли в какой-то паре десятков метров от бойцов. Небо почернело от дыма, комья земли летели на головы, приторный запах тротила неприятно щекотал в носу. Сквозь грохот разрывов были слышны стоны – видать, кого-то зацепило. С КП взлетела красная ракета.

– Командир! Бек и Шахматист триста! – крикнул Бабай.

– К бою! Рассредоточиться, занять позиции! – заорал Маэстро. – Бабай, Гром, Касьян, раненых в укрытие! Вот суки, как они нас подловили, ладно, будем умнее, – то ли кому-то из бойцов, то ли самому себе сказал он.

Бабай перекатился через плечо, подхватил раненого Бека и волоком стянул его в окоп. Шахматиста следом стянули туда же Гром с Касьяном. Раненых перевязали и остановили кровотечение.

Со стороны лесополки гавкнули в ответ сто двадцатые миномётной батареи отряда, а ещё через пару минут над головами пронёсся рой шмелей. Это соседи из арты засекли координаты нациков по выходам и накрыли их пакетом «Града».

Всё закончилось так же внезапно, как и началось. О произошедшем напоминали только свежие воронки от разрывов.

Бойцы по отходному окопу добрались до машины – нужно было разгрузить вещи и провиант. Собрались под Ивой, и вот уже снова шутки, смех, анекдоты, как будто и не было боя, не было смертельной опасности минуту назад.

Пошатываясь, подошёл Ингуш, ещё чумной от взрыва.

– Командир, прикинь, кто-то в кабине броню забыл, только благодаря ей и остался живой.

– Ты чего, сын калмыцких степей, головой ударился сильно? Это моя броня, не до неё было, когда выскакивал, а то сейчас бы моя пятая точка была, как твоя дверь, на британский флаг похожа, – засмеялся он.

Бойцы дружно подхватили шутку, и вот уже гогот пронёсся по окопам.

Философия жизни на войне особенная: кто хоть раз побывал в такой ситуации, никогда уже не посмотрит на мир прежним взглядом. Она более правильная, что ли, поскольку очищена от всей бытовой мишуры, более простая и понятная. Что-то фундаментально ёмкое и основополагающее ломается в человеке прежнем, что-то незримое, но более глубокое и настоящее рождается в его душе, в его сердце и мыслях.

Здесь жизнь и смерть друзей, здесь не оплакивают павших – им говорят: «До встречи, братское сердце».

Человек войны совсем другой человек – он ближе к миру, ближе к Богу. ОН ВОИН!!!

Галчонок

Весна на Запорожье благоухала всеми красками. На клумбах красовались своими шикарными бутонами тюльпаны, нарциссы, лилии, петунии, украшали каждый двор шёлковым ковром, застилали улицы абрикосы, вдоль тротуаров, горделиво покачивая белыми свечами, возвышались каштаны. Мир играл всеми цветами радуги и представлял собой идиллию, за некоторым исключением. Была война со всей её разрушительной силой, трагедией и горем людей, страданиями и отчаяньем.

В центре села, где разместились на отдых добровольцы, располагался продуктовый магазин. Он служил чем-то вроде места встреч, обмена информацией и объявлений для жителей. Связь работала с перебоями, если работала вообще, поэтому, чтоб узнать последние новости, поделиться своими, люди собирались у магазина.

К магазину, размесив колёсами не успевающую подсыхать грязь, подъехал военный «Урал», натужно рыкнул, обдав стоявших рядом людей горячим смрадом соляры, и затих. Зуб откинулся на сиденье, потянулся.

– Ну ты иди, а я пока покурю, – обратился он к сидящему рядом бойцу.

Шаман открыл дверь, поставил ноги на порог, примериваясь, как спрыгнуть так, чтобы попасть на сухой островок.

Его внимание привлекла девчушка лет пяти, стоявшая у заборчика. Она что-то старательно рисовала прутиком на земле. Кудряшки золотисто-русых волос то и дело спадали ей на лицо, и она терпеливо убирала их назад. Одета она была как-то не по сезону – в серую болоньевую куртку, из-под которой выглядывало сиреневое платье, в осенние сапожки, хотя на дворе было градусов двадцать тепла. Девочка была неухоженная: ручки и личико давно не видали мыла, потëртая курточка засалена, заношенное платьице тоже давно не видело стирки.

«Откуда она здесь? Почему одна? Почему в таком жалком виде?» – задал вопросы сам себе Шаман, спрыгнул с подножки и направился к магазину.

Девочка, увидев военного, оживилась и направилась в его сторону.

– Дядько солдат, будь ласка, купи мэнэ хлиба и цукэрку, я кушать хочу, – смешивая украинский и русский языки, обратилась к нему девочка.

Она запрокинула голову и старалась заглянуть в его глаза.

Шамана поразил её взгляд: это был взгляд взрослого человека. Голубые, широко открытые глаза ребёнка были наполнены каким-то совершенно взрослым смыслом. Так смотрят на мир люди, пережившие трагедию, испытавшие на себе нелёгкие удары судьбы. Но откуда у ребёнка такой печальный опыт? Хотя он помнил этот взрослый детский взгляд с юности своей.

Когда-то, ещё в восьмидесятые годы, в его селе жила многодетная и неблагополучная семья. В семье ребятишек было семь ртов – мал мала меньше. Родители пристрастились к спиртному и воспитанием не занимались. Дети были предоставлены сами себе. Они часто, босые и чумазые, бегали по селу с одной только надеждой – найти что-то покушать. Правда или нет, но он слышал от сверстников, что родители их кормят, как поросят, комбикормом. Сердобольные соседи частенько подкармливали босоногую команду и нет-нет да и вещички какие им отдавали.

Вспомнился Шаману пацанёнок Колька Светлов – такая фамилия была у всех ребятишек. Это было первого сентября. Как раз перед его призывом в армию они с мамой провожали в первый класс его младшую сестрёнку Женьку. Колька Светлов тоже шёл в первый класс. Тогда у школы и увидел его Шаман. На нём была старая-престарая, с потрёпанными обшлагами и воротником рубашка, которая когда-то была белая, и залатанные в нескольких местах штаны. За спиной у Кольки висел ранец, в котором в школу ходило не одно поколение. Колька был сам, без родителей. Видимо, те, как всегда, кутили, и им не было до него никакого дела.

Сергею, так звали Шамана в обычной мирной жизни, стало до слёз жалко этого мальчишку.

«Ну что они десяти рублей не нашли, чтоб одеть парнишку в школу? Каких-то две бутылки водки. Или она им дороже собственного сына? Наверное, так и есть», – размышлял Сергей, стоя у крыльца школы.

Вот тогда он и увидел этот взрослый взгляд ребёнка, от которого становилось не по себе. После школьной линейки мама Сергея Татьяна Фёдоровна позвала домой к себе Кольку. Накормила его наваристым борщом. Пока тот уплетал за обе щёки, она достала из шкафа детские рубашки Сергея. Почему она их хранила? Известно было только ей самой и Богу. Рубашки были ношеные, но, по сравнению с Колькиной, казались совершенно новыми. Татьяна Фёдоровна была хорошей хозяйкой. Рубашки сияли чистотой и были отутюжены. К ним нашлись штаны и уже совсем неожиданно детские сандалии.

Колька просто оторопел от такого подарка. В его глазах читались одновременно и восторг, и восхищение. Ребёнок был счастлив. Татьяна Фёдоровна собрала кой-какие гостинцы, сложила подарки в пакет и проводила парнишку до ворот.

Колька Светлов тянулся к знаниям изо всех сил. Учился он хорошо. После восьмого класса поступил в суворовское училище, затем в высшее военное. Стал офицером, лётчиком и достойным человеком.

Шаман вернулся мыслями к девочке, опустился перед ней на корточки, взял за ручку:

– Как зовут тебя, малышка?

– Мэнэ Галэю клычуть, а тэбэ як?

– Меня дядя Шаман зовут, а где твои папа и мама?

– Мама з татом помэрлы, йих бомбою вбыло, бомба в будынок наш потропыла, а мэнэ вдома не було, я у титкы Наташи була.

– А с кем же ты живёшь, Галя?

– Я живу з бабусэю, вона стара и зовсим нэ може ходыты. Я хлибця бабусе занэсу, покормлю йийи. – Ребёнок говорил об этом спокойно и рассудительно, отчётливо понимая, что произошло, и смирившись с этим.

Ком подкатил к горлу Шамана, он не сразу совладал с собой, – настолько трагедия, рассказанная устами ребёнка, ошеломила его. Он не сразу совладал с собой. Так бывает, что солдат, офицер, привыкший в своей жизни, кажется, ко всему, испытавший и вкус побед, и горечь потерь, живущий суровой правдою войны с её поминальным звоном, вдруг чувствует себя беспомощным перед суровой правдой жизни.

– Хорошо, ты поиграй тут пока, а я зайду в магазин, куплю тебе чего-нибудь покушать.

– Галчонок, а ну, иды до мэнэ! – раздался за спиной женский голос.

Шаман обернулся и увидел женщину, сидящую на импровизированном прилавке, сооружённом из ящиков для снарядов. Он видел её и раньше, она частенько торговала у магазина молоком, сметаной, пирожками.

Девочка подбежала к женщине, та протянула ей пирожок, завернув в салфетку:

– Кушай, дытыно, я скоро молочка тоби налью.

Девочка взяла пирожок, отломила кусочек, а оставшуюся часть аккуратно убрала в карман.

– Да не ховай ты його, йиж, я для бабусы щë дам тоби, – всплеснула руками сердобольная женщина.

У Шамана, пережившего и испытавшего за свои пятьдесят с лишним лет, казалось бы, всё, что можно было пережить, предательски защипало в глазах.

Эта кроха сама ведь голодная, а думает о бабушке, чтобы накормить её. Что-то в этом мире не так – сломалась модель мироустройства, коль малые дети заботятся о взрослых, а не наоборот. Он зашёл в магазин, забыв, зачем приехал сюда вообще. Стоя в очереди, он думал об этой крохе: «Дитя войны, что ей пришлось пережить, как она с этим будет жить, когда вырастет? Сколько ещё их, таких же обездоленных, забытых, предоставленных самим себе и брошенных во взрослую жизнь детей?» Он осмотрел прилавки, купил хлеба, молока, конфет, печенья, колбасы. Заметив в товарном отделе детские вещи, попросил продавца подобрать что-то для девочки пяти-шести лет, купил два платья, колготки, маечки и сандалии.

Вышел на улицу, девчушка топталась у двери.

– Держи, Галчонок, кушай сама и бабушку корми, а вот это будешь носить, – протянул ей пакет с обновками.

– Ой, дякую, дядько, так богато! Пакет-то мени важко будэ нэсты, нэ сможу. Допоможить мэни, будь ласка!

– Ничего, мы сейчас сядем в машину и отвезëм тебя до дома к бабушке. Хорошо? Ты беги пока к машине, дядька Коля поможет тебе в машину забраться, а я сейчас подойду.

Он подошёл к женщине с пирожками.

– Давно она здесь так обитает?

– Да как в декабре ВСУ ракетами ударили по селу, в их дом и попала. Отец с матерью погибли, а она у соседки в это время была. Зинаида её к себе забрала, да стара она, совсем из дома не выходит, по дому ещё кое-как ползает. У Оксаны сестра в Симферополе живёт, она должна в конце месяца приехать и забрать девочку к себе, а пока мы подкармливаем кто чем может.

Женщина хорошо говорила на русском и на украинском. Он ещё раньше заметил: люди из уважения к солдатам в разговоре с ними переходили на русский, ну в крайнем случае на суржике общались.

– Вы ей обновку купили? Спасибо вам, я вечером зайду к ним, умою да переодену.

Умостившись на сиденье рядом, девочка ухватила ручонками Шамана за руку и с благодарностью смотрела на него, пока они ехали.

– Ты откуда у нас такая красавица и зовут тебя как? – шутливо спросил Зуб.

– Я тут живу, менэ Галэю клычуть.

– Ну дорогу-то покажешь, Галина? Куда мне тебя везти?

– А дывысь в кинци вулыци большой будынок, за ным звэрнуть, и тама хата моя будэ.

Зуб отцепил с лобового стекла висевшую там игрушку – плюшевого зайчонка, который был почему-то синего цвета, но с белой мордочкой, – и протянул девочке:

– Держи, Галчонок, играй.

– Дякую, дядько. – Она взяла игрушку и, поцеловав зайчонка в нос, прижала его к груди.

Через пару дней Шаман вновь встретил Галю у магазина. Она узнала его и радостно подбежала поприветствовать. На ней было новое платье и сандалии.

– Здрастуй, дядько Шаман, дывысь я в твому платье.

– Здравствуй, Галчонок, ты прямо красавица, носи на здоровье. Ну как ты? Кушать хочешь?

– Не, дякую, я вжэ пойила.

– Ну пойдём, я тебе тогда шоколадку возьму.

В магазине девочка показала на «Алёнку», он купил, и они вышли из магазина.

Через пару недель он, вернувшись с передовой, вновь встретил девочку. Она подбежала, поздоровалась и поделилась радостной новостью.

– Титка скоро прийиде и забере мене до себе, в Крым жить, – сказала девочка с улыбкой.

– Ну вот и отлично, будешь в Чёрном море купаться и загорать, – по-отечески ласково сказал Шаман, погладив её по головке.

Он отметил: у неё даже улыбка взрослая, дети так не улыбаются, но в душе порадовался, что закончились у этой крохи трудные времена.

Дай Бог забыть ей весь этот ужас и хоть на время вернуться в настоящее детство.

Будь счастлива, Галочка, пусть жизнь твоя сложится удачно и ты никогда больше не испытаешь того, что пришлось тебе испытать…

Эпилог

Осень подзолотила горделивые ясени, нарядные липы, брызнула багрянцем на листья величественных клёнов. На длинных нитях паутины путешествовали яркие паучки, пытаясь догнать уходящее лето. Был погожий, солнечный и тёплый осенний день. В парке Симферополя, что недалеко от железнодорожного вокзала, было немноголюдно и как-то особенно уютно. Ещё работали небольшие фонтаны, искрясь бриллиантовым блеском своих струй в лучах полуденного солнца.

По дорожке вприпрыжку бежала девчушка. Её золотистые, под цвет солнца, волосы были аккуратно заплетены в две косички. Розовое платье с белыми рюшками ладно сидело на ней, а под стать ему розовые босоножки создавали почти киношный образ.

Девочка обернулась на женщину средних лет, неторопливо шагающую по дорожке, и, широко улыбнувшись, помахала ей ручкой, в которой держала небольшого плюшевого зайчонка, почему-то синего цвета, с белой мордочкой.

Женщина жестом руки позвала девочку, и та прытко подбежала к ней, взяла свободной ручкой её за руку, и они вместе неторопливо направились к выходу. Со стороны казалось, что гуляет любящая мама со своей дочерью. Ничто внешне не напоминало, что в жизни этой чудесной девочки произошла ужасная трагедия. Может быть, только особенный взрослый детский взгляд её широко открытых небесно-голубых глаз.

Читатель ещё встретится с Галчонком на страницах произведений автора, узнает, как сложилась её судьба, какие мысли наполняют детское, но невероятно большое и доброе сердце…

Журавли

Памяти всех не вернувшихся из боевых выходов

Тревожную тишину разрезал противный свист мины. Ударившись о землю недалеко от дома, у которого укрылись бойцы разведгруппы, она разорвалась с оглушительным треском, подняв столб дыма вперемешку с комьями земли. По стене дома и по веткам стоящего рядом дерева смачно зашлёпали осколки.

– К бою, по местам! – скомандовал командир группы с позывным Зенит.

Группа занимала неплохую позицию среди наваленных друг на друга толстенных, в два-три обхвата, тополей. Сырая и мягкая древесина тополя практически не давала щепы при попадании в неё осколков, пуль, что было большим преимуществом этого дерева, поскольку при взрыве щепки становились дополнительным источником поражения. К тому же брёвна надёжно маскировали и защищали от дронов.

Разведгруппа, командиром которой был Зенит, получила задание провести разведку боем на околице села Волчанки, где организовала оборону 57‐я ОДШБр ВСУ. Помимо него, в группе было пять человек: Гром, Петля, Муха, Кум и Серый. Они должны были спровоцировать противника на огонь, чтобы обнаружить его огневые точки для последующего нанесения удара артиллерии.

На исходной позиции парни из миномётки кинули несколько мин с дымами. Они под прикрытием дымовой завесы, скрытно, как он думал, по оросительному каналу миновали пустырь, отделяющий их от крайней улицы, и обосновались на взгорке у полуразрушенного дома. Было понятно, что их обнаружили, и как будут развиваться события – известно только Небу.

Пятачок, на котором закрепилась группа, в одно мгновение превратился в филиал ада на земле. Били одновременно 82‐й и 120‐й миномёты, СПГ. Ухали один за другим разрывы миномётных снарядов. Хлёстко, со звоном взрывались гранаты СПГ. Было впечатление, что всю огневую мощь обороны вэсэушники обрушили на этот несчастный клочок земли. Причём били прицельно, куда надо, а значит, знали координаты.

– Дрон, наверное, срисовал нас всё-таки, когда по меже двигались, – обратился Зенит к Мухе, занявшему позицию справа от него.

– Он, падла. Ты видел, как прицельно бьют? Уроды. Видать, скинул цифры арте.

Слева с пригорка злобно залаял АГС, плюясь остервенелой пеной своих паскудных гранат. Бойцы больше всего не любят его за то, что ранения от ВОГ всегда сложные. Тонкие извилистые осколки очень плохо извлекаются и часто навсегда остаются в теле раненого бойца немым свидетельством войны, регулярно напоминая о себе болью.

Первые гранаты легли метрах в пятидесяти от укрытия.

– Пристреливаются, суки, – сквозь зубы процедил Зенит. – Сейчас скорректируются, и жить нам, сколько продержимся.

– Что будем делать, командир? – с тревогой спросил Муха.

– Кобыле хрен приделаем и за мерина продадим. Откуда я знаю?

– Зажали нас, ни назад ни вперёд. И там, и там мёртвая зона. Выбраться под таким огнём шансов нет. Ляжем тут все.

– Не каркай, братуха, и не хорони себя раньше времени, – ободряюще подмигнул Зенит, – час-полтора осталось, и стемнеет. Даст Бог, продержимся, а потемну парами попробуем выскочить.

– Дрон, наш проводник, видел, где мы. Может, помощь будет или арта наша в ответку сработает.

– На може нет надëжи. Помощи ждать нам неоткуда. Сюда сейчас даже мышь не проскочит. Маякни Куму с Серым, чтоб правее метров на десять ушли – сидим сильно кучно.

Муха знаками показал бойцам сменить позицию и вопросительно повернулся к Зениту. Тот внимательно изучал прилегающий участок.

– Поставленную задачу мы выполнили, хлопцы вон все карты открыли. Будем теперь решать задачу, как выбраться отсюда, – ответил тот на его немой вопрос.

Обстрел не прекращался. Небо почернело от дыма, разрывов, в воздухе стоял терпкий смрад тротила. Слева заработал крупнокалиберный пулемёт. Пули с хлюпаньем впивались в стволы деревьев, но бойцы по этому поводу особо не тревожились. Толстые брёвна тополей пробить пулемёту, даже крупнокалиберному, не под силу.

Другое дело АГС: пристреляется точнее и гранаты начнут сыпаться в расщелины. Если его не заткнуть, он рано или поздно достанет всех…

От дыма, гари и адреналина ужасно хотелось пить. Зенит сунул руку в разгрузку, где обычно носил небольшую фляжку с водой. Карман был пуст.

«Выронил, наверно?» – подумал он.

Потом вспомнил: когда собирались, он, набрав воду, поставил фляжку на стол и стал надевать разгрузку. В это время в комнату вбежал Кум и сказал, что всю группу срочно вызывает к себе Змей – командир роты. Второпях он и оставил её на столе, о чём сейчас жалел.

Разведрота 132‐го полка 53‐й ОМСБр квартировалась в селе Кринице, что недалеко от Волновахи. Село совсем небольшое, в нём даже магазина не было – только лавка передвижная. Когда он вспомнил про воду, шагая по улице к командирской хате, купить её было негде. Потом в суете сборов и вовсе забыл об этом.

Метрах в семи был удобный выступ, откуда можно было отработать по АГС, но для этого надо было перелезть через брëвна и открыться на пару секунд. Левее заняли оборону Гром с Петлёй.

– Гром, прикройте меня. Где Петля?

– Двести Петля, осколок прямо в висок, под шлем, даже не ойкнул. Вон он у камня.

– Принял, давай сам. Две длинные, две короткие.

– Подсоби Грому, – повернулся Зенит к Мухе, – на раз-два – ноль.

– Лады, командир, сделаем.

– Раз-два, два – ноль! – скомандовал Зенит и, согнувшись в пружину, обхватив руками пулемёт, прихватив запасной короб, перекатился через бревно и броском бросился под выступ.

От напряжения лоб покрылся испариной, спина под бронëй стала липкой от пота.

«Стареешь, брат, – с ухмылкой подумал он про себя, – на покой тебе надо. Дай Бог, выберемся отсюда, больше ни ногой на войну!»

Заняв позицию под выступом, установил пулемёт, упëр сошки в выступающий из земли валун и замер на секунду в ожидании, выискивая глазами цель. Сейчас уже он был охотником, выслеживающим свою добычу, и решал, как ему лучше накрыть расчёт.

В бою часто время замедляет свой бег либо совсем останавливается. Порой тебе кажется, что ты непозволительно долго принимаешь решение, а по факту проходит лишь мгновение.

Вновь глухо залаял АГС. Теперь гранаты ложились на их позиции.

Справа вскрикнул и застонал Муха. Зенит даже не обернулся. Он хищным взглядом впился в кусты на пригорке, метрах в семистах, и, заметив характерные дымки, нажал на спусковой крючок.

Разрядил полкороба одной очередью, прекратил огонь, чтобы не перегреть ствол. По трассёрам, которые предусмотрительно вставил в ленту, было видно, что пули ложились точно в цель. АГС замолчал. Для убедительности отпустил в сторону врага ещё две длинные очереди и, только опустошив короб и убедившись, что выполнил задачу, повернулся к Мухе.

– Куда тебя? Сильно?

Муха не отвечал. Свернувшись калачиком, он лежал между брëвен и тихо стонал. Прошипела полька, паскудная мина, которая не издавала характерного свиста и не давала возможности предугадать прилёт. Ударила в бревно рядом с Мухой, тот дёрнулся и затих. Было понятно – он тоже двести.

– Муха минус, – обратился Зенит к Грому.

– Твою мать! А Серый с Кумом как?

– Не знаю, мне отсюда их тоже не видать. Надеюсь, живы.

– Командир, левее меня на десять часов, метров сто – сто пятьдесят, вижу движение. Три-четыре фигуры за трансформаторной будкой.

– С фланга решили зайти хлопцы. Дай по ним карандашом с трубы, пусть остынут.

Зенит только на войне узнал, что у РПГ‐7, самого надёжного гранатомёта в мире, есть не только кумулятивные гранаты. Есть, например, тандемные – «Резюме», термобарические – «Танин». А ещё есть осколочная граната – «Осколок ОГ‐7В».

На самом деле это достаточно серьёзный боеприпас, напоминающий по форме карандаш с множеством колец. Он несёт в себе до 1000 осколок, и площадь в 150 квадратных метров покрывает сплошным, плотным осколочным полем. Уцелеть под этим полем очень сложно, а если ты не в окопе, то практически невозможно.

– Я тебя прикрою, – сменив короб и развернувшись в сторону Грома, сказал Зенит. – Давай! – открыв огонь по флангу, крикнул он.

Гром привстал из укрытия. Выстрел – и граната, издавая шипящий звук, ушла в цель. Парень сработал как надо, осколок лёг аккурат под трансформатор, и, рупь за сто, ребята там этому не были рады.

Место, откуда работали пулемёт с гранатомётом, на той стороне наверняка засекли – нужно было быстро менять позицию.

– Отходи за угол дома, я прикрою! – крикнул Зенит Грому и, прильнув к пулемёту, открыл огонь.

Гром, пригнувшись, насколько это было можно, короткими перебежками скрылся за углом.

В ту же секунду в дерево абрикоса, стоящего у дома, попала сто двадцатая. Она разворотила дерево: оторвав макушку, швырнула её на крышу дома, раскидав вокруг ветви.

Зенит не слышал взрыва, было ощущение, что прямо в голове ударили в колокол. Он почувствовал боль и жжение в левом боку, понял, что ранен. Попробовал перевернуться, но ноги отказывались его слушаться. Ухватив правую ногу под коленом, с усилием перевернул себя. От этого движения потемнело в глазах, и он потерял сознание.

По занятой ими позиции одна за другой ложились мины, перемалывая деревья и смешивая их с землёй, непрестанно долбил пулемёт.

Спустя какое-то время в ответ заработала наша артиллерия. Зычно ухали крупнокалиберные снаряды гаубиц и САУ. Выпью болотной запели в небе снаряды «Градов», перемалывая в кашу линию обороны противника. Сценарий Армагеддона изменился и, усилившись многократно, обрушился на врага. Наступила тишина.

Он лежал на спине, устремив взор к небу, по которому неспешно тянулся журавлиный клин, оглашая окрестности своим курлыканьем. Журавлям не было никакого дела до того, что творится внизу, что там война и гибнут люди. Они летели на север к местам своих гнездований.

«Летит, летит по небу клин усталый, летит в тумане на исходе дня» [1], – пронеслись в голове слова легендарной песни М. Бернеса.

Отведя взгляд, безучастно посмотрел на лежащий рядом, искорëженный осколками пулемёт. Ему больше не было больно – просто стало как-то холодно и неуютно. Зенит понимал, что умирает, но это его не пугало.

Он знал, куда шёл, был готов к этому. Ему представлялось, что просто уходит куда-то по делу и непременно скоро вернётся.

Тревожно было только за Настюшку, его любимую дочурку.

«Как она без меня? Кто ей поможет войти во взрослую жизнь? – озадачился он. – Эх, не сдержал я своего обещания, Настюша, не свозил тебя на море, ты уж прости отца, не обижайся, любимая».

Скупая мужская слеза скатилась по щеке.

Силы оставляли его, глаза застилала пелена, голубая, как небо. Навалилась какая-то нечеловеческая усталость, усилился озноб.

Он прикрыл глаза и провалился в полузабытьё. Привиделась его мама Степанида Ивановна, всегда добрая и ласковая женщина.

Вдруг увидел себя мальчиком. Вот он, набегавшись на улице и озябнув до клацанья зубов, прибежал домой. Быстренько скинув пальто и валенки, забравшись к маме на колени, прячется у неё на груди, прижавшись всем телом. От мамы вкусно пахнет домашним хлебом, ему тепло и уютно.

Он открыл глаза, взглянув на небо. Проводил взглядом улетающий журавлиный клин и вновь погрузился в забытьё.

Теперь мама, сидящая у печи, ласково говорила с ним, манила к себе:

– Иди, Санечка, на ручки ко мне, я тебя согрею, а то озяб совсем.

– Иду, мамуля, – отвечает он, делает шаг и проваливается в густой синий туман.

Спи спокойно, солдат. Славен был твой путь!

Флаг Победы

Тор в задумчивости сидел на крыльце домика смотрителя оросительной системы, чудом уцелевшего под непрерывными обстрелами и бомбёжками. Что пережил этот многострадальный дом, знает только он. По нему вэсэушники били из танков, миномётов, гаубиц, много раз сбрасывали фугасы вражеские дроны. Но, вопреки судьбе и злому року, весь посечённый осколками, с продырявленной крышей, он оставался целым, назло врагу и на радость нашим бойцам, вдохновляя их своей неуязвимостью.

Подошёл замкомандира 1‐й роты Малыш, поздоровался и присел рядом.

– Комбат задачу поставил – провести разведку по ферме и занять её малой группой, обозначив наше присутствие там, силами моей роты. Там же подходы все заминированы, а проходы в полях наверняка знаешь только ты. Прогуляешься с нами вечерком? А то, не ровён час, пацанов на своих минах положу.

– Конечно, какой разговор, сбегаем, проведу как у себя дома.

Ферма находилась в серой зоне, километрах около двух от позиций. Она регулярно с переменным успехом переходила из рук в руки, как переходящее знамя соцсоревнований. Вэсэушники часто использовали её для обстрела наших позиций восьмидесятыми миномётами, и она с обеих сторон находилась на линии огня.

– Лады, договорились, – поднялся Малыш, он сегодня не в пример был немногословен.

Обычно весельчак и балагур, он задумчиво посмотрел на небо, прошептал что-то неразборчиво, перекрестился и пошёл к окопам.

Война быстро вносит свои коррективы в мировоззрение, взгляды, привычки людей, их ценности, правила и устои. Здесь атеисты начинают креститься, потомственные интеллигенты кроют отборным матом, как заправские сапожники, некурящие курят, непьющие выпивают. Тут, как нигде, быстро проявляются истинные качества человека.

Тор зашёл в домик, включил газовую плитку, поставил чайник, достал из спальника карту минных полей, разложил и склонился над ней, изучая и вспоминая маршруты движения и проходы. Он, вероятно, тоже уверовал в неуязвимость домика и, несмотря на требования и даже приказ комбата БАРСа переселиться в блиндаж, продолжал жить в нём и наотрез отказывался переселиться. Тор – мужчина под шестьдесят, бывший прокурор, а ныне замполит второй роты, несмотря на преклонный для солдата возраст, был деятельным и неутомимым воином, причём далеко не робкого десятка.

На оборудованной смотровой площадке, рядом с блиндажом командира взвода, накрытой массетью, устроились Ворчун, Шаман и Фокс. Вечерело. Майское безоблачное небо Запорожья подёргивалось синевой, наполняя окружающее пространство прохладной тишиной. Обстрелы, не дававшие высунуть голову из окопа весь день, стихли, и можно было немного расслабиться. Взводный Ворчун отхлебнул кофе из солдатской кружки, сладко затянулся сигаретой.

– Парни, есть совершенно безбашенная, но интересная идея, – заговорщически подмигнул он Шаману с Фоксом.

– Что, кота твоего за языком послать? – как всегда, схохмил Фокс, взял на руки рыжего котёнка, найденного где-то Ворчуном, и вопросительно посмотрел на взводного.

– Оставь Кита в покое, он и так дважды контуженный.

Кит – так звали котёнка – услышал голос хозяина и немедленно перебрался к тому на колени.

– Завтра Девятое мая, День Победы, – продолжил Ворчун. – У нас есть флаг, давайте поздравим нациков с праздником. Ночью выдвинемся на ферму и установим флаг на крыше. Представьте, как они охренеют, когда утром увидят наш флаг у себя под носом.

– Я за любой кипеж обеими руками, засиделись в окопах, проветримся, косточки разомнём, – поддержал Ворчуна Шаман.

– Шаман, я знаю, тебе одинаково: что водка, что пулемёт – лишь бы с ног валило. Ты же видел ночью, оттуда их пулемёт работал и полька. А если они сейчас там? Положат всех нас вместе с флагом, – возразил Фокс.

– Ты что, очкуешь, мой боевой друг Фокс? На тебя это не похоже, – поддел того Шаман. – Не хочешь ты, вон Зенита с собой возьмём, он давно просится на дело серьёзное, задолбался по птичкам стрелять.

– Не очкую я, а уточниться надо. Тор там два дня назад всю полку на подходе ОЗМ нашпиговал. В темноте нарвёмся на его подарки, весело будет. Надо с ним поговорить, чтоб с нами пошёл, он тропу знает и ходит там как дома.

– Тор тоже всегда за любой кипеж: думаю, с радостью согласится на такую авантюру.

За разговором не заметили, как подошёл Малыш, оставшийся на позиции за командира роты.

– О чём сыр-бор, братья славяне? – поприветствовал он присутствующих, пожал каждому руку и присел на ящик из-под снарядов.

Ворчун изложил ему свой замысел.

– Неплохая идея, – выслушав, сказал Малыш. – А теперь послушайте мою, она поинтереснее будет и повеселее. Комбат поставил задачу – сегодня ночью занять ферму, закрепиться и удерживать её до подхода штормов. Те через два дня должны подойти и оборудовать там свои позиции. Ну а вашу идею с флагом одобряю, можем совместить, так сказать, приятное с полезным. Ворчун, возьми с собой Шамана, Фокса, Пуму, Гималая, Мордвина, и Тор с нами пойдёт проводником. Выдвигаемся от крестика в двадцать один тридцать, с собой трубу и пулемёт возьмите обязательно.

– Ну вот, а ты боялась, даже юбка не помялась, – широко улыбнулся Шаман и подмигнул Фоксу. – Видишь, всё само собой разрешилось.

Малыш встал, поправил броню и направился в сторону поста. Ворчун поднял свою разгрузку, осмотрел внимательно.

– У нас в запасе три с половиной часа, давайте собираться. БК берём по максимуму, трубу пусть Гималай возьмёт, с пулемётом Пума, и пару коробов на двести захватите.

– Шаман, ты к себе? – спросил Фокс.

– Да. Пойду ствол почищу, БК проверю.

– Ставь чайник, я через полчаса к тебе подбегу.

– Принято. Я у тебя в блиндаже колбаску такую ничёшную видел, захвати кусочек, бутеры сделаем. У меня сыр и масло есть.

– А это парни вчера до деревни бегали, прикупили. Захвачу, конечно.

Шаман поставил чайник, разобрал автомат, достал ветошь. Руки чуть подрагивали от адреналина и ощущения предстоящей вылазки. Подтянулся Фокс, налили чаю, сделали по паре бутербродов и с удовольствием принялись за них.

– Ну что, ты у своих богов спросил, Шаман, всё нормально будет?

– Не знаю, предчувствие какое-то нехорошее, а может, просто адреналин нерву подымает.

– Крайний раз, когда у тебя предчувствие было хреновое, нас так шрапнелью накрыли, что мы еле выползли с трёхсотого. А ты ведь всех просил тогда не ходить туда после обеда. Не нравится мне это.

– Сейчас просить не буду. Просто чувствую, что не просто нам будет, а идти надо. Не заморачивайся, прорвёмся, больше раза не убьют.

– Хорошо тебе говорить, у тебя дети взрослые, а мои, если что, сиротами останутся.

– Можно подумать, это я тебя в добровольцы записал. Отвечаю: с тобой точно всё в порядке будет.

– Смотри, если я к тебе с того света приду и предъявлю за базар, – засмеялся Фокс.

– Договорились. Дай вкусную сигаретку.

Фокс достал «Кэмэл», протянул Шаману. Закурили молча. Сейчас не нужно было слов – каждый понимал это.

Незаметно подошло время, группа собралась на крестике. Малыш проверил экипировку, БК и поставил задачу:

– Идём до шестисотого, там делимся на две группы и заходим на ферму с двух сторон, проводим разведку, осматриваем боксы и занимаем позиции.

До шестисотого дошли бойко, эту тропу знал каждый и мог пройти по ней с закрытыми глазами.

На крайнем посту их встретил Белый, старший наряда.

– Белый, поднимай всех, расставляй по точкам, и до нашего возвращения находитесь в полной боевой: если что, прикроете нас, – распорядился Малыш.

– Принял! Вы надолго?

– Как Бог даст.

Перегруппировались, ещё раз проверили экипировку, чтоб ничто нигде не бряцало, и гуськом двинулись по тропе в сторону фермы. Первым шёл Тор, замыкал группу Ворчун. Таких тёмных ночей сибиряк Шаман никогда не видел, и они действовали на него угнетающе. На расстоянии вытянутой руки не было видно ни зги. Идти приходилось на ощупь, больше ощущая, чем разглядывая спину впереди идущего.

В висках гулко стучало, во рту пересохло, по спине под бронёй предательски холодным ручейком сбегал пот.

«Что, ссышь, брат? – сам себя спросил Шаман и сам же ответил: – Да, ссыкотно, конечно». Но больше всего он боялся не встречи с противником, а того, что оступится в темноте, наступит на свою же мину и останется без ног. Время тянулось как резиновое: казалось, конца и края не будет этим несчастным пятистам метрам и они растянулись на целую вечность.

– Шаман, ты что топаешь как слон? – зашипел сзади Фокс.

– Иду, как все, это тебе кажется. – Шаман понял, что и у того нервы на пределе.

В таком состоянии слух обостряется, и любой шорох звучит как пушечный выстрел.

«Значит, не один я поссыкиваю», – с удовлетворением отметил он и пошёл дальше более уверенно.

Наконец-то вышли на исходный рубеж. Осталось метров двести – двести пятьдесят. Там разделились на две группы. Подошёл Тор.

– Смотрите, парни, пойдёте вдоль колючки. От неё влево-вправо метров пять мин нет. Выйдете аккурат на правый угол, упрётесь в сгоревший бензовоз. Мы зайдём с левой стороны и на углу стукнем по металлическому профилю. Если всё будет тихо, начинаем работать.

Фокс, Шаман, Гималай двинулись направо, ориентируясь на колючую проволоку, растянутую по полю. Благо заброшенные с войны поля густо заросли амброзией, и можно было идти в полный рост, не опасаясь быть замеченными, да и теплак сквозь такие заросли больше чем на пятьдесят-семьдесят метров не просматривал, конечно, если кто-то не наблюдал с крыши. Подойдя к бензовозу, парни перевели дыхание, притихли, отчаянно вглядываясь и вслушиваясь в темноту.

Через пару минут послышался металлический стук по листу железа. В то же мгновение ночную тишину разорвала гулкая пулемётная очередь, раскроив небо трассёрами пополам. Парни присели, по направлению огня было понятно, что он ведётся по второй группе. К пулемёту присоединилась автоматная трескотня – пошёл ответный огонь.

– Значит, парни живы, раз отстреливаются, – наклонившись к Шаману, хрипло прошептал Фокс. – Что делать будем? Через эту чепуру мы их из автоматов не достанем, только себя обнаружим.

– Есть идея, – ответил Шаман. – Гималай, дай сюда трубу и подсумок с морковкой. Я заберусь на бензовоз, лупану по огневой точке, а вы тем временем бегом на угол здания. Оттуда метров двадцать, не больше, гранаты достанут.

Шаман схватил РПГ, именуемый бойцами трубой, и быстро взобрался на бампер бензовоза. Снял предохранитель и почти наугад выстрелил в темноту. Взрыв, яркая вспышка – пулемёт стих. Он быстро вставил вторую гранату и, уже прицелившись, дослал её туда, откуда до этого стрелял пулемёт. После второго взрыва рядом зычно хлопнули разрывы гранат.

«Одна, ещё одна, ещё две», – автоматически посчитал Шаман.

Это работали уже Фокс с Гималаем. К ним присоединились Ворчун с Тором, накрывая точку огнём. Минут через пять всё стихло.

– Ворчун, вы живые? – спросил Шаман.

– Пума у нас двухсотый, Малыш трёхсотый. Давайте по одному через цех к нам. Глядите в оба.

Фокс с Шаманом осторожно подкрались к огневой точке, осветили её ультрафиолетовым фонариком. Под фундаментом было грамотно оборудовано пулемётное гнездо, на полу лежало три трупа нациков, судя по характерной нарукавной нашивке. В глубь цеха вели следы и пятна крови, ярко светившиеся в ультрафиолете. Осторожно пройдя по следам, вышли на восточную сторону цеха, там небольшой пустырь и лесополка, куда уходили следы. Преследовать не стали. Ночью это опасно – можно нарваться на засаду или на растяжку. Вернулись к остальным.

После боя были на адреналине. Во рту пересохло, потряхивало. Ворчун достал фляжку. Все по очереди сделали по глотку.

– Как с Пумой получилось? – спросил Фокс Ворчуна.

– Да хрен его знает, темно же, как у негра в жопе, хоть глаз коли. Что за место, твою мать! – выругался Ворчун и сплюнул. – Видел, он поднялся с пулемётом, видно хотел позицию сменить, и тут же упал. Малыш к нему – и тоже лёг рядом. Мы с Мордвиным и Тором давай по ним садить сколько сил было. Потом вы трубой отработали, Мордвин ближе перебежал, гранатами их закидал, и вы тоже видели. Я к Пуме – он не дышит, пуля в шею, навылет, и сразу наповал. Я к Малышу – тот стонет, живой. Одна пуля попала в броню, пробила два магазина и в плите застряла, но рёбра по ходу поломала Малышу; вторая в плечо, навылет, и в ногу третья. Мордвин подтянулся, Тор перевязал Малыша, промедол колоть не стали, а то отключится, не вынесем, сказал – потерпит. Вышли по «Лире» на штаб, НШ приказал отходить. Но флаг всё равно поставим. Зря, что ли, тащили его сюда?

Мордвин, как кошка, одним прыжком взобрался на крышу, ему подали заранее приготовленный флагшток, и тот вязальной проволокой закрепил его к громоотводу. Собрали оружие, документы ликвидированных боевиков. Пуму оттянули до края лесополки, решив, что вернутся за ним утром. У Тора в рюкзаке оказалась как нельзя кстати сетка-носилки. Уложили на неё Малыша и двинулись.

Выходить решили прямо на дорогу, ведущую в Н-ское, по тропе с носилками было не пройти. Только дошли до шестисотого, как ферму накрыли артой, отработали сразу и гаубицей, и миномётом, присоединился танк.

– Вовремя мы ушли, – сказал Ворчун, – плотно накрывают, мало бы не показалось. Пуму только жалко: второй раз убьют.

– Ему теперь всё равно, завтра ребят отправлю, вынесут, – сказал Тор. – Давайте до дома, парни. Все молодцы, отработали как надо.

Проснувшись утром, Шаман первым делом взял бинокль и поднялся на бруствер. Посмотрел на ферму. На крыше красиво развевался российский флаг.

– С праздником, парни, с Днём Победы, – с улыбкой произнёс он.

Позднее от ребят из разведки узнали, что вэсэушники действительно подумали, что мы заняли ферму, и отступили. Через два дня уже спокойно на ферму зашли штормы. Так что не зря ты жизнь свою отдал, Пума…

Прогулка в ад

На дворе стоял конец февраля: дни стали длиннее, солнце выше, заметно потеплело. Уже совсем скоро появится зелёнка, что позволит вэсэушникам снова засылать по пересохшему руслу водохранилища свои ДРГ на позиции наших войск.

Дачный посёлок, занятый бойцами БАРСа на берегу водохранилища, представлял особый интерес для противника, поскольку находился на стратегическом направлении и позволял делать вылазки вглубь фронта.

Русло водоёма в этом месте всего двести-триста метров. Пересохшее после того, как вэсэушники взорвали под Херсоном дамбу, оно уже изрядно покрылось растительностью, которая неплохо маскировала.

Группа бойцов БАРСа: Шаман, Мамай, Белый, Кум, Тайгер – и ещё восемь человек с восходом солнца выдвинулись на боевое задание.

Группе была поставлена очень непростая задача. Нужно было провести разведку местности, определить в непосредственной близости объекты для размещения скрытых НП, маршруты движения наших групп быстрого реагирования с учётом возможных передвижений противника. Кроме того, необходимо было составить карту, определить место организации огневых засад, которые будут ставить заслон и ликвидировать ДРГ.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Строки из песни «Журавли», слова Р. Г. Гамзатова, музыка Я. А. Френкеля.

Вернуться