Надежда Каспийских
Семьдесят первый километр

Глава 1. Ёлка в дыму

Мир, в который я пришла и который запомнила, был горьким на вкус. Он въедался в слизистую носа тонкими, едкими иглами, щипал глаза до слёз и ложился на язык противной, липкой плёнкой. Это был не просто запах – это был целый симфонический оркестр отчаяния, где каждая нота знала своё место. Основа – тяжёлый, прогорклый шлейф махорки и дешёвых папирос «Беломор», который, казалось, замешан не на табаке, а на жжёной пыли и той особой тоске, что накапливается в углах неуютных квартир. К нему примешивалось что-то кислое, уксусно-затхлое – запах немытой посуды, оставленной на ночь в раковине в луже остывшего жира, и тряпки, которой вытирали стол, но которая сама давно стала источником вони. И поверх всего – та самая резкая, химическая нота, от которой першило в горле и сводило скулы. Позже я узнаю, что это называется «перегар», но в пять лет это был просто запах моей матери по утрам. Запах кухни, запах её старого махрового халата, запах жизни, которая шла мимо меня, утекала в сизую, вязкую дымку над переполненной пепельницей и на дно гранёного стакана с мутными разводами на стенках, похожими на карту несуществующих архипелагов.

Мать пыталась с этим бороться. Иногда, в редкие, хмурые утра, когда её взгляд, обычно скользящий мимо, вдруг цеплялся за жирный круг на столе или гору немытой посуды, в ней просыпалась ярость. Немая, сосредоточенная.

– Всё! Хватит! – бормотала она тогда себе под нос, и это было страшнее крика.

Она драила полы хлоркой, от которой потом щемило в груди и слезились глаза. Распахивала настежь форточку, впуская внутрь колючий морозный воздух, который бил в лицо, как пощёчина. На час-другой становилось легче дышать. Но этот чистый, чуждый холод выветривался, а старый, родной запах – нет. Он не жил в воздухе. Он жил глубже. Въелся в обои, пожелтевшие возле стола, в ткань занавесок, в дерево старого комода с отколотой ножкой. Он был в шерсти нашего выцветшего дивана, в ворсе коврика в прихожей, который когда-то был красным, а теперь стал грязно-розовым. Он был в нас самих. Я чувствовала его на своих волосах, когда забиралась с ногами на диван, и он преследовал меня даже в детском саду – мне казалось, другие дети отходят от меня чуть дальше в раздевалке, потому что слышат этот невидимый, липкий шлейф моего дома. Это был запах бедности, которая не в отсутствии денег, а в отсутствии надежды. Запах усталости, ставшей постоянным состоянием. Запах тихого, медленного распада, который слышен только в абсолютной тишине.

Но в тот день был ещё один запах. Настоящий, дерзкий, живой. Запах хвои. Не просто «ёлковый», а глубокий, смолистый, морозный, с оттенком колючего инея. Бабушка принесла ёлку с рынка. Не последнюю, не кривую, не облезлую – бабушка всегда находила деньги на самое необходимое, а ёлка для ребёнка, видимо, в её глазах так и оставалась Святым Делом, ритуалом, от которого нельзя отступать, даже если мир вокруг рушится. И ёлка была не просто «найдена». Она была шикарной. Пушистой, высокой, почти до потолка, с густыми, тёмно-зелёными лапами, которые ещё хранили в себе холод улицы, запах снега и далёкого, невиданного мною леса. Она пахла не просто чудом. Она пахла другим миром. Миром, где вещи бывают новыми, крепкими, красивыми просто так, а не потому, что их жалеют и чинят до последнего. Она стояла в углу, как зелёный, молчаливый пришелец, и её один вид заставлял жалобно скрипеть половицы и криво выглядывать облупившийся плинтус.

Я кружилась у неё под ногами, как маленький мотылёк вокруг единственного в комнате источника света. Пыталась поймать руками осыпавшиеся с кончиков веток иголки.

– Вот эта – зелёная, а эта – уже жёлтая,

– говорила я сама себе, устраивая на ладони целое игольчатое кладбище.

Они были разными: старые, сухие и ломкие – коричневые и безжизненные, и новые – упругие, тёмно-зелёные, с капелькой застывшей, душистой смолы на кончике, которая липла к пальцам и потом ещё долго напоминала о себе слабым хвойным духом. Они впивались в шерстяные носки, которые мне связала бабушка из толстой, колючей пряжи цвета горького шоколада – носки были жёсткими, негнущимися, как две маленькие крепости, но в них не было этих цепких, невидимых игл домашнего холода.

– Не вертись под ногами, Маринка, – ворчала бабушка, не отрываясь от своего занятия. – Упадёшь, ветку сломаешь. Красота требует жертв, но не такой глупости.

– Я не упаду, – прошептала я, но отступила на пол шага.

Её ворчание было беззлобным, привычным, таким же фоном, как тиканье больших настенных часов с маятником в её собственной, идеально чистой квартире. Оно не обжигало, как ледяное, тяжёлое молчание, которое обычно стояло на кухне между мной и матерью. Оно было частью процесса наведения правильного, справедливого порядка.

На полу лежала картонная коробка, пахнущая нафталином, старой бумагой и чем-то ещё – временем, что ли. В ней лежали игрушки – не просто добротные, а словно маленькое, тщательно оберегаемое сокровище для меня одной. Бабушкин стратегический запас. Были там и старые, потрепанные временем: зайчик с одним стеклянным глазом, второй был заменён на чёрную пуговицу, отчего его лицо приобрело вечно удивлённо-подозрительное выражение; картонный домик с подпалиной от свечи по краю крыши. Но были и новые, сверкающие, купленные, как я понимала, специально. Стеклянные шары с серебряной и золотой напылкой, в которых, если заглянуть внутрь, искривился и стал сказочным, раздутым отражение комнаты – диван превращался в гору, а потрескавшийся потолок – в звёздную карту. Картонный Дед Мороз, но не облезлый, а яркий, с румяными щеками и белой, пушистой из ваты бородой, которую так и хотелось потрогать. Гирлянда из флажков с рисунками зверей – медведей, лисичек, зайцев, на которых я могла смотреть часами, придумывая им имена и истории. И главное – звезда. Большая, тяжёлая, из толстого цветного стекла, с витиеватыми, острыми лучами, покрытая блёстками, которые переливались и искрились даже в тусклом свете нашей люстры с тремя рожками, два из которых давно не работали. Она лежала на самом верху коробки, бережно завёрнутая в пожелтевшую газету «Правда». Бабушка развернула её, от газеты пахло типографской краской и пылью архивов, и я ахнула. От этого сияющего в её руках предмета веяло такой немыслимой, почти запретной роскошью, что дыхание перехватило.

– Это на макушку, – сказала бабушка, и в её голосе, всегда таком ровном, сухом, профессиональном (она была хирургом), прозвучала нота торжественности, почти священнодействия. – Потом. В самый последний момент. Как завершение. Как финальный аккорд.

Бабушка не жила с нами. Она приходила, как высшая инстанция, как посланница из мира порядка, чистоты и правильных, неоспоримых вещей. Её появление всегда меняло физику пространства в нашей трёхкомнатной квартире, подаренной ею же когда-то молодой, тогда ещё улыбающейся семье дочери. Воздух как будто натягивался, становился плотнее, прозрачнее. Пыль, витавшая в солнечных лучах, замирала, будто испугавшись. Мать съёживалась, физически уменьшалась в размерах, будто её оболочка теряла воздух. Её голос, обычно сиплый или резкий, становился тише, сигареты она курила не так вызывающе, не выпуская дым кольцами в потолок, а затягиваясь торопливо, скрытно, будто делала что-то запретное прямо под носом у начальства. Бабушка же двигалась по квартире с видом полновластной хозяйки, вернувшейся в запущенное, но по-прежнему своё имение. Её взгляд, острый, выверенный, как скальпель, методично выискивал пыль на верхней кромке двери, беспорядок в разбросанных по стулу вещах, пятно на скатерти – все те признаки медленного, но неуклонного упадка, который она ненавидела всей душой. И ёлка, такая шикарная, такая явно дорогая, была не только подарком мне. Это был её вызов.

Молчаливый, наглядный, неопровержимый вызов той жизни, что вела моя мать. Беззвучный крик: «Посмотри! Посмотри, как должно быть! Посмотри, в какую вонючую яму ты погрузила себя и своего ребёнка!»

Я послушно отступила к своему коврику. Он лежал у моей кровати в соседней комнате, но я притащила его сюда, в гостиную, чтобы быть в эпицентре волшебства. Это был мой остров, моя территория, моя страна. На нём был выткан сложный, повторяющийся узор из геометрических фигур и, в центре, олень, стоящий в заснеженном лесу среди ёлок. Я садилась на него, поджав под себя замёрзшие ноги (батареи под окном были лишь еле тёплыми – если приложить к ним ладонь, можно было почувствовать слабый, обманчивый жар, который не спасал от промозглого, въевшегося в стены холода, а только дразнил), и водила пальцем по этим узорам, пока бабушка работала. Я водила и представляла, что это не просто линии, а тропинки, тоннели, лабиринты. Что если провести пальцем в правильной, единственно верной последовательности

– от звезды к кругу, от круга к квадрату, через все эти загадочные треугольники, – где-то щёлкнет невидимый замок, и откроется потайная дверь прямо здесь, в полу. И я смогу уйти по этим тропинкам. Не просто в другую комнату, а далеко-далеко. Туда, где на ковре нарисован этот лес и этот спокойный, царственный олень.

– О чём мечтаешь, путешественница? – спросила вдруг бабушка, вешая очередной шар.

– Ни о чём, – смутилась я, отдернув руку.

– Мечтать надо. Только обязательно с открытыми глазами, – сказала она как-то странно, больше себе, чем мне. – И чётко знать, куда идешь. А то заблудишься.

Из-за приоткрытой двери в кухню, щель в которую была не шире ладони, выползал тот самый, горький запах. Он не просто витал. Он полз. Низко, по самому полу, тяжёлыми, невидимыми клубами, похожими на ядовитый туман. Он пытался смешаться с хвойным ароматом, заглушить его, проглотить. И временами ему это почти удавалось. Стоило отвлечься, сделать глубокий вдох – и вместо свежести в нос ударяла знакомая, тошная волна: дым, перегар, кислота несвежего тела. Я ненавидела этот дым. Он был злым. Он лез в горло, щекотал в носу, от него хотелось чихать. И я зажмуривалась, сжимала нос пальцами, пытаясь удержать чих внутри, превратить его в тихое, беззвучное вздрагивание. Потому что громкие, внезапные звуки могли привлечь внимание.

Чьё именно – я до конца не формулировала. Но животный, первобытный инстинкт уже был во мне выдолблен, как узор на камне: в этом доме лучше быть тише воды, ниже травы. Быть незаметной. Быть тенью. Быть ничем.

В такие моменты затишья, когда бабушка сосредоточенно развешивала гирлянду, перебирая флажки и что-то бормоча про «медведя криворукого», я сидела на своём коврике, я чаще всего мечтала о щенке. Не о кукле, не о новой кофте (хотя получить кофту без дыр на локтях, из которой не торчали бы нитки, было бы чудом из чудес), а о живом, тёплом, дышащем существе. О друге. Я представляла его в мельчайших деталях: небольшого, лохматого, не породистого, самого обычного. С влажным носом-пуговицей, который всегда холодный, и преданными, карими глазами, в которых я видела бы только себя, а не пустоту или раздражение. Он спал бы со мной на краю дивана, зарывался мордой под мою худенькую, всегда холодную руку, согревая её своим горячим дыханием. Он встречал бы меня из детского садика виляющим хвостом, радостным, дурашливым поскуливанием – того внимания, которого не нужно было выпрашивать, ждать, за которое не приходилось платить виной или страхом. Он защищал бы меня. От чего? От всего. От темноты в длинном, страшном коридоре, где тени от вешалки принимали форму когтистых рук по ночам. От громких, невнятных голосов за стенкой у соседей, которые часто ссорились. От этого вечного, тоскливого, всепроникающего одиночества, которое было даже страшнее крика – потому что в тишине я оставалась наедине с мыслью, что я никому не нужна, что я ошибка. Я знала каждую трещинку на потолке нашей гостиной, каждый скол на плинтусе, каждое пятно на обоях, похожее то на дракона, то на старуху. Щенок стал бы исследовать их со мной. У нас были бы свои секреты, свои тропки, свой, только наш, маленький мир внутри этого большого и враждебного.

Но я также знала, что Дед Мороз мне его не подарит. Потому что я была плохим ребёнком. Мне постоянно, ежедневно, ежеминутно это сообщали. Не всегда словами. Чаще – взглядом. Усталым, пустым, раздражённым взглядом матери, когда я, радостная, прибегала из садика с пластилиновым грибком в руке, желая показать своё достижение.

– Поставь куда-нибудь, – бросала она, даже не повернув головы.

«Отстань, не мешай», – говорил этот взгляд, даже если губы молчали. Вздохом, тяжёлым, как удар колотушки по подушке, когда я просила помочь завязать шнурки на ботинках, которые всё время развязывались.

– Опять? Ну что же ты такая беспомощная? – звучало в этом вздохе. «Опять», – означал этот вздох. Молчаливым, резким отворачиванием плеча, когда я, ночью, испугавшись скрипа ветки за окном или просто страшной тишины, пыталась прижаться к её спине в узкой кровати. Её тело в такие мгновения становилось каменным, неприступным, холодным. Она не отталкивала – она просто переставала существовать в точке прикосновения, и мне оставалось только отползти на самый край холодного матраса, чувствуя жгучую стыдливость своей потребности в тепле и позор своей навязчивости.

А однажды, когда я, сияя, принесла ей свой первый, корявый, но выведенный с невероятным трудом и любовью рисунок – жёлтый дом с трубой и синее солнце с лучами-закорючками – она, не глядя, смяла его в комок и швырнула в ведро для мусора.

– Чего это? – спросила я шёпотом, чувствуя, как по щекам уже ползут предательские слёзы.

– Мусор, – буркнула она себе под нос, отворачиваясь к плите, но я услышала. И услышала так ясно, будто это слово было выбито у меня на лбу.

И позже, когда я плакала, уткнувшись лицом в подушку, чтобы заглушить звук, она, проходя мимо моей комнаты, сказала уже громко, чётко, обращаясь не столько ко мне, сколько к стенам, к миру, к своей не сложившейся судьбе:

– Чего ревёшь? Я тебя не хотела. Это бабушка захотела. «Дай, – говорит, – мне внучку, я помогу». Пусть она тебя и воспитывает, коль такая умная. А я устала.

Эти слова не были криком. Они были сказаны ровно, устало, с полным, окончательным принятием этой ужасной истины. И в тот миг во мне что-то сломалось и встало на свои, новые, холодные места, как сломанная кость, которая срослась криво. «Неприятная», «настырная», «вечно вертишься, как шило в одном месте» – все эти слова и взгляды, которые я слышала и ловила раньше, сложились в одну простую, ясную и невероятно тяжёлую формулу: я – ошибка. Я – лишняя. Я – плохая. Плохим детям, понятное дело, щенков не дарят. Им дарят практичные, нерадостные вещи: колючие носки, варежки, которые жмут, дешёвые карамельки в бумажном кульке, которые слипаются. Если дарят вообще.

Звук из кухни был не просто фоном. Он был звуковой стеной, буфером между моей матерью и реальностью, между ней и необходимостью что-то делать, думать, чувствовать. Маленький, потрепанный телевизор «Электрон» с выпуклым, волнистым экраном, в котором лица дикторов и актёров плыли, как в дурном сне, был включён всегда. Утром, когда мама пила чай, уставившись в одну точку, днём, когда она сидела, просто сидела, вечером, когда за окном темнело и включались фонари. Он бубнил, гудел, скрипел помехами. Это был бессмысленный, металлический поток звуков и слов, в котором нельзя было разобрать ни смысла, ни интонации – просто назойливое, монотонное жужжание, как от залетевшей в раму мухи, которую нельзя прихлопнуть, потому что она где-то там, за стеклом, в другом, недоступном измерении. Этот звук заменял разговор, заполнял собой ту зияющую, страшную пустоту, которая была в нашей квартире. Пустоту, которая была громче любого крика. Иногда она с кем-то говорила по телефону, коротко, отрывисто:

– Да нет, всё как всегда… Ничего нового… Ребёнок? Да что ребёнок… Растёт…

И клала трубку. И тишина после этих слов была ещё гуще.

Она сидела там. За той самой приоткрытой дверью. На кухонном табурете, спиной ко мне, к гостиной, к ёлке, к празднику, который пыталась создать бабушка. Я могла представить её позу с закрытыми глазами, и картина возникала до жуткого чёткая: ссутулившись, будто неся на плечах невидимую, неподъемную тяжесть, один локоть упёрся в липкую, холодную поверхность стола, в пальцах – тлеющая сигарета «Беломор», пепел с которой вот-вот осыплется на пол, добавив новый серый пунктир к уже существующему ковру из окурков и пыли. Другой рукой она наливала в гранёный стакан ту самую, белую, прозрачную, ядовитую жидкость из бутылки с синей этикеткой. Водку. Я не знала этого слова, но я знала его суть лучше любого взрослого. Это было «то, из-за чего пахнет так противно с утра». «То, из-за чего глаза становятся стеклянными, мутными и смотрят сквозь тебя, будто ты стена». «То, что делает голос сначала громким и страшным, а потом – тихим, спутанным, невнятным, и мама засыпает прямо за столом, положив голову на руки, и её тогда нельзя будить, а то будет скандал». Я интуитивно, кожей, нутром понимала простую, чудовищную арифметику нашего бытия: если бы не эта жидкость, у нас могли бы быть деньги не только на хлеб и дешёвые макароны, но и на яблоко, на красивую заколку для волос, на ту самую собаку, на новую занавеску, чтобы скрыть облезлый подоконник. Если бы не она, мама могла бы не кутаться в халат посреди лета, могла бы улыбаться и смеяться звонко, заразительно, как другие мамы во дворе, которые качали своих детей на качелях и гладили по голове. Могла бы обнять меня, прижать к себе, погладить по голове – а не вздрагивать и отшатываться, будто моё прикосновение было прикосновением раскалённого утюга.

На ней, даже сейчас, в канун Нового года, когда в воздухе должна висеть хотя бы тень предвкушения, был тот самый старый махровый халат. Тёмно-синий, выцветший до грязно-серого на локтях, между лопаток, на коленях. От него торчали нитки по швам, пуговицы были потёрты до белого, тусклого металла, одна – и вовсе оторвана и заменена на чёрную, непарную, грубую. Он был на ней всегда. Это была её униформа, её панцирь, её вторая кожа, её кокон и саван одновременно. Летом, в тридцатиградусную жару, когда в квартире стоял духотище и пыль висела в солнечных лучах неподвижными, золотыми столбами, она всё равно куталась в него, затягивала пояс потуже и жаловалась на холод, идущий «из костей», изнутри, от которого не спастись. Халат был архивом, летописью нашего падения. Он впитал в себя всё: едкий дым тысяч выкуренных в одиночестве сигарет, запах пригоревшего молока и дешёвого супа из пакетика, ту самую ядовитую жидкость, которая проливалась на рукав и не отстирывалась, городскую пыль, немыслимую, вселенскую тоску. Он пах, как пахла наша жизнь – бедной, усталой, несвежей, проигранной ещё на старте. Это была кожа, которую она не желала и не могла сбросить. Иногда, после редкой стирки, он пах резким хозяйственным мылом с треугольником на куске, и в эти короткие часы я думала, что вот он – чистый, настоящий запах, запах возможности. Но проходило немного времени, два-три часа, и сквозь мыльную, щелочную стерильность снова проступал тот, родной, въевшийся: табак, тоска, безнадёга.

Бабушка закончила вешать шары. Последний, серебряный, с трещинкой у ушка, замер, слегка покачиваясь, отражая в себе огонёк лампы и моё собственное, искажённое лицо. Дело приближалось к кульминации. Я замерла, затаив дыхание, наблюдая. Она вытерла руки о клетчатый фартук, который принесла с собой, потянулась к звёздочке, лежащей на столе. Её лицо было сосредоточено, губы плотно сжаты в тонкую, решительную линию. Она взяла звезду за центральный, самый длинный луч, осторожно, бережно, как берут что-то хрупкое и бесценное – новорождённого или старинную хрустальную вазу. Поднялась на цыпочки, вытянулась всем телом, чтобы водрузить её на самую верхушку, на макушку, откуда она должна была царствовать над всем этим лесным великолепием, венчая его.

И в этот самый момент, когда звезда была уже в сантиметрах от своей законной вершины, из кухни донёсся не просто привычный, монотонный гул телевизора.

Послышался голос. Мужской. Грубый, хриплый, с низкой, пьяной хрипотцой. Незнакомый. Никогда не слышанный мной в этих стенах.

– Ну, Марья Ивановна, давай ещё по одной, для встречи! Не томи!

Потом – смех. Не весёлый, не добрый, а какой-то давящий, утробный, неприятный.

Потом – голос матери. Но не ворчливый, не раздражённый, не усталый, а какой-то… странный. Визгливый, нарочито громкий, неестественно оживлённый, почти девичий, фальшивый. Тот голос, которым она никогда, ни разу со мной не говорила.

– Ой, Витя, ну что вы! Я же ещё ребёнка должна… – но голос этот был несерьёзным, игривым.

– Да что там ребёнок! Спит уже! Праздник ведь!

Бабушка застыла. Со звездой, занесённой над головой, будто скульптура «Рабочий и колхозница», которую я видела в книжке. Весь её собранный, целеустремлённый, хирургически точный вид вдруг сломался. Не дрожью, не страхом. А чем-то гораздо более страшным – окаменевшим презрением. Чистым, ледяным, беспощадным, как скальпель на морозе. Это было не чувство, а состояние, физическая субстанция. Оно сочилось из каждой линии её внезапно побледневшего, осунувшегося лица, из плотно сжатых, побелевших губ, из взгляда, который устремился в щель кухонной двери, будто желая не просто увидеть, а испепелить, прожечь насквозь то, что было за ней. Она медленно, очень медленно, как в замедленной съёмке, опустила руку со звездой, не глядя на неё, положила её обратно на стол с тихим, но отчётливым, звенящим стуком стекла о дерево. И повернулась к двери. Её движения были лишены какой-либо суеты, паники. Они были отточенными, точными, неумолимыми, как у хирурга, который, отложив скальпель, идёт на встречу с источником заразы, чтобы ампутировать гангренозную конечность. В её походке была страшная решимость.

Я не дышала. Воздух в комнате внезапно сгустился, стал вязким, как холодный кисель. Даже огоньки на ёлке, казалось, перестали мигать, застыли в ожидании удара. Я вжалась в ковёр, стараясь слиться с оленем.

Бабушка не стала стучать. Стук подразумевал просьбу о разрешении войти, вежливость, дипломатию. В этой ситуации это было бы лицемерием. Она просто взялась за ручку, холодную железную ручку, и распахнула дверь. Широко. Резко. Так, что та ударилась об ограничитель с сухим, трескучим щелчком, который прозвучал, как выстрел стартового пистолета.

И тут началось. Театр абсурда вышел на авансцену.

Сначала я услышала её голос. Низкий, ровный, режущий, как отточенная сталь, лишённый каких-либо эмоций, кроме холодной, констатирующей, накопленной годами ярости.

– Кого это ты к празднику в дом привела, Марья? – голос был тихим, но каждое слово било, как молоток. – Опять новенького? Уже не помнишь, как прошлого, того лысого, с пивным животом, выгоняла? Или память отшибает вместе с совестью?

Потом тот мужской голос, с пьяной, нагловатой удалью, пытающейся скрыть замешательство и собственную неловкость:

– А тебе-то какое дело, тёща? Мы с Марьей Ивановной тут культурно, по-семейному отдыхаем, Новый год встречаем… Не мешай людям праздновать. Иди свою ёлку доделывай.

– В моём доме, – перебила его бабушка, не повышая тона, но в этих двух словах «моём доме» было столько безраздельной, железной, неоспоримой власти, что даже я, сидя в гостиной, инстинктивно съёжилась, вжалась в ковёр, будто пытаясь провалиться сквозь узоры, – ты никто. Пустое место. И всегда им будешь. Марья! Ты в своём уме? При ребёнке? В канун праздника? Ты смотри на себя! В зеркало давно смотрела?

Голос матери, пьяный, заискивающий и злой одновременно, рождённый этой гремучей, привычной смесью страха перед бабушкой и ненависти к её правде, к её идеальному миру:

– Ма-ам, отстань ты, ради бога! Не позорь меня перед человеком! Мы просто… выпили по сто грамм, за встречу, за знакомство… Он хороший человек, с завода… Витя, познакомься, это моя мама…

– «Просто»?! – бабушка наконец повысила голос. И это было страшнее любого истеричного крика, любого скандала. Это был голос приговора, который зачитывают в тихом, стерильном зале суда. – Ты посмотри на себя! На него! Вы оба уже еле на ногах стоите, глаза мутные, как у окуней, языки заплетаются, слова не выговариваете! И это вместо того, чтобы с собственной дочерью, с Маринкой, ёлку наряжать! Я принесла всё – ёлку, игрушки, звезду! Я старалась! А ты что принесла? Бутылку принесла? Да? Опять эту отраву, это пойло, которое тебя на дно тянет?!

Я не могла видеть их, но я слышала шум – тяжёлый, неловкий, громоздкий. Будто кто-то встал, задев ногой стул, и тот с визгом, пронзительным, как крик кошки, отъехал по потрепанному линолеуму.

– А ты не указывай мне! – взвизгнула мать, и в её голосе прорвалась, вырвалась наружу та самая злоба, та чёрная, горькая злоба, которую она копила, наверное, годами, глотая её вместе с водкой. – Это моя жизнь! Я взрослая, самостоятельная женщина! Живу как хочу и с кем хочу! Мне надоели твои нравоучения! Надоела твоя идеальность!

– Взрослая? – Бабушка засмеялась. И это был, наверное, самый ужасающий звук, который я слышала за свои пять лет жизни. Сухой, короткий, без единой ноты тепла, снисхождения или простой человеческой жалости. Смех-приговор. Смех-надгробие.

– Ты – жалкая, хронически больная алкоголизмом женщина, которая день за днём, рубль за рублём, грош за грошом губит не только себя, но и свою дочь. Ты не мать. Ты – несчастный случай в её биографии. Чёрная метка. Пятно. И если ты сию же минуту не выставишь этого… этого типа за дверь, я сама спущусь вниз, к телефону-автомату, и вызову милицию. И на весь подъезд, от первого до пятого этажа, расскажу, кто у нас тут «культурно отдыхает» при пятилетнем ребёнке. Уверена, соседям будет очень интересно. Особенно твоей подруге Людке с третьего, у которой муж в милиции работает.

Наступила пауза. Глубокая, давящая, как перед грозой. В ней было слышно только тяжёлое, свистящее, как у раненого зверя в капкане, дыхание матери и сдавленное, невнятное, но злое ругательство мужчины, который, видимо, наконец сообразил, что «культурный отдых» закончился, а вместо него началась проза жизни с неприятными последствиями.

– Да пошла ты… – пробурчал он. – Сам уйду… Дурацкие бабские разборки… И праздник испортили…

Потом – шарканье ног по полу, звук надевания куртки (молния, захлёбываясь, пробежала вверх), поиск шапки.

– И чтобы я больше его здесь не видела! – бросила им вдогонку бабушка, не меняя интонации, ледяной и ровной. – Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Никогда. Поняла, Марья? И чтобы духу его не было.

Дверь в прихожую хлопнула. Не так оглушительно, как потом хлопнет бабушкина, но достаточно громко и выразительно, чтобы поставить жирную, некрасивую точку в этом эпизоде. В квартире воцарилась тишина. Но не прежняя, наполненная гулом телевизора и шелестом ёлочных игрушек. А новая, звенящая, гробовая, вымершая. Тишина после взрыва, когда в ушах ещё стоит свист, а пыль медленно оседает на руины.

Потом я услышала её шаги. Твёрдые, отмеренные, неспешные, как шаги часового. Бабушка вернулась в гостиную. Лицо её было пепельно-бледным, как бумага, губы – тонкой белой нитью, в которой не было ни капли крови. В глазах не было и следа недавнего холодного гнева. Там было что-то худшее: усталое, бесконечное, всепоглощающее, физическое отвращение. Отвращение к ситуации, к собственной дочери, к этой квартире с её вечным беспорядком, к жизни, которая здесь текла, как сточная канава. Она молча, не глядя на меня, будто забыв о моём существовании, подошла к столу, снова взяла звезду. Её пальцы, всегда такие уверенные, твёрдые, слегка дрогнули, когда она обхватила холодный стеклянный луч. Она снова встала на цыпочки, вытянулась – и водрузила звезду на макушку ёлки. Движение было точным, выверенным. Звезда заняла своё место, зависла там, засияла, поймав тусклый свет лампы. Но что-то было не так. Ритуал был совершён, но магия, которая должна была в нём родиться, умерла, не успев вздохнуть, захлебнулась в грязи реальности. Волшебство лопнуло, как мыльный пузырь, оставив после себя лишь влажный, невидимый след стыда, пустоты и горького разочарования. Ёлка стояла нарядная, совершенная, пушистая, но она выглядела не праздничным деревом, не символом радости, а дорогой, бесполезной, чужеродной инсталляцией, музейным экспонатом, случайно занесённым в зал бедствия и разрухи.

Бабушка повернулась ко мне. Я сидела на ковре, обхватив колени руками, подтянув их к самому подбородку, стараясь стать совсем маленькой, невидимой, раствориться в узорах своего оленя, уйти к нему в лес.

– Вот, смотри, – сказала она глухо, её голос был лишён каких-либо интонаций, плоским, как доска. Она просто указала рукой на ёлку, как экскурсовод указывает на очередной экспонат. – Красиво. Теперь у тебя есть ёлка. Настоящая, большая, пушистая. Всё как полагается.

Она сделала паузу, словно сама прислушиваясь к бессмысленности, к абсурдной пустоте этих слов, сказанных в такой момент. Потом подошла, негнущимися, скованными движениями, будто все суставы вдруг заржавели, опустилась на корточки передо мной, оказавшись на одном уровне с моим лицом. Наша взгляды встретились. Её глаза, всегда такие острые, проницательные, видевшие насквозь, смягчились. В них, сквозь толстый слой усталости, отвращения и профессионального цинизма, пробилось и проступило наружу что-то новое, чего я раньше в них не видела и видеть не могла – боль. Не за себя. Не за свою дочь-неудачницу, которую, казалось, уже давно списала со счетов. А за меня. За маленькую, испуганную девочку, которая сидит перед ней на ковре и видит, слышит, чувствует всё это безобразие, всю эту взрослую грязь.

– Слушай меня, девочка, – сказала она тихо, но очень, очень чётко, вбивая каждое слово мне в сознание, в память, как гвоздь в прочную древесину. – Твоя мать… она больна. Тяжело больна. Понимаешь? У неё болезнь. Настоящая, страшная болезнь. Алкоголизм. И эта болезнь делает её такой – злой, холодной, равнодушной, чёрствой. Она делает с ней всё это. Это не потому, что ты плохая. Слышишь? Это не потому, что ты плохая. Ты не виновата. Ни в чём. Это – её болезнь. Её проклятие. Её крест. Запомни это. Вбей себе в голову. Выучи, как дважды два.

Я кивнула. Не потому что поняла до конца медицинское значение слова «алкоголизм» или природу этой болезни. А потому что ловила интонацию, улавливала главное, самое важное: в этой чудовищной, тёмной истории про нашу жизнь, про этот вечер, я, оказывается, не была главной причиной, не была источником зла. Я была просто ребёнком, попавшим под колёса. Это было важно. Это было спасительной, тонкой соломинкой, брошенной в бушующий, холодный поток вины и самообвинения, в котором я уже начала тонуть.

– А теперь, – бабушка выпрямилась, и в её позе, в тоне, во всём её существе снова появилась привычная, несгибаемая, стальная твёрдость, будто она надела невидимые, но прочные доспехи, – хватит на сегодня. Этого достаточно. Пойдём спать. Завтра Новый год. Нужно выспаться, чтобы быть бодрой.

Она взяла меня за руку – её ладонь была прохладной, сухой, твёрдой, но в этой твёрдости была какая-то опора – и повела в ванную умываться. Потом отвела в мою комнату, уложила в холодную, неуютную постель, плотно, по-военному, профессионально укутала одеялом с краёв, оставив только лицо на поверхности, как делают с ранеными. Постояла секунду, глядя на меня сверху вниз. В её взгляде мелькнула тень той же боли, жалости, может быть, даже бессилия, но она тут же погасла, задавленная волей.

– Спи. Крепко. Не слушай ничего. Я ещё поговорю с матерью. Надо же всё убрать на кухне. Привести в божеский вид.

Она вышла, прикрыв дверь не до конца, оставив щель – то ли случайно, то ли нарочно, чтобы не было слишком душно. И почти сразу же, как по неумолимому, заранее написанному жестокому сценарию, из кухни снова поползли голоса. На этот раз – только два. Но какие! Бабушкин – жёсткий, рубленый, безжалостно-логичный, как отчёт на работе или диагноз в истории болезни. И материн – сначала оправдывающийся, плаксивый, жалкий, потом, по мере того как бабушка сдирала с неё все покровы самооправдания, все эти «устала», «тяжело», «не сложилось», всё более злой, обозлённый, переходящий в истеричный, срывающийся на визг, на вопль поток обвинений – в адрес бабушки («ты меня никогда не любила!»), мира («все мужики козлы!»), судьбы («за что мне такое?»), меня («из-за неё всё!»).

Я лежала неподвижно, как парализованная, уставившись в темноту потолка, где отсветы ёлочных гирлянд из гостиной отбрасывали прыгающие, весёлые, беспечные разноцветные блики – красные, синие, жёлтые. Они были такими нелепыми, такими чужими, такими издевательски-радостными в этой мёртвой, гнетущей тишине, нарушаемой только голосами из-за стены. Я не плакала. Слёзы кончились, их место заняло что-то другое – острое, холодное, почти клиническое, сосредоточенное внимание. Я слушала. Не все слова доносились чётко, сквозь закрытую дверь и гул в ушах, но обрывки фраз, интонации, паузы складывались в страшную, предельно ясную, как диаграмма, картину.

– …деньги на водку находятся всегда, а на зимние сапоги ребёнку – никогда! Ты это понимаешь?! Она в резиновых ботиках ходит, в них ноги мёрзнут!

– …отстань! Сама виновата, что жизнь не сложилась! Не лезь ко мне со своими нравоучениями, идеальная ты наша!

– …ты опустилась ниже некуда, весь город уже пальцами показывает, а ты ещё и сброд всякий в дом тащишь, при ребёнке! Совести нет!

– …да что ты ко мне привязалась, как репей?! Я тебе не нужна была? Вот и она мне не нужна! Убью себя, увидишь тогда, как будете без меня…

– …лучше бы и правда… чем так, как сейчас, позорище на всю жизнь, длящееся…

Я лежала и слушала. И в моей детской, но уже сильно постаревшей, поседевшей изнутри за этот вечер голове, поверх страха, холода и щемящей, знакомой жалости к самой себе, начало формироваться понимание. Не эмоциональное, не чувственное, не сиюминутное. А стратегическое, чёткое, холодное, прикладное. Как у зверька в лесу, который, пережив первую в жизни схватку с более сильным хищником, вдруг понял неумолимые, простые законы этой чащи: ешь или будь съеден, прячься или умри.

Правило первое: мать – не защита. Она не тихая гавань, не надёжный тыл. Она – источник самой непосредственной, ежедневной опасности, стыда и боли. На неё нельзя положиться. Её нужно остерегаться, как оголённого провода. Её настроение – главный погодный фактор в доме.

Правило второе: бабушка – сила. Сила разума, порядка, воли, чистоты. Но сила временная, приходящая, как десант. Она приходит, наводит свои жёсткие порядки, говорит правильные, жёсткие слова, раздаёт указания, а потом уходит. И остаёшься ты один на один с последствиями её визита, с озлобленной, униженной матерью, с которыми нужно как-то существовать дальше.

Правило третье: этот дом, эти стены, эта квартира – не дом. Это поле боя, арена, гладиаторская клетка, где сражаются между собой две взрослые женщины, а я – самое слабое, беззащитное существо, заложник, ширма, живой щит, о которую разбиваются их словесные снаряды, на котором вымещается вся их злоба.

Вывод, возникший с кристальной, ледяной ясностью, как формула на школьной доске: нужно бежать. Спасаться. Самой. Как только представится возможность. Как только вырасту настолько, что смогу открыть тяжёлую, скрипучую входную дверь, потянуться до щеколды, и выйти за порог одна, в большой мир.

В голове, чётко, мерно, неотвратимо, как удары молота о наковальню в кузнице, отчеканилась мысль, ставшая первой осознанной молитвой, первым обетом, первой клятвой самой себе: «Я уеду отсюда. Обязательно уеду. Далеко-далеко. Туда, где меня не знают и где нет этого запаха».

Дверь на кухню с силой, с яростью распахнулась во второй раз за вечер. Тяжёлые, яростные, отстукивающие каждый шаг, как каблуки, по коридору шаги бабушки прошли мимо моей комнаты, не замедляясь. Шум в прихожей – резкое, сердитое, порывистое одевание пальто, звук застёгивания пуговиц (резкие щелчки), поиск шапки, шарфа. Пауза. Я представила, как она стоит в полутьме прихожей, глядя на закрытую теперь наглухо дверь в кухню, за которой теперь – полная, победоносная, гнетущая тишина. Тишина сдавленного поражения. И потом – тот самый, оглушительный, финальный, бесповоротный ХЛОП! входной двери. Он прозвучал не как обычный бытовой хлопок. Он прозвучал как выстрел из крупнокалиберного ружья, от которого содрогнулись стены, задребезжало стекло в серванте. Как мощный, диссонирующий аккорд, ставящий жирную, чёрную точку в симфонии этого вечера. Как конец спектакля. Концерт окончен, оркестр (в лице бабушки) ушёл, публика (в лице одной пятилетней девочки) может расходиться по своим норам.

Тишина, которая наступила следом, была особенной. Не просто отсутствием звуков. Это была мёртвая тишина. Тишина после битвы, в которой не осталось победителей, а только раненые, искалеченные и уничтоженные морально. Тишина выжженной, засыпанной пеплом земли. Потом, спустя минуту, может, две, из кухни донёсся звук. Один-единственный. Глухой, тупой, тяжёлый стук, будто что-то большое, мягкое и беспомощное упало на дерево стола. Голова. Голова матери, которая, оставшись в полном, абсолютном одиночестве, опустила её на липкую кухонную столешницу в немом отчаянии, в бессильной ярости, в осознании своего краха. Потом – тишина снова. Абсолютная, беспросветная. Даже телевизор был выключен. Казалось, даже мухи замерли.

Я лежала, не двигаясь, уставившись в потолок, где весёлые, праздничные тени от ёлки продолжали свой бессмысленный, идиотский танец. Они прыгали по знакомым трещинам, которые я знала наизусть, как стихотворение, по старому пятну от протечки, похожему на Австралию, по тёмному углу, где висела паутина с давно высохшим пауком. Они были такими чужими, такими не к месту. Таким глумливым, жестоким фарсом. А в доме царила мёртвая, гнетущая тишина и Запах. Тот самый запах дыма, перегара, кислятины, несвежего тела, который теперь, без конкурентов в лице хвои и бабушкиных духов «Красная Москва», снова заполнил собой всё пространство, каждую щель, каждую молекулу воздуха, победив окончательно. Он пробирался и в мою комнату через щель под дверью, настойчивый, знакомый, тошнотворно-родной.

В тот момент, глядя на эти пляшущие тени и вдыхая этот знакомый «аромат», я поняла окончательно и бесповоротно, что больше не мечтаю о щенке. Мечта о щенке, о тёплом друге была для других девочек. Для тех, кто живёт в тёплых, пахнущих пирогами, или супом, или хотя бы просто чистотой, свежестью квартирах, где на кухне по утрам не стучат гранёные стаканы, а смеются, где телевизор включают, чтобы посмотреть мультфильм, а не чтобы заглушить тишину. У меня теперь была другая мечта. Точнее – цель. Единственная, простая и ясная, как направление на север.

Я зажмурилась, изгнав из-под век навязчивый, сладкий образ тёплого, лохматого комочка, уютно свернувшегося у моих ног. Вместо этого я старалась представить, вызвать в воображении поезд. Большой, длинный, мощный, грохочущий, с огромными чёрными, блестящими колёсами и густым, клубящимся дымом, идущим из высокой трубы. Но дым этот должен был пахнуть не тоской, а углём, далью, путешествием, свободой, ветром в лицо. Поезд, который увозит далеко-далеко. Туда, где нет этого въевшегося в стены, в вещи, в саму кожу запаха безнадёги. Где батареи – не «ели тёплые», а обжигающе горячие, так что к ним нельзя прикоснуться, и от них идёт такая волна тепла, что можно сушить варежки. Где на кухнях по утрам шумят не ссорами и не пьяным бормотанием, а чайниками, смехом, звоном ложек. Где взрослые если и говорят на повышенных тонах, то не такими страшными, разрывающими душу на клочья словами, а по какому-нибудь делу – про работу, про политику в телевизоре.

И чтобы уснуть, чтобы заглушить давящую, зловещую тишину и всё тот же, победивший запах, я начала не сочинять в уме сказку про щенка или про страну, куда уходит олень с ковра. Я начала в уме, с предельной, недетской серьёзностью, составлять план побега. Первый, детский, наивный в своей конкретике и недостижимости, но уже невероятно, до боли, до слёз серьёзный план всей моей будущей жизни. План-спасательный круг.

1. Научиться читать. Это самое главное, первоочередное. Чтобы прочитать расписание поездов на вокзале. Чтобы не заблудиться в буквах.

2. Узнать, куда эти поезда едут. Найти на самой большой карте самый дальний, самый загадочный пункт назначения. Туда, где кончаются рельсы.

3. Собрать «вещи». Что взять? Мои носки, те, что связала бабушка, они самые тёплые. Пластиковую лошадку, подаренную ею же на прошлый день рождения. Сухари (их нужно насушить заранее, тихонько). Бутылку с водой (пластмассовую, лёгкую).

4. Дождаться, когда мать уснёт крепко, после одной из своих «встреч». Это будет самый подходящий момент.

5. Тихо-тихо открыть дверь. Выйти. Закрыть за собой, но не хлопать. Исчезнуть бесшумно.

6. Дойти до вокзала. Это далеко, на другом конце города. Но я дойду. Буду идти всю ночь, если надо.

7. Сесть в поезд. Спрятаться. Уехать. И больше никогда не оглядываться.

Этот план, повторяемый про себя как мантра, как заклинание, наконец убаюкал меня, увёл от страшной реальности. Я погрузилась в сон, тяжёлый, но без сновидений, где не было ни нарядных ёлок, ни громких скандалов, а только бесконечные, уходящие в туман и вдаль стальные рельсы, мерно постукивающие под колёсами.

А за тонкой стенкой, в гостиной, озарённой теперь только уличным фонарём, шикарная, пушистая, некогда пахнущая лесом ёлка сияла в темноте своей одинокой, стеклянной, бесполезной звездой. Совершенно одинокая. Бесполезная. Как сама идея праздника, семьи, домашнего тепла и уюта в этом вымороженном, пропитанном горем и водочным перегаром доме. Она была не украшением. Она была просто ещё одним, самым наглядным, самым ярким и потому самым жестоким доказательством. Доказательством того, что мир чётко, неумолимо, как по лезвию бритвы, делится на две несоприкасающиеся части.

«Правильный» мир – бабушкин. Мир ёлок, выбранных не по остаточному принципу, а тщательно, с пристрастием. Мир чистых, до блеска вымытых окон, горячих, шипящих батарей, тикающих точных часов, негромких разговоров за обеденным столом, звёзд, которые водружаются на макушку в момент всеобщей, спокойной радости, а не как акт отчаяния или вызова.

И «наш» мир. Мир дыма, вечного холода, вечной полутьмы и грязных лампочек, пьяных, невнятных голосов за стенкой, халата-савана, гранёных стаканов, звенящих о стол в такт проклятиям и рыданиям.

И я, пятилетняя, в ту новогоднюю ночь, впервые не по-детски, а по-взрослому, с ледяной, беспощадной ясностью осознала, на какой стороне, в каком мире я оказалась по воле слепого, несправедливого случая, по чьей-то ошибке. И так же ясно, без тени сомнения или надежды, поняла, что моя единственная, главная, всепоглощающая задача в жизни – с этой стороны сбежать. Вырваться. Бежать без оглядки. Или, если не получится… Но эту мысль я гнала прочь. Только бежать.

Глава 2. Наука невидимости

Наука выживания в нашем доме не была теорией из книг. Это была суровая, ежедневная практика, начинавшаяся не с утра, а с первого проблеска сознания, пробивавшегося сквозь тонкий, тревожный сон. Сон никогда не был убежищем; это было лишь временное отключение, смутное плавание в серых водах, где тени прошлого и страхи будущего сплетались в причудливые, пугающие узоры. Просыпалась я всегда с одним чувством – чувством тяжёлой, липкой тоски, оседающей на сердце, будто пепел. Он был повсюду, этот пепел – в углах комнаты, на столе, в моих лёгких. Он был частью меня, как шершавая ткань халата на матери или тот противный, липкий привкус на языке по утрам. Каждая ночь была испытанием на прочность, а каждое утро – проверкой на бдительность. Мир за стенами комнаты казался сказкой, выдумкой из книжек, где дети просыпаются от ласковых прикосновений и запаха какао. Мой мир начинался с другого звука. С того звука, что впивался в самую сердцевину тишины и разрывал её на клочья.

Чаще всего будильником служил не звонок, а храп. Не простой, человеческий, а низкий, хриплый, животный рёв, который гудел через стенку, как работающий в соседней комнате дизельный мотор. Он не просто будил – он сотрясал само пространство, наполнял его густой, осязаемой материей чужого присутствия. Он заполнял всё пространство моей детской не звуком, а вибрацией. Вибрацией чужого, грубого, мужского присутствия, которое снова, в очередной раз, нарушило хрупкие границы моего мира. Этот звук был меткой, клеймом на новом дне: твоя территория снова занята. Ты снова не одна в своей клетке. По стенам бежали мурашки, и казалось, будто сам воздух содрогается от этого тяжёлого, влажного гудения, в котором угадывалось нечто первобытное и неуправляемое. Этот храп был языком, на котором говорил хаос, и я научилась понимать каждую его ноту. Ровное гудение – можно выдохнуть. Прерывистый, с клокотанием – тревога. Внезапная тишина после затяжного рыка – сердце замирало: значит, он перевернётся, крякнет, и вот-вот тяжёлые шаги заскрипят по полу.

Я просыпалась сама. Ровно в семь. Тело, обученное страхом, стало идеальным внутренним хронометром. Даже во сне оно отсчитывало секунды, прислушиваясь к внешнему миру, готовое к броску в бессознательное, если опасность подкрадётся слишком близко. Часы были лишними, время отмерялось ударами сердца и напряжением в мышцах. Если в квартире стояла тишина – это было в тысячу раз хуже храпа. Тишина была не пустотой, а густой, напряжённой субстанцией, напитанной ожиданием беды. Она означала, что мать не спит. А если она не спит в такое раннее, серое время – значит, она в каком-то особом состоянии. Либо похмельном, когда каждый звук, каждый луч света впивался ей в мозг, как раскалённая спица, делая её тихо-яростной и прицельно-злой. Она могла часами сидеть неподвижно, уставившись в одну точку, а потом резко вскочить из-за какого-нибудь неосторожного шороха. Либо уже «поддавшей», с утра, что было ещё страшнее – это делало её непредсказуемой, слезливой или агрессивно-весёлой. Она могла начать громко смеяться без причины или плакать, причитая о своей несчастной жизни, и в этом водовороте эмоций я была лишним, мешающим предметом. И в любом из этих состояний она могла обратить на меня внимание. А внимание в нашем доме никогда, ни разу не означало ничего хорошего. Оно было предвестником бури, молчаливым взвешиванием вины, которой я была полна просто по факту своего существования. Внимание – это было лезвие, направленное прямо в сердце моей хрупкой безопасности.

Поэтому мой подъём был отточенным, партизанским ритуалом. Выживание – это искусство малых движений, и я была прилежной ученицей. Первый шаг – не движение, а полное, абсолютное замирание. Лежишь, не дыша, и слушаешь. Разлагаешь звуковую картину на атомы. Храп за стеной: он ровный, с присвистом. Значит, глубокий сон. Но вот он на секунду затихает, переходит в булькающее, прерывистое хрипение. Сердце сжимается в ледяной ком. Затих – значит, скоро проснётся. Значит, вот-вот тяжёлые шаги заскрипят по полу, дверь распахнётся, и в комнату ворвётся запах перегара, пота и вчерашней водки. Прислушиваюсь дальше. Из кухни – тишина. Не хорошая, а тяжёлая, давящая. Значит, мать уже не спит. Она там. Сидит. Курит. Ждёт. Ждёт ли она меня? Нет, она просто ждёт – когда пройдёт головная боль, когда наступит вечер, когда можно будет снова налить. Она ждёт спасения на дне стакана, а я – в тишине между её вздохами. Иногда сквозь дверь доносился слабый звук – лёгкий звон стекла о стекло. Значит, она уже начала, не дожидаясь вечера. И это был самый плохой знак.

В горле, как каждое утро, стоял тугой, не проглоченный ком страха. Он был моим вторым сердцем, холодным и тяжёлым. Страх жил не в голове – он жил под кожей, мелкой дрожью в кончиках пальцев, холодком по спине, когда нога касалась ледяного линолеума возле кровати. Он был моим постоянным спутником, тенью, повторявшей каждое движение, шептавшей на ухо предостережения. Страх учил меня быть тише мыши, прозрачнее воздуха. Он обострял слух до сверхъестественной чуткости: я различала, как по коридору прошла мать – быстро и резко или медленно, волоча ноги. Он делал зрение острым: я видела в полутьме каждую складку на одеяле, каждый пыльный луч в щели ставни. Страх был моим первым и главным учителем, и уроки его я усвоила на отлично.

Дальше – движение. Медленное, плавное, рассчитанное. Никаких резких скрипов пружин. Каждая пружина в старом матрасе была потенциальным предателем. Сначала – осторожно свесить ноги. Потом, опираясь только на пятки, перенести вес так, чтобы старый матрас не заскрипел протестом. Каждый звук был потенциальной катастрофой, звеном в цепи, которая могла привести к взрыву. Одежда была приготовлена с вечера и аккуратно сложена на стуле, чтобы не шуршать, выбирая её из груды. Одевалась я быстро, в полутьме, на ощупь. Часто даже не умывалась. Кто бы научил? Кто бы проверил, уши ли я помыла? Чистота была не моей заботой, она была навязчивой идеей матери, её крепостью, в которую мне вход был воспрещён. Вода в кране была ледяной, а полотенце – грубым и пахло плесенью.

Сборы в детский сад не были квестом на получение награды в виде поцелуя и вкусного завтрака. Это был квест на одно-единственное: избегание наказания. Наказания за шум, за присутствие, за сам факт того, что я есть. Моя цель была – стереть себя, стать призраком, который не оставляет следов. Идеальным существом, не нарушающим своим дыханием тяжёлой гармонии беспорядка и чистоты, царившей в нашем доме.

Потом – самый опасный участок: путь через коридор на кухню. Несколько шагов – но каждый мог стать последним перед провалом в ярость. Нужно было тихо, как тень, проскользнуть мимо закрытой двери в комнату матери (или ту, где храпел новый «друг»), приоткрыть дверь на кухню. Запах встречал первым. Если пахло вчерашним табаком «Беломор» и кислым перегаром – норма. Можно идти. Это был запах относительного спокойствия, запах вчерашнего, уже отгремевшего шторма. Если пахло резкой хлоркой – тревога. Значит, мать уже драила пол, а значит, её нервы были натянуты до предела, как струны, готовые лопнуть. В такие утра мир сужался до размеров лезвия бритвы, по которому надо было пройти, не порезавшись. Запах хлорки был запахом войны, объявленной невидимой грязи, а в такой войне любое живое существо – особенно я – было врагом, источником беспорядка. На кухне нужно было найти хоть что-то съедобное. Чаще всего это были объедки с ночного «праздника»: засохшие куски хлеба, огрызок колбасы с заветренными краями, холодная, жирная картошка на сковороде. Я съедала это стоя, быстро, почти не жуя, запивая водой прямо из крана. Еда не была удовольствием, она была топливом для выживания, горьким и постылым. Потом – тихо выскользнуть из квартиры, притворив дверь так, чтобы щеколда зашла в паз с едва слышным, но не предательским щелчком. Этот звук был моим пропуском в относительную безопасность, маленькой победой над обстоятельствами. За ним – лестничная клетка, пахнущая кошачьей мочой и пылью, но уже пахнущая иначе – пахнущая улицей.

И вот я на улице. Холодный воздух обжигал лёгкие, но это был воздух временной свободы. Относительной. Потому что впереди был детский сад. Но в саду, по крайней мере, был порядок. Расписание. И там кормили завтраком. Это был переход из одного ада, тихого и домашнего, в другой, шумный и публичный. Но в этом втором хотя бы можно было на время забыть о первом. Дорога в сад была моим временем, временем, когда я принадлежала только себе. Я смотрела на других детей, которых провожали родители, за руку. Я не завидовала, я просто не понимала. Их мир был для меня такой же абстракцией, как жизнь на другой планете. Я шла, глядя себе под ноги, считая трещины в асфальте, стараясь наступить только на целые плитки – это была ещё одна игра, ещё один ритуал, дающий иллюзию контроля. Иногда я вела с собой внутренний диалог, повторяя про себя пункты Плана, родившегося в ту новогоднюю ночь:

«Первый. Научиться читать. Это самое главное».

Я смотрела на вывески магазинов, на номера домов, пытаясь угадать, какая загогулина что означает. Буквы были для меня тёмными, красивыми, загадочными рунами. Ключами. Ключами от расписания поездов.

В саду я пыталась быть другим человеком. Не невидимкой, а просто ребёнком. Я втягивалась в игры на площадке, старалась смеяться вовремя. Но щит был тонок, а маска – неудобной. Она сползала, обнажая настороженный взгляд и привычку вздрагивать от резких звуков. Со мной не очень-то хотели дружить. Дети, как животные, чуяли чужака, того, кто пахнет иначе. Не просто бедностью – бедой. Я была слишком тихой, слишком старой в глазах. Моя одежда была слишком немодной, часто не по размеру. Но больше всего – со мной просто было неинтересно. Я не умела легко болтать о мультиках или новых игрушках, потому что телевизор у нас бубнил только взрослыми передачами, а новых игрушек не было. Мои темы были странными. Я знала, как определить, трезва ли мать по звуку, с которым она ставит чашку, как растянуть одну печеньку на весь день, как спрятаться так, чтобы тебя не нашли. Мои знания были недетскими, и они отталкивали. Я была словно птица со сломанным крылом в стае здоровых – я пыталась лететь, но мои движения были неуклюжими, и все это видели.

Воспитательница, тётя Люда, смотрела на меня с тем выражением, которое я уже научилась узнавать – смесь жалости, брезгливости и профессионального долга. Она никогда не спрашивала, почему у меня вечно грязные под ногтями или почему я иногда засыпаю прямо на занятии, уткнувшись лбом в пластилин. Однажды, когда мы рисовали «Моя семья», я нарисовала на листе только большое коричневое пятно и маленькую чёрную точку в углу. Тётя Люда подошла, посмотрела, вздохнула и положила сверху чистый лист.

«Рисуй заново, Маринка. Солнышко, травку, домик».

Я послушно нарисовала жёлтый круг и зелёные палочки. Домик не стал. Рука не поднялась изобразить тот дом, в котором я жила.

«А где же мама и папа?» – мягко спросила тётя Люда.

«Их нет дома», – ответила я, не поднимая глаз. Это была не совсем ложь. Их не было в том доме, который я хотела бы нарисовать. Они были в другом месте – в коричневом пятне с чёрной точкой.

Тётя Люда больше не спрашивала. Она погладила меня по голове – жест неожиданный, чуждый, от которого я вся напряглась, – и отошла. Её прикосновение горело, как укор.

Однажды этот хрупкий щит треснул с особой жестокостью. Накануне очередной «друг», рыжий дядя Коля, застукал меня на кухне. Я, оголодавшая после долгого дня, взяла со стола без спросу кусок хлеба с последним ломтиком сыра. Мне просто хотелось есть. Он не кричал. Он методично, молча, вытащил из своих штанов ремень с тяжёлой, страшной пряжкой. И этим ремнём, плашмя, стал бить меня по вытянутым, по его приказу, рукам.

«Чтобы неповадно было воровать, стерва маленькая».

Удары были несильными, но унизительными до слёз. И они оставили следы – чёткие, сине-багровые полосы поперёк тонких детских рук. Боль была острой и жгучей, но ещё острее было чувство стыда и несправедливости. Я не воровала у чужих, я пыталась утолить голод в собственном доме, который домом-то никогда и не был. Я стояла, сжимая зубы, чувствуя, как по щекам текут предательские слёзы, а он смотрел на меня холодными, мутными глазами, в которых не было ни злобы, ни удовольствия – было лишь равнодушное исполнение какого-то извращённого долга.

Наутро, в раздевалке сада, я старалась переодеваться, засунув руки в рукава свитера. Но нужно было вешать одежду на крючок. И когда я потянулась, мой сосед по шкафчику, Андрейка, увидел. Андрейка не был мне другом. Он был нейтральной силой – не дразнил, но и не заговаривал первым. Он посмотрел на синие полосы, потом на моё лицо. Его собственное лицо отразило не испуг, а скорее недоумение, любопытство.

«Это что у тебя?» – спросил он негромко, но достаточно отчётливо.

Во мне всё сжалось. Горло перехватило. Я попыталась натянуть рукав сильнее, но было поздно.

«Ничего, – прошептала я, глядя на свои валенки. – Упала».

«На ремень?» – усмехнулся он, не со зла, а потому что нащупал несоответствие в моей глупой детской лжи.

Я не смогла ответить. Слёзы, которые я давила в себе всю ночь и всё утро, вырвались наружу. Они текли молча, без всхлипов, просто катились по щекам и падали на пол. Я плакала не от боли в руках. Я плакала от всепоглощающего, жгучего, испепеляющего стыда. Стыда за эти полосы, стыда за свою ложь, стыда за то, что меня вот так, как какую-то дворовую собаку, можно отхлестать ремнём. И этот стыд был хуже любой боли. Андрейка смутился, отвернулся и больше не спрашивал. Но щит был разрушен. Я снова стала видимой – но видимой в самом ужасном, жалком свете. После этого случая я поняла, что невидимость – это не только внешнее состояние, это внутренняя крепость, стены которой должны быть непроницаемы для любого сочувствия или любопытства извне. Сострадание было для меня таким же испытанием, как и агрессия, потому что обнажало мою уязвимость. Лучше быть призраком, чем жертвой, на которую тычут пальцами.

Возвращение домой было обратной, смертельно опасной стороной ритуала. Дорога от сада тянулась мучительно долго, каждый шаг приближал к порогу, за которым могло ждать что угодно. Самый страшный признак – не шум, а тишина. Настоящая, глубокая тишина. Если, вставляя ключ в замочную скважину, я не слышала ни приглушённого гула телевизора «Электрон», ни пьяного смеха, ни музыки – у меня холодело внутри, а в ушах начинало звенеть. Тишина означала, что они трезвые. Или злые. Или и то, и другое. Значит, они что-то заметили. Нашли что-то. Тишина была предвестником разговора. А разговор в нашем доме – это всегда был суд. Без адвоката, без последнего слова. Суд, где я заранее была виновата. И приговор следовал незамедлительно: подзатыльник, оплеуха, а то и удар чем под руку попадётся – свёрнутым журналом, тапком. Эти удары были не столько болезненными, сколько унизительными, они стирали последние остатки достоинства, напоминая, что я – вещь, помеха, ошибка, которую терпят, но которую можно и нужно пнуть, если она попадается на глаза.

Я научилась читать признаки ещё на пороге. Не только звук. Запах. Если из-под двери тянуло жареной картошкой или луком – плохой знак. Значит, мать готовила, была в сознании, и теперь у неё есть силы для придирок. Она могла придраться к чему угодно: к невымытым рукам, к развязанному шнурку, к тому, как я сняла пальто. Если пахло резким, дешёвым одеколоном «Шипр» и сладковатым портвейном – уже лучше. Значит, праздник в разгаре, и до меня никому нет дела.

Положение обуви в прихожей: если ботинки «друга» стояли аккуратно, носок к носку – он ещё трезв и опасен. Если валялись вразнобой, один аж в коридоре – он уже «под мухой», и скоро будет либо храпеть, либо орать песни. Я стала следопытом в своей же жизни, расшифровывая знаки и предзнаменования, как древние жрецы по полёту птиц. Я могла по едва уловимому скрипу половицы определить, кто и в каком настроении находится в квартире. Это знание не делало меня сильнее – оно делало меня осторожнее, превращало в существо, которое постоянно прислушивается, принюхивается, вычисляет траекторию своего движения, чтобы не пересечься с чужой злобой или пьяным весельем.

Самый благоприятный вариант – это гвалт. Громкая, хрипящая музыка из кассетного магнитофона «Весна», пьяные выкрики, смех, звон посуды и бутылок на кухне. Это означало, что идёт «праздник жизни». Мать и её текущий «кавалер» заняты собой, своими драмами, своим убогим весельем. В такие вечера я могла, крадучись, как призрак, проскользнуть в свою комнату, сесть на ковёр у кровати и раствориться, стать невидимой. Их не волновало, поела ли я в саду, жива ли я вообще. Их волновала только своя бутылка, своя тоска, которую они топили в этом пойле. И в этой ситуации я была в относительной безопасности. Пока меня не видят – меня не бьют. Главное – не выходить, не шуметь, не привлекать внимания. Животное правило выживания: если хищник сыт и занят собой – лежи в норе и не шевелись. Моя комната была норой, коврик с оленями – маленьким островком стабильности в бушующем море хаоса. Я закрывала глаза и представляла, что олени оживают и уносят меня в лес, где тихо, пахнет хвоей и нет ни одного чужого голоса. Иногда я так заигрывалась, что почти слышала шелест листьев под ногами и чувствовала прохладный ветерок на щеках. Это были мои единственные каникулы, мои единственные путешествия.

Но даже в этом аду, в этом царстве беспорядка души, существовал один незыблемый, маниакальный закон – закон чистоты. Мать была помешана на ней. Это была не просто уборка. Это было священнодействие, ритуал отмывания, сродни попытке смыть грех. Полы должны были блестеть. Не просто быть чистыми, а сиять, отражая потолок. Раковина и унитаз – сиять белизной, пахнущей едкой, выжигающей нос «Белизной». Пепельницы – быть вычищенными до состояния новых. В этой безупречной, почти операционной чистоте было что-то ненормальное, жуткое. Как будто она пыталась отмыть не грязь, а тот самый стыд, тот запах распада, который витал в воздухе и исходил от неё самой. Чистота была её алтарем, а швабра – священным жезлом. В сияющих поверхностях она, наверное, пыталась увидеть отражение той женщины, которой могла бы стать, если бы не бутылка, не мужчины, не жизнь, которая пошла под откос. Но чем ярче блестели полы, тем мрачнее казались стены, облупившиеся и закопчённые. Чем белее раковина, тем желтее и несчастнее было её лицо в зеркале над ней.

Она мыла полы с яростью, с остервенением. Резкими, рубящими движениями швабры, будто выбивала дух из грязного паркета. Линолеум на кухне от частого мытья с хлоркой потерял рисунок, стал блёклым, вытертым до основы. Чистота была её единственной властью, её крепостью в мире, который она не контролировала. И я, своим существованием, своей детской неловкостью, постоянной угрозой что-то уронить, пролить, оставить не на месте, была главной угрозой этой крепости. Я была варваром у ворот её последнего оплота. Мои детские пальцы, моё дыхание, сам факт моего роста и развития – всё это вносило диссонанс в её стерильный, застывший мирок. Я была живым упрёком, напоминанием о времени, которое течёт и всё меняет, о том, что никакой хлоркой не смоешь. Иногда мне казалось, что она моет не пол, а стирает меня, мои следы, моё присутствие, пытаясь вернуть квартире тот вид, какой был до моего рождения – пустой, холодный.

Однажды я совершила страшное преступление. Оставила на столе в гостиной свою кружку из-под чая. Просто забыла, увлечённая рассматриванием узоров на ковре. Вечером, вернувшись из сада, я не сразу поняла, что случилось. Мать сидела на кухне, курила. Молчала. Потом вышла, указала пальцем на пол возле мусорного ведра. Там лежали осколки. Моей кружки. Не просто вымытой и поставленной в шкаф. А именно разбитой. Вдребезги. Мелкие, острые, бесполезные осколки фаянса с синими цветочками. Я смотрела на них, не в силах пошевелиться. Мать не сказала ни слова. Её взгляд, холодный, каменный, говорил за неё:

«Видишь? Видишь, что бывает с теми, кто нарушает мой порядок? Порядок – это всё. Ты – ничто». Это молчаливое послание было страшнее любого крика. Кружка была символом моей неуместности, и её уничтожение – актом очищения. С тех пор я не просто боялась оставить вещь не на месте, я внутренне сжималась, готовясь к исчезновению, если хоть что-то нарушит этот безумный, хрупкий порядок. Я научилась не только ставить вещи на место, но и возвращать их в точно такое же положение, с тем же наклоном, как будто от этого зависела моя жизнь. Возможно, так оно и было.

А ещё была вечная, неразрешимая загадка – деньги. Денег на хлеб, на молоко, на новые тетрадки или колготки – не было. Вечные слёзные разговоры про «дотянуть до получки», про «все дорожает». Но деньги на водку находились всегда. Волшебным, непостижимым для детского ума образом. Будто под подушкой у матери был особый, потайной кошелёк, который открывался только по волшебному слову «выпить». Это была чёрная магия повседневности, алхимия, превращающая последние крохи в зелёное стекло и горькую жидкость, которая делала мир расплывчатым, а мать – то злой, то плаксивой, то вовсе несуществующей. Я видела, как она перебирала пустые карманы, всхлипывая, а через час каким-то чудом в её руках оказывалась запотевшая бутылка. Она находила деньги под божницей, в старых книгах, меняла на выпивку какие-то вещи – папины старые часы, бабушкину шаль. Мир взрослых финансов был для меня тёмным лесом, где цвели ядовитые грибы в виде зелёных бутылок.

Однажды этот фокус был показан мне с особой, демонстративной жестокостью. Как-то раз, в один из редких визитов, мы пошли к бабушке. Мать взяла меня с собой – я сейчас понимаю, для создания образа, для жалости, для живого щита. В бабушкиной чистой, пропахшей лекарствами, сушёной ромашкой и сладкими пирогами с капустой кухне, мать разыграла целый спектакль. Она сидела, ссутулившись, куталась в свой старый платок, хотя в квартире было тепло.

«Мам, ну надо же ребёнка как-то… в люди выводить. Колготки все в стрелках, шапку на днях потеряла, ветром сдуло. И в саду… в саду просят. Альбом для рисования, фломастеры. Для занятия. Без них нельзя», – говорила она, глядя не на бабушку, а в стол, но голос её был подобран, дрожал от натужной, показной заботливости.

Я же, дурочка, повелась. Услышав про альбом и фломастеры, я ожила. Во мне что-то вспыхнуло – не надежда даже, а что-то ярче, острее. Жажда. Жажда не просто вещей, а возможности. Возможности что-то создавать, а не только стирать, прятаться и бояться. Возможности оставить на белом листе свой, а не чужой, след. В тот миг я позволила себе помечтать, и это была роковая ошибка. Я увидела себя за столом, с новым альбомом, рисующей что-то прекрасное, чего нет в нашем доме, – солнце, улыбающихся людей, дом с дымом из трубы.

«Бабушка, можно, правда, можно?» – вырвалось у меня, и я тут же закусила губу до боли, поняв, что выдала наш с матерью немой «сговор», что проговорилась о своём желании, а значит, сделала его уязвимым.

Бабушка посмотрела на нас обеих. Взгляд её был тяжёлым, усталым, всепонимающим. Она видела игру дочери как на ладони. Видела мои горящие, предательские глаза. Она вздохнула – вздох, в котором звучала вся тяжесть мира. Молча достала из сумки старый, потрепанный кошелёк на молнии. Раздвинула его, и оттуда, хрустя новой, негнущейся бумагой, она извлекла несколько зелёных десятирублёвых купюр. Они пахли деньгами, старым кожаным кошельком и чем-то ещё – возможностью. Она пересчитала их, не торопясь, и вложила в руку матери, но смотрела при этом не на деньги, а прямо ей в глаза, стараясь пронзить этот алкогольный туман.

«На ребёнка, Марья. Чтоб всё купили. Всё, что нужно для сада. Слышишь меня?» – сказала она, и в её голосе была сталь.

«Конечно, мама, спасибо большое, ты нас просто выручаешь», – быстро, почти торопливо проговорила мать, суя деньги в карман своего полинявшего платья. Её пальцы жадно сжали купюры, будто боялись, что они исчезнут.

Всю дорогу домой я летела на невидимых крыльях. Я представляла себе альбом – не тонкую тетрадку, а толстый, в твёрдой зелёной обложке, с белыми, чистыми, шершавыми на ощупь листами. Фломастеры – целую коробку, не шесть штук, а двенадцать! Яркие, как радуга. Я уже видела, как буду рисовать: не просто дом и солнце, а целые истории. Может, даже ту собаку, о которой больше не смела мечтать. Я чувствовала запах нового – запах канцелярского магазина, где пахло древесной стружкой, клеем, свежей бумагой и бесконечными детскими мечтами. Это был запах иного мира, мира творчества, а не разрушения. В моей голове рождались целые миры, которые наконец-то можно было бы запечатлеть, сделать реальными. Это чувство было таким интенсивным, что почти физически щекотало кончики пальцев. Я даже придумала, что нарисую первую – большую птицу, вырывающуюся из клетки. Глупая, наивная метафора, которая казалась мне тогда гениальной.

Но вместо того чтобы свернуть к знакомой стеклянной двери канцелярского, мать уверенно, почти бодро повела меня в продуктовый. Тот самый, возле нашего дома, у входа в который всегда стояли ящики с пустыми бутылками и от которого тянуло запахом дешёвого портвейна, селёдки и сырости.

«Мама, а альбом?» – робко, уже предчувствуя недоброе, спросила я, цепляясь за последнюю соломинку.

«Потом, не донимай!» – отрезала она, и в её голосе уже не было той показной нежности. «Сначала по делам. Важным делам».

«Делом» оказалась покупка двух бутылок самого дешёвого, креплёного портвейна «Агдам». Она подошла к прилавку, не колеблясь, достала те самые, ещё пахнущие бабушкиным кошельком, хрустящие купюры. Отсчитала их кассирше, женщине с равнодушным лицом. Та пробила чек, звякнула сдачей. Мать взяла тяжёлый, звенящий при каждом шаге полиэтиленовый пакет и вышла на улицу, даже не обернувшись, не посмотрев на меня. Я шла следом, как побитая, преданная собака. Надежда, такая яркая и живая ещё десять минут назад, рассыпалась в прах. Не просто угасла – её растоптали на моих глазах. Во рту остался вкус горькой, детской обиды и тотального, абсолютного предательства. Альбома не будет. Фломастеров не будет. Будут эти зелёные стеклянные пузыри. И запах. И её стеклянные, ничего не видящие глаза. В тот день я выучила урок, который отчеканился во мне, как клеймо: любая надежда в этом мире – это ловушка. Любое обещание, любая мечта – это мина, которая обязательно взорвётся тебе в лицо. Никому нельзя доверять. Даже бабушкиным деньгам. Даже самой себе, потому что позволить себе желать – значит открыть душу для удара. С этого дня я перестала мечтать вслух. Мечты стали тайным, постыдным занятием, как воровство, и таким же опасным.

Голод был не событием, не кризисом. Он был состоянием. Постоянным, фоновым, как цвет неба или холод от батарей. Чаще всего это была просто слабость, лёгкое головокружение, когда резко встаёшь из-за стола, и мир на секунду уплывает. Краски вокруг становились тусклее, голоса воспитателей – далёкими, как из-под воды. Я научилась экономить силы: не бегала на площадке, сидела в углу песочницы, наблюдая; двигалась плавно, без резких движений. Голод делал меня медленной, заторможенной, но и более незаметной. Он притуплял не только тело, но и чувства. Сквозь его пелену мир казался менее острым, менее реальным, и в этом была своя защита: меньше чувствуешь – меньше страдаешь. Иногда я ловила себя на том, что смотрю на кусок хлеба в чьих-то руках не с завистью, а с холодным, почти научным интересом: из скольких кусочков он состоит, как он ломается, сколько в нём, наверное, калорий. Голод превращал еду в абстракцию, в задачу, которую нужно решить.

Но были дни, когда есть было действительно нечего. Холодильник пуст, хлебница – тоже, лишь крошки на дне. Однажды, возвращаясь из сада поздним осенним вечером, я увидела у подъезда двух соседок. Они сидели на скамейке, несмотря на холод, и ели пирожки. Не магазинные, а домашние – румяные, из жёлтого теста, видимо, с капустой или картошкой. Они сидели, степенные, переговаривались о чём-то своём, отламывая по кусочку. Запах жареного теста и лука нёсся на несколько метров. Я не могла отвести глаз. Смотрела так пристально, так голодно, что у меня в глазах потемнело, в ушах зазвенело, и мир поплыл, закружился. Я едва удержалась, чтобы не рухнуть на мокрый асфальт. Это был не просто голод, это была одержимость. Всё моё существо, каждая клетка, кричала о еде, о тепле, о жизни, которая была в этих золотистых, дымящихся пирожках. Я чувствовала, как слюна наполняет рот, а желудок сжимается в тугой, болезненный узел.

Одна из женщин, тётя Шура с третьего этажа, подняла на меня взгляд. Увидела мою синюю от холода худобу, мой слишком большой, чужой пиджак, мой неотрывный, животный взгляд, устремлённый на её пирожок. Она переглянулась со своей подругой. Та что-то тихо сказала, качнув головой в мою сторону. Тётя Шура вздохнула, отломила от своего пирожка добрую половинку, аккуратно завернула её в чистую бумажную салфетку и протянула мне.

«На, бери, девочка. Видно, что проголодалась. Сама, что ли?»

Я не сказала «спасибо». Слова застряли где-то ниже горла. Я взяла тёплый, мягкий, невероятно душистый свёрток и впилась в него зубами прямо через бумагу, почувствовав, как жирное, божественное тепло проникает в ладони. Потом я съела этот кусок, почти не жуя, стоя на том же месте, под их молчаливыми взглядами. Во рту взорвался вкус – вкус жареного теста, тушёной капусты с перцем, жизни. Это был не просто голод. Это был **восторг**. Животный, всепоглощающий, затмевающий всё – и стыд, и холод, и страх. Стыд пришёл позже, когда пирожок закончился, а я, не в силах сдержаться, облизывала пальцы. И пришёл ещё сильнее, когда, войдя в подъезд, я услышала за спиной их приглушённый, полный жалости и осуждения шёпот:

«Из какой это, Шура?..»

«Да из сорок пятой, с пятого… Та, знаешь, Марья-алкашка…»

«Ох, Господи… И ребёнок-то какой… Бедная какая, смотреть страшно…»

Я летела вверх по лестнице, сжимая в кармане мокрую салфетку, и жгучий стыд прожигал меня насквозь. Я была не просто голодной. Я была бедной какой. Я была дочерью Марьи-алкашки. И весь дом, весь мир это знал и видел. Эта жалость была ещё одним клеймом, ещё одной стеной между мной и нормальными людьми. После этого я стала обходить скамейку у подъезда стороной, даже если там никого не было.

А потом был другой случай. Случай, который я всеми силами старалась вычеркнуть из памяти, выжечь, но он врезался, как шрам, на самое дно сознания. Ночью я проснулась от жажды. Вышла в коридор, чтобы попить из-под крана. На кухне горел свет – не верхняя люстра, а тусклая лампочка-ночник под потолком, отбрасывающая длинные, пляшущие тени. Я заглянула и увидела.

Мать. Она стояла на коленях на холодном линолеуме. Не молилась. Она ела. Но не из тарелки, не из кастрюли. Из кошачьей миски. Старой, эмалированной, с облупившимися краями. У нас была кошка, Тешка, вечно голодная, как и я. И в её миске оставалась каша-мешанка – какие-то мясные обрезки, хлеб, тёртая морковка. Мать, дрожащими, невероятно быстрыми руками, черпала эту холодную, липкую массу пальцами и запихивала себе в рот.

Лицо её было землисто-бледным, покрытым мелкой испариной, волосы прилипли ко лбу. Глаза – дикие, пустые, невидящие. Это был не человек. Это было животное, загнанное в угол голодом, болезнью, ломкой. Она чавкала, торопливо глотала, оглядываясь пустым взглядом, будто боялась, что у неё отнимут эту жалкую пищу.

Во мне поднялось волной такое омерзение, такая бездонная, удушающая жалость и ненависть одновременно, что я отшатнулась, прижалась спиной к косяку двери. В горле встал ком, спазм свел желудок. Меня чуть не вырвало прямо там, на месте. Как можно? Как можно опуститься до этого? До еды из миски для животного? Этот образ стал для меня квинтэссенцией всего её падения, всего нашего ада. И моей полной, абсолютной беспомощности. Я не смогла издать ни звука. Просто отползла назад, в темноту коридора, и вернулась в свою комнату, где ещё долго лежала, смотря в потолок, чувствуя, как по щекам текут тихие, горячие слёзы – слёзы не за неё, а за себя. За то, что моя мать – это вот это. И выхода нет. В тот момент я поняла, что между нами пропасть. Она там, на дне, а я здесь, но мы связаны невидимой цепью, и эта цепь тянет меня вниз, в ту же самую грязь. Я поняла, что жалость – это роскошь, которую я не могу себе позволить. Жалость размягчает, делает уязвимой. А чтобы выжить, нужно быть твёрдой, как камень, холодной, как лёд.

Долгое время, лет до пяти, я думала, что так и должно быть. Что все матери курят, не разговаривают с детьми, иногда бьют их и иногда едят кошачий корм в ночи. У меня не было точки сравнения. Меня никогда не звали в гости – моя семья была дурной славой в доме. Но я всегда хотела жить с бабушкой. Сколько себя помню, это желание было таким же естественным и необходимым, как потребность в воздухе. Бабушка была олицетворением другого мира, который я видела краем глаза: мира тишины (не зловещей, а спокойной, наполненной тиканьем часов и шуршанием газеты), мира, где горячая еда появляется на столе в определённое время, мира, где вещи имеют своё место, а слова не теряются в сизом дыму и не тонут в стакане. У бабушки даже воздух был другим – лёгким, прозрачным, пахнущим сушёными яблоками и чистотой.

Как-то раз, после особенно жуткой ночи, когда «друг» не просто орал, а разбил тарелку об стену, я, приехав к бабушке на выходные, не выдержала. Мы сидели за обедом. Я ковыряла ложкой в тарелке с гречневым супом, который пах лавровым листом и добротой, и вдруг спросила, глядя не на её, а на плавающую в бульоне морковку:

«Бабушка… а я могу жить с тобой? Насовсем?»

Бабушка перестала есть. Положила ложку на край тарелки с тихим, но отчётливым звяком. Наступила пауза. Долгая, тяжёлая. В ней было слышно только тиканье часов в зале и гул трамвая за окном. В этой паузе что-то оборвалось. Последняя, тончайшая ниточка – ниточка наивной, детской веры в то, что взрослые всегда могут всё исправить.

«Нет, детка. Нельзя», – наконец сказала она. Голос её был тихим, но твёрдым. В нём не было злости. Была та самая тяжёлая, неподъёмная грусть, которую я уже начинала узнавать.

«Почему?» – прошептала я, и голос мой задрожал, предательски.

«Потому что у тебя есть мать. Она должна о тебе заботиться. Должна… научиться. Должна взять себя в руки, глядя на тебя».

«Но она не заботится! Она… она даже не видит меня!» – вырвалось у меня, и слёзы брызнули в тарелку.

«Знаю», – ещё тише сказала бабушка. Она не смотрела на меня. Смотрела в окно, куда-то вдаль. В её глазах была не просто грусть. Была вина. Глубокая, въевшаяся, как та самая грязь в нашей квартире. Вина за свою дочь. И **бессилие**. Бессилие врача, который видит болезнь, знает лекарство, но пациент отказывается его принимать. И ещё – упрямство. Упрямство женщины старой закалки, которая верила в долг, в кровь, в то, что материнский инстинкт, пусть и захлёстнутый волной болезни, обязан, в конце концов, пробиться. А я, её внучка, была тем самым лекарством, той встряской, той живой совестью, которая должна была исцелить её дочь. Жестокий, безумный, бесчеловечный эксперимент, в котором я была подопытным кроликом, привязанным к больной матери в надежде, что её тронет моя агония.

Я не понимала тогда этой чудовищной логики. Сейчас понимаю. Но в тот момент я просто почувствовала, как последняя дверь в спасение захлопывается перед моим носом. Бабушка – моя крепость, моя тихая гавань, единственный источник тепла в мире – отказывалась меня спасать. Из самых лучших, самых непонятных и потому самых страшных побуждений. Её любовь оказалась тяжёлым, каменным ярмом, приковывающим меня к погибающему кораблю.

Именно тогда, в её уютной, пахнущей порядком кухне, за столом, на котором никогда не было пыли, во мне окончательно созрело и оформилось в твёрдый, холодный кристалл то знание, которое начало прорастать ещё в ту новогоднюю ночь: рассчитывать можно только на себя. Помощи ждать неоткуда. Ни от матери-чудовища. Ни от бабушки-судьи. Ни от равнодушного мира за окном. Я была одна. Совершенно, бесповоротно, навсегда. Это знание не было паникой, это было холодное, ясное осознание факта. Как закон физики. Ты – одна. Вселенная к тебе равнодушна.

Я доела суп. Молча. Бабушка тоже молчала. Мы понимали друг друга без слов. Она понимала, что обрекает меня на ад, на фронт, на войну, которую я не могла выиграть. Я понимала, что она делает это не со зла. И это понимание было самым страшным. Зло можно ненавидеть. На глупость можно злиться. А на любовь, оборачивающуюся предательством, – нет. Не на что опереться. Нечего бросить в ответ. Только тихая, всепоглощающая пустота.

Вечером того же дня, вернувшись в нашу прокуренную, вылизанную до блеска, но мёртвую внутри квартиру, я прошла в свою комнату, села на свой ковёр с оленем и провела пальцем по знакомому, вытертому узору. Но теперь я не представляла дверь в другой мир. Я представляла стену. Высокую, до небес, слепую, каменную стену, сложенную из запретов, равнодушия, побоев, пустых бутылок и бабушкиного «нет». Стену, которую мне предстоит рано или поздно преодолеть. Не обойти – преодолеть. И чтобы это сделать, нужно было стать сильнее этой стены. А пока, чтобы выжить, нужно было стать её частью. Стать такой же холодной, твёрдой, нечувствительной. Стать идеальной невидимкой. Девочкой, которая не оставляет кружек на столе, не просит фломастеров, не плачет, когда надежды разбиваются о зелёное стекло бутылки. Девочкой, которая умеет врать без дрожи в голосе, прятать эмоции за каменной маской, вычислять настрой матери по сотне мелких признаков: по звуку, с которым та ставит чашку, по вздоху, по движению бровей. Я должна была раствориться в этой стене, стать одним из её камней, чтобы меня не раздавило её же тяжестью.

Так я и жила. Между физическим холодом батарей и ледяным холодом взглядов. Между голодом в животе и голодом по простой, обычной нормальности. Между кристальной чистотой полов и той липкой, невыводимой грязью, которая была сутью этого дома, его душой. Я училась своей науке. Суровой, без скидок на возраст, науке невидимости. Науке тихих шагов, пустого взгляда, сжатого в комок сердца. И с каждым днём, с каждым новым ударом, с каждым предательством, я становилась в ней всё более виртуозной. И всё более одинокой. Одинокой в пустом зале, где единственным зрителем и судьёй была я сама. Мои успехи не отмечались пятёрками в дневнике, они отмечались отсутствием синяков, тишиной в квартире, лишним куском хлеба, который удавалось унести в комнату. Я была лучшей ученицей в школе, которой не существовало, и дипломом мне служила моя собственная, едва теплящаяся жизнь. Жизнь, которую я прятала так глубоко внутри, что иногда и сама начинала сомневаться: а есть ли она ещё? Или я уже и вправду стала невидимкой – не только для других, но и для себя самой?

А по ночам, если не снились кошмары, я возвращалась к своему Плану. Я доставала из тайника – щели под плинтусом – заветный, потрёпанный листок, вырванный из старой тетради. На нём корявым, детским почерком, с помощью бабушкиных подсказок, был записан список. План побега. Я водила пальцем по каждому пункту, шептала его, как молитву.

1. Научиться читать. Это самое главное, первоочередное. Чтобы прочитать расписание поездов на вокзале. Чтобы не заблудиться в буквах.

Читать я училась тайком. По вывескам. По обрывкам газет. По тому самому букварю, что бабушка сунула мне в сумку в день, когда я спросила о переезде. Каждую новую узнанную букву я праздновала в душе как маленькую, личную победу над миром, который хотел, чтобы я оставалась слепой и немой. «М» – как мама. «П» – как поезд. «С» – как свобода.

2. Узнать, куда эти поезда едут. Найти на самой большой карте самый дальний, самый загадочный пункт назначения. Туда, где кончаются рельсы.

В библиотеке, куда мы иногда ходили с садом, я подолгу стояла у огромной, потрёпанной карты мира, висевшей на стене. Я искала глазами самое длинное название, самый далёкий, затерянный в синих пятнах океанов клочок суши. Место, где нас точно нет. Где нет этого дома, этого запаха, этой тоски.

3. Собрать «вещи». Что взять? Мои носки, те, что связала бабушка, они самые тёплые. Пластиковую лошадку, подаренную ею же на прошлый день рождения. Сухари (их нужно насушить заранее, тихонько). Бутылку с водой (пластмассовую, лёгкую).

Я начала копить. Каждый сохранённый сухарик был шагом к свободе. Пластмассовая лошадка лежала на ковре, готовая к путешествию. Бутылку я нашла в мусорном баке во дворе, вымыла её до скрипа в тайне от всех.

4. Дождаться, когда мать уснёт крепко, после одной из своих «встреч». Это будет самый подходящий момент.

Я прислушивалась к её дыханию за стеной, училась различать сон пьяный – тяжёлый, хриплый – и сон просто уставшего человека. Нужен был первый. Глухой, беспробудный.

5. Тихо-тихо открыть дверь. Выйти. Закрыть за собой, но не хлопать. Исчезнуть бесшумно.

Я репетировала этот момент мысленно каждый вечер. Представляла каждое движение: как встать, как обойти скрипящую половицу у кровати, как взяться за холодную ручку, как потянуть её на себя, задержав, чтобы не щёлкнул язычок.

6. Дойти до вокзала. Это далеко, на другом конце города. Но я дойду. Буду идти всю ночь, если надо.

Я представляла себе эти пустынные ночные улицы, фонари, отбрасывающие длинные тени. Страшно. Но не так страшно, как остаться здесь.

7. Сесть в поезд. Спрятаться. Уехать. И больше никогда не оглядываться.

Это был самый сладкий, самый болезненный пункт. Я закрывала глаза и слышала далёкий, многообещающий гудок, чувствовала, как дрожит пол под ногами от мощи машины, виде́ла, как в окне начинают проплывать огни чужих городов, которые не имеют ко мне никакого отношения.

Этот план, повторяемый про себя как мантра, как заклинание, убаюкивал меня, уводил от страшной реальности. Он был моей настоящей колыбельной. И я засыпала с мыслью, что однажды, когда я научусь читать достаточно быстро, когда накоплю достаточно сухарей, когда ночь будет тёмной-тёмной, а сон матери – глухим, как могила, я исполню его. Я стану не невидимкой, а беглянкой. Исчезну из этого мира дыма навсегда.

А за тонкой стенкой, в гостиной, давно выброшенная, но всё ещё стоявшая в углу ёлка, теперь голая и серая от пыли, тихо осыпала последние иголки на пыльный пол. Стеклянная звезда с её макушки валялась где-то за комодом, среди прочего хлама. Волшебство того новогоднего вечера умерло, но его смерть дала рождение чему-то другому – твёрдому, холодному, несгибаемому. Железной воле маленькой девочки, которая решила, что её жизнь не закончится в этой комнате, в этом доме, в этом дыму. Наука невидимости была лишь первым уроком. Следующим будет наука побега.

Глава 3. Урок арифметики и хлеба

Школа – интернат стала для меня не учебным заведением, а государством -убежищем. Но с первой минуты я поняла: это государство – не просто стены и расписание. Оно было живым организмом, и у него были свои законы, свои обряды и своя, особая жестокость, которую нужно было изучить, чтобы выжить. Первый же день в нём перевернул все мои представления о мире. Вернее, показал, что мир может быть другим, но за эту другую жизнь придётся платить свою, особую цену.

Первого сентября я вышла из дома, не оглядываясь. Дверь захлопнулась с привычным, предсказуемым щелчком – маленькая победа, которая теперь казалась детской игрой по сравнению с тем, что ждало впереди. Моя новая форма – тёмно-коричневое платье и чёрный фартук, купленный бабушкой, – казалась мне чужими, скрипучими доспехами. Они пахли магазинной новизной и крахмалом, а не дымом, хлоркой или отчаянием. Платье было немного великовато, «на вырост», и эта неловкость, этот запас пространства между тканью и кожей, напоминал мне, что я здесь – временный гость, гастролёр в мире порядка. В руке я сжимала портфель – синий, с маленьким вязаным котёнком на ручке, подарок бабушки на последний, как она сказала, «мирный день рождения». Последний островок личной, а не казённой любви. В кармане платья, под фартуком, прилепленный к телу влагой от ладоней, лежал, сложенный вчетверо, мой План. Бумага стала мягкой от частого касания. Теперь в нём, помимо детских пунктов про сухари и пластиковую лошадку, появился новый, коряво выведенный карандашом: «8. Узнать, где вокзал, и как туда дойти от школы». Школа виделась мне не просто тюрьмой с расписанием, а топографической картой, учебным полигоном. Здесь, среди букв и цифр, я должна была найти координаты своей будущей точки исчезновения.

Началось с запаха. Не дыма «Беломора» и не кислого перегара, въевшегося в стены. В холле интерната пахло хлоркой, воском для паркетов и чем-то съедобным, мучным, сладковатым – как в булочной по утрам, до того, как туда заходят покупатели. Этот запах был чистым, почти стерильным. Он не въедался в одежду, а лишь витал в воздухе, как обещание, как реклама иного бытия. Но это был порядок не для всех. Это был запах системы, которая уже в тот момент, на пороге, оценивала меня, взвешивала на невидимых весах: «приходящая», «из неблагополучной семьи на Пятой улице», «потенциальная проблема, подлежащая учету». Я втянула носом воздух, машинально сравнивая, как делала это всегда: дома – плотный, тяжёлый коктейль страха, тления и дешёвого табака; здесь – разрежённый, холодный коктейль дисциплины, антисептика и ванильного пудинга. Оба запаха были резкими, но второй казался безопаснее, потому что был предсказуем, как инструкция по применению. Я научилась ценить предсказуемость. Со временем я изучила и другие запахи этого места: в столовой – густой, обволакивающий дух свежеприготовленной еды, пахнувший не просто пищей, а справедливостью пайка, точным расчётом калорий на душу населения; в спортзале – едкий, звонкий запах пота и резинового покрытия, в котором чувствовался почти агрессивный дух навязанного здоровья; а в столярной мастерской для старших ребят – островатый, уютный, мужской аромат сосновой стружки, лака и машинного масла, запах созидания, доступного избранным, тем, кого система готовила к «профессии». Но в тот первый день всё смешалось в один общий, оглушающий запах – запах иного, правильного мира, в который мне нужно было вписаться, как ключу в чужой, сложный замок.

Но настоящее откровение, потрясшее до глубины души, ждало в столовой. Не классы, не парты, а именно столовая. Большая светлая зала с высокими окнами, за которыми клубился осенний туман. Длинные столы, покрытые зелёной, липковатой на ощупь клеёнкой. На каждом – алюминиевые ложки и вилки, разложенные не как попало, не в беспорядке нашего кухонного стола, а с геометрической, военной точностью, параллельно краю стола, на одинаковом расстоянии друг от друга. Это был первый, немой урок: здесь даже ложка имеет своё, предписанное уставом место. И её нельзя сдвинуть. И запах… Запах нормальной, горячей, приготовленной по графику еды. Не чада подгоревшего масла с нашей кухни, не запах холодной, жирной картошки, оставшейся с ночи. Здесь пахло густым суповым наваром с лавровым листом, тушёной капустой с тмином, компотом из сухофруктов с лёгкой кислинкой. Запах предсказуемости, выверенной до минуты. В четыре часа будет полдник с молоком и булочкой, в семь – ужин с чаем. Мир окончательно перестал быть хаотичным, болезненным ударом по лицу. Он стал последовательностью, меню, расписанием, разложенным по полочкам. Меня охватило странное, почти головокружительное чувство, смесь восторга и ужаса. Это была та самая «формула», о которой я смутно мечтала, глядя на пустую хлебницу, – но теперь формула обрела плоть, вкус и запах. И она была бездушной.

Меня без слов встроили в очередь. Сама очередь была немым ритуалом послушания: не толкотня, не давка за лучшим куском, а ровная, беззвучная линия, где каждый стоял, не опережая впередистоящего, не отставая, смотря в спину друг другу. Дисциплина тишины. Когда моя очередь подошла, повариха в белом, чуть засаленном колпаке, не глядя на меня, почти машинально, как конвейерный робот, наложила в мой жестяной поднос с выцветшим номером: тарелку с супом (там плавала настоящая ложка сметаны и кусок мяса на косточке!), на второе – рассыпчатую гречневую кашу с котлетой и тушёной морковью, кусок чёрного хлеба и стакан мутного компота. Я стояла, не веря своим глазам, чувствуя, как подкашиваются ноги от этого изобилия. Три блюда. По правилам. Такое количество еды в одной тарелке я видела только у бабушки по праздникам, но там оно было подарком любви, жестом заботы. Здесь это был пункт устава, норматив, выполненный без эмоций. Я взяла поднос дрожащими, предательски слабыми руками, боясь расплескать, уронить, пролить драгоценный суп – совершить первое преступление против нового порядка. На ощупь, краем глаза, я нашла свободное место в самом конце стола, подальше от всех.

И я ела. Не просто ела – я пожирала будущее, вгрызалась в эту обещанную сытость, пыталась физически вобрать в себя этот новый, правильный мир. Сначала суп, залпом, почти не жуя упругие куски мяса и картошки, обжигая язык и нёбо. Потом, не переводя дыхания, принялась за кашу и котлету. Я пыталась ковырять вилкой, но пальцы не слушались, дрожали от нетерпения, и через секунду я уже схватила котлету руками, забыв про все приличия, и впилась в неё зубами. Тёплый мясной сок, смешанный с жирным соусом и сметаной, потекли по моему подбородку тёплыми, липкими ручейками – это были слёзы какой-то иной, плотской, животной радости, которой меня никогда не учили. Это было не стыдно, а первобытно правильно – единственный честный признак настоящей, обильной еды, которую не нужно прятать по карманам, делить на три дня или выпрашивать. Я чувствовала на себе десятки взглядов. Другие дети, те самые «казённые» сироты и «приходящие» из чистых, пахнущих пирогами семей, ели аккуратно, орудуя по кусочку вилкой, отламывая хлеб маленькими порциями. Они были хорошо, пусть и однообразно одеты, чисты, ухожены; их тетради в пёстрых обложках и деревянные пеналы выглядели новыми, покупными – государство заботилось о своих подопечных публично, демонстративно, чтобы все видели. А я сидела, как голодный волчонок, только что вырвавшийся из капкана в ухоженный заповедник, где все другие звери давно приручены, выдрессированы и знают сложный ритуал кормления с ложки. Они смотрели на меня не со злостью, а с холодным любопытством и лёгким, научным презрением биолога, наблюдающего за диким, неконтролируемым экземпляром, нарушающим чистоту эксперимента. Будто я была ошибкой в расчётах, вышедшей из-под контроля. Мне было всё равно. В тот экстатический момент для меня существовала только еда. Горячая, сытная, честная. Ничего вкуснее, ничего значимее я в своей жизни не ела. Компот я выпила залпом, одним долгим глотком, ощущая, как сладкая, терпкая кислинка разливается по всему телу, наполняя пальцы рук и ног теплом и силой, которой мне так не хватало. Это было первое, фундаментальное открытие: сытость как состояние высшего порядка. Оказывается, можно не просто заглушить голод ворованным огрызком хлеба, а наесться по формуле, по науке, так, что в животе возникает тёплая, тяжёлая, почти сонная гармония, равная по значимости тишине после бури.

После обеда был тихий час – ещё один пункт расписания. Нас отвели в спальный корпус по длинным, вымытым до скрипа коридорам. Там запах был ещё сильнее, ещё навязчивее – свежего, накрахмаленного до хруста белья и дешёвого хозяйственного мыла, запах ритуальной, показной чистоты. Мне, как приходящей, не полагалась постоянная койка в дортуаре, но я сидела на жёстком табурете в коридоре и, как заворожённая, смотрела, как дети – сироты получали от воспитательницы в белом халате чистые, туго свёрнутые рулоны полотенец. Процесс был отлажен, бесчувственен, как конвейер: подойти, чётко назвать фамилию, получить свёрток, автоматически поблагодарить, отойти. У них был свой, выученный до автоматизма ритуал: заправить кровать с идеальными, «армейскими» углами, сложить снятую одежду на стульчик в определённом, уставном порядке, пойти умываться, открыв кран ровно настолько, чтобы вода текла бесшумной, тонкой струйкой. Они были привилегированными, образцовыми узниками этой системы. Их все опекали, им сочувствовали по инструкции, их обеспечивало государство от носков до учебников, но в обмен на эту гарантированную безопасность они должны были быть идеальными, беспроблемными сиротами – немыми, послушными, чистыми, как хирургические инструменты. А я была изгоем среди изгоев, ошибкой в вычислениях, сбойным байтом в программе. «Приходящая» из той самой семьи, про которую в городе ходили легенды и которую вполголоса обсуждали даже на родительских собраниях. Они брезговали мной не потому, что я была физически грязной – в интернате я быстро научилась мыться по всем правилам. Они брезговали моей свободой, моим правом уйти вечером за эти стены. У них этого права не было, и моё присутствие, моя иная, уличная, нестираемая горечь, напоминала им об этом жгучем, несправедливом различии. Я была живым, ходячим напоминанием о том хаосе, от которого их «спасла» система, и потому в их отлаженном мире я была опаснее самого отъявленного хулигана. Хулигана можно наказать. Со мной – непонятно что делать.

И тут появилась она. Алла Фёдоровна. Моя первая учительница, маяк в этом море казёнщины. Невысокая, худенькая, почти хрупкая женщина лет пятидесяти, в строгих очках в тонкой металлической оправе, которые постоянно сползали на кончик носа. Поверх простенького платья она неизменно носила шерстяную шаль – белую, с сиреневым отливом, тёплую, слегка колючую, точь-в-точь как у бабушки. Но если бабушкина строгость была стальной, то в Алле Федоровне чувствовалась какая-то мягкая, усталая от вечности, много повидавшая мудрость. Она не просто работала здесь – она жила в этом мире книг и детских душ, как отшельник в келье. Она подошла ко мне не как к объекту для отчётности, не как к «трудному случаю», а как к субъекту, к личности. И это было шоком. Она присела на корточки, чтобы её глаза оказались на одном уровне с моими, и в этом простом, не предусмотренном никакими инструкциями жесте, было больше уважения и человечности, чем во всех будущих пятёрках и похвалах.

– Ты новенькая? Как тебя зовут?

Её голос был низким, бархатистым, чуть хрипловатым от многолетней работы с мелом и детскими голосами. Не громким, но таким плотным, тёплым и спокойным, что моё внутреннее напряжение, привычный ком в горле, чуть отпустил, как будто из меня наконец вынули давно засевшую, воспалившуюся занозу страха. Я выдохнула своё имя, и оно в её присутствии, в звучании её голоса, прозвучало не как позорное клеймо, не как диагноз, а просто как имя. Просто Марина.

– Пойдём, я покажу тебе наш класс, – сказала она просто и протянула руку. Не для того, чтобы вести, а как знак доверия, как мост.

Её рука была сухой, тёплой, с длинными тонкими пальцами пианистки и следами фиолетовых чернил у ногтя. Она пахла мелом, дешёвым детским мылом «Алёнка» и чем-то ещё, неуловимым и драгоценным – пожелтевшей бумагой и неторопливым временем, тем самым, что накапливается на пыльных библиотечных полках и между страницами старых книг.

Класс Аллы Федоровны находился на первом этаже, в углу здания. Он был необычайно светлым даже для хмурого осеннего дня, с огромными окнами, доходившими почти до потолка. На широких подоконниках стояли глиняные и пластиковые горшки с цветами – пышной геранью с розовыми соцветиями и скромными фиалками, за которыми она сама, тщательно и с любовью, ухаживала. И это было её маленькое, тихое неподчинение бездушной стерильности интерната, её частный бунт. На стенах висели не скучные таблицы умножения или портреты писателей, а яркие, нарисованные от руки плакаты, где буквы алфавита были стилизованы под весёлых зверей, а цифры – под смешных человечков. И карта мира – большая, потрепанная, вся испещрённая разноцветными флажками и детскими рисунками корабликов, самолётиков, следы личных, воображаемых путешествий, а не казённых уроков географии. На полке в углу, прямо за её учительским столом, стояли не только потрепанные учебники, но и книги в ярких, манящих переплётах: «Золотой ключик, или Приключения Буратино», «Волшебник Изумрудного города», толстый сборник русских сказок с витиеватым шрифтом. Она не ставила нам в тетрадях оценки цифрами, а рисовала на полях смеющиеся солнышки, задумчивые тучки и сияющие звёздочки. Это был иной, волшебный язык, язык оценки без суда и осуждения. Она не говорила со мной снисходительно, как с жалкой сироткой, обузой системе. Она говорила со мной, как с ученицей, как с человеком, способным мыслить. И в этом, я поняла сразу, и было спасение. Не физическое, а душевное.

И когда на первом же её уроке чтения я, жадно вглядываясь в буквицы букваря, стала складывать слоги и читать короткие слова быстрее и увереннее некоторых одноклассников, она заметила это. Не сделала замечания, не оборвала. Чтение далось мне неестественно легко, с первой же буквы. Буквы в букваре были теми же, что я выслеживала на вывесках и в обрывках газет. Но здесь они были не дикими зверями, а приручёнными, выстроенными в стройные ряды. Алла Фёдоровна давала им имена и правила. Моё тайное, воровское знание наконец-то получало законные права. Я жадно впитывала не сами буквы, а систему, код, который превращал мои угадывания в уверенное чтение. Это был инструмент, и я понимала – теперь я смогу прочитать не только «магазин», но и «Москва», «отправление», «билет»».. Я нутром, кожей ощутила, что это – тот самый мир, которого мне так катастрофически не хватало, тихий, упорядоченный, полный скрытых смыслов и закономерностей, которые можно было разгадывать бесконечно, как самый увлекательный шифр. Это была игра, в которую можно было играть в одиночестве, и от этого она становилась только ценнее. Она не похвалила меня при всех, чтобы не выставлять и не вызывать лишней зависти. Она просто подошла ко мне на большой перемене, когда я, как обычно, сидела одна в углу коридора, прижавшись к холодному радиатору, и положила передо мной на подоконник книгу. Не учебник, не букварь, а тоненькую, в картонной обложке, с пёстрыми, чуть потёртыми на уголках картинками, книжку – «Золотой ключик».

– Вот, почитай, если хочешь. Про Буратино. Потом, когда дочитаешь, расскажешь мне, о чём она. Хорошо?

Я осторожно, как драгоценность, взяла книгу в руки. Листала страницы, разглядывая рисунки: длинноносого, озорного деревянного мальчишку, доброго, седого папу Карло в жилетке, коварную, улыбающуюся лису Алису и толстого, глуповатого кота Базилио. История захватила меня, поглотила с головой, но вызвала не радость, а странную, едкую, щемящую обиду за отца. Я с первых страниц поразилась и возмутилась бестолковости, неблагодарности Буратино. Его так хотел, так ждал отец, папа Карло, вырезал из полена, воспитал, вырастил, вложил в него всю свою скудную, одинокую душу и последние гроши, а этот деревянный дурак наоборот, всеми силами рвался вырваться из-под опеки, из тёплой, пусть и бедной, мастерской, на улицу, в мир соблазнов и опасностей. Для меня, изголодавшейся по малейшему признаку заботы, по чьей-то безусловной, вложенной в меня душе, такое поведение было не просто непостижимым – оно было предательским, обидным до слёз. Я впервые задумалась не только о том, как сбежать, но и о том, что такое долг, ответственность перед тем, кто тебя, пусть и неумело, создал, и можно ли от этого долга просто отказаться, если твоё «создание» оказалось неудачным, не таким, как мечталось. Эта книга стала для меня не развлечением, а сложной моральной задачей, которую я решала в одиночестве, лёжа ночью на своём коврике.

Для меня этот простой жест – протянутая книга – был магическим актом. Она доверила мне её. Не дала из жалости, не сунула в руки, чтобы отвязаться, а именно доверила, как человеку способному, готовому к диалогу. Это был акт назначения меня в круг читающих, в круг понимающих. Потом она же, взяв меня за руку, отвела в школьную библиотеку – маленькую, затенённую комнатку, плотно заставленную до самого потолка деревянными стеллажами.

– Вот. Здесь можно брать книги. Бесплатно. Любые, – сказала она, открывая тяжёлую дверь с матовым стеклом, и в её спокойном голосе прозвучал намёк на тайный, доверительный договор между нами. – Только смотри, аккуратно обращайся и вовремя возвращай. Они тут все на учёте.

Библиотека встретила меня благоговейной тишиной и приятным полумраком. Сначала был небольшой холл с высокой тёмной стойкой, за которой сидела полная, приятная женщина с добрым, усталым лицом, чьи черты я потом забыла, но навсегда запомнила её руки – вечно занятые, перебирающие библиотечные карточки, с бумажными оборочками на пальцах. За ней открывалось настоящее царство – два длинных ряда стеллажей, до самого потолка забитых книгами в разноцветных, потёртых, прошитых нитками переплётах. Я смотрела на корешки книг и думала, что где-то среди них должна быть книга с картами или расписаниями. Чтение из цели превращалось в средство. Каждая прочитанная страница была шагом от детского сада с его коричневым пятном на рисунке к вокзалу с его металлическим гулом. Пахло здесь особым, ни с чем не сравнимым ароматом – старой бумаги, кожзама, пыли и абсолютного, вневременного спокойствия. На единственном подоконнике, в консервной банке, цвёл неприхотливый хлорофитум, будто и здесь, в самом сердце казённого учреждения, жизнь пыталась пробиться сквозь бетон правил. Алла Фёдоровна открыла для меня дверь в целую, бесконечную вселенную. Мир, где можно было спрятаться от всего и вся. Мир, который был моим по праву находки, который никто – ни мать, ни злая учительница, ни хулиганы – не мог у меня отнять, потому что он был нематериален, неосязуем и вечен. Она стала моим первым и единственным проводником в мир, где ценят не происхождение и не чистоту воротничка, а живой ум, любознательность и тихую страсть к знанию. Но она же, сама того не ведая, показала мне и цену, входной билет в этот мир: чтобы быть в нём, нужно быть тихим, незаметным, способным и безмерно благодарным. Этот короткий период относительного благополучия, интеллектуальной сытости, длился ровно один учебный год – весь первый класс. Это была не победа, а передышка, не спасение, а временное перемирие с реальностью.

Но, как и всё хорошее в моей жизни, этот рай длился недолго. Во втором классе, в рамках «оптимизации», наш маленький класс объединили с другим, более многочисленным. Алла Фёдоровна исчезла из расписания, как будто её и не было – система безжалостно стёрла индивидуальность, заменив её на эффективность. Её место заняла Марина Леонидовна, и с первой минуты было ясно: она была не человеком, а человекообразным инструментом системы, её карающей, бездушной десницей.

Я впервые увидела её, когда влетела в класс, опоздав на целых пятнадцать минут – дома опять была «ночь длинных ножей», скандал, крики, разбитая посуда, и никто, естественно, не разбудил меня вовремя. Я распахнула тяжёлую дверь, запыхавшаяся, с разбросанными от бега волосами, и замерла на пороге, как преступник на краю пропасти. У доски, спиной ко мне, стояла высокая, худая, почти сухопарая женщина. Её фигура напоминала намётку циркуля. На голове – жёсткая, неестественно пышная химическая завивка песочного цвета, похожая на защитный шлем или на неудачную кукольную причёску. Когда она медленно, с театральным расчётом, повернула голову в мою сторону, я увидела поджатые, тонкие, бескровные губы, которые, казалось, никогда в жизни не улыбались, а лишь сжимались от постоянного недовольства. Её движение было похоже на поворот стрелки точных весов, отмеряющих вину.

– Ну вот и почётный гость пожаловал, – произнесла она ледяным, сиплым от многолетнего курения голосом, в котором не было ни капли живого тепла или интереса, только сухой, скрипучий звук ржавых пружин. – Опоздала на пятнадцать минут. С чего бы это? Объяснись.

– Я… проспала… – пробормотала я, и мои слова, жалкие и беспомощные, повисли в гробовой тишине класса, как окончательное признание в неисправимой вине.

– «Проспала», – передразнила она меня, с чудовищной точностью копируя интонацию детского страха и замешательства, и по классу, как электрический разряд, пробежал сдержанный, одобрительный ритуальный смешок учеников, прекрасно знающих, что сейчас начнётся традиционное жертвоприношение, и радующихся, что жертвой сегодня выбрали не их. – Очень мило. У нас, милочка, так не принято. Это не сарай. На последнюю парту. Чтобы не смущать присутствующих своим неподобающим видом и не отвлекать от урока.

Я, сгорая заживо от всепоглощающего стыда, побрела, опустив голову, в конец класса. «Последняя парта» была не просто дальним местом. Она находилась в среднем ряду, упираясь прямо в шкафы с забытыми наглядными пособиями и старыми журналами, которые никто никогда не открывал. С неё доска с написанным мелом была едва видна, буквы расплывались в молочное пятно, а из единственного высокого окна открывался вид не на улицу, а на глухую, серую, неоштукатуренную стену соседнего корпуса – вид на тюремный двор, на глухую преграду. Это было не случайное расположение, а чёткий приговор и окончательный диагноз: тебе здесь ничего не нужно видеть, слышать и знать. Ты – мусор, отходы системы. Твоё законное место – в тупике, у стены.

Марина Леонидовна не просто была злой или несправедливой. Она была систематичной, методичной, педантичной в своей холодной жестокости, как бухгалтер, с мрачным удовольствием ведущий учёт чужих долгов и просрочек. Её оружием были не крики (она почти никогда не повышала голос), а ледяная интонация, уничижительная пауза, убийственный взгляд поверх очков. Каждый месяц, как по часам, через дежурных по классу родителям рассылали печатные записки на розовых листочках: «Уважаемые родители! Просим сдать 10 (десять) рублей на хозяйственные нужды класса и ремонт». Моя мать, конечно, никогда ничего не сдавала. Эти розовые бумажки либо тонули в ворохе мусора на нашем столе, либо она, нахмурившись, рвала их и швыряла в пепельницу, бормоча что-то невнятное про «вымогателей в погонах» и «и без них денег нет». Бабушка, когда с горем пополам узнавала об этих сборах (чаще от меня), тяжело вздыхала, объясняла, что мать серьёзно больна, и обещала сама, втихаря, занести деньги в школу. Она даже заносила, пусть и с двух – трёхдневным опозданием, кладя смятые, потрепанные купюры прямо на стол в пустой учительской. Но для Марины Леонидовны эти запоздалые платежи не имели никакого значения. Сам факт первоначального непослушания, факт дисбаланса, нарушение её священного графика, были для неё важнее любых денег. Деньги можно было внести. А вот послушание – никогда.

И каждый месяц, когда подходил срок сдачи, она устраивала показательную «перекличку». Она делала это без эмоций, монотонно, как диктор, зачитывающий сводку погоды, но от этой механистичности становилось лишь невыносимее, унизительнее.

– Петрова, сдали? – кивала головой, глядя в журнал.

– Сидорова, сдали? – ещё кивок.

– Сомова… – пауза, взгляд, скользящий по списку. – Ага. Не сдали.

Она поднимала глаза от классного журнала и находила меня взглядом в толще одноклассников, точно прицеливалась из снайперской винтовки. В классе наступала мёртвая тишина, все замирали, ожидая спектакля.

– Опять? – она растягивала слово, давая ему набухнуть ядом. – Родителям, что ли, на горячительное зарабатывать некогда? Или просто на детей своих, на их образование, наплевать с высокой колокольни?

Класс замирал, превращаясь в единый, внимающий организм. Все головы поворачивались ко мне. Щёки начинали пылать таким огнём стыда и ненависти к себе, что казалось, кожа вот-вот лопнет. Я опускала голову, стараясь провалиться сквозь щели в полу, стать невидимой, раствориться в пыли. Но это не помогало. Это было регулярное, публичное, ритуальное клеймение, метка «неблагополучная», выжженная на лбу. И эта метка, поставленная учительницей, давала остальным официальную, санкционированную свыше индульгенцию на травлю. Если сама Марина Леонидовна может так обращаться, значит, и нам можно. Более того – нужно. Были ли в классе те, кто внутренне сочувствовал, молча осуждал её? Наверное, были. Но они ни разу не подошли, не сказали ни слова. Детский, стадный страх быть причисленным к изгою, нарушить железный закон стаи, оказался сильнее любой, самой простой человеческой жалости.

Лишь однажды в её безупречной, отлаженной жестокости возникла маленькая, досадная для неё трещина. После одного очень сложного контрольного диктанта с кучей причастных оборотов и словарных слов, который я, проведя предыдущую бессонную ночь за книгой «Дети капитана Гранта» из библиотеки, написала почти что идеально, сделав всего одну глупую ошибку на правило, которое мы ещё не проходили, она вызвала меня к своему столу. Я шла по проходу между партами, чувствуя, как подкашиваются колени, а в ушах стоит гул.

– Ну что ж, – сказала она, не глядя на меня, водя красной ручкой по моей тетради и ставя в конце жирную, размашистую, почти яростную пятёрку прямо в классный журнал. – Видимо, с тебя всё же будет толк. Несмотря ни на что. На безрыбье, как говорится…

Это не было похвалой. Это была констатация досадной, раздражающей ошибки в её собственных расчётах, сказанная с лёгким, но отчётливым оттенком досады и недоумения, будто её стройная, проверенная теория о моей врождённой неполноценности и лени дала внезапный, необъяснимый сбой, и это её бесило. Но даже эта скупая, обидная, унизительная фраза запала мне в душу и дала крохотную, но очень важную надежду. Значит, во мне было что-то, какой-то ресурс, который мог переломить даже её ледяное, уставное презрение. Значит, я могла быть в её глазах не только вечной жертвой, козлом отпущения, но и непредсказуемой переменной в уравнении, которую, как ни досадно, приходилось учитывать.

Травля со стороны одноклассников, подогреваемая и санкционированная отношением Марины Леонидовны, стала такой же неотъемлемой частью моего распорядка дня, как чистка зубов или дорога в школу. Её не нужно было ждать – она была гарантирована. Меня поджидали не в тёмных углах школы, где могли застукать дежурные, а у самых ворот интерната, на нейтральной, ничейной территории, где кончалась формальная власть педагогов и начиналась вольная, дикая власть улицы и детской стаи. Как только я переступала порог и выходила на протоптанную дорожку, ко мне немедленно, словно по сигналу, подходила одна и та же группа из трёх – четырёх мальчишек и пары девчонок. Их лица были лишены даже злобы – лишь холодное, деловое любопытство опытных палачей, выполняющих привычную, почти скучную работу.

– Эй, нищенка, беспризорница, где десять рублей? – начиналось обычно с этого, с ритуального вопроса, который был не вопросом, а паролем, сигналом к началу ежедневного, обязательного действа.

Потом шли толчки в спину и в плечо, рассчитанные, аккуратные, не слишком сильные, чтобы не оставить видимых синяков и ссадин для бдительных глаз воспитателей. Кто-то ловко выхватывал у меня из рук портфель – мой синий портфель с вязаным котёнком! – и с размаху, со свистом швырял его в ближайшую лужу или сугроб, уже подтаявший и почерневший от грязи. Тетради, учебники, пенал вылетали, разлетаясь, пачкаясь в чёрной, мерзкой кашице. Я, забыв про всё, бросалась на колени, чтобы собрать их, вытереть, а они в это время дёргали меня за длинные волосы (бабушка запрещала стричься), за воротник платья, пинали по голым, холодным ногам тупыми, грязными ботинками. Я пыталась отбиваться – слабыми, беспомощными, нескоординированными движениями, которые лишь распаляли их, как красная тряпка для быка. Моя борьба только смешила их – тихим, деловым, безрадостным смехом конвейерных рабочих. Я не выдерживала и плакала. И это, мои слёзы, вызывало у них наивысший, почти эстетический восторг – слёзы были валютой, которую они выбивали из меня, настоящей платой за их внимание. Я чувствовала не только физическую боль, но и всепоглощающий, знакомый до тошноты стыд, и ужас, и чувство полной, абсолютной предназначенности именно для этой роли – вечной мишени, козла отпущения. Моя тактика была проста и отработана ещё в домашних условиях: терпеть. Молчать. Не реагировать. Вычитать в уме время до конца издевательств. Бывали дни, особенно после особенно тяжёлого вечера дома или особенно унизительной выходки Марины Леонидовны на уроке, когда я не хотела идти ни домой, ни в школу. В такие минуты в голове рождались смутные, безумные планы: просто брести куда глаза глядят, пока не кончатся силы, и раствориться в осенних сумерках, стать лужей, деревом, камнем. Но детский, животный страх перед неизвестностью, перед ещё большей, непросчитываемой и потому смертельно опасной бедой всегда брал своё. И я, отряхнувшись, собрав разбросанные вещи и стерев слёзы, бежала. Бежала домой, в наш прокуренный, холодный ад, где, возможно, было так же страшно, но по-другому, по-своему – там страх был привычным, домашним, почти уютным в своей предсказуемости.

И вот однажды случилось то, что изменило не просто день, а всю траекторию моей мысли, всю внутреннюю оптику. Не громкое событие, не катастрофа, а тихий, почти незаметный просчёт в алгоритме системы, её маленький сбой, который я сумела рассмотреть и использовать.

Был уже поздний, промозглый ноябрьский вечер, давно стемнело, и за окнами холла лил противный, холодный дождь. Всех «приходящих» детей по очереди, одного за другим, забирали родители, бабушки, старшие сёстры. Я сидела на холодной, лакированной деревянной лавке в пустеющем холле и ждала. Бабушка сегодня должна была, она обещала. Я сидела и, как заведённая, смотрела, как к другим подходят мамы в пуховых платках и папы в рабочих куртках, как они на ходу обнимают своих детей, спрашивают: «Ну как, как день прошёл? Что получил? Пятёрку? Молодец!». Мне было не столько грустно или завидно, сколько непонятно на глубинном, инстинктивном уровне.

Почему у них так? По какому таинственному закону вселенной я родилась не у этой улыбающейся женщины с сумкой – сеткой, а у Марьи Сомовой в синем халате? Что было бы, если бы я просто исчезла сейчас, стёрлась, стала бы нулём в этом гигантском, несправедливом уравнении жизни? Почему ко мне вот уже час никто не подходит? Почему я всегда, в любой ситуации, остаюсь одна на этой скрипучей скамейке, как нерешаемая, лишняя задача, от которой все отворачиваются?

Вахтёрша, тётя Галина, размеренно вязала у своего столика за стеклянной перегородкой. Она поглядывала на меня пустыми, выцветшими от бессонных ночей глазами. Она всегда казалась смертельно, космически усталой, будто несла на своих согнутых плечах невидимый груз всех когда-либо забытых здесь детей, всех пропусков, опозданий, сиротских судеб. Её собственная история была, наверное, типичной для этого места: когда – то, много лет назад, она пришла сюда на временную, подменную работу, планируя продержаться год – другой, пока не найдётся что-то получше, а осталась навсегда, срослась с этим зданием, став его живым, но бездушным придатком, шестерёнкой в механизме, тихо наблюдая за чужими драмами и трагедиями, как старый сторож на заброшенном кладбище. Когда настенные часы с маятником гулко пробили восемь раз, а в огромном, освещённом люминесцентными лампами холле, кроме нас двух, не осталось ни души, она с тихим вздохом отложила спицы и неспешно подошла. Её движения были медленными, заторможенными, как у древнего робота с давно севшими батарейками.

– Детка, а тебя, собственно, кто должен забирать? – спросила она без особой интонации, как будто спрашивала про погоду.

Я подняла на неё свои глаза. И внутри что-то щёлкнуло, перевернулось – не страх, а холодная, острая решимость шахматиста, вдруг увидевшего слабость, брешь в казалось бы безупречной позиции противника. Инстинкт выживания, отточенный тысячами мелких и крупных лживых ответов, умолчаний, полуправд, сработал мгновенно, выдав готовую, отполированную до блеска формулу. Я сделала своё лицо максимально несчастным, детски – беззащитным, но голос мой, к моему собственному удивлению, звучал ровно, чётко и убедительно, а взгляд я вложила в её усталые глаза, вкладывая в него всю силу нужной, спасительной правды, которую я сама в тот момент почти начала считать реальностью.

– Моя мама… она сегодня очень сильно заболела. Лежит, не встаёт. Температура. А бабушка… бабушка уехала в срочную командировку в область. Должна была вернуться к вечеру, но, наверное, из-за дождя задержалась, или машина сломалась. Она обязательно придёт.

Тётя Галина вздохнула глубоко, будто этот вздох копился в её груди весь долгий день, все долгие годы сидения в этой будке.

– Понятно, – пробормотала она себе под нос, и в её голосе я уловила не жалость, а чисто профессиональную досаду на нарушение чёткого, отлаженного графика, на создание лишней работы. – Сиди не шелохнись. Сейчас разберёмся, куда тебя девать.

Она пошла звонить по внутреннему телефону. Я сидела, не дыша, и слышала обрывки фраз, долетавшие из её будки: «Не берут трубку… ребёнок один в холле… что делать? Нарушение инструкции по приёму и выдаче… Да, я понимаю…». Потом она вернулась уже не одна, а с высокой, строгой женщиной в белом медицинском халате – дежурной воспитательницей из спального корпуса. Та осмотрела меня с ног до головы быстрым, оценивающим взглядом, как неопознанный, подозрительный объект, появившийся не в том месте.

– Ничего, с сиротами в дортуаре переночуешь. Место найдём. Утром разберёмся, – сказала она коротко, и эта простая фраза означала целый бюрократический акт: ты временно переклассифицирована из «приходящей» в «ночующую», тебе присвоен временный статус.

Меня повели. Не по привычному маршруту к выходу, а вглубь здания, по длинному, плохо освещённому коридору, где горели лишь редкие тусклые лампочки под зелёными абажурами. Звуки дневного интерната – гул голосов, шаги, скрип дверей – сменились другими: теперь это было гулкое эхо наших шагов под высокими, тёмными потолками, далёкий, жутковатый скрип половиц где-то в темноте, чье-то сонное, невнятное бормотание из-за закрытых дверей – звуки большого организма ночью, когда он засыпает. В спальном корпусе, куда мы вошли, царила идеальная, давящая тишина и стерильная, почти больничная чистота – чистота лабораторного образца, образцовой тюрьмы. Мне показали свободную, заправленную койку в огромном дортуаре на двадцать человек – она уже была аккуратно застлана, одеяло отглажено так, что на его поверхности лежала резкая тень от ночника. Выдали грубоватое, но идеально чистое, выстиранное, абсолютно обезличенное полотенце без единой вышивки. Сироты, уже готовившиеся ко сну в своих пижамах, заметили меня и оживились, как отлаженные механизмы, вдруг обнаружившие в своём ряду постороннюю, чужеродную деталь.

– Ты чего тут? Ты же приходящая! Твоё место на улице!

– Тебя что, совсем бросили? Родителям ты не нужна?

– У тебя что, родителей вообще нет?

Их вопросы, шёпотом брошенные из темноты, были лишены злобы или агрессии – лишь чистое, неподдельное изумление перед аномалией, нарушением привычного порядка вещей. Я не знала, что им ответить. Я и сама до конца не понимала, как и почему я здесь оказалась. Позже, уже утром, выяснится, что у матери случился очередной тяжелейший приступ, что-то вроде белой горячки, бабушка в панике вызвала «скорую» и бросилась вместе с ней в больницу, а про меня, про школу, в этой адской суматохе все благополучно забыли – меня просто вычли из уравнения семьи, как незначащий множитель. Но в тот момент, в чужой пижаме, я просто молчала, чувствуя себя странно раздвоенной: одновременно хорошо (я внутри системы, под её защитой), непонятно и неуютно (я – ошибка, сбой, и ошибки здесь исправляют) и тревожно (а что будет, когда ошибку обнаружат?).

В огромной, выложенной кафелем умывальной комнате с двумя рядами блестящих, как в операционной, раковин, я впервые в своей жизни по-настоящему, технологично, по инструкции умылась. Не просто сполоснула лицо ледяной водой из-под крана, как дома, а намылила руки дешёвым серым мылом до характерного скрипа, вычистила под ногтями специальной щёткой, прикреплённой цепочкой, тщательно вымыла шею и уши, следуя невидимой, но чёткой памятке по личной гигиене воспитанника интерната. Потом я встала перед длинным, потрескавшимся по углам зеркалом и посмотрела на своё отражение: бледное, худое, с огромными тёмными глазами лицо, мокрые тёмные волосы, прилипшие ко лбу и вискам. На мне была чужая, серая пижама в полоску. Я была чистотой по государственному стандарту. Снаружи. Впервые в жизни. Моё тело, привыкшее десятилетиями сжиматься в комок от холода, страха и ожидания удара, впервые за долгое – долгое время полностью, до кончиков пальцев, расслабилось, приняв правильную, предписанную режимом позу покоя и безопасности.

Я легла в свою, чужую, но безупречно заправленную по уставу кровать. Грубое, накрахмаленное бельё пахло не домом, не человеком, а специфическим запахом стерильного небытия, казённого рая – смесью хлорки, свежести и полного отсутствия памяти. Я лежала на спине, по стойке «смирно», и слушала тишину. Не звенящую, пугающую, наполненную подводными течениями агрессии тишину нашего дома, где каждый скрип, каждый вздох мог быть предвестником бури. А спокойную, глубокую, институциональную тишину, нарушаемую лишь мерным, почти синхронным дыханием двадцати спящих в ряд детей, да редким всхрапом. Здесь, под этим высоким потолком, не пахло дымом «Беломора» и перегаром. Здесь никто не кричал хриплым голосом, не бил посуду. Здесь были железные правила, идеальная чистота и гарантированная безопасность, купленная полным, безоговорочным отказом от себя, от своей воли, от своего прошлого. И я, лёжа в темноте, с ужасом и восторгом поняла простую вещь: можно жить по-другому. Можно не бороться каждый день, не выгадывать, не хитрить, не бояться. Можно просто сдаться системе, раствориться в ней, и она примет тебя, обезличит, отнимет имя и историю, но зато даст крышу, еду по расписанию и эту самую, драгоценную тишину.

И тогда, в этой благоговейной, казённой тишине, мысль пришла ко мне. Не как озарение, не как вспышка, а как единственно логичный, безупречный, математический вывод из всей суммы моего жизненного опыта, из всех данных, собранных за семь лет. Она выстроилась в голове не как догадка или надежда, а как строгая, неопровержимая теорема, доказанная на практике тысячами примеров.

Я мысленно выписала её, как на школьной доске:

1. Дано: Мне здесь, в этой кровати, в этой тишине, хорошо. (Чисто, сытно, тепло, безопасно по прописанным правилам).

2. Дано: Здесь живут постоянно, имеют право на эту кровать и эту тишину, только сироты. (Отсутствие родителей является необходимым и достаточным условием для принятия системой на полное обеспечение).

3. Условие: Чтобы жить здесь постоянно, чтобы эта кровать и эта тишина стали моими навсегда, я должна удовлетворять условию: быть сиротой.

4. Проблема (неизвестная переменная): У меня есть мать. (Она – живая, дышащая переменная хаоса, источник всех сбоев в уравнении моей жизни: источник дыма, голода, страха, стыда, побоев, нарушающая любые, даже самые простые расчёты на порядок и предсказуемость).

Логический вывод, решение задачи:

Чтобы функция «Моя жизнь» сошлась к оптимальному, устойчивому решению «спокойствие и безопасность», переменная «мать» в этом уравнении должна быть приравнена к нулю. Должна быть упразднена. Аннулирована.

Мысль была чудовищной, нечеловеческой в своей кристальной, железной ясности. Но в тот момент она не вызвала во мне ни ужаса, ни отвращения, ни паники. Она была сугубо практической, инженерной, рабочей. Как решение скучной задачи из учебника по математике про бассейны и трубы. Я не думала об убийстве, о крови, о конкретных действиях – я была слишком мала и слишком рациональна для такой примитивной конкретики, да она мне и не требовалась. «Исчезнуть», «стать нулём» могло значить в моём детском, но уже изощрённом сознании что угодно: уехать навсегда, умереть от болезни, просто перестать существовать, аннулироваться, как аннулируют ошибочную запись в журнале. Важен был не процесс, а конечный, чистый результат. Освобождение от вредоносной переменной. Возможность остаться в этой стерильной, тёплой постели навсегда, стать не временным гостем, а константой, постоянной величиной в уравнении интерната. Этот план, эта «теорема» зародилась во мне не как тёплая, сладкая надежда, а как холодная, твёрдая, как алмаз, аксиома, не требующая доказательств. Он грелся у меня внутри, в самом центре груди, не утешая, а подпитывая железную, без эмоциональную расчётливость, давая сил и спокойствия для следующего, неизбежного логического шага. Это был не план мести, не бред обиженного ребёнка. Это был трезвый, безжалостный проект моего спасения, чертёж будущей жизни.

Утром меня разбудил не крик, не храп, не звон разбиваемой посуды, а резкий, пронзительный безличный сигнал электрического звонка, разнёсшийся по всему корпусу. Сироты мгновенно, без стонов и недовольства, как хорошо смазанные, послушные шестерёнки огромного механизма, поднялись, быстро и молча заправили свои кровати с идеальными углами и пошли умываться, соблюдая очередь. Я, не отставая, сделала то же самое, подражая их точным, выверенным движениям, чувствуя при этом странную, почти горделивую отстранённость – гордость не за себя, а за безупречную точность исполнения, за то, что я – пусть временно, пусть по ошибке – стала частью этого чёткого, безошибочного, бесчувственного алгоритма выживания.

Бабушка, бледная, с тёмными кругами под глазами, примчалась за мной лишь к полудню… Оказалось, мать ночью вышла в забытьи на лестничную клетку в одном халате, кричала, что её преследуют, и упала, рассекла голову. Бабушка, вызвав «скорую» и едва добравшись с ней до больницы, всю ночь провела на жёстком стуле в коридоре, слушая бред дочери и думая, что со мной. А утром, после уколов, забрав мать, она в полуобморочном состоянии приехала домой и только тогда, увидев пустую квартиру, с ледяным ужасом вспомнила обо мне. Её опоздание было не бытовой забывчивостью – это было физическое и моральное крушение, очередная трещина в дамбе, которую она отчаянно пыталась удержать. Она встретив меня в холле, начала нервно, сбивчиво оправдываться, ругаться, что я не дозвонилась (до чего? до выключенного, вырванного из розетки телефона, нулевого контакта с внешним миром?), но в её красных, усталых глазах я прочла не злость, а глубокую, неподъемную вину – вину за очередной фатальный сбой, за то, что формула «семья», которую она так отчаянно пыталась сохранить, в очередной раз дала серьёзную ошибку, поставив под угрозу один из своих аргументов.

– Почему ты не предупредила кого-нибудь? Мы же волновались, умирали! – говорила она, но её голос звучал виновато и бессильно, а не сердито, в нём слышалась лишь бесконечная усталость от этих постоянных, непредсказуемых поломок в машине её дочери.

– Я ждала, – тихо, но очень чётко, глядя прямо на неё, ответила я, и в моём взгляде не было уже детского упрёка, а лишь констатация. Я смотрела на неё уже не как на спасительницу, на единственную надежду, а как на важный, но проблемный элемент системы, подлежащий учёту. – Я ждала до самого конца. Думала, вы придёте. Но вы не пришли.

Мы молча пошли домой. Я вернулась в нашу квартиру. И знакомый, родной запах дыма, немытого тела и тоски ударил мне в нос, в лоб, в самое сердце, как оплеуха. Но теперь это была оплеуха не от любимого человека, а от враждебного, разрушительного условия, от негативной константы. Грязь на полу, разбросанная одежда, пустые бутылки из-под портвейна в углу, мать, спящая на кухне на раскладушке с сигаретой в ослабевшей руке и пустым, нулевым, выжженным взглядом из-под полуприкрытых век – всё это казалось теперь не просто плохим, грустным, привычным. Оно казалось невыносимо иррациональным, абсурдным, бессмысленным набором случайных, мешающих величин, уравнение с которыми не имело и не могло иметь красивого, чистого решения. Я смотрела на этот хаос уже совершенно другими глазами. Глазами того, кто на своей шкуре увидел и ощутил жизнеспособную альтернативу – чистый, разлинованный лист с готовой, работающей формулой порядка. Глазами маленького, но беспощадного инженера собственной судьбы, который теперь наконец-то понял конечную цель и точно определил главную переменную, которую необходимо обнулить для достижения этой цели. Само наличие этого плана, этой «теоремы», меняло всё. Теперь, когда в школе Марина Леонидовна в очередной раз унижала меня перед классом, а одноклассники после уроков пинали мои ноги и швыряли портфель в лужу, я думала уже не «когда же это кончится, за что мне всё это, я так больше не могу». Я думала, стискивая зубы: «Это – последние, самые шумные члены в правой части уравнения. Это коэффициенты при переменной «страдание». Скоро я произведу необходимые преобразования. Я перенесу их за знак равенства. И в левой части останется только тишина. Только решение.» Появилась странная, почти научная, лабораторная отстранённость от собственной боли, будто я наблюдала за своими ежедневными мучениями не изнутри, а со стороны, как за набором экспериментальных данных в задаче, терпеливо отмечая их как временные, преходящие коэффициенты трения, которые скоро будут устранены в результате правильных вычислений.

Я не сказала им, матери и бабушке, ни слова о своей ночи. Ни слова о своих мыслях. Я просто, молча, прошла в свою комнату, села на старый коврик с вытертым оленем и обняла колени. Но внутри меня, в самой тёмной и защищённой её части, уже лежал, отлитый из холодного, нержавеющего металла решимости, новый, чёрный, безупречно логичный и потому спасительный алгоритм. И этот алгоритм придавал мне сил не смутной надеждой, не верой в чудо, а несокрушимой, железной логикой очевидного вывода.

С этого дня я научилась не просто врать, когда это было нужно для спасения шкуры. Я научилась врать с ледяным убеждением математика, доказывающего фундаментальную теорему. Потому что теперь у меня была высшая, оправдывающая всё цель – решить, наконец, главное уравнение своей жизни, найти «икс». И эта цель, этот чистый, абстрактный результат, оправдывал любые средства на пути к нему. Даже самые страшные. Ложь перестала быть просто защитной реакцией, ширмой. Она стала тонким, точным инструментом в моих вычислениях, первым практическим шагом к тому, чтобы постепенно, аккуратно вычесть из своего мира всё лишнее, всё болезненное, всё мешающее, все случайные величины. И оставить после всех преобразований только чистый, ясный, предсказуемый, управляемый порядок. Порядок, в котором не плачут от боли и стыда. Порядок, в котором не кричат от ненависти и отчаяния. Порядок, в котором просто, спокойно и безопасно существуют по понятной, написанной в уставе инструкции. И я, семилетняя девочка с огромными глазами, уже почти знала эту инструкцию наизусть. Оставалось лишь создать для себя условия, чтобы она стала применима ко мне на постоянной основе.

Глава 4. Просьба, которую не услышали

К концу второго класса, когда мне было уже восемь (я перестала считать точно, числа стали просто метками на линейке времени), желание избавиться от матери перестало быть детской фантазией, смутным «хочу, чтобы её не было». Оно кристаллизовалось, как крупная, холодная соль на дне пересыщенного раствора. Это был не порыв, а твёрдое агрегатное состояние души, константа в моём личном уравнении. Я носила её с собой всегда, как ношу портфель. Но камень на дне – он лежит и ждёт. Чтобы привести его в движение, выбить из статичного «потенциала ненависти» в «кинетику действия», нужен был толчок. Не просто импульс, а удар такой силы, чтобы сдвинуть всю систему координат. Таким толчком стал не человек, а событие. Очередной «папа». Точка невозврата, после которой переменная «мать» в моих расчётах окончательно потеряла всякий положительный вес и превратилась в чистый, вычитаемый минус.

В тот вечер в квартире висела странная, натянутая тишина, тревожнее любого крика. Мать не была пьяна в привычном, разваливающемся смысле. Она была на той стадии, когда тело ещё слушается, а мысли уже плывут куда-то в сторону, в тоскливую меланхолию. Она прибралась. Не до блеска, как в свои маниакальные фазы, а так, смахнула пыль с поверхностей, подмела пол в прихожей. Надела чистую, выглаженную кофту, ту самую, в серо-голубую полоску. Это была подготовка к спектаклю, в котором у неё была одна, унизительная роль: быть жертвой, которой ещё льстит внимание. Я сидела у себя на коврике, уткнувшись в книгу – сейчас я дочитывала «Дети капитана Гранта». Жюль Верн уносил меня далеко, в мир, где опасности были честными, внешними, географическими. Там были правила, карты, компас и верные друзья. У нас же был только хаос, чья география ограничивалась тремя комнатами, а компасом служила пустая бутылка.

Его приход нарушил тишину не как вторжение, а как обвал. В дверь не позвонили – её открыли ключом, который он, видимо, успел себе изготовить, как делали все они, получая этот символ ложного доверия вместе с парой сотен рублей «на хозяйство». Я услышала его шаги – тяжёлые, шаркающие, будто он нёс на себе не тело, а мешок с мокрым песком. И запах. Он ворвался в квартиру раньше него, заполнив собой пространство от прихожей до моей щели под дверью. Это была не просто вонь перегара или дешёвого одеколона «Шипр». Это была сложная, химическая смесь: пот немытого тела, прокисшее пиво, лекарственный дух какой-то настойки, въевшийся табак и ещё что-то затхлое, почти звериное. Голос у него был мерзким – сиплым, с хрипотцой, но при этом пронзительным, как скрип ржавых качелей.

– Марь! Где хозяйка? – прохрипел он, и я услышала глухой стук, будто он грубо обнял или толкнул мать в дверном проёме. – Чего киснешь? Не рада?

Мать что-то пробормотала – не слово, а звук, нечто среднее между стоном и визгливым смешком, который она издавала, когда пыталась быть кокетливой. Потом их голоса переместились на кухню. Сначала просто разговор, обрывки фраз: «деньги», «работа», «обещал». Потом тон мужчины начал меняться. Стал злее, назидательнее. Я старалась углубиться в книгу, втиснуть себя между строк про шторм у мыса Горн, но слова с кухни пробивались сквозь бумагу и воображение, как гвозди.

– …ты думаешь, я слепой? – доносился его сиплый, обвиняющий голос. – Я всё вижу!

– Да отстань ты! – взвизгнула мать, и в её голосе уже не было даже имитации гнева, только знакомый, липкий, пьяный страх.

– А потому что ты шлюха! – крикнул он, и слово прозвучало не как оскорбление, а как констатация, как диагноз, выстрел в тишине. – Конченая тварь! Я тебе…

Раздался звук удара. Не звонкий, а глухой, мягкий, тупой. Как удар кулаком по мокрому полотенцу. И вслед за ним – тихий стон. Не крик, а именно стон, выдавленный из лёгких вместе с воздухом и остатками достоинства. Этот звук был страшнее любого крика.

Я замерла, вцепившись в книгу так, что тонкий картонный корешок затрещал. Инстинкт, выученный наизусть за тысячи дней, командовал: сиди, не двигайся, стань невидимкой, частью обоев, тенью под кроватью. Это было первое и главное правило выживания на этой территории. Но из кухни донёсся ещё один удар, уже более звонкий, будто по щеке, и сдавленный крик матери – уже не злой, а болезненный, униженный, раздавленный. И этот звук что-то во мне переломил. Не любовь – её запасы кончились ещё во втором классе. Не жалость – её я приберегала для героев книг и для себя. Что-то древнее, животное, протестующее против несправедливости самой системы, даже если жертва в этой системе – твой собственный мучитель. Инстинкт восстания против абсурда.

Книга шлёпнулась на пол, страницы захлопнулись. Я выскочила из комнаты.

Картина в гостиной, куда они, видимо, перебрались, врезалась в память навсегда, как кадр из черно-белого, плохо снятого кошмара. Мать полусидела на полу, прислонившись к дивану с облезлой обивкой. Из её разбитого, распухшего носа текла алая, жидкая кровь, размазываясь по подбородку и капая на чистую, выстиранную ею же сегодня кофту – ту самую, серо-голубую, которую она надела специально для него. Лицо было перекошено гримасой боли и страха, губы, подкрашенные дешёвой помадой, дрожали. Но когда она увидела меня, в её глазах, полных слёз, мелькнуло нечто иное – быстрый, отчаянный проблеск надежды. Как будто она на секунду забыла, кто я, кто она, и поверила в сказку: сейчас придёт спаситель. И этим спасителем окажется её собственная дочь, существо, которому она не дала ничего, кроме страха. В этом взгляде было столько абсурдной, животной веры, что у меня внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел.

А над ней, ссутулившись, задыхавшись от злобы, стоял Он. Лицо красное, мясистое, перекошенное, в опущенной руке он сжимал за горлышко пустую бутылку из-под пива «Жигулевское», как дубину. Он нависал над ней, и вся его фигура, от грязных сапог до взъерошенных волос, дышала тупой, пьяной, абсолютной мощью.

– Мама! – выкрикнула я, и мой собственный голос прозвучал для меня чужим, тонким и резким, как осколок стекла.

Она посмотрела на меня, и в её взгляде, поверх крови и слёз, была чистая, безоговорочная мольба.

Он медленно, с театральной неспешностью пьяного актёра, обернулся. Его бегающие, водянистые глаза нашли меня в полумраке коридора, остановились, сфокусировались. В них не было ни удивления, ни даже особой злобы. Было пустое, раздражённое недовольство, как у человека, которого отвлекают от важного, увлекательного занятия.

– А, швабра! – прохрипел он, и слюна брызнула из уголка его рта на грязную рубаху. – Иди отсюда, пока цела!

Но я не ушла. Словно кто-то другой управлял моим телом, я сделала шаг вперёд, заслонив собой её сгорбленную фигуру. Подняла руки – жалкий, детский щит из костей, кожи и старого ситцевого платья.

– Убирайся! – закричала я, и в этом крике, хриплом от неиспользования, выплеснулось всё: годы молчаливого наблюдения, годы страха перед дверным звонком, ненависть ко всем этим чужим, вонючим мужчинам, приходившим в наш дом и делавшим его ещё страшнее, ещё грязнее. – Убирайся, тварь! Убью!

Он фыркнул, махнул свободной рукой, как от назойливой мухи, но в этом движении уже была нарастающая злость – наглость жертвы всегда бесит палача больше всего. Я не отступала, продолжала кричать, и мой крик был единственным оружием в этом неравном бою. И тогда его терпение, и так висевшее на волоске, лопнуло. Он шагнул вперёд быстрым, неожиданным для такого грузного тела движением. Его рука, пахнущая табаком и потом, впилась в мои волосы у самого виска, захватила целый жгут. Боль была острой, жгучей, унизительной. Я вскрикнула – коротко, по-звериному. А потом мир перевернулся, проплыл мимо в мелькании знакомых деталей: потолок с трещиной, обои с бледными розочками, ножка журнального столика, которую я всегда обходила. Моя спина с глухим, рёберным стуком ударилась об острый угол того самого дивана. Воздух вышибло из лёгких одним горячим, спёкшимся комом. Я проехалась по полу, подлетела под низкий столик, и кожа на спине со скрипом и раздирающей болью содралась о грубый, колючий ковёр «с оленем», мой старый коврик. В глазах вспыхнули белые, ядовитые звёзды, рассыпаясь по наступающей темноте. В ушах зазвенело, высоко и пронзительно, как в пустом металлическом тоннеле. И сквозь этот звон, сквозь пелену набегающих слёз и боли, я увидела её лицо. Её. Она смотрела на меня, застыв на полу. И в её глазах, поверх мольбы, был испуг. Настоящий, человеческий, нефальсифицированный испуг. Не за себя. За меня. За то месиво из её дочери, что только что отшвырнули в угол. На одну короткую, растянутую до вечности секунду мне показалось – нет, я знала – что ей не всё равно. Что я ей хоть сколько-то важна. Что где-то глубоко, под толстыми слоями водки, страха, разочарования и слабости, ещё теплится та самая искра, та самая «переменная Х», которая у нормальных людей зовётся материнским инстинктом. В тот миг эта искра горела в её взгляде ярче и чище алой крови на её лице.

Потом мир провалился в чёрную, густую, ватную пустоту, и я с почти благодарностью утонула в ней, сбежав от боли, стыда и этого невыносимого открытия.

***

Я очнулась в своей кровати. Сознание возвращалось волнами, каждая приносила новый вид боли. Сначала – раскалывающаяся на части голова, потом – огненная полоса на спине, потом – тупая, ноющая боль в боку, отдававшаяся при каждом вдохе. В комнате пахло нашатырным спиртом и духами «Красная Москва» – знакомым, бабушкиным запахом порядка, стабильности и нормы, который теперь казался горькой, циничной насмешкой. Возле кровати, на моём единственном стуле, сидела бабушка. Лицо её было не каменным, как обычно, а серым, пепельным, будто все краски с него стёрли тряпкой. Губы плотно сжаты в тонкую, белую, почти невидимую нить. Руки лежали на коленях, пальцы судорожно переплетены.

– Что… – мои губы, потрескавшиеся и сухие, с трудом сложились в слово.

– Лежи, не двигайся, – отрезала она голосом, в котором не было ни злости, ни нежности, только глубокая, беспросветная, вековая усталость. Её пальцы, холодные и точные, как на приёме, осторожно ощупали мой висок, приподняли веко, посветили в глаз карманным фонариком, который она, кажется, носила всегда с собой. —Сотрясение, наверное, лёгкое. Но к невропатологу надо. Завтра. Соседи милицию вызвали. Уехали уже. Обычное дело.. – Фраза «обычное дело» повисла в тяжёлом, спёртом воздухе комнаты, как окончательный приговор, вынесенный не судьёй, а хронистом, констатирующим погодные условия.

Из гостиной, сквозь закрытую дверь, доносились приглушённые, но чёткие, как по радио, голоса. Мужской – оправдывающийся, пьяный, визгливый: «да она сама, понимаешь, споткнулась… ребёнок вообще не в себе…». И материн – не крик, не плач. Быстрый, заискивающий, лживый голос, который я ненавидела больше всего на свете, потому что он всегда звучал в тот момент, когда могла бы наступить хоть какая-то справедливость. Я замерла, перестав дышать, впитывая каждое слово, каждый интонационный изгиб, как данные для будущих вычислений.

Голос милиционера, усталый, привычный ко всему, лишённый всякого интереса, как у вахтёрши в интернате:

– Гражданка, так вы утверждаете, что гражданин Сидоров нанёс вам и несовершеннолетней дочери побои? Давайте письменно, протокол составим. Показания очевидцев (соседей) у нас уже есть.

И тут – её голос. Быстрый, визгливый, полный подобострастия и панического, животного желания угодить более сильному самцу:

– Да нет, что вы, товарищ милиционер! Я сама, честное слово! Голова закружилась, давление, упала! Дочка… она же ребёнок, несознательный, тоже побежала, неаккуратная, ударилась об угол! Он тут ни при чём! Он хороший человек, работяга! Он нас содержит, помогает! Он бы никогда, ни за что ребёнка не тронул! Вы только не забирайте его, пожалуйста! У нас… у нас хорошая, нормальная семья!

Она выпалила это на одном дыхании, и я слышала, как милиционер на другом конце комнаты тяжело, с безнадёгой вздыхает. Они всё понимали. Чуяли перегар за версту, видели синяки и кровь, слышали эту жалкую, пропитанную страхом ложь, знали этот сценарий наизусть. Но их руки, их «алгоритм», были связаны этой самой ложью потерпевшей. Если переменная «потерпевший» сама обнуляет своё значение – задача не имеет юридического решения. Система отказывалась работать. Исход был предрешён.

Лёд. В животе, в груди, в самых костях, под ещё горячей от удара кожей – всё наполнилось льдом. Я перестала чувствовать боль от удара о диван. Я чувствовала только эту ледяную, всепроникающую пустоту, которая была в тысячу раз страшнее любой физической боли. Земля не уходила из-под ног – она становилась стеклянной, абсолютно гладкой, скользкой и совершенно чужой, лишённой малейшей точки опоры. Вывод созрел мгновенно, кристально ясно, без эмоций, как итог длинной и сложной, но наконец-то доказанной теоремы: Меня предали. Снова. Окончательно и бесповоротно. В открытую. Ей был важен ОН, этот вонючий идол, дарующий иллюзию внимания, мимолётную близость и спасение от жуткого одиночества её собственной жизни. А я – разменная монета, которую можно без сожаления бросить на кон, чтобы сохранить рядом эту пародию на «хорошего человека» и «нормальную семью». Та самая искра, тот проблеск в её глазах, умер, не успев разгореться. Задавленная страхом остаться одной, быть брошенной даже таким, как он.

В тот момент что-то во мне окончательно и бесповоротно умерло. Не надежда – её уже не было с тех пор, как я поняла, что бабушка не спасёт. Умерла последняя, подсознательная, биологическая привязанность. Та самая, что заставила меня, против всех правил выживания, выскочить из комнаты. Та самая, что шевельнулась в ответ на её мгновенный испуг. Теперь я видела её насквозь, как сквозь чистое, но очень толстое и холодное стекло аквариума. Она была не матерью. Она была болезнью. Живым, дышащим, страдающим, но от этого не менее опасным препятствием на пути к той самой тишине, чистой постели и предсказуемому расписанию. И это препятствие, согласно моей «теореме», нужно было убрать. Но как? Физически я была слаба – девочка против взрослой, хоть и больной, женщины и череды таких же мужчин. Оставалось одно – апелляция к Большой Системе. К взрослым. К тем, кто по долгу, закону и самой своей сути должен был защищать таких, как я. К директору школы.

***

На следующий день, едва держась на ногах от слабости, головокружения и ноющей боли во всём теле, я не пошла на первые уроки. Я пошла в школу, но прошла мимо своего класса, по длинным, вымытым до скрипа коридорам, к тяжёлой двери с табличкой «Директор». Это не было продуманным, стратегическим решением, плодом моего «алгоритма». Это был последний, отчаянный импульс, крик утопающего, который уже не может молчать, даже если знает, что кричать бесполезно. Я не готовила речь, не репетировала. Я просто шла, в своей самой чистой, отглаженной бабушкой, но всё равно потрепанной, вылинявшей форме, чувствуя, как каждый шаг отдаётся тупым эхом в висках и резкой болью в спине, напоминая о вчерашнем вечере, о его руке в моих волосах, о её взгляде.

Кабинет директора был другим миром, миром взрослой, официальной, неоспоримой власти. После бедности нашего дома и казённой простоты интерната он казался дворцом. Глухой, темно-бордовый ковёр, заглушающий шаги. Портреты на стенах – не писатели, а строгие, незнакомые лица. Массивный полированный стол, за которым, я знала, решались судьбы. И запах – не школьной пыли, мела и хлорки, а дерева, краски, лака для пола и чего-то ещё, незримого, но ощутимого: запах решений. За столом, как судья на возвышении, сидела Анна Петровна, директриса, женщина с седыми, жёстко уложенными волосами и лицом, на котором вечно лежала печать тяжёлой ответственности. А вокруг, как безмолвный, внимательный хор присяжных, уже собрались моя новая классная руководительница – молодая, нервная Елена Викторовна, завуч по учебной части – сухонький мужчина в очках, и школьный психолог – женщина лет сорока с добрым, усталым и, как я сразу поняла, абсолютно бесполезным лицом. Они смотрели на меня, стоящую на пороге, – не с сочувствием, а с шоком, смутным, профессиональным опасением и нескрываемым раздражением. Скандал. Ещё один скандал с этой вечно проблемной, неблагополучной девочкой из второго «Б». Я читала это в их глазах, в их позах, в том, как Елена Викторовна беспокойно перебирала бумаги.

Я стояла перед ними, у самого края ковра, чувствуя, как подкашиваются ноги, а в ушах снова начинает звенеть. И слова полились сами, вырываясь наружу, как вода из прорванной, давно дававшей течь дамбы. Сначала робко, сбивчиво, путаясь в деталях и датах.

– Моя мать… она сильно пьёт. У неё… постоянно разные мужчины приходят. Они… они остаются ночевать. И они… они бывают злые.

Потом, когда я увидела их отстранённые, вежливо – сочувствующие, но уже скучающие лица (они это уже слышали, это было в моём деле), отчаяние, которое копилось годами, стало прорываться наружу с новой, неудержимой силой. Голос мой стал громче, срывался на визг, я уже не могла подбирать слова.

– Вчера… вчера один из них избил её! И меня! Он бил её по лицу, у неё кровь из носа! А потом он схватил меня за волосы и ударил об диван! У меня, кажется, сотрясение, у меня спина… смотрите! – Я попыталась повернуться, показать синяк, но платье не поднималось, а они отшатнулись, как от неприличного жеста.

– Она… она потом сказала милиции, что это мы сами упали! Она его защитила! Она его выбрала! Она меня… она меня не любит! Она никогда не любила! Она – болезнь! Она…

Я задыхалась, слёзы текли по лицу, смешиваясь со вчерашней грязью, которую я не смогла как следует отмыть. Я уже не контролировала себя. Это был не расчёт, это была агония.

– Умоляю вас… лишите её родительских прав! Пожалуйста! Отправьте меня в интернат насовсем! Или к бабушке, оформите официально! Только не отправляйте меня обратно к ней! Она убьёт меня! Или они убьют! Она – ноль! Она должна быть нулём!

Последние слова я выкрикнула, и они прозвучали в гробовой тишине кабинета странно, по-взрослому, как термин. Я увидела, как психолог беспомощно опустила глаза, завуч покачал головой, а Елена Викторовна испуганно посмотрела на директора. Я больше не могла стоять. Ноги подкосились, и я упала на колени перед этим огромным, полированным столом, цепляясь пальцами за ворс дорогого ковра. Я видела себя со стороны – жалкую, истеричную, грязную, непрезентабельную, не ту, кому хочется помочь, а ту, от кого хочется поскорее избавиться, чтобы не пачкать этот красивый кабинет. Но мне было всё равно. Это был мой последний шанс, последняя, отчаянная попытка апеллировать к Системе, к её правилам, которые, как мне казалось после ночи в интернате, должны были работать, должны были защищать слабых и наказывать плохих.

Анна Петровна тяжело, с одышкой вздохнула, поднялась из-за стола. Её движения были медленными, полными грузной власти. Она неспешно обошла стол и подошла ко мне, осторожно, как к опасному, раненому зверьку, который может укусить. Взяла меня под локоть. Её руки были сухими, прохладными и абсолютно безжизненными, как руки манекена.

– Успокойся, деточка, успокойся. Не надо так, не надо на колени, – говорила она ровным, профессионально – убаюкивающим тоном, которым, наверное, успокаивала истеричных родителей на собраниях. – Всё хорошо, мы всё понимаем. Поднимись.

Она помогла мне встать, но продолжала держать за локоть, как бы контролируя.

– Лишение родительских прав… – она произнесла эти слова с придыханием, как нечто священное и ужасное, – это очень, очень серьёзно, Марина. Это на всю жизнь. Необратимо. Твоя мама… – она сделала паузу, подбирая слова, – твоя мама, может быть, просто несчастная, больная женщина. Ей нужна помощь, лечение, поддержка, а не наказание. А ты – её родная кровь, её дочь. Разве можно так о родной матери? Разве можно отрекаться?

Её слова были гладкими, обтекаемыми, как булыжники, отполированные морем. Они не цеплялись, а скользили по поверхности моего отчаяния, не проникая внутрь.

– Она не любит меня! – выдохнула я уже почти беззвучно, чувствуя, как моя горькая, простая, окровавленная правда разбивается о её непробиваемую, казённую риторику, как волна о бетонный мол.

– И потом, – продолжала она, возвращаясь на своё место за столом, принимая позу начальника, выносящего решение, – у тебя же есть бабушка. Заботливая, ответственная бабушка, я знаю. Врач. Она помогает вам, поддерживает. Мы сейчас ей позвоним, всё спокойно, по-взрослому обсудим. Вместе мы найдём решение. Нормальное, человеческое, гуманное решение. Не такие крайние меры.

Она протянула руку к громоздкому, кремового цвета телефону. У меня внутри всё сжалось в тугой, холодный, болезненный узел. Я знала, что будет. Знала наизусть, как знала таблицу умножения или пункты своего первого Плана побега. Я стояла и смотрела, как её накрашенный ноготь нажимает на рычажки, как она набирает номер, который, наверное, был уже записан в моём деле. Алгоритм «семья» запускался вновь.

Бабушка приехала быстро, будто ждала этого звонка где-то неподалёку, в своей вечной готовности к новому кризису. Она вошла в кабинет, кивнула директору и остальным знакомым, деловым, усталым кивком коллеги. На ней был её выходной костюм – тёмно-синий, строгий, от него пахло утюгом и лекарственной стерильностью. Её взгляд – взволнованный, испуганный до самого дна, усталый – упал на меня. Но в нём не было поддержки моей правды, моего крика, моей попытки взбунтоваться против системы. В нём был страх. Глубокий, панический, знакомый мне по её глазам, когда она говорила о матери, – страх позора. Страх огласки. Страх того, что её дочь, плод её жизни, её крови, её воспитания, будет официально, бумажно признана чудовищем, недостойным быть матерью. Это клеймо легло бы и на неё саму, на её безупречную репутацию хирурга, на её картину мира, где её дочь просто «тяжело больна алкоголизмом», а не жестока, слаба и предательница. А её внучка – не жертва, требующая спасения, а разрушительница последних иллюзий.

Анна Петровна изложила ей «ситуацию» тем же ровным, примиряющим, сводящим всё к бытовухе тоном: девочка расстроена, пережила стресс, требует крайних мер, но мы, взрослые, разумные, ответственные люди, понимаем, что семью, пусть и непростую, разрушать нельзя. Нужно искать компромисс, помогать матери встать на путь исправления, оказывать психологическую поддержку ребёнку.

Бабушка слушала, кивала, её лицо было непроницаемой маской профессионального внимания. Потом она подошла ко мне. Взяла моё лицо в свои шершавые, пахнущие мылом «Хозяйственное» и каким-то антисептиком ладони. Приподняла мой подбородок, заставила посмотреть на неё. В её глазах не было лжи – она не умела лгать так, как мать. В них была слепая, отчаянная, фанатичная вера. Вера в то, во что ей так отчаянно нужно было верить, чтобы самой не рассыпаться в прах, не признать крах всей своей жизни.

– Мариночка, детка… что же ты натворила? – прошептала она, и её голос дрожал, но не от гнева, а от этого самого страха. – Как ты могла такое говорить? Такие страшные вещи просишь? Мама же… мама тебя любит. Она просто очень, очень больна. Ей тяжело, ей нужна наша помощь, наше терпение. Ты должна быть умницей, должна быть опорой для неё, а не создавать такие… сцены. Ты же у нас сильная. Умная. Ты всё понимаешь.

Её слова – «любит», «больна», «должна быть опорой» – падали на меня, как удары тупым лезвием, оставляя невидимые, но жгучие рубцы на всём, что во мне ещё могло чувствовать. Это была не сознательная, корыстная ложь. Это была её правда, единственно возможная, спасительная для её рассудка картина мира, в которую она вцепилась мёртвой хваткой, как в спасательный круг в ледяном океане. Признать, что её дочь – не больная, а в какой-то момент просто выбрала быть жестокой и слабой, что её внучка обречена на мучения в этой мясорубке, – она не могла. Это было бы крушением всего: её медицинских догм, её материнства, её гордости. Проще, безопаснее, человеческое было верить в эту уютную, страшную сказку о «больной, но любящей где-то в глубине души матери» и «сильной, обязанной терпеть и помогать внучке».

Меня мягко, но с неумолимой, железной решимостью окружили. Бабушка взяла под локоть с одной стороны, Елена Викторовна – с другой, будто я была не пострадавшей, а буйной пациенткой, которую ведут в палату. Меня вывели из кабинета, из мира взрослых решений, обратно в коридор, в мир школьных правил, где моя трагедия была всего лишь «трудным случаем». Уже вне поля зрения директора, за углом, бабушка остановилась, наклонилась ко мне так близко, что я почувствовала запах её духов и усталости. И прошептала сухо, быстро, без эмоций, как констатируя диагноз:

– Всё. Хватит этих разговоров. Можешь приходить ко мне ночевать. Когда захочешь. Если будет страшно. Дверь тебе открою всегда. Постучишь – впущу.

Это была не уступка, не победа, не триумф моей правды. Это была констатация поражения. Полного и безоговорочного. Максимум, на что она, Хранительница Мифа о Семье, была готова, – предоставить временное убежище, ночную передышку. Не спасение. Не решение уравнения. Не признание правоты моей «теоремы». Просто добавить в мой алгоритм выживания ещё одну переменную – «ночлег у бабушки», с коэффициентом ненадёжности, равным её страху перед скандалом. И в этом жесте, в этих скупых, вымученных словах, я прочитала окончательный, бесповоротный приговор, вынесенный мне миром взрослых, всеми его системами сразу: я была одна. Абсолютно и полностью. Наедине со своей задачей.

***

В её машине, по дороге не домой, а к ней (она настояла, чтобы я сегодня ночевала у неё, «придёшь в себя»), я молчала, уставившись в запотевшее, расплывчатое стекло. Бабушка тоже молчала, её руки в кожаных перчатках судорожно сжимали руль, костяшки побелели. Запах «Красной Москвы» в замкнутом пространстве стал удушающим. Во мне не было уже ни обиды, ни злости, ни слёз. Была пустота. Большая, звонкая, холодная пустота, как в пустом соборе зимой. И странная, леденящая, почти математическая ясность, которая пришла на смену отчаянному хаосу кабинета директора. Я смотрела в окно на проплывающие мимо серые, облезлые дома, засыпанные грязным, подтаявшим снегом, и в голове, без всяких усилий, как будто само собой, выстраивался чёткий, неоспоримый итог проведённого эксперимента, суммирующий все данные:

1. Мать выбрала своего мучителя, иллюзию связи и животный страх одиночества, а не меня. Переменная «мать» = отрицательная величина, источник хаоса.

2. Бабушка выбрала видимость благополучия, свои догмы, страх перед правдой и крушением мифа, а не меня. Переменная «бабушка» = константа с ограниченным действием, не решающая уравнение.

3. Система (Школа/Государство) в лице директора, учителей, психолога выбрала удобную, спокойную ложь о «несчастной больной матери, нуждающейся в помощи», и священный миф о «нерушимости семьи», а не мою кричащую, неудобную, окровавленную правду. Алгоритм «Защита» = неприменимы к моим исходным данным.

Вывод был прост, как аксиома, и беспощаден, как зимний ветер, бьющий в лицо: Никто мне не поможет. Никто. Даже я сама, если буду ждать помощи. Но, обдумывая эту формулировку в такт монотонному стуку дворников по стеклу, я нашла в ней логическую ошибку. Помочь – то мне было некому – это установленный факт. Но из этого не следует, что я не могу помочь себе. Следует лишь, что детские, прямолинейные методы – крики, мольбы, апелляции к совести и правилам – являются неэффективными, ошибочными инструментами. Для решения задачи такой сложности нужны были другие методы. Более тонкие. Тихие. Не зависящие от чужого решения, чужой жалости, чужого страха перед скандалом или крушением картины мира. Нужен был алгоритм, который будет целиком и полностью моим. Который будет учитывать все эти переменные – слабость матери, страх бабушки, равнодушие системы – и использовать их, а не бороться с ними в лоб.

***

Бабушкина квартира встретила меня знакомым стерильным холодом. Не тем пронизывающим холодом нашего дома, от которого коченеют кости, а другим – чистым, почти лабораторным. Здесь пахло воском для паркета, лекарствами и одиночеством. Она молча провела меня в «мою» комнату – ту самую, с кроватью под белоснежным покрывалом, на которой я ночевала в те редкие «мирные» новогодние ночи, когда мать засыпала рано.

– Ложись, отдохни. Обед будет через час, – сказала она, не глядя мне в глаза, и вышла, прикрыв дверь.

Я не ложилась. Я села на край кровати, сняла ботинки (поставила их ровно, носок к носку, как учили в интернате) и стала смотреть в окно. За ним был не наш двор с разбитыми качелями, а чистый, ухоженный двор другого мира. Двор с аккуратными дорожками, скамейкой и голыми, но подстриженными кустами сирени.

Мысль работала, холодная и чёткая, как скальпель. Алгоритм. Мне нужен был новый алгоритм. Старый, сформулированный в интернате («обнулить мать»), был верен стратегически, но тактически сыр. Как это сделать? Убить? Мысль мелькнула, но не вызвала ни ужаса, ни отвращения. Просто констатация: вариант А. Физическое устранение. Но я была слаба, неопытна. Риски обнаружения – крайне высоки. Вероятность успеха – низкая. Вероятность последующего попадания в колонию для несовершеннолетних – высокая. А колония, как я смутно догадывалась, не интернат. Это была бы другая система, с другими, гораздо более жёсткими переменными. Неоптимальная.

Вариант Б: добиться, чтобы её устранила система. Лишение родительских прав. Сегодняшний опыт показал: система к этому не готова. Она сопротивляется, требует «компромисса». Нужно было либо изменить входные данные для системы (сделать случай настолько вопиющим, чтобы его нельзя было игнорировать), либо… изменить саму систему? Невозможно.

Вариант В: самоустранение. Её смерть от болезни, несчастного случая. Наиболее предпочтительный с точки зрения моей непричастности. Но как спрогнозировать или спровоцировать? Нужны данные. Знания. Возможности.

Я встала, подошла к книжной полке в комнате. Там стояли не её медицинские справочники, а старые книги, оставшиеся, видимо, ещё от моего детства, когда я тут бывала чаще. Сказки, букварь, пара потрепанных научно-популярных книжек для школьников: «Занимательная химия», «Физика вокруг нас». Я взяла «Занимательную химию». Листала страницы, смотрела на картинки с колбами, формулами. CO2, H2O, H2SO4… Буквы и цифры, описывающие мир. Мир, где всё можно разложить на элементы, просчитать реакцию. Где яд – это просто вещество, вступающее в разрушительную реакцию с другим веществом, называемым «человеческий организм».

Я закрыла книгу. Нет. Это было слишком… прямо. Слишком опасно и слишком примитивно. Мой алгоритм должен быть тоньше. Он должен использовать слабости самой системы, её инерцию, её нежелание видеть проблему.

Вечером за ужином (лёгкий куриный бульон, паровая котлета, тушёные овощи – диетический стол для выздоравливающего) царило тяжёлое молчание. Бабушка ела методично, не поднимая глаз от тарелки. Потом она сказала, не глядя на меня:

– Завтра отведу тебя в школу. Поговорю с Еленой Викторовной. Надо, чтобы в школе знали… чтобы относились с пониманием.

– Пониманием к чему? – спросила я ровным, бесцветным голосом.

Она вздрогнула, наконец посмотрела на меня. В её глазах мелькнула растерянность.

– К твоей… ситуации. Чтобы не давили с уроками, если что. Чтобы… чтобы в столовую лишний раз пустили, если голодная будешь.

– Ага, – сказала я. – Чтобы была тише воды, ниже травы. Чтобы не позорила.

– Марина! – в её голосе прозвучало старое, привычное металлическое напряжение. Но тут же погасло, сменившись той же усталостью. – Не говори так. Мы все в сложном положении. Надо быть мудрее.

«Мы». Это «мы» меня добило. В этом «мы» не было меня. Это было «мы» – она и её больная дочь, две взрослые женщины, втянутые в водоворот общей трагедии. А я была посторонней. Объектом их заботы или их проблемы.

– Я поняла, – сказала я тихо. – Буду мудрее.

После ужина я помыла посуду (она не стала возражать, только кивнула). Потом пошла в ванную, чтобы умыться. Зеркало показало бледное лицо с огромными тёмными кругами под глазами и синеватым пятном на виске, у самого начала волос. Я смотрела на своё отражение, на этого худого, взрослеющего не по годам ребёнка в чужой, великоватой пижаме. И вдруг поймала себя на мысли: я смотрю на себя как на инструмент. Как на переменную в уравнении, которую нужно настроить, подготовить. Нужно стать сильнее. Умнее. Незаметнее. Нужно знать больше. О мире. О людях. О том, как всё устроено на самом деле. Книг из библиотеки уже недостаточно. Нужны практические знания.

Лёжа в чистой, чужой постели, я вновь мысленно выписала свой алгоритм. Но теперь он обрёл новые пункты.

Алгоритм «Нулевая переменная» (версия 2.0):

1. Цель: Создать условия для постоянного, безопасного проживания вне дома матери (интернат/официальное проживание у бабушки).

2. Проблема: Переменная «Мать» (М) является препятствием. Система (С) отказывается устранить М.

3. Новая стратегия: Не пытаться устранить М напрямую или через С. Ослабить М до состояния, при котором С будет вынуждена вмешаться, либо М самоустранится.

4. Тактические задачи:

Сбор данных: Изучить болезнь М (алкоголизм). Её стадии, последствия, риски. Изучить юридические аспекты (когда ребёнка могут изъять? что считается «угрозой жизни»?).

Укрепление собственной позиции: Стать идеальной ученицей. Безупречное поведение, отличные оценки. Повысить свою «ценность» в глазах С. Изучать всё, что может пригодиться (химия? медицина основы?).

Контроль над М: Научиться предсказывать её срывы. По возможности – минимизировать риски для себя (ночлег у бабушки). Фиксировать (запоминать, записывать?) случаи насилия, пьянства. Накопить «досье».

Поиск союзников: Не эмоциональных, а функциональных. Кто в школе может быть полезен? Медсестра? Соцпедагог (если есть)? Кто из взрослых не боится скандала?

5. Критерий успеха: Либо М попадает в больницу/исчезает, либо накопленных данных становится достаточно для принудительного вмешательства С.

Это был уже не детский бред, не крик души. Это был план. Чёрный, холодный, но план. Он давал не надежду, а направление. Он превращал хаотическое страдание в серию задач. А задачи можно было решать.

На следующее утро бабушка, как и обещала, отвела меня в школу. Её разговор с Еленой Викторовной прошёл за закрытой дверью классной. Потом учительница вышла, посмотрела на меня новым, чуть более мягким, но от этого ещё более неловким взглядом.

– Марина, если будут проблемы с уроками – подходи, объясню. И… в столовую можешь подходить в течение дня, если нужно.

Я кивнула. «Если нужно». Код для «если дома тебя не кормят».

Одноклассники, конечно, всё пронюхали. Шёпот за спиной: «Её вчера избил какой-то мужик…», «Говорят, у неё мать алкоголичка…», «Бабушка приезжала, к директору тащили…». Но теперь их взгляды – любопытные, брезгливые, жалостливые – отскакивали от меня, как горох от стены. Я стала невидимкой не по необходимости, а по выбору. Я растворялась в школьной рутине, но не как жертва, а как наблюдатель. На уроках я впитывала всё, не только программу. Я смотрела, как учителя реагируют на конфликты, как разговаривают между собой, кого выделяют, кого игнорируют. Начала замечать и других изгоев – не только себя. Тихий мальчик из многодетной семьи, вечно в старой форме. Девочка, над которой смеялись из-за дефекта речи. Мы не сближались. Но я стала видеть в них не просто фон, а таких же переменных в школьном уравнении, со своими коэффициентами уязвимости.

После уроков я не спешила домой. Я шла в библиотеку. Теперь я искала там не приключения, а информацию. Брала энциклопедии, книги по медицине для средних школ, даже уголовный кодекс в популярном изложении. Читала про алкоголь, про цирроз, про белую горячку. Я достала новую тетрадь – простую, в серой обложке, похожую на те, что выдавали в школе для контрольных. Если система требовала отчётов и журналов, то и я буду вести свой. Самый важный. Выписывала в неё симптомы, стадии, опасные последствия. Это была моя первая база данных. Мой собственный журнал учёта сбоев, как у Марины Леонидовны, только предмет учёта был иной.

Дома всё шло по накатанной. Мать отходила от побоев. Синяки у неё желтели, потом сходили. Новый «папа» не появлялся какое-то время. Потом пришёл другой. Сценарий повторялся с незначительными вариациями. Но я больше не выскакивала. Я сидела в своей комнате, дверь прикрыта, и не просто слушала, а фиксировала. Время начала скандала. Уровень шума. Упоминание об угрозах. Потом, на следующий день, я записывала это в ту же тетрадку, шифруя короткими, сухими фразами: «18.03. Пришёл К. (рыжий). Скандал с 21:10 до 22:30. Крики, битьё посуды. Угрозы в адрес М. («убью» x3). М. плакала.» Я вела хронику войны, в которой была не участником, а военным корреспондентом.

Иногда я ночевала у бабушки. Постучав в дверь, я видела на её лице облегчение (я пришла, значит, ничего страшного не случилось) и тут же – напряжение (опять проблемы, опять нарушение её спокойного порядка). Она пускала меня, кормила ужином, стелила постель. Мы почти не разговаривали. Иногда она спрашивала:

– Как мама?

– Нормально, – отвечала я.

Больше ей ничего не было нужно. Ей нужно было это «нормально» как подтверждение, что её мир ещё держится.

Однажды весной, когда на улице уже пахло талым снегом и бензином, мать попала в больницу. Не из-за побоев, а из-за того, что у неё «прихватило» печень. Сильные боли, желтушность. Бабушка, конечно, взяла организацию на себя. Отвезла, устроила в палату. Я оказалась одна в квартире на целую неделю.

Это была странная неделя. Тишина. Ни криков, ни вони перегара, ни топота чужих сапог. Я могла спокойно читать, делать уроки, спать, не прислушиваясь к каждому шороху. Но это была не та благодатная тишина интерната. Это была тишина пустоты, ожидания. Я понимала, что это временно. Что она вернётся. И вместе с ней вернётся всё.

В один из вечеров я открыла свою «исследовательскую» тетрадь и перечитала все записи. Получилась унылая, однообразная хроника падения. Но среди записей я увидела закономерность. Скандалы учащались, когда у матери заканчивались деньги (после получки) или когда её бросал очередной «папа». Периоды относительного затишья сменялись штормами. Алкоголь был константой, но его количество колебалось. Я подумала: а что, если не давать этим штормам стихать? Что, если аккуратно, незаметно подливать масла в огонь её паранойи и отчаяния? Не ядом, нет. Словом. Шепотом. Случайно брошенной фразой.

Мысль была отвратительной. И от этого – ещё более правильной. Война есть война. А в войне используют всё.

Когда мать вернулась из больницы, она была бледной, осунувшейся и… на удивление, трезвой. Неделя капельниц дала эффект. Она даже пыталась говорить со мной тихо, не хрипло.

– Марин… как ты тут одна?

– Нормально, – ответила я, как всегда.

– Извини меня… – пробормотала она, глядя в пол.

Я промолчала. Эти «извини» ничего не стоили. Они были как выдох, как звук. Они не меняли уравнение.

Но эта трезвость продержалась недолго. Через пару дней запах водки вернулся. И вместе с ним – страх, раздражение, готовность взорваться. И я, глядя на неё, впервые не чувствовала страха. Я чувствовала… интерес. Как учёный, наблюдающий за поведением подопытного, предсказуемого в своей непредсказуемости.

Я начала применять свою тактику. Не всегда, осторожно. Если она ворчала, что «все мужики – козлы», я могла как бы невзначай сказать, встретив её пустой, ищущий взгляд: «А тот, Сергей, вон, с новой женщиной видели, машину у подъезда мыл…». Ничего более. Просто факт. И наблюдала, как её лицо искажается ревностью и злобой, как она хватается за бутылку. Если она жаловалась на нехватку денег, я могла тихо заметить: «Бабушка вчера новую шубу купила…». Опять же – просто констатация. Но этого было достаточно, чтобы запустить в её больном сознании механизм сравнения, обиды, чувства несправедливости.

Я не испытывала удовольствия. Я испытывала холодную эффективность. Мои слова были такими же инструментами, как запись в тетрадке. Они приближали цель. Они расшатывали и без того хрупкие сваи, на которых держалось её пьяное существование. Я не торопила события. Я была терпелива, как садовник, выращивающий ядовитое растение.

И вот однажды, уже ближе к концу учебного года, когда на улице стояла слякотная, серая весна, случился инцидент. Он был не страшнее других. Но для меня он стал контрольной точкой. Мать, пьяная и разозлённая чем-то (возможно, моими вчерашними словами о том, что бабушка хочет отправить меня в летний лагерь), устроила сцену. Не с мужчиной, а со мной. Она кричала, что я её не люблю, что я холодная, как рыба, что я смотрю на неё, как на говно. Потом схватила со стола первую попавшуюся вещь – это была тяжёлая стеклянная пепельница в виде ракушки – и швырнула в меня. Я успела отпрыгнуть. Пепельница со звоном разбилась о стену рядом с моей головой, осыпав меня осколками.

Я не крикнула. Не заплакала. Я стояла и смотрела на неё, вытирая со щеки царапину от осколка. В моём взгляде не было ни страха, ни ненависти. Был чистый, холодный анализ. Данные обновлены. Уровень угрозы повышен. Мать способна на причинение тяжкого вреда. В присутствии свидетелей (себя) это не остановило.

Она увидела этот взгляд. И, кажется, испугалась его больше, чем если бы я закричала. Она отшатнулась, пробормотала что-то невнятное и поплелась в свою комнату.

В ту ночь я не пошла к бабушке. Я убрала осколки, приложила к царапине мокрое полотенце и села за стол. Открыла тетрадь. Записала: «28.05. М. в состоянии сильного алкогольного опьянения. Предмет (стеклянная пепельница) брошен в меня с целью причинения вреда. Попадание не достигнуто по случайности. Угроза жизни – прямая. Свидетели – отсутствуют.»

Потом я под этой записью вывела аккуратными, школьными буквами: «Накопленный материал, возможно, достаточен для предъявления соц. службам. Требуется консультация. Нужен взрослый, не аффилированный с семьёй (не бабушка). Вариант: школьный психолог? Медсестра? Изучить.»

Я закрыла тетрадь. В квартире стояла тишина, нарушаемая только храпом матери из-за двери. Я сидела в темноте, и во рту у меня был вкус железа – от царапины или от мыслей, я не знала. Алгоритм работал. Переменные двигались. Цель становилась ближе. И я, девочка, которой уже давно перестало быть семь, с тетрадкой, полной доказательств против собственной матери, чувствовала не радость, не предвкушение. Я чувствовала тяжесть холодного, точного инструмента в своих руках. Инструмента, который рано или поздно придётся применить. Окончательно. Без права на ошибку.

Вердикт был вынесен ещё в кабинете директора. Теперь начиналась стадия исполнения. Одинокая, тихая, беспощадная.

Глава 5. Тихая подготовка к войне

Прошло несколько лет с того вечера, когда я упала на колени в кабинете директора. Два года? Три? Я перестала считать. Время стало измеряться не годами, а количеством украденных купюр в тайнике и числом записей в моей серой тетради – той самой, которую я начала вести после того, как поняла, что крики не помогают. Мне было уже одиннадцать, тело менялось, предательски взрослея, но внутри я оставалась тем же восьмилетним ребёнком, который знал: чтобы выжить, нужно перестать быть ребёнком.

Решение пришло не как озарение, а как вывод. Окончательный и бесспорный, как сумма в решённой задаче, к которой ты шёл через десятки страниц черновых вычислений. Если на тебя всем миром наступили, значит, мир – не твой союзник. Это было так же очевидно, как то, что вода мокрая, а огонь жжётся. Старая формула «кричать, чтобы услышали», прописанная в самой глубине детского инстинкта, перестала работать. Она разбилась о гладкие, правильные фразы взрослых в кабинете директора, об испуганную веру бабушки в уютную сказку про «несчастную маму», о равнодушные спины учителей, поворачивающиеся к тебе в коридоре. Формула была неверна. В условиях данной системы – системы «семья», «школа», «общество» – она давала постоянную погрешность, систематическую ошибку, приводящую к одному и тому же результату: нулю. Нужна была новая. Без слов. Без просьб. Без ожидания милости от того, кто сам является частью проблемы или равнодушным наблюдателем. Это был переход от алгебры к химии – от абстрактных вычислений к манипуляции реальными веществами, где ошибка означала взрыв.

Всё началось с той самой тетради. Простой, в серой обложке, куда я записывала не задачи по математике, а симптомы, даты, имена, угрозы. Сначала это был просто способ не сойти с ума – упорядочить хаос. Потом стало оружием. Инструментом расчёта. Как инсулин в шприце – в одних руках лекарство, в других – яд. Я ещё не знала, в чьих руках окажусь я.

Я вернулась в квартиру после вечера у бабушки, закрылась в комнате и села на потёртый коврик с оленем. Спина ныла – но не от старого удара об угол дивана, след от которого остался тёмным шрамом под лопаткой, а от внутреннего напряжения. Будто внутри меня застыла, не разжавшись, стальная пружина, сжатая до предела и вросшая в ребра. Внутри не было ни ярости, ни слёз, ни даже привычной, горькой как полынь, горечи. Была тишина. Та самая, что наступает после оглушительного хлопка двери, когда эхо уже растворилось в стенах, а в ушах остался лишь тонкий, высокий, почти невыносимый звон. В этой новой, выжженной тишине и прозвучало новое правило, простое и неоспоримое, как таблица умножения, выгравированная на собственной кости: Выжить. Сбежать. Любой ценой.

Слово «любой» было ключевым. Одно это короткое слово снимало разом все старые, детские запреты, словно сдувало паутину моральных максимализмов, оставшихся от книжных героев. Оно было отмычкой к новому агрегатному состоянию души. Оно оправдывало всё, что раньше казалось немыслимым. «Любой ценой» означало – голод, холод, воровство, одиночество, грех. Ценой собственной души, если это необходимо. Душа казалась абстракцией, роскошью для сытых и безопасных, в то время как тело, это хрупкое, растущее тело, требовало одного: безопасности и покоя. Не любви, не ласки – покоя. Тишины. Чистых простыней. Предсказуемого расписания. Всё остальное было избыточным, опасным балластом.

Мне было одиннадцать лет, или уже почти двенадцать – я перестала отмечать дни рождения, они стали просто метками на линейке времени, как контрольные в школе. Но тело напоминало о себе без спроса. Грудь начала наливаться тупой, болезненной тяжестью, смущающей и раздражающей. Бёдра округлялись, делая старую одежду тесной и нелепой. Это было предательство изнутри. Моё собственное тело взрослело, готовясь к какой-то другой, нормальной жизни, которой у меня не было и не предвиделось. Я ненавидела эти изменения. Они делали меня уязвимей, заметней, слабее. В интернате девочки шептались об этом, с гордостью или со страхом. У меня не было ни того, ни другого. Было только холодное отторжение. Это тело было ещё одним полем боя, ещё одной переменной в моём уравнении, которую нужно было обуздать, заставить служить цели, а не мешать.

Я медленно осмотрела свою клетку. Кровать с продавленным матрасом и вмятиной, оставшейся от моего тела за тысячи ночей. Стол с царапинами и чернильными пятнами. Шкаф, дверца которого плохо закрывалась. Полка с книгами – моими старыми, верными окнами. Я читала, чтобы убежать в другие миры, где герои были сильны, а зло – узнаваемо и внешне. Теперь я смотрела на них иначе. «Таинственный остров». Герои там не ревели от отчаяния, не ждали, что за них всё решит добрая фея или совестливый директор. Они действовали. Они трезво оценивали ресурсы, брали то, что было под рукой – обломки корабля, знания, волю – и делали из этого оружие, дом, еду, порядок. У меня под рукой был только этот дом, полный хаоса и угроз. Но и в нём, рассуждала я, холодно перебирая варианты, можно было найти что-то. Инструмент. Уязвимость. Шанс. Как инженер Сайрус Смит, я должна была провести инвентаризацию доступных средств.

Первое и самое очевидное – деньги. Без них нельзя было сделать даже шага к свободе. Деньги были кровью мира, его универсальным растворителем. На них покупалась еда, билет, молчание, безопасность. Моя жестяная коробка из-под печенья была жалким эмбрионом свободы.

У матери? Безумие и верная смерть. Она чуяла каждую копейку кожей, как алкоголик чует спирт в пустой, казалось бы, бутылке. Её деньги были священны – на них покупалось пойло, сигареты, минутное внимание этих… «пап». Тронуть её запас – значило подписать себе смертный приговор. Она бы убила, в прямом смысле, в пьяной ярости, не помня себя. Вариант исключался как заведомо тупиковый, с коэффициентом риска, стремящимся к бесконечности.

Оставалась бабушка.

Мысль уколола сознание, острая и чёрная, как заноза под ногтем. Бабушка, которая только что в машине молчала, уставившись в лобовое стекло, её руки в кожаных перчатках сжимали руль так, что казалось, она хочет вырвать его. Бабушка, которая разрешила приходить ночевать, но не забрать насовсем. «Можешь приходить… если будет страшно». Это было не решение, это была отсрочка. У неё деньги были. Она работала врачом-хирургом, её уважали. В её старой кожаной сумочке из плотной, пахнущей нафталином кожи лежал потёртый, но всегда туго набитый кошелёк на застёжке – молнии. Она не пересчитывала каждую рублёвку по вечерам, не прятала их в тайники за обоями. Она могла не заметить пропажи мелкой купюры. Её внимание было рассеяно усталостью, вечной тревогой и собственным горем.

Это не было местью. Не было даже обидой в привычном, горячем смысле. Это был холодный расчёт, математика выживания. У неё был ресурс, необходимый мне для продолжения эксперимента под названием «моя жизнь». Она знала о моей нужде, видела синяки, слышала мои мольбы в кабинете директора – и не давала его добровольно, ограничиваясь ночным приютом и тарелкой супа. Значит, моральное право было исчерпано. Оставалась формула: Любой ценой. Если не дают – надо взять. Мир взрослых сам установил эти правила: сильный берёт, слабый терпит. Я была слабой, но я училась.

Страх, конечно, был. Знакомый, тошнотворный, сжимающий живот в холодный, твёрдый комок. Страх, что поймают, уличат во лжи и воровстве, осудят, отнимут последнее крошечное право – право на ночлег в чистой, тихой комнате, на спокойный сон под белым покрывалом, на запах лекарств и порядка вместо перегара и страха. Но этот мелкий, стыдливый, почти интеллигентский страх упирался в другой, большего калибра, животный и всепоглощающий – страх остаться здесь, в этой квартире, навсегда. Страх, что в один из вечеров пьяный «папа» не ограничится волосами и углом стола. Что удар будет точнее, бутылка – тяжелее, падение – выше. Что мать в припадке белой горячки примет меня за кого-то другого. Математика была примитивной и неумолимой, как закон всемирного тяготения: бабушка может выгнать, обидеться, разочароваться. Мать или кто-то из её кавалеров – могут убить. Пусть не нарочно. По пьяной лавочке. Случайно, «не рассчитывая». И потом все, включая бабушку, скажут, вздыхая и качая головами на поминках: «Девочка сама виновата, неосторожная, упала. Трагический несчастный случай в неблагополучной семье». Этот страх был сильнее. Он перевешивал. Его масса была больше.

Так я начала свою первую разведку на территории условного нейтралитета. Каждый визит к бабушке перестал быть просто передышкой, глотком воздуха. Он стал заданием, учебной операцией по проникновению и изъятию ресурсов.

Запах «Красной Москвы», сушёной ромашки и хирургического мыла в её квартире теперь был не просто запахом спокойствия и порядка, к которому я когда-то наивно тянулась. Это был запах чужой, хорошо охраняемой территории, которую мне предстояло изучить до мельчайших, тактически важных деталей. Я превратилась в тень, в живой прибор наблюдения, сканер слабостей. Я замечала и запоминала всё, как записывала данные в свою «исследовательскую» тетрадь. Во сколько бабушка уходит на утреннюю смену (7:15). В какое время обычно возвращается, усталая и чуть сгорбленная (между 16:00 и 18:00, в зависимости от операций). Когда ложится спать днём – ровно после обеда, на час-полтора, и сон её был крепким, тяжёлым, почти коматозным, отключением от реальности. Её сумочка висела всегда на одном и том же крючке в прихожей, возле зеркала в деревянной раме. Кошелёк, тёмно-коричневый, из искусственной кожи, лежал неглубоко, часто она, придя, выкладывала его на кухонный стол, чтобы расплатиться с соседкой за молоко или хлеб, и могла отойти на минуту в комнату снять пальто.

Дома, в своей комнате под храп матери или под вой ветра в щели рамы, я репетировала. Без зрителей, без суфлёра. Встать с кровати бесшумно, не скрипя пружинами. Три шага до прихожей – в носках, наступая на внешние края стоп, как индеец из книг Фенимора Купера, чьи советы по бесшумному передвижению я выписала в тетрадь отдельно. Рука в сумку – плавно, без шуршания. Ощущение прохладной, слегка липкой кожи кошелька. Расстёгиваю молнию – тихо, придерживая бегунок пальцем, чтобы металл не цокнул о зубья. Не монеты – их пропажа звенит в пустом кошельке и заметна сразу, как провал в ровной поверхности. Купюра. Одна. Самая маленькая, какая попадётся под пальцы в темноте сумки. Пять рублей. Или десять. Десять было идеально – не слишком много, чтобы бросилось в глаза при беглом взгляде, но достаточно для моих нужд. Купюра в кулак, мгновенно в карман штанов или в носок. Закрыть кошелёк, вернуть в сумку на ту же глубину, вернуться на место в комнату, сесть за книгу. Всё. Пятнадцать секунд от силы. Дыхание ровное, сердце – спокойное. Я не должна была чувствовать. Я должна была делать.

Я тренировалась на своём старом, потрепанном рюкзаке, отрабатывая плавность и скорость движений, как вор – карманник из черно-белого кино, которое как-то показывали по телевизору поздно ночью. Я уже не думала «как это страшно и плохо». Я думала: «где слабое место в этой цепи? Где ошибусь?» Слабым звеном был звук. Щелчок, шуршание, цоканье. Нужно было глушить их тканью, собственным телом, концентрацией. Я стала изучать звуки квартиры: скрип половицы у порога, гул холодильника, тиканье часов в зале. Они должны были стать моим прикрытием, моим звуковым камуфляжем.

Первую кражу я совершила ровно через девять дней после того разговора в школе. Бабушка, приехав с субботнего рынка с сетками, полными картошки и моркови, отлучилась в туалет, бросив сумку на табурет в коридоре. Кошелёк, выпавший из незастёгнутого кармана сумки, лежал рядом, на тумбочке с телефоном, как подарок. Сердце в тот момент не колотилось бешено, как я боялась, предвосхищая панику. В груди была та самая пустота и ровный, высокий звон тишины, который стал моим естественным состоянием. Я была не я. Я была механизмом, запрограммированным на действие. Алгоритм «Изъятие-1». Я встала со стула на кухне, где пила чай. Три бесшумных шага. Кожа кошелька, уже знакомая на ощупь по тайным инспекциям, когда бабушка была в ванной. Молния – тихий, приглушённый шелест, спрятанный под скрипом крана за стеной. Внутри – несколько купюр. Зелёная десятка лежала сверху, ещё тёплая, казалось, от бабушкиной ладони. В карман джинсов. Ещё движение молнии, тише. Кошелёк на место, чуть глубже в сумку. Назад к столу. Поднять чашку. Сделать глоток. Всё.

Из туалета донеслось спускание воды, скрипнула дверь. Бабушка вышла, потянулась, потерла виски. Её взгляд скользнул по сумке, но не задержался. Она не проверяла. Она была уставшей, думала о больном в палате номер семь, о бесконечной очереди в поликлинике, о своей дочери, лежащей в полумраке нашей квартиры. Я не чувствовала ни ликования, ни стыда, ни даже облегчения. Я чувствовала… камень. Маленький, холодный, тяжёлый, но свой. Первый кирпич, первая краденая монета в фундаменте моего будущего. Он казался надёжнее любых слов, любых обещаний, любых взглядов, полных жалости.

На украденные десять рублей я купила в киоске у школы плитку шоколада «Алёнка» и банку «Фанты» – напитка, который рекламировали по телевизору счастливые, чистые подростки. Я съела и выпила это, сидя на холодной, покрытой грязным, подтаявшим снегом лавочке в нашем заброшенном дворе, в полном одиночестве, повернувшись спиной к подъезду. Вкус был не просто сладким. Он был острым, горьковатым, металлическим – вкусом свободы. Вернее, вкусом иллюзии свободы. Это был вкус того, что я могу себе что-то позволить. Маленькую, личную, ворованную радость, не одобренную и не оплаченную никем. Не для того, чтобы выжить физически – булка хлеба была бы практичней. Для того, чтобы почувствовать: я – есть. Я не придаток к матери, не жалкая, вечно виноватая сиротка у бабушки, не «трудный случай» в школьном журнале, а самостоятельная единица, субъект, у которого в кармане лежит шоколадка, купленная на её же, тайно взятые деньги. Это было аксиоматическое утверждение своего существования помимо воли других, вопреки их равнодушию или жалости.

Воровство стало системой, частью рутины выживания, как утренняя зарядка или проверка домашнего задания. Раз в неделю, иногда реже, если обстоятельства не складывались идеально или у бабушки было приподнятое, бдительное настроение. Я изучила её рассеянность, её усталость и привычки лучше, чем таблицу умножения, лучше, чем симптомы диабета у матери. Я знала, когда она возвращалась после тяжёлой, многочасовой операции и её внимание было притуплено до состояния овоща, а глаза видели всё как в густом тумане. Никогда не брала много. Никогда не брала самое крупное. Была как комар – укусит почти незаметно, попьёт каплю крови и улетит, а хозяин даже не поймёт, когда и где это случилось, списав лёгкое головокружение и раздражение на усталость и давление.

Деньги я не тратила сразу и бездумно. У меня был тайник, но не тот, жестяная коробка, что лежала под тетрадями. Это был тайник второго уровня, заначка на случай провала основной. Я выдолбила в старом, рыхлом плинтусе за кроватью небольшую нишу, завернула несколько десятков рублей в полиэтилен и засунула туда, замазав отверстие смесью хлебного мякиша и пыли. Основной же фонд, мою казну, я теперь хранила в самом неожиданном месте – в школьном портфеле. Том самом, потрёпанном, с выцветшим котёнком. Я аккуратно отпорола подкладку в самом дальнем, маленьком кармашке и создала там плоский, незаметный на ощупь конверт из прочного целлофана. Туда, в эту прохладную, тёмную утробу, я складывала свои добытые купюры, разглаживая их, чтобы не шелестели. Это был мой фонд. Фонд будущего побега. Фонд «на чёрный день». Просто знать, что он есть, что он медленно, по пять – десять рублей, растёт, грело изнутри странным, согревающим холодком, сильнее, чем самое толстое бабушкино одеяло долгой, промозглой зимой.

Но деньги в портфеле были для далёкого, почти мифического будущего, для большого прыжка. Для того же, чтобы существовать здесь и сейчас, в экономике школьных отношений и домашнего ада, нужна была мелкая, разменная монета. Я стала использовать часть добычи именно так. Чтобы в школьном буфете, когда все толпились за пирожками, купить себе жвачку «Турбо» и не выглядеть белой вороной, когда другие что-то жевали. Чтобы иметь в кармане пару конфет «Коровка» и в критический момент, когда самый задиристый одноклассник из параллельного класса начинал меня «прорабатывать» за потрепанную форму, сунуть ему одну со словами «держи, только отстань», купив себе пять минут покоя и иллюзию сделки. Это была валюта. Маленькая, грязная, ворованная, но реальная валюта в бартерной экономике школьных джунглей. Я училась торговать не только знаниями (шпаргалками, решёнными задачами), но и этим мелким, материальным товаром.

А для выживания здесь, в этой квартире, где воздух был густ, как кисель, от страха, перегара и немытого тела, нужна была другая, внутренняя, тотальная стратегия. С матерью я пыталась стать невидимкой, растворяться в пространстве, как учил опыт интерната. Не выходило. Она чуяла меня, как раненое, затравленное животное чует присутствие другого, более слабого, на которого можно выместить свою боль. Её взгляд, мутный и плавающий, всегда натыкался на меня, как на помеху, на живое доказательство её провала. Значит, нужно было стать не невидимкой, а пустым местом. Предсказуемым, скучным, неинтересным, не вызывающим ни любопытства, ни злобы, как стул или табуретка, на который садятся, не замечая. Я выработала правила, свод внутреннего устава выживания на вражеской территории. Я записала их в тетрадь, в раздел «Тактика – Б».

Правило первое: не смотреть в глаза. Глаза – это вызов, это контакт, это просьба или обвинение, это окно, в которое может заглянуть кто-то чужой. Смотреть в пол, в разворот книги, в серое, запотевшее окно, в трещину на линолеуме, в собственные руки. Взгляд должен быть расфокусированным, скользящим, ничего не выражающим.

Правило второе: не шуметь. Дверь закрывать, придерживая язычок, чтобы не было щелчка. Тарелку на стол ставить бесшумно, касаясь только краёв, как музейный экспонат. Передвигаться по квартире, как призрак, ступая с пятки на носок. Дышать тише, ровнее, делать дыхание неслышным.

Правило третье: слушаться мгновенно. Сказала «принеси воды» – я уже иду на кухню. Без вопроса «зачем», без промедления в долю секунды, без какого-либо выражения на лице – ни покорности, ни злобы, ни усталости. Я стала идеальной, бездушной, живой функцией, автоматом по исполнению простейших команд.

Правило четвёртое: никаких эмоций. Ни слёз – это раздражает и провоцирует на новую агрессию, ни улыбок – это подозрительно и вызывает вопросы («чему обрадовалась?»). Каменное, ничего не выражающее лицо. Маска из плоти, натянутая на череп. Лицо – экран, на котором не транслируется ничего.

Сработало. Не идеально, но сработало. Её придирки, её язвительные, пьяные замечания в мой адрес («швабра», «тихая овца», «вся в отца, холодная тварь») стали привычкой, ритуалом, а не охотой. Она бросала их в пространство, не глядя на меня, как бросают окурок в переполненную пепельницу, не следя, куда он попал. Я из цели, из живой мишени для выплеска злобы, превратилась в часть пейзажа, в элемент интерьера, в безответный эхо – локатор её собственного падения. Это был тактический успех. Переменная «мать» перестала быть совершенно случайной. Её поведение стало более прогнозируемым в рамках её непредсказуемости. Я могла, по ряду признаков (запах, тембр голоса, скорость движений), предсказать с вероятностью 70%, закончится вечер скандалом или пьяным сопением на диване.

В школе я была тихим, блёклым призраком, который умел делать хорошо только две вещи: учиться и быть незаметным. Училась я хорошо – книги были моим единственным убежищем и оружием, знание давало иллюзию контроля над хоть чем-то в этом мире. Быть незаметной получалось ещё лучше, это был мой врождённый, отточенный годами навык. Но теперь я стала использовать свою незаметность как стратегическое оружие, как способ тихой, негласной торговли. Я не лезла в компании, не искала дружбы, отшатываясь от любых попыток сближения, как от огня. Но если кто-то рядом со мной на задней парте, такой же серая мышь, мучился с алгебраической задачей, я, не поднимая головы от своей тетради и не глядя на него, тихо пододвигала свой исписанный листок с решением. Если кто-то из «популярных», но не злых, забыл дома сочинение по литературе, я могла «нечаянно» уронить свою папку, из которой выпадал листок с тем самым сочинением, написанный в двух экземплярах – один черновик, один чистовик (я всегда делала копии на случай, если мать их порвёт в истерике). Я делала это не из доброты, не из желания помочь, не из подсознательной надежды на дружбу. Это была торговля. Тихая, без слов, без взглядов, без обязательств. Товар (знание, работа) в обмен на ресурс (безопасность, мелкие блага, нейтралитет).

Платили мне той же мелкой, но для меня ценной монетой. Могли не отнять завтрак в столовой, когда я наконец-то до него добиралась. Могли кинуть через парту, не глядя и брезгливо морщась: «Держи, мне не надо», имея в виду старую, но пишущую шариковую ручку. Однажды девочка из параллельного класса, увидев, как я украдкой, краем глаза, смотрю на её новый, пахнущий дешёвой клубникой ластик в виде сердечка, сморщила носик и сказала с плохо скрытым отвращением: «На, он мне надоел, воняет». И бросила его мне на парту, как бросают кость собаке, чтобы та отстала. Это была плата за три списанных подряд ответа на контрольной по физике. Я подняла ластик. Он и правда вонял – сладкой, химической, удушающей клубникой. Я сунула его в карман. У меня теперь был ластик. Не просто кусочек резины, а ластик в виде сердца, пахнущий клубникой. Маленький, нелепый, но ощутимый шаг к тому, чтобы быть чуть больше похожей на «всех», на этих странных существ, чьи главные проблемы заключались в запахе ластика и популярности в классе.

По ночам, когда в квартире стихали пьяные голоса, хриплый смех или рыдания матери, и наступала тяжёлая, густая, тревожная тишина, пронизанная предчувствием следующего дня, я не спала. Я лежала на спине, уставившись в потолок с паутиной трещин, и строила планы. План под кодовым названием «Побег» – тот самый, что я начала строить ещё в интернате, – был теперь не мечтой, а чертежом. Чёрным, холодным, как скальпель в руках у бабушки. Каждый украденный рубль, каждая запись в тетради, каждый день без побоев – это был шаг. Медленный, но шаг. Нужно было много денег, много времени, документы (свидетельство о рождении – где оно?), и главное – куда бежать? В другой город? Кто там ждёт одиннадцатилетнюю девочку? Вариант «интернат насовсем» после визита в кабинет директора казался почти таким же мифом, как и счастливая семья. Но был другой план, практичный и ежедневный – план «Дожить до Побега». Он состоял из конкретных, выполнимых пунктов, которые я корректировала, как инженерный проект.

Пункт первый: тело. Это предательское, растущее тело. Я стала делать тихую, невидимую зарядку прямо в кровати, под одеялом, когда все спали. Не отжимания и не приседания, а изометрическое напряжение и расслабление мышц ног, спины, пресса, рук. Просто чтобы они не атрофировались от постоянного сжатия в комок страха, от позы жертвы. Чтобы быть крепче, выносливее. Чтобы если придётся действительно бежать – не свалиться от слабости и головокружения на полпути. Я изучала своё тело с холодным любопытством, как изучала материнский диабет. Где слабые места? Где можно ударить, чтобы остановить? (Из книг про единоборства, которые иногда попадались в библиотеке). Я ненавидела его за слабость, за эти новые, мягкие округлости, но я должна была заставить его служить.

Пункт второй: знания. Я стала изучать мать не как мать, а как явление природы, как источник постоянной угрозы, как болезнь в её самой продвинутой стадии. Её диабет. Инсулин. Она часто, в редкие жалостливые или, наоборот, истерично – обвиняющие минуты, кричала, что без укола – конец, кома, смерть, и что я её в гроб загони. Я запомнила, где в холодильнике, на отдельной полке, лежали шприцы в стерильных упаковках, маленькие стеклянные флакончики с прозрачной, как слеза, жидкостью. Читала выброшенные в мусорное ведро инструкции от них краем глаза, будто случайно. «Гипогликемия. Симптомы: резкая слабость, холодный пот, дрожь, тремор, спутанность сознания, судороги, потеря сознания. Возможен летальный исход. Необходим срочный приём быстрых углеводов – сахар, сладкий чай, сок». Я запоминала эти слова, эти сочетания, как стихи. Не из жалости или желания помочь. Из холодного, отстранённого любопытства исследователя и тактического расчёта солдата. Врага, его слабые и сильные стороны, его «ахиллесову пяту», нужно знать в лицо, до мелочей.

Пункт третий: путь к отступлению. Право ночевать у бабушки – мой главный, пока что единственный, козырь, моя линия выживания. Я превратила свои уходы к ней в чёткий, однообразный, скучный ритуал. Всегда в одно и то же время, после ужина (если он был), с одним и тем же выражением лица – усталым, отстранённым, невыразительным. Я приходила, говорила тихое «здравствуй», мыла руки, ела то, что дадут, мыла за собой посуду и шла в «свою» комнату. Чтобы это стало скучной, привычной, почти не замечаемой рутиной, как чистка зубов. Рутину не отменяют. Её перестают замечать. А что не замечают – то не контролируют так строго.

Однажды, роясь у бабушки в кладовке в поисках чего-нибудь полезного – старого карандаша, ненужного блокнота, обрезков ткани для заплат на одежду – я нашла не это. В глубине антресоли, под стопкой идеально заштопанных, выстиранных до скрипа простыней, лежала маленькая, тонкая книга в тёмно-синей, потрепанной обложке, с потускневшим золотым тиснением: «Уголовный кодекс РСФСР». Издание какое-то старое, ещё хрущевских времён. Бабушка, видимо, хранила её с давних, может, студенческих времён, как хранят старые дипломы или партбилет, – на всякий случай, как символ порядка и законности.

Эта книга стала для меня важнее любого Жюля Верна, Дюма или даже «Занимательной химии». Я таскала её к себе в комнату по вечерам и читала при тусклом, жёлтом свете уличного фонаря за окном, занавешенным одеялом с кровати, чтобы полоска света не пробивалась в щель под дверью. Статьи про кражу, про грабёж, про причинение телесных повреждений разной тяжести, про убийство. Про халатность и оставление в опасности. Я вчитывалась в сухие, казённые, выверенные как скальпель слова: «умышленно», «по неосторожности», «в состоянии аффекта», «в состоянии сильного душевного волнения, вызванного неправомерными действиями потерпевшего». Я смотрела, какая статья за что предусматривает, какие сроки, какие наказания – «лишение свободы на срок до…», «исправительные работы». Это был страшный, честный и лишённый всякой двусмысленности язык настоящей, взрослой жизни. Закон представал такой же огромной, бездушной системой, как школа или интернат, только больше, мощнее и куда страшнее в своих последствиях. Но он был. Он существовал. Я узнала, что есть возраст, с которого наступает уголовная ответственность. Шестнадцать лет. А за особо тяжкие – с четырнадцати. До этого – детская комната милиции, спецшкола, приют. Звучало ужасающе, почти как тюрьма из кино, но… это был чётко обозначенный выход. Контур другого мира. Если станет совсем невмоготу, если терпение лопнет и рука сама схватит нож, можно сознательно шагнуть за эту черту, совершить нечто такое, что эта большая, равнодушная система вынуждена будет среагировать, забрать тебя из этого домашнего ада, пусть и в другой, казённый. Мысль была ледяной, пугающей, но в то же время странно, успокаивающей. Предел – он существовал. Дно – оно было. Я теперь знала, где оно проходит, из чего сделано и как до него добраться. Это знание, как знание о смерти, делало жизнь чуть менее хаотичной.

Но больше всего я перечитывала и выписывала в тетрадь статьи про необходимую оборону и её превышение. Статья 37. «Превышение пределов необходимой обороны». Формулировки были мутными, запутанными, оставляющими простор для толкования следователем, судьёй, общественностью. «Явное несоответствие защиты характеру и опасности посягательства». Что такое «явное»? А что такое «опасность», если на тебя идёт пьяный, разъярённый, в три раза тяжелее тебя мужик с разбитой бутылкой в руке, а за твоей спиной – стена? Цветочный горшок с подоконника, взятый в руки и брошенный в него, – это уже превышение? Нож с кухонного стола, схваченный в последний, отчаянный миг, когда его рука уже занесена? А если он потом сам напорется на этот нож, потеряв равновесие от водки? Грань была смазанной, как лицо в грязном зеркале.

Я не представляла, как реально, физически, возьму в руки нож, направлю его на живого человека. Даже на него. От одной этой мысленной картинки подкатывала тошнота, во рту возникал медный привкус, а в висках начинало стучать, как молоточками. Но я заставляла себя думать об этом. Просто думать, моделировать ситуацию в голове, раз за разом. Чтобы, если этот миг когда-нибудь настанет, сама мысль о возможности такого действия не стала новым, парализующим ударом, не ввела систему в ступор. Чтобы мозг, уже размышлявший об этом десятки раз, не растерялся в критическую, решающую секунду, а сработал по готовой, пусть и жуткой, отлаженной схеме. Я тренировала не тело, а сознание. Готовила его к худшему.

Так я и жила. День за днём, неделя за неделей, как часовой механизм, заведённый на одно – выживание. Украденный рубль – в тайник в портфеле. Удачно переданная шпаргалка или решённая задача – минус одно язвительное замечание в свой адрес на перемене, минус один пинок под парту. Бесшумное, мгновенное выполнение материнского приказа – минус один повод для вечернего скандала. Чтение Уголовного кодекса при свете фонаря – странное, мрачное, но дающее странную силу знание, утешение в своей чёрной, беспристрастной ясности.

Я перестала позволять себе мечтать о далёких островах и благородных капитанах, о друзьях, которые всегда придут на помощь. Мечты – роскошь для тех, у кого есть гарантированное завтра, чей сегодняшний день не висит на волоске пьяного настроения чужого мужчины. У меня было только сегодня, этот конкретный, тошнотворно длинный день между первым звонком в школе и скрипом тяжёлой, обшарпанной двери квартиры. И план на сегодня был всегда один и тот же, как мантра: быть тише, быть незаметней, быть умней, быть терпеливей. Каждый прожитый день без катастрофы, без побоев, без вызова милиции, был одним маленьким шагом по длинному, тёмному, сырому тоннелю, который я рыла в кромешной тьме собственными ногтями, зубами, силой воли. Куда он вёл – я не знала. Была лишь смутная, почти абстрактная надежда, что куда-нибудь. Главное – не останавливаться. Рыть. Рыть дальше. Даже если конца не видно.

Чувства притупились, словно покрылись толстым, многослойным льдом, наросшим за зимы страха. Они были роскошью, на которую не хватало душевных сил, топлива. Лишь иногда, редко, словно ледник трогался с места, из-под этой вечной мерзлоты прорывалась наружу злость. Не яркая, яростная, ослепляющая, а тупая, едкая, разъедающая изнутри, как кислота. Когда мать, закуривая очередную, третью подряд сигарету, бросала пустую пачку на пол с театральным вздохом: «опять деньги на ветер, вся зарплата уходит в трубу!», хотя пять минут назад голосила, что у неё нет ни копейки даже на хлеб, а я должна у бабушки попросить. Или когда бабушка, наливая мне вечерний чай в её чистой, тихой кухне, с той же вымученной, неискренней, уставшей нежностью спрашивала: «Ну как там мамочка? Поправляется? Пьёт таблетки?», и в её голосе, в дрожании руки, подносящей сахарницу, звучала та самая слепая, отчаянная, фанатичная надежда, что вот-вот, после этой больницы, после этого курса уколов, всё само собой наладится, дочка очнётся, станет прежней, и кошмар закончится. Тогда я сжимала кулаки под столом так, что коротко остриженные ногти впивались в ладони, оставляя красные, болезненные полумесяцы, и мысленно, снова и снова, как заклинание, как мантру, повторяла одну и ту же, затверженную до автоматизма фразу: «Никто. Никто не придёт. Никто не поможет. Никто».

Эта фраза и была моим топливом, моим двигателем, моим девизом и моим щитом. Она отсекала последние, самые коварные намёки на слабость, на жалость к себе, на глупую, детскую надежду на чудо, на счастливый случай. Она ставила точку. Я была одна. Одна против уравнения, в котором все переменные были либо отрицательными, либо с нулевым значением.

Я уже почти забыла, какая я была раньше. Та девочка, что рыдала на коленях перед огромным полированным столом директора, выкрикивая свою окровавленную правду, умоляя о спасении, казалась мне теперь глупым, наивным, чужеродным существом, существом из другой, параллельной, несуществующей жизни. Я смотрела на свою жизнь отстранённо, сверху, как полководец с высоты холма изучает карту местности перед решающей битвой, на которой решается всё. Вот вражеская территория, занятая противником – мать и всё, что с ней связано: её пьянство, её мужчины – нахлебники, её болезнь, эта квартира – ловушка. Вот территория нейтральная, которую можно использовать для передышки и добычи ресурсов, но на которую нельзя полагаться, – бабушка и её стерильная крепость. Вот их слабые места, уязвимости – та самая болезнь (диабет, алкоголизм), зависимость от внешнего внимания, патологический страх одиночества, боязнь позора. А вот мои ресурсы, мои крошечные, но реальные силы: тайник в портфеле и в плинтусе, голова на плечах, способная учиться, анализировать, запоминать, и главное – выношенное, закалённое тысячами дней и ночей умение терпеть. Терпеть всё. Молчать. Ждать.

И вот, в один из таких бесконечных, промозглых весенних вечеров, когда с крыш капало, а под ногами хлюпала чёрная каша из снега и песка, я, уже гася свет на тумбочке, услышала в прихожей знакомый шум. Тяжёлые, неуверенные, шаркающие шаги. И хриплый, незнакомый мужской голос, густой и вязкий от выпитого, перебивающий визгливый, заискивающий голос матери. Очередной. Не тот, что бил тогда. Другой. Может, Василий, может, Сергей – имён было много, они сливались в одно безликое пятно. Но суть была та же – чужая, враждебная грязь, входящая в дом, занимающая пространство, нарушающая хрупкое, мучительное равновесие.

Я не замерла от страха, не вжалась в подушку, не накрылась с головой одеялом, как делала в семь или восемь лет. Я спокойно легла на спину, натянула одеяло до подбородка и положила руки поверх, сложив их на груди, как учат хоронить покойников. Сердце билось ровно, глухо, как подземный толчок. Я просто слушала, как полководец в штабе слушает донесения разведки с передовой. Ссора началась почти сразу, как только захлопнулась дверь. Приглушённые, шипящие, как кипяток, крики, мат, потом звонкий, хрустальный звук упавшей и разбившейся тарелки или стакана. Обычный фон моей ночной жизни. Шумовой код хаоса.

Раньше в такие минуты я плакала, уткнувшись лицом в подушку, чтобы заглушить звуки. Потом, чуть повзрослев, – просто стискивала зубы до боли, пока в висках не начинало стучать. Теперь – я оценивала обстановку, как оператор на пульте. Мать визжала, но визг её был оборонительным, оправдывающимся, не агрессивным. Она не лезла в драку первой, не бросалась с кулаками, как это иногда бывало с более слабыми или трезвыми «папами». Она отбивалась языком, пытаясь урезонить, уговорить, задобрить, перевести в шутку. Значит, до мордобоя, до физического насилия, пока не дойдёт. Вероятность – 30%. А значит, и до меня, скорее всего, дело не дойдёт. Вероятность, что мне придётся выскакивать из комнаты и снова, как тогда, становиться между ними, принимая удар на себя, – низкая, менее 10%. Можно расслабиться. Относительно.

И тогда, лёжа в полной, густой темноте под этот привычный, почти монотонный адский аккомпанемент, я подумала не о том, когда же, наконец, это кончится и можно будет заснуть, выключив сознание. Я подумала о другом. Мысль пришла сама собой, холодная и чёткая, как лезвие хирургического скальпеля, которое я видела в руках у бабушки, когда она точила инструменты: «А что, если в следующий раз она не успеет увернуться? Или не захочет, сдастся, подставится под удар? Что, если он ударит посильнее, чем обычно, разозлённый её нытьём? Попадёт не в плечо, а в висок? В горло? Или… что, если у неё прямо сейчас, от этого стресса, от крика, от выброса адреналина, снова резко упадёт сахар? Начнётся гипогликемия. Спутанность сознания. Она может упасть. Он может не понять. Он может испугаться и убежать. Или… не убежать, а попытаться привести в чувство тем единственным способом, который знает – трясти, бить по щекам…»

Мысль пришла не как горячее, страстное желание, не как сокровенная мечта. Она пришла как холодное, логическое предположение, как один из множества возможных сценариев развития событий, который нужно было учесть в своей стратегической модели. Я представила картину. Он орёт, тычет в неё пальцем, брызгая слюной. Она вдруг резко бледнеет, как полотно, её лицо покрывается мелкими каплями холодного, липкого пота, губы синеют, она начинает мелко, часто дрожать, как в лихорадке, теряет опору, хватается за стену, медленно, как в замедленной съёмке, оседает на пол, на грязный линолеум. А он, пьяный, злой, тупой, может, и не поймёт, что происходит. Решит, что она прикидывается, симулирует, чтобы его разжалобить или отвлечь. Или испугается ответственности, испугается вида смерти, и просто смоется, хлопнув дверью, оставив её там, на полу, одну. Или… не смоется. А начнёт её трясти, кричать: «Вставай, стерва! Не валяйся!». И от этого трясения, от падения, от отсутствия помощи…

Я представила эту сцену очень отчётливо, в деталях, как режиссёр. И внутри, в той самой ледяной пустоте, что заняла место чувств, что-то дрогнуло. Не жалость. Не ужас. Не злорадство. Совсем другое. Любопытство. Острое, почти научное, клиническое любопытство к этой возможности, к этому шансу, который даёт сама природа, сама болезнь, само слабое место врага. К этой лазейке в системе безопасности её жалкого существования.

Это была не та горячая, слепая, детская надежда на спасение, с которой я когда-то, в далёком, почти сказочном прошлом, бросалась между ней и бутылкой, пытаясь защитить. Это была надежда другого рода. Тёмная, молчаливая, лишённая всякой патетики, растущая из самого низа души, из тёмного подвала подсознания, точь-в-точь как тот чёрный, холодный, тяжёлый камень ненависти и решимости, что лежал у меня на сердце вместо чувств. Он пустил первые, ядовитые, почти невидимые ростки. И произошло это именно в тот момент, когда я, маленький, но уже беспощадный стратег в своей камере – комнате, окончательно, на уровне костного мозга, поняла и приняла как неопровержимый факт: у врага есть ахиллесова пята. Уязвимое место, созданное не мной, не злым умыслом, а болезнью, слабостью, образом жизни. Место, которым, возможно, при определённом стечении обстоятельств, можно будет воспользоваться. Не руками. Не ножом. Знанием. И зовут эту пяту – инсулин. Или, что ещё важнее, – его отсутствие в нужный момент.

Скандал на кухне постепенно сошёл на нет, сменившись неразборчивым, пьяным бормотанием, потом – звуками открывания бутылки, потом перешёл в громкий, прерывистый, захлёбывающийся храп, доносившийся из гостиной. Я лежала с широко открытыми глазами, хотя в комнате была непроглядная тьма. Во мне не было радости от этой мысли, не было торжества, не было ощущения победы. Была всё та же знакомая, тяжёлая, как свинец, пустота. Но теперь это была не пустота отчаяния или полного истощения. Это была пустота перед началом чего-то нового, пустота чистого листа в лабораторном журнале, на котором только предстоит сделать расчёты, вывести формулы, начертить графики. Пустота, в которой раскладывают карты перед большой, рискованной, на кону которой – всё, игрой.

Я знала, что прямо сейчас я ничего не сделаю. Ни слова, ни жеста, ни намёка. Пока нужно было только ждать. Смотреть. Собирать информацию. Фиксировать в тетради всё, что связано с её болезнью: когда колет инсулин (если колет), что ест после, как ведёт себя при признаках гипогликемии. Быть готовой. Как спортсмен на старте, застывший в низком, напряжённом положении, вслушивающийся в гробовую тишину перед выстрелом стартового пистолета. Дыхание замерло. Мир сузился до точки.

Я повернулась на бок, свернувшись калачиком, в позе эмбриона. Перед сном я, как всегда, мысленно, по памяти, пересчитала содержимое своего основного тайника в портфеле. Пять, десять, пятнадцать, двадцать, двадцать пять… Сто двадцать семь рублей. Медленно, по рублю, по украденной пятирублёвке, по сэкономленной на завтраках в столовой десятке, я собирала свою будущую, далёкую, почти абстрактную свободу. А параллельно, в другом, тёмном, засекреченном углу сознания, я теперь начала копить и нечто иное. Не деньги. Знания. Наблюдения. Слабые места. Уязвимости. Симптомы и последствия. Это был другой капитал, куда более страшный в своей потенции и, возможно, куда более действенный в условиях данной конкретной войны. Капитал, который нельзя было украсть у бабушки. Его можно было только вырастить внутри себя, поливая холодом, отчаянием и расчётом.

Засыпая, я уже не представляла себя на необитаемом острове с верными друзьями, где мы строим дом и побеждаем пиратов. Я представляла себя здесь, в этой комнате с потрескавшимися обоями и бледными розочками, под которыми прятался мой запасной тайник. Но не жертвой, забившейся в угол и прикрывшей голову руками. Наблюдателем. Собирателем фактов. Терпеливой, холодной, безжалостной к себе и ко всему этому миру сиделкой при собственной жизни, ведущей историю болезни пациента по имени «Моя судьба».

Глава между детским, громким криком о помощи и взрослой, молчаливой готовностью помочь случаю – если он представится, – подходила к концу. Мост через пропасть между жертвой, которой ты являешься, и тем, кто спасает себя сам – любой ценой, даже ценой превращения во что-то чудовищное, – был почти достроен. Он был шатким, скрипучим, собранным из обломков украденных надежд и выстраданных знаний. И вёл он не к свету, не к счастью, не к нормальной жизни из книг. Он вёл в тёмный, бездорожный лес взрослых, аморальных, прагматичных решений, где выживает и побеждает не тот, кто громче всех плачет и зовёт на помощь, а тот, кто тише всех умеет ждать, наблюдать, вычислять и – в нужный, выверенный до миллисекунды момент – действовать. Без колебаний. Без оглядки. Без права на ошибку.

Последней мыслью перед тем, как сознание потонуло в чёрных, безвидных водах сна, было не привычное «когда же это кончится», а тихое, почти беззвучное, шелестящее, как страница в тетради: «А вдруг завтра?»

Глава 6. Тень и лезвие

Желание избавиться от неё не было вспышкой. Оно стало моим скелетом, той твёрдой осью, на которую беззвучно нанизывались дни. К тринадцати годам оно кристаллизовалось, превратилось из абстрактной цели в конкретный, чёткий проект, параллельный Плану Побега. В «исследовательской» тетради, в разделе «Стратегия – А», после «Правила 1-4 по взаимодействию с субъектом „Мать"» появился новый пункт, пока без номера, просто выделенный жирной, дважды подчёркнутой рамкой: «Ликвидация условия „М". Опция: пассивная (содействие естественному ходу событий).» Я не просто хотела уйти. Я хотела, чтобы её не было. Это был вывод, к которому я пришла после десятков страниц черновых вычислений. Она была не матерью, а невыносимым условием задачи, переменной со знаком «минус бесконечность», которую требовалось обнулить. Но в тот момент это была лишь гипотеза, записанная в тетрадь как один из возможных сценариев. Я не решалась на мысль об активном действии – только на наблюдение, сбор данных, подготовку. Реальная решимость пришла позже, когда я увидела, что случай сам предоставляет шанс.

Но между холодным расчётом на бумаге и доказательством хрупкости её существования лежала пропасть. Доказательство предоставила сама жизнь. Вернее, смерть. В лице трёх девушек, которые стали для меня живым, дышащим учебником по анатомии человеческой жестокости, а их кулаки – скальпелями, вскрывающими мою собственную уязвимость.

Это была середина зимы, сразу после моего тринадцатилетия, которое я, как обычно, не отмечала. Возраст был лишь меткой в досье, новым параметром в уравнении: «дееспособность – 18, уголовная ответственность – 14/16, текущий статус – бесправный объект». Лютый, пронизывающий до костей мороз, который не холодил, а резал кожу тонкими лезвиями. Возвращаясь из школы, уткнувшись носом в воротник бабушкиного пальто – добротного, серого, с меховой оторочкой, пахнущего нафталином и порядком. Я впитывала последние крохи его искусственного тепла, как драгоценный ресурс. У нашего подъезда меня ждали.

Три фигуры в ярких, кричаще – модных пуховиках, с дымящимся дыханием, будто маленькие драконы. Я знала их в лицо – из параллельного, «благополучного» класса. Они смотрели на меня не как на одноклассницу, а как на что-то, что прилипло к подошве и теперь нужно стереть об асфальт.

– Эй, – одна, самая высокая, с каштановыми волосами из-под белой норковой шапки (подарок папы из командировки, как я позже узнала), преградила мне путь. – Слышь, швабра. Нашему Кольке глазки строишь?

В оцепенении, которое накрыло меня первой, не было страха – был вакуум, сбой в обработке данных. Колька? Ввод неизвестной переменной. Мальчики как класс не входили в мои алгоритмы. Люди делились на угрозы, ресурсы и нейтральный фон. Мальчики были частью шумного, энергозатратного мира социальных игр, который я изучала лишь для тактического прогнозирования, как метеоролог изучает грозовые фронты.

– Я… я не знаю никакого Кольки, – пробормотала я, автоматически принимая позу «пустого места»: плечи ссутулены, взгляд в асфальт у её ботинок – замшевых, модных, чистых, несмотря на слякоть.

– О, блин, слышали? – фальшиво удивилась вторая, с синими, как синяки, тенями на веках и манерой держать голову чуть вбок, как попугай. – Не знает. А сама на физре как улыбалась, а? Все видели!

– Я не улыбалась… – голос мой был тихим, предательски дрогнул на последнем слоге, выдав слабость, как всплывающая в диагностической программе ошибка.

– Ты чё, глухая? – вторая толкнула меня в плечо, резко, коротко, профессионально, так что я отлетела к стене подъезда, ударившись лопаткой о бетон. Боль, знакомая и предсказуемая, пронзила спину.

– Говорят тебе, немытая, не лезь не в своё дело. Ты кто такая, чтобы на наших пацанов глазеть?

Паника, липкая и знакомая, поползла из желудка к горлу, сдавила его холодным, тошнотворным кольцом. Я почувствовала вкус железа на языке – вкус страха, который уже стал химической константой моего организма. В горле встал ком, но слёз не было. Слёзы я оставила в другом году, в другой жизни, в кабинете директора за полированным столом.

– Отстаньте, пожалуйста… – это прозвучало так жалко, так по-детски беспомощно, что они фыркнули хором, и этот звук – короткий, презрительный, коллективный – был острее удара.

Третья, помоложе, с хищными карими глазами, сделавшими её лицо похожим на любопытную, голодную кошку, сделала шаг вперёд. В руках у неё был новенький плеер с проводами наушников – недоступная для меня роскошь.

– Надо её проучить, девы. А то зазналась. Сиротка несчастная, а уже нос воротит. Думает, умная всякая.

Удар пришёл неожиданно. Не кулаком, а открытой ладонью по уху. Звонкий, жгучий, рассекающий. Мир на секунду пропал в белой, ослепительной вспышке, как перегоревшая лампочка. В ухе загудело, будто в него вставили морскую раковину, наполненную ревом океана. Я пошатнулась.

– Врёшь! – прошипела та, что ударила, и её лицо, искажённое брезгливым удовольствием, вплыло из белизны. – Видели! Всем своим видом, своим убогим видом строила!

И потом началось. Их было трое. Я весила тридцать четыре килограмма – живой скелет, обтянутый бледной кожей, страхом и недавно появившимися, ненавистными округлостями, которые только мешали, делая мишенью больше. Они били методично, без особой злобы, с каким-то деловым, даже скучающим видом. Словно выполняли неприятную, но необходимую работу – выколачивали пыль из старого ковра. Первая держала меня за шиворот пальто, вторая и третья работали кулаками – по рёбрам, по животу, тупыми, глухими ударами, от которых воздух выходил из лёгких со свистом, будто спускали шину. Потом один резкий толчок – и я упала на промёрзший асфальт, облепленный жёлтым, утоптанным снегом, пахнущим мочой, гнилью и собачьим дерьмом. И тогда в ход пошли ноги. Тупые, тяжёлые удары зимних ботинок (одни – на толстой платформе, другие – уггами) по бокам, по спине, по согнутым в коленях ногам.

– Вот тебе, стерва! Не выёживайся больше!

– Убогая, даже бить неинтересно, как тряпка.

– Давай, подыши поглубже, а то мама дома заждалась! Или бабка?

Я не кричала. Кричать было некому. Крик был бы новой уязвимостью, ещё одной ниточкой, за которую можно дёрнуть, ещё одним доказательством моей «живости», которое только раззадорило бы хищников. Я попыталась свернуться калачиком, втянуть голову в плечи, стать меньше, исчезнуть, превратиться в камень, в ком грязи, в неодушевлённый объект, который скоро перестанут замечать. Стоял хруст – то ли льда под их подошвами, то ли чего-то у меня внутри, как будто ломались сухие, мёртвые ветки. В ушах гудело, в глазах плясали тёмные, кровавые пятна. И сквозь этот гул, сквозь боль, я слышала их смех – лёгкий, беззаботный, переливающийся, будто они просто резвились после уроков, обмениваясь сплетнями о мальчиках и новых дисках. Это был самый страшный звук. Потому что в нём не было ненависти. Не было даже злобы. Была обыденность. Для них это было нормально. Такой же элемент социализации, как совместный поход в кафе. Я была грязным, живым тренажёром для отработки групповой иерархии и скуки.

Когда они ушли, отряхивая руки, будто испачкались обо что-то грязное, я ещё долго лежала, не в силах пошевелиться. Боль была всеобъемлющей, она была самой тканью мира, воздухом, которым я пыталась дышать. Каждый вдох отдавался острым ножом где-то глубоко в груди, будто внутри застряли осколки разбитого стекла. Я доползла до подъездной двери, поднялась по ступенькам, волоча за собой рюкзак, будто набитый булыжниками. Каждая ступенька была пыткой, выбором между остаться здесь и замёрзнуть или ползти дальше в свой ад. Я прислонилась лбом к холодной крашеной двери нашей квартиры, собрала последние силы, отключив все эмоциональные модули, и нажала на ручку. Она не была заперта. Никогда не была заперта днём – мать либо спала, либо была слишком пьяна, чтобы встать и запереть.

Я ввалилась в прихожую, держась за косяк, и рухнула на пол. Рюкзак с глухим стуком упал рядом, как тело ещё одного погибшего. Шум – скрип половиц, мой хриплый вздох – привлёк внимание. Из кухни донёсся скрип стула, тяжёлые, шаркающие шаги, которые я узнавала с полузвука, как своё собственное дыхание.

Показалась мать. В руке у неё, как всегда, была сигарета «Беломор», длинный пепел вот-вот готов был осыпаться на заляпанный жиром халат. Она посмотрела на меня сверху вниз. На моё перепачканное снегом и грязью лицо, на бабушкино пальто, которое я кутала вокруг себя всю дорогу, пытаясь и согреться, и спрятать уродливый разрыв на рукаве – ткань была разодрана от плеча почти до локтя, и оттуда торчала грязная вата, как внутренности раненого зверя. На мои руки, впившиеся в линолеум, белые от напряжения. Её лицо, обычно отрешённое, замутнённое или раздражённое, на секунду исказилось. Не ужасом, нет. Не материнской паникой. Каким-то резким, трезвым испугом хозяина, обнаружившего, что его вещь, которую он всё равно собирался выбросить за ненадобностью, кто-то испортил раньше времени, лишив даже призрачной остаточной стоимости. Глаза её расширились, в них мелькнуло что-то животное и расчётливое одновременно. Она быстро затянулась, выпустила струйку едкого дыма в сторону и присела на корточки рядом со мной, неестественно близко. От неё пахло перегаром, вчерашним супом с дешёвой тушёнкой и тем специфическим, сладковато – кислым запахом нездоровья, который витал в квартире постоянно, но сейчас ударил в нос сильнее любой боли.

– Ты что это? – спросила она, и в её голосе не было обычной, знакомой, бытовой злобы. Был странный, напряжённый интерес, как у следователя к новому, нестандартному делу. – Что с тобой? Откуда?

Я не могла говорить. Я просто смотрела на неё, чувствуя, как по щеке течёт что-то тёплое и солёное – то ли кровь из разбитой губы, то ли слёзы, которых я сама не заметила, потеряв контроль над автономными системами тела.

– Кто это? – её голос стал резче, металлически – хриплым. Она потянулась и грубо, но без привычной жестокости, скорее с практической целесообразностью, отодвинула воротник пальто, осматривая шею, лицо, как механик осматривает повреждённый двигатель, оценивая масштабы поломки. – Кто тебя так? Говори! Кто?

Её пальцы, шершавые от сигарет и вечной грязи под ногтями, коснулись моего распухшего, горящего уха. Я вздрогнула, и боль пронзила голову новым, острым импульсом, помимо моей воли. Я прошептала сквозь сжатые зубы, из которых тоже сочилась кровь, смешанная со слюной:

– Девочки… из школы… из параллельного…

– Какие девочки? Как зовут? Имена! – она встряхнула меня за плечо, и боль, яркая, ослепляющая, пронзила всё тело, свела его в единый, судорожный спазм. Я застонала, и этот звук был жалким, животным, чужеродным для моих ушей.

– Не… не знаю… из параллельного… – выдавила я.

Мать что-то буркнула себе под нос, неразборчивое, полное той самой спонтанной, пьяной ярости, которую я знала наизусть. Но на этот раз эта ярость, казалось, была направлена не на меня. На секунду, всего на секунду, она увидела во мне не досадную помеху, не вечно виноватую сиротку, не живое напоминание о провале, а свою собственность, свою территорию, которую кто-то чужой, внешний, посмел нарушить, посягнуть. В её измученном, деградирующем мозгу сработал примитивный инстинкт охраны стаи, даже если эта стая состояла из двух ненавидящих друг друга существ. Она встала, с силой потушила сигарету об подошву тапочка и бросила окурок в угол, где уже лежала небольшая куча пепла, похожая на крошечный вулкан.

– Ладно. Вставай. Не валяйся тут. Вид портишь.

Она наклонилась, обхватила меня под мышки. Её захват был неуклюжим, неудобным, она кряхтела от напряжения – мышцы её были дряблыми, ослабленными алкоголем и болезнью, – но она действительно пыталась помочь мне подняться, прилагая реальные, физические усилия. От её близости, от этого неожиданного, грубого, но всё же телесного участия, от запаха её немытого тела, смешанного с дешёвым табаком, у меня в груди что-то ёкнуло. Тупая, глупая, предательская надежда, как первая, ядовито – зелёная трава, пробивающаяся сквозь трещину в асфальте весной. Надежда – вирус, который я считала давно вытравленным. «Она испугалась. Ей не всё равно. Сейчас она… она позвонит в милицию. Или бабушке. Или… она хоть что-то сделает. Встанет на мою сторону. Хоть раз. Хоть в этом.»

Опираясь на неё и на стену, я кое-как поднялась. Ноги не слушались, были ватными, всё плыло перед глазами, и в этом сером, болевом тумане её лицо – осунувшееся, с крупными порами и жёлтыми белками глаз – казалось почти человеческим, почти знакомым из тех смутных, стёршихся воспоминаний раннего детства, когда она ещё иногда смеялась.

– Иди, в комнату, – скомандовала она, поддерживая меня и толкая в сторону двери, как тяжёлую, неудобную мебель. – Ложись. Сейчас принесу.

Она почти доволокла меня до кровати, помогла снять разорванное пальто, которое упало на пол комком грязной, мокрой ткани, издав звук, похожий на вздох утопленника. Мать вышла и через минуту вернулась с тазиком тёплой воды (не горячей, а именно тёплой – она потрогала её локтем, прежде чем поставить) и серой, застиранной до дыр тряпкой. Она села на край продавленного матраса, смочила тряпку и начала, ворча себе под нос, стирать грязь и запекшуюся кровь с моего лица, с рук. Вода в тазу быстро становилась розовато-бурой.

– Дура… – бормотала она, но теперь это звучало не как оскорбление, а как констатация факта, с лёгкой, усталой нотой досады. – Драться надо уметь, а не подставляться… Кто именно? Имена? За что?

Её движения были не нежными, а скорее деловыми, механическими, но они были. Вода была тёплой. Она вытерла мне лицо, шею, смахнула комья снега и грязи с волос. Потом взяла моё пальто, посмотрела на разорванный рукав, и на её лице мелькнула тень настоящей досады – ещё одна проблема, ещё одна вещь, требующая заботы, внимания, сил, которых у неё не было.

– Завтра зашью. Или бабка зашьёт. У неё нитки есть. – Потом её взгляд упал на меня снова, оценивающий, сканирующий.

– Рёбра целы? Дыши. Глубоко.

Я попыталась сделать глубокий, полный вдох, и острый, рвущий спазм где-то под правой грудью заставил меня скривиться, сглотнуть новый привкус крови, выступившей на губах.

– Б-болит… под ребром…

Мать хмыкнула, поставила таз на пол с лязгом.

– Ушиблась. Пройдёт. Спи. Выспишься – само отпустит.

Она потянула заскорузлое, тяжёлое одеяло, накрыла меня, постояла ещё мгновение, глядя куда-то поверх моей головы, в пустоту, в запотевшее окно. В её глазах, мутных и уставших, мелькали какие-то обрывки мыслей, как старые, порванные киноплёнки – вспышка злости на этот внезапный хлопот, тень досады, усталость, а может, даже призрак того самого материнского инстинкта, который всё ещё иногда, как случайный электрический импульс в повреждённом проводе, пробивался сквозь толщу водки, равнодушия, собственной боли и обиды на весь мир.

– Засни. Завтра разберёмся.

Она вышла, прикрыв дверь, но не до конца, оставив щель. Я лежала, прислушиваясь к звукам из кухни. Она ходила туда-сюда, что-то роняла (вилку, судя по звону), наливала себе стакан – я услышала характерное, знакомое бульканье из бутылки. Но она не звонила ни в милицию, ни бабушке. Просто пила. Глушила этот неприятный, нарушивший её привычный распад инцидент, как глушила головную боль, тоску, стыд, всё. Алкоголь был универсальным растворителем проблем. А я, под действием боли, шока и этой дурацкой, мимолётной надежды – вируса, что теплилась, как огонёк свечи в ледяном сквозняке, уснула. Уснула с глупой, детской, давно похороненной мыслью, что утром что-то изменится. Что она, увидев меня при дневном свете, всю в синяках, с разорванной дорогой (для неё) вещью, поймёт весь ужас и всё-таки сделает что-то по-настоящему. Поднимет шум в школе. Позвонит участковому. Защитит. Хоть раз.

Утро развеяло эти иллюзии, как дым от её утренней сигареты. Я проснулась не от будильника, а от той же всепроникающей боли, которая за ночь не утихла, а укоренилась, вплелась в ткани, стала моей новой, дополнительной константой. Каждый вдох был короткой, острой пыткой. Я попыталась встать – мир пошатнулся, в глазах потемнело, закружилась голова, в ушах зазвенело. Из груди вырвался хриплый, глубокий, кровавый кашель, и на ладони, которой я инстинктивно прикрыла рот, остался ржавый, влажный след. Я упала обратно на подушку, смотря на потрескавшийся потолок с паутиной в углу и понимая холодным, ясным, безэмоциональным умом, что просто так не встану. Что я сломана. Временно выведена из строя. Переменная «тело» дала критический сбой.

Дверь открылась. Вошла мать. Она выглядела помятой, невыспавшейся, лицо было одутловатым, но относительно трезвым. В руках она несла стакан водопроводной воды и две таблетки анальгина, белые, как мел, лежавшие на её грязной ладони.

– На, выпей. От боли.

Я с трудом проглотила таблетки, запивая тёплой, отдающей хлоркой водой. Она постояла, наблюдая, как я глотаю, с тем же отстранённо – контролирующим выражением, с каким иногда наблюдала за тем, как я доедаю тарелку пустого супа – без интереса, но с долей обязанности, смутного долга.

– В школу не пойдёшь, – заявила она бесцветным, констатирующим тоном. – Лежи. Я бабке позвонила, сказала – у тебя грипп, температура под сорок. Заразная. Чтобы не лезла, не заразилась старая. Сиди тихо.

Внутри у меня всё оборвалось, рухнуло в тихую, бездонную яму, которую я знала лучше, чем свою комнату. Никакой помощи. Никаких врачей. Никакого «разберёмся». Бабушке – ложь. Красивая, удобная, бытовая ложь. «Грипп». Универсальное алиби для синяков, слёз, пропусков школы и прочих неудобных последствий домашнего ада.И всё же – предательски, глупо – внутри что-то ёкнуло. Не надежда, а скорее последний, автоматический детский рефлекс: «А вдруг?». Но я тут же подавила его, как гасила дыхание в темноте, когда за стеной начиналась драка. Нет, не вдруг. Не будет.

– А… а врач? – прошептала я, уже зная ответ, но должна была провести эксперимент, зафиксировать реакцию.

– Какой врач? – она нахмурилась, и в её глазах, налитых желтизной, вспыхнуло знакомое, привычное раздражение, затопившее тот краткий миг тревоги. – Ушиблась и ушиблась. Спина болит? Помажу вечером меновазином. Врача вызывать – вопросы задавать начнут, в милицию сообщать, органы опеки. Нам это надо? Нам это на хер не нужно. Лежи и не отсвечивай. В тишине. Чтобы я тебя не слышала и не видела.

Она повернулась к выходу. В тот момент последняя надежда, та дурацкая, ночная, тёплая иллюзия, рухнула окончательно, обнажив старую, знакомую, вымерзшую пустоту. Пустоту, в которой не было места чудесам, материнской защите или справедливости. Были только факты, боль и алгоритм.

– Ты же… ты же вчера спрашивала, кто… – я с трудом выдавила из себя, цепляясь за последний эмпирический факт, который мог опровергнуть мою гипотезу о её полном безразличии.

Мать обернулась на пороге. Её лицо снова было привычным – усталым, раздражённым, закрытым, как заброшенный магазин с заколоченными досками окнами. Ни тени вчерашней странной озабоченности.

– Спрашивала. И что? Назвать имена можешь? Нет. В лицо покажешь? Нет. Значит, и ходить нечего, как сука побитая. Ищи сама, коли хочешь. Заснула бы уже.

Она вышла, закрыв дверь уже плотно, на этот раз. Я услышала, как щёлкает задвижка на кухонном шкафчике, где хранилась бутылка. Я лежала и смотрела в серый потолок, где паутина колыхалась от сквозняка из щели в раме. Боль в боку, острая и жгучая, казалась теперь ничтожной, фоновой по сравнению с той новой, свежей раной внутри, которая зияла холодом абсолютного, окончательного одиночества. Я снова оказалась наивной, глупой дурой. Я снова поверила в сбой системы, в ошибку в программе «мать». Всего на несколько часов, на одну тёплую тряпку и приглушённое, механическое ворчание, но поверила, что может быть иначе. А она… она просто устранила внешние, мешающие ей последствия. Убрала с глаз грязь и кровь, чтобы не мозолили, не напоминали о мире за стенами, который тоже может быть жестоким и который, возможно, однажды предъявит ей счёт. А саму проблему – мою боль, мой страх, моё унижение, моё физическое повреждение – просто заперла в комнате под предлогом «гриппа», как всегда загоняла в угол любое проявление жизни, которое требовало от неё усилий. Меня снова предали. Ещё раз. Ещё глубже, потому что на этот раз предательство было одето в тень заботы, в мимикрию участия. Это был высший пилотаж жестокости – дать надежду и тут же, на глазах, растоптать её сапогом.

Я пролежала так два дня. В полубреду, откашливаясь кровяными сгустками, прислушиваясь к звукам за дверью. Мать несколько раз в день отговаривала бабушку по телефону голосом, полным фальшивой, натянутой, театральной заботы: «Не ходи, Мама, заразишься! У неё температура под сорок, бредит! Я сама справлюсь, чайком с малинкой пропою! Не надо!». Она не справлялась. Она приносила мне раз в день кружку сладкого чая и ломоть чёрствого хлеба, ставила у кровати на табуретку и снова уходила к своему телевизору, к своей бутылке, к своей тихой, медленной агонии, изредка натыкаясь на какого-нибудь «папу», который заходил на час – другой, шумно и грязно.

На третий день бабушка не выдержала. Она вломилась в квартиру, не слушая возражений, отодвинув мать, которая пыталась её остановить в дверях, виляя и заискивая. Она вошла в мою комнату, и я увидела, как её каменное, всегда властное и собранное лицо хирурга, увидев меня, обвалилось внутрь от чистого, нефильтрованного ужаса. Все морщины, вся строгость, вся броня профессионального безразличия мгновенно сползли, обнажив сырую, материнскую, бабушкину боль. Она молча подошла, тронула тыльной стороной ладони – холодной, сухой – мой лоб, посмотрела на окровавленный, свёрнутый комком носовой платок у кровати, на моё лицо, на тёмные, цветущие синяки под глазами и на скуле. Её лицо, всегда с ровным, розоватым оттенком здорового человека, стало совершенно белым, как стерильный хирургический халат. Губы сжались в тонкую, безжизненную ниточку.

– Марьяна, – позвала она мать таким голосом, низким, сдавленным, металлическим, от которого у меня похолодело всё внутри, будто в комнату вошла сама Немезида, и она была страшной, безликой и беспощадной. Мать нехотя появилась в дверях, виновато ёжась, по-детски надув губы.

– Я же говорила, грипп… Сама видишь, лежит…

– Молчи! – бабушка бросила на неё взгляд, полный такого холодного, беспощадного, хирургического презрения, что мать физически отступила на шаг, будто её ударили этим взглядом по лицу. – Ты… ты конченная. Слышишь? Конченная. Бесполезная. Собирай её. Сейчас же. В больницу. Немедленно.

– Не надо больницы, я сама… вылечу… – залепетала мать, но голос её был слабым, без веры.

– Собирай вещи, или я сама милицию вызову и скажу, как ты свою дочь до смерти доводишь! И про всё остальное расскажу! Про всё! Про каждый синяк, про каждый пропуск школы, про каждую пустую бутылку! И тебя, милочка, в психушку упрячут, или в тюрьму! Собирай!

Это прозвучало как удар скальпелем по нарыву в тихой комнате. Мать, побледневшая ещё больше, с дрожащими, беспомощными руками, что-то пробормотала, но покорно, как затравленный щенок, ушла, чтобы собрать мои жалкие вещи – то самое разорванное пальто, старые джинсы, несколько футболок. Бабушка тем временем закутала меня в своё собственное, дорогое, шерстяное пальто, сноровисто, но невероятно бережно, словно я была хрупкой, древней костью, которую можно раскрошить одним неловким движением. Её руки, всегда твёрдые, уверенные, привыкшие держать жизнь и смерть на кончиках пальцев, – руки хирурга, – теперь слегка, почти незаметно дрожали. Эта мелкая, предательская дрожь говорила больше любых слов, любых криков. Она означала, что система бабушкиного мира, построенная на порядке, контроле и молчаливом страдании, дала трещину.

Больница. Холодные, выкрашенные масляной краской стены. Резкий, всепроникающий запах хлорки, спирта и чего-то сладковато – гнилостного. Диагноз, поставленный пожилым, усталым травматологом после рентгена: «Закрытый перелом девятого ребра справа. Множественные ушибы мягких тканей, гематомы.» Допрос участкового, на который бабушка отвечала односложно: «Ребёнок поскользнулся на льду, упал на перила. Не доглядела.» Взгляд участкового – скучающий, не верящий, но и не желающий вникать. Долгие недели восстановления в тихой, чистой, почти стерильной комнате у бабушки. Всё это слилось в одно тягучее, болезненное, но на удивление тихое, предсказуемое время. Это был другой мир. Мир горячей, домашней еды по расписанию (завтрак в 8:00, обед в 14:00, ужин в 19:00). Чистых, выглаженных, пахнущих свежестью и ромашкой простыней. Вкусных травяных чаёв с мёдом, которые бабушка заваривала «для укрепления иммунитета» и «для успокоения нервов». Это был искусственный рай. Рай, выстраданный и оплаченный болью, кровью и унижением. Бабушка любила меня. По-настоящему. В её заботе не было фальши, не было расчёта, не было той вымученной, уставшей нежности, которая была раньше. Была прямая, конкретная, почти военная забота солдата о раненом товарище. Любовь, выраженная в действиях: помыть, накормить, перевязать, купить новые тетради, проверить уроки.

Но даже в этом раю, в этой тихой, стерильной гавани, была своя, тихая и неизбывная трагедия. Любила она и свою дочь. Мою мать. Эта любовь была измученной, безнадёжной, израненной, отравленной стыдом и виной, но она жила где-то глубоко, в самом основании её души, как неизлечимая, хроническая болезнь, как диабет у матери. Она была частью её. И эта любовь – болезнь вступала в жестокий, изнурительный конфликт с её любовью ко мне.

Иногда по вечерам, когда я уже почти засыпала под мерный, гипнотический стук бабушкиных спиц (она вязала мне свитер – тёплый, простой, из хорошей шерсти), я слышала, как она говорит по телефону на кухне. Низким, усталым, постаревшим на двадцать лет голосом, не похожим на тот, каким она разговаривала со мной, – твёрдым, дидактичным.

– Марь… Ты поела хоть?… Инсулин колола?… Не надо мне… Нет, не приду… Не сейчас… Сама знаешь почему… Да ради Бога, живи как хочешь… Только ребёнка. Ребёнка больше не трогай. Слышишь? Больше ни одного синяка. Ни одного крика. Иначе… Иначе я сама не знаю, что сделаю. Я тебя в дурдом сдам. Клянусь.

Она вешала трубку, и в квартире повисала тяжёлая, густая, давящая тишина, наполненная невысказанной болью, виной и яростью. Она никогда не говорила при мне: «Останься навсегда». Ни разу. Её любовь ко мне и её любовь – болезнь к дочери вели тихую, окопную, безвыходную войну в её сердце. И в этой войне победить не мог никто. Она могла дать убежище на время. Она могла залатать раны, купить лекарства, накормить. Но не могла – или не решалась, боялась, не находила в себе моральных сил, была парализована страхом окончательного разрыва, страхом стать «матерью, которая сдала дочь в психушку» – совершить окончательный, бесповоротный шаг. Спасти меня ценой окончательной, публичной потери дочери, потери последней иллюзии семьи. Её помощь, её любовь имела предел. Не в заботе, а в решимости. В готовности сжечь мосты, стать палачом для собственного ребёнка, пусть и чтобы спасти другого. И я это чувствовала каждой клеткой, каждым заживающим синяком, каждым глотком её вкусного, травяного чая. Её дом был пристанью, спасательной шлюпкой, но не новой гаванью, не новым берегом. Это осознание, холодное и ясное, как диагноз на рентгеновском снимке, делало моё будущее возвращение в материнский ад не просто сюжетным ходом. Это было подтверждением моего окончательного, абсолютного одиночества в этом мире. Даже любя, даже жалея, даже видя всю правду, мир в лице самого близкого и адекватного человека оставлял меня наедине с моей бедой, предоставлял лишь временное убежище, а не спасение. Я была заложницей её материнской вины.

Бабушка до дрожи, до ночных кошмаров боялась, что я стану такой, как мать. Эта мысль, видимо, была её главным демоном. Поэтому иногда, особенно когда я начала поправляться, появляться румянец на щеках, а в глазах – не только привычный страх и расчёт, но и проблески острого, голодного интереса к книгам, к знаниям, к миру за окном, она читала мне нотации. Не злые, не унизительные, а скорее тревожные, полные отчаянного, панического предостережения, как инструктаж по технике безопасности в зоне радиации.

– Учись, детка, – говорила она строго, снимая очки для чтения и глядя на меня поверх стопки медицинских журналов, когда я склонилась над учебником алгебры.

– Ум в голове – главное богатство. Единственное, что у тебя никто не отнимет. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Не дай себя в обиду. Но и не озлобляйся… – она запиналась, искала нужные, ненаносящие раны слова, мучительно подбирала формулировки, – не вздумай искать утешения в дурном. В вине этом… В мужчинах пустых, что только берут, ничего не давая. Сильная женщина сама себе опора. Сама. Надейся только на себя. И на знания.

Я молча кивала, глядя в строки учебника, в формулы, которые были понятны, предсказуемы и справедливы. Мне было горько и одновременно хотелось дико, истерично смеяться. Какие мужчины? Какое вино? Какое «утешение»? Мне бы просто не бояться засыпать, не слышать за стеной пьяных голосов и звон разбиваемой посуды. Мне бы просто иметь своё пространство, где меня не бьют, не унижают, где можно дышать полной грудью, не опасаясь, что вдох вызовет боль в сломанном ребре. Но я понимала её страх. Он был настолько велик, всепоглощающ, что заставлял её видеть во мне не просто внучку, а потенциальный клон её погибающей дочери, следующее, роковое звено в генетической цепи саморазрушения. Страх за меня был для неё и страхом перед собой, перед своим материнским провалом, который мог повториться.

Чтобы как-то отгородиться от этих мучительных разговоров, доказать ей (и в первую очередь – себе), что я – другая, что во мне есть что-то, что не сгниёт, не растворится в алкоголе и жалости к себе, я вернулась к своему старому, единственному убежищу – книгам, но на новом уровне. А ещё я начала писать. Не в «исследовательскую» тетрадь с тактиками и расчётами, а в обычную, школьную, по литературе. Стихи. Робкие, корявые, неумелые, полные тоски по несуществующему теплу и недетской, тяжёлой, как свинец, горечи. В них не было надежды. Были констатации. Наблюдения. Попытки зафиксировать боль в слове, чтобы она стала объектом изучения, а не всепоглощающим чувством. Я прятала эти строчки в самую середину конспектов, между анализами «Евгения Онегина» и цитатами из «Войны и мира», но однажды бабушка, проверяя мои уроки, нашла.

– Что это у тебя здесь? – спросила она неожиданно, указывая пальцем с коротко подстриженным, идельно чистым ногтем на раскрытую тетрадь, где между строчками про «лишних людей» виднелись мои, кривые, написанные с нажимом.

Мне стало жарко от стыда и паники, будто меня поймали на воровстве денег из её сумочки. Я потянулась, чтобы быстро захлопнуть тетрадь, но она уже взяла её в руки, осторожно, как берут историю болезни.

– Погоди. Дай посмотреть.

Она надела очки, поднесла тетрадь ближе к свету настольной лампы и стала читать. Молча, не двигаясь, затаив дыхание. Я видела, как её губы, тонкие и суровые, шевелятся, беззвучно повторяя строчки. Я ждала насмешки, мягкого, усталого укора за «ерунду», за «баловство», когда есть дела поважнее – учёба, здоровье. Я готова была к тому, что она скажет: «Лучше бы задачи по алгебре решала». Но бабушка прочитала до конца, медленно, не переворачивая страницу, потом так же медленно закрыла тетрадь и сняла очки. Она смотрела на меня долго и пристально, будто видя впервые не ребёнка, не внучку, не пациента, а другого, незнакомого, взрослого человека, стоящего по ту сторону пропасти.

– Это ты написала? Сама? – спросила она тихо.

Я кивнула, не в силах вымолвить слово, сжавшись внутри в комок ожидания осуждения.

– Прочти мне, – сказала она ещё тише, почти шёпотом. – Вслух. Хочу услышать, как это звучит.

Голос у меня дрожал, слёзы, предательские и горячие, которых я не чувствовала с момента избиения, подступили к горлу от дикого напряжения и страха быть неправильно понятой. Но я прочла. Одно из первых, самое простое, наивное, написанное ещё в больнице, о зиме за окном палаты и о том, как в груди, вопреки всему, вопреки переломам и диагнозам, живёт маленькое, упрямое, почти механическое подобие надежды.

С теклянный ле с . В инее – с то яла . Во мне ме т ель т ак ая же с леп ая . А за с теной – ч ужая речь. Её не с честь, не п ере честь . Но в глубине, где т ень да т ень, Живёт мой т ихий с негирёк — Он з нает: б удет с иний день, Где небо – чище , чем весь с нег.

В комнате повисла тишина. Не пустая, а глубокая, сосредоточенная, наполненная. Потом бабушка медленно, как будто ей было тяжело, суставно, поднялась с кресла, подошла ко мне, обняла. Крепко, по-мужски, не сюсюкая, не прижимая к себе, а обхватывая ладонями мои лопатки и похлопывая по спине, как будто проверяя, цела ли.

– Молодец, – прошептала она хрипло, и я почувствовала, как её голос дрогнул, надломился где-то внутри. У неё на глазах, в морщинках у внешних уголков, блестели слёзы. Она не вытирала их, позволив им скатиться по жёстким, прочерченным морщинами щекам. – Молодец, внученька. Пиши. Это… это хорошо. Это лучшее, что у тебя есть. Самое твоё. Храни это. Никому не давай растоптать. Никому.

Её слова были не похвалой, а скорее констатацией факта, диагнозом: «У вас есть иммунитет. Берегите его». И в то же время – приказом: «Выживайте. Хотя бы так».

Мать, узнав о стихах от бабушки (та, видимо, в порыве отчаянной надежды, попыталась ей рассказать, думая, что это сможет пробиться сквозь алкогольную пелену), лишь брезгливо сморщилась, когда та, с надеждой в голосе, сказала по телефону:

– Марь, а она, оказывается, стихи пишет… Чистые такие, грустные…

– Чего она время теряет? – отрезала мать, даже не глядя в мою сторону, когда я случайно оказалась в комнате во время этого разговора. – Бестолочь. Лучше бы пол помыла или покушать сготовила. От стихов сыт не будешь. И дура будет.

Контраст был, как удар электрическим током по оголённым нервам. Бабушка видела в этом свет, крошечную, хрупкую надежду, признак жизни, отличной от животного выживания. Мать – ещё одну причину для раздражения, ещё одно доказательство моей «ненормальности», неприспособленности к «реальной» жизни, которую она сама давно провалила. И я понимала, что бабушка, восхищаясь, тоже боялась. Боялась, что этот хрупкий, тонкий, словесный свет во мне, этот «снегирёк», погаснет под давящим грузом реальности, под гнётом возвращения в ад, и я сорвусь в ту же пропасть отчаяния, цинизма и саморазрушения, что и её дочь. Её любовь была полна страха. И этот страх делал её помощь такой осторожной, такой дозированной, такой… временной.

И вот настал день, когда пришлось вернуться. Ребро срослось, синяки сошли, остались лишь жёлто -зелёные тени на коже и лёгкая, фантомная боль при резком повороте или глубоком вдохе. Учиться надо. Жизнь, вернее, её государственно – санкционированная имитация, продолжалась. Бабушка отвезла меня до подъезда на своей старой, но аккуратной «Волге». Она не глушила мотор, сидела за рулём, сжав его так, что костяшки пальцев побелели. Её взгляд, устремлённый на грязный, обшарпанный подъезд с разбитым фонарём, был тяжёлым, как свинец, и безнадёжным. В этом взгляде было всё: и любовь, и вина, и усталость, и понимание собственного бессилия, и страх за меня, и даже, как мне показалось, тень стыда за то, что она отправляет меня обратно в пасть к чудовищу.

– Звони, если что. В любое время. Ночью приходи. Всегда, – сказала она, не глядя на меня. Её слова звучали не как тёплое, открытое приглашение, а как констатация печального, неизбежного, позорного для неё факта. Убежище есть. Пристань есть. Скорая помощь есть. Спасения – нет. «Всегда» значило «пока я жива и в силах открыть дверь», но не «навсегда». Не «я тебя заберу». Не «ты остаёшься». Между строк, в напряжённой тишине машины, висело невысказанное, тяжёлое: «Ты должна вернуться. К ней. В свой ад. Таков порядок вещей. Таков закон. И я, со всей своей любовью и властью, не могу его нарушить. Не решаюсь. Боюсь.»

Я кивнула, молча открыла тяжёлую дверцу, вышла и захлопнула её, не оглядываясь. Машина медленно, нехотя, словно сама не желая уезжать, тронулась с места, и я осталась одна. Перед дверью в ад, который теперь казался ещё страшнее, ещё отвратительнее, ещё более чуждым после месяцев тишины, чистоты, предсказуемости и того, что можно было с натяжкой назвать заботой без условий. Воздух здесь пах иначе. Он пах тлением, забвением и смертью, которая ещё не наступила, но уже разложила всё вокруг.

Я открыла дверь в квартиру. Первое, что ударило в нос, – знакомый, тошнотворный, густой коктейль из табака, перегара, немытого тела, пропавшей еды и того сладковато – кислого, гнилостного запаха, который шёл от материных незаживающих ран на ногах – трофических язв из-за диабета. Тишина. Не мирная, как у бабушки, а пустая, мёртвая, густая, как сироп, как будто сама квартира затаила дыхание в ожидании чего-то. Я прошла в прихожую, сняла обувь, по привычке поставив её аккуратно, в линию. И тогда, подняв голову, я увидела.

Она лежала в коридоре, между кухней и своей комнатой. Не так, как обычно – пьяная, раскинувшись и храпя. Она корчилась. Тело её выгибалось в неестественной, страшной, дугообразной судороге, спиной вверх, как будто её сломали пополам. Пальцы, скрюченные, как когти хищной птицы, впивались в старый, грязный, засаленный половик, пытаясь найти точку опоры, разрывая его. Лицо, повёрнутое набок, было землистым, пепельным, покрытым липким, маслянистым, холодным потом, который блестел в тусклом свете, пробивавшемся из кухни. Глаза закатились так, что были видны только белки, пронизанные алыми, лопнувшими сосудами. Изо рта, перекошенного в беззвучном, немом крике, вытекала струйка слюны, растёкшаяся по щеке и смешавшаяся с пылью и крошками на полу. Рядом валялся шприц, одноразовый, с оранжевым колпачком, пустой. Инсулин.

У неё был сахарный диабет, инсулинозависимый, первого типа. Она колола инсулин утром и вечером, но её график был хаотичным, как и всё остальное. Она вечно забывала или не считала нужным нормально, углеводно поесть после укола. Гипогликемия. Резкое, обвальное падение уровня глюкозы в крови. Без срочного приёма быстрых углеводов – потеря сознания, судороги, гипогликемическая кома, смерть. Я читала об этом в выброшенных ею инструкциях к инсулину, которые потом выписывала в «исследовательскую» тетрадь в раздел «Субъект М: медицинские параметры». Я знала симптомы наизусть, как таблицу умножения: резкая слабость, холодный пот, тремор, спутанность сознания, судороги, потеря сознания. Летальный исход. Я изучала врага. И вот он, враг, лежал передо мной в самой уязвимой, самой критической фазе. Его «ахиллесова пята» была обнажена полностью.

Я замерла на пороге, одной рукой ещё держась за косяк. Время не просто остановилось – оно рассыпалось, превратилось в пыль, в абсолютный вакуум. Все звуки исчезли, заглушённые оглушительным, нарастающим гулом в собственных ушах. В них зазвенела та самая ледяная, выжженная тишина, что была во мне после избиения у подъезда, после разговора с директором за полированным столом, после любого удара судьбы, который я научилась переводить в разряд данных для анализа. Я смотрела на это дёргающееся, агонизирующее тело, на это лицо, с которого наконец-то стёрлось всё – и вечная, тупая, бытовая злоба, и ледяное, всепоглощающее равнодушие, и пьяная, самодовольная тупость, и та жалкая, мизерная тень заботы, что мелькнула тогда, после драки. Осталась только чистая, животная, предсмертная агония. Борьба тела, этого изношенного, отравленного механизма, за жизнь, которую разум давно забросил, предал, затопил в этиловом спирте. И в этой тишине, в этой абсолютной временной и сенсорной пустоте, во мне не поднялось ни паники, ни жалости, ни ужаса. Поднялось что-то древнее, первобытное, холодное и бездонное, как космический вакуум. Надежда. Не эмоция, а физическое ощущение, резкий, химически чистый выброс адреналина где-то в районе солнечного сплетения, за которым последовала волна леденящего, кристального спокойствия. Чистая, острая, отточенная, как хирургическое лезвие, мысль.

Мысль пронеслась, ясная, законченная, отполированная до зеркального блеска, как будто я репетировала её не дни, а месяцы, в темноте своих бессонных ночей, лежа на коврике с оленем и глядя в потолок. «Вот он. Мой шанс. Тот самый, которого мне никто не дал. Ни директор в кожаном кресле с гладкими фразами, ни бабушка с её вымученной любовью и страхом перед решимостью, ни милиция в лице равнодушного участкового. Который я выпросить, вымолить, выстрадать не могла. Он пришёл сам. Подарок судьбы. Или итоговая контрольная по предмету «Выживание». Экзамен.»

Она умрёт. Сейчас. Своей смертью. От своей же болезни, от своей же халатности, от своего же выбора пить и не следить за собой. Никто не придёт. Никто не поможет. Я здесь одна. И я… я буду просто свидетельницей. Невинной, ничего не понимающей, перепуганной свидетельницей, которая пришла домой после школы и застала ужасную картину. Которая слишком испугалась, чтобы сразу сообразить что-то. Которая растерялась. Которая придёт в себя слишком поздно. Идеальное алиби. Случайность. Трагический несчастный случай в неблагополучной семье.

План, детальный, безжалостный, алгоритмический, возник мгновенно, во всех деталях, будто я начертила его на внутреннем экране сознания и теперь только считывала готовую инструкцию. Алгоритм «Ликвидация-1 (пассивный режим)».

1. Не оказывать помощь. Фактически уже выполнено.

2. Сымитировать нормальное прибытие. Пройти в свою комнату, как ни в чём не бывало.

3. Выдержать временной интервал. Посидеть 60-90 минут. Сделать вид, что делаю уроки. Подождать, пока процессы достигнут необратимой фазы.

4. Обнаружить «тело». Выйти «случайно», чтобы попить воды. Увидеть. Сымитировать шок, истерику – настоящую, громкую, детскую, с рыданиями и криком. Использовать накопленный опыт наблюдения за реакциями других людей на смерть (кино, книги).

5. Оповестить бабушку. Позвонить, рыдать в трубку, захлёбываясь: «Бабушка, бабушка, мамочка на полу лежит, не дышит! Не шевелится! Приезжай скорее!».

6. Дождаться официальных лиц. Врачи констатируют смерть от гипогликемической комы на фоне хронического алкоголизма и диабета. Никаких подозрений. Бабушка будет плакать, убиваться, но в самой глубине её глаз, в самой сердцевине, будет и облегчение – её мучительная, потерянная дочь больше не страдает. Её мучения кончились. Мои – тоже.

7. Закрепить статус жертвы. Меня пожалеют. Сиротку. Бедную девочку, которая застала мать мёртвой. Скажут: «Какая травма, какой ужас». Я буду бояться. Буду дрожать. Буду отказываться от еды и плохо спать – это будет естественно, ожидаемо.

8. Результат: Препятствие «М» ликвидировано. Переменная обнулена. Путь к Побегу (к бабушке, в интернат насовсем, куда угодно) становится прямым и открытым. Внутри, в самой глубине души, там, где когда-то жил тот самый «снегирёк», а теперь зияла пустота, наконец-то наступит спокойствие. Тишина. Настоящая, не вынужденная. Моя мать исчезнет. Навсегда.

Я не сделала ни шага вперёд. Не бросилась к старому, дисковому телефону на стене в прихожей. Не побежала на кухню за сахаром, за вареньем, за тем густым, липким сиропом, который всегда стоял у неё в шкафу на случай таких ситуаций, но который она вечно забывала принять. Я стояла. Я молилась бездействием. Я всем своим существом, каждой клеткой, в которую она вложила столько боли, страха, унижения и холодной ненависти, желала одного: чтобы эти судороги стали последними. Чтобы это хриплое, прерывистое, булькающее дыхание прекратилось. Навсегда. Чтобы наступила тишина. Тишина после долгой, изматывающей войны, которую я не вела открыто, но которую проигрывала каждый день своей униженной, затравленной жизнью.

Я мысленно, очень чётко и ясно, переступила через её тело. Не физически – духом, намерением, решением. Я прошла мимо, в свою комнату, не глядя под ноги, не всматриваясь в детали агонии. Дверь закрылась за мной с тихим, но чётким, как выстрел в тире, щелчком. Я села на кровать. Не легла, не сжалась в комок, не заплакала. Села. Спина прямая, руки сложены на коленях, как у ученицы на уроке, ждущей вызова к доске. Я смотрела в стену, в точку над столом, где когда-то висела календарная открытка, но не видела её. Я слушала. Я вслушивалась в тишину за дверью, пытаясь уловить в ней тот самый, решающий момент, когда судорожное шуршание тела по половику, глухой стук каблука о пол, хриплый, прерывистый, булькающий вздох прекратятся и наступит та самая, окончательная, победоносная тишина. Тишина после битвы, которую я не вела, но которую должна была выиграть простым ожиданием.

Сколько я так просидела? Час? Два? Полдня? Время потеряло смысл, растеклось, стало тягучим, как раскалённая смола, медленной и густой рекой, в которой я тонула. Внутри меня шла своя, тихая, гражданская война. Одна часть, выдрессированная годами страха, правил приличия из книг, остатками детской, доисторической веры в добро и зло, в святость материнской жизни, орала тонким, истеричным, чужеродным голоском: «Позвони! Позвони сейчас же! Подними трубку, набери «03»! Это же мать! Ты сойдёшь с ума! Ты станешь чудовищем! Ты хуже неё! Ты станешь убийцей!». Другая, главная, та, что выросла из чёрной, холодной звезды отчаяния в груди, та, что строила планы побега и копила в тайнике портфеля краденые рубли, та, что вела «исследовательскую» тетрадь и изучала Уголовный кодекс, отвечала ледяным, неумолимым, спокойным шёпотом, в котором не было ни сомнений, ни эмоций: «Жди. Это твой шанс. Единственный и последний. Ты провела анализ. Вероятность успеха – 85%. Риски минимальны. Просто жди. Ты уже сделала свой выбор, когда переступила порог и не помогла сразу. Когда решила стать наблюдателем, а не активным участником. Когда выбрала сторону в этой тихой войне. Теперь доведи до конца. Будь последовательной. Терпение – твоё главное оружие. И сейчас – твой главный бой. Бой на истощение. Судьба дала тебе шанс. Возьми его.»

Я ждала. Я не молилась Богу. Бога для меня не существовало, как не существовало добрых фей, справедливых директоров или участковых, которым не всё равно. Я молилась Смерти. Я мысленно предлагала ей сделку, стоя на коленях в глубине собственной, выжженной души: забери её, и я… я буду жить. Я буду хорошей. Я буду тихой. Я буду много учиться. Я буду писать стихи. Я буду чем угодно. Я отдам тебе часть своей души, если хочешь. Только забери её, и пусть эта бесконечная пытка под названием «мать», этот кошмар наяву, наконец кончится. Освободи место. Дай мне дышать. Дай мне начать.

Но Смерть, как и все остальные взрослые в моей жизни – система, закон, случай, бабушка, – оказалась ненадёжным, капризным, непредсказуемым партнёром. Она снова меня подвела. Не выполнила свою часть договора. Изменила условия задачи в последний момент.

Сначала я услышала слабый, протяжный, животный, нечеловеческий стон. Звук, идущий из самой глубины сжатых, спазмированных лёгких и пересохшего, сведённого горла. Потом – глухой, мягкий удар, будто голова безвольно, с последним усилием ударилась о ножку табуретки, стоявшей в коридоре. Потом – мат. Громкий, хриплый, слюнявый, пьяный даже в полубессознательном состоянии, но ЖИВОЙ мат. Звук сознания, цепляющегося за жизнь, за эту презренную, грязную, больную жизнь, которую оно само же и травило годами.

– Бля… ад… чёрт… мать…

И следом – звон разбитой посуды на кухне, грохот падающей кастрюли. Она что-то уронила, нащупывая путь, цепляясь за мебель, доползая.

Лёд, которым застыла и похоронила все чувства моя душа за этот час ожидания, треснул. Не с тихим, чистым звоном, а с сухим, болезненным, громким хрустом, будто ломаются кости не где-то снаружи, а внутри меня. И не с облегчением растаял. Он рассыпался в мелкую, острую пыль с чувством полного, тотального, сокрушительного краха. Крушения последней, самой отчаянной, самой чёрной и самой сладкой надежды. Ничего не вышло. Не сбылось. Опять. Алгоритм дал сбой. Переменная «везение», «случай» оказалась не на моей стороне. Её упрямое, живучее тело перебороло смерть. Без моей помощи. Без чьей-либо помощи.

Я медленно, как заводная кукла с ослабевшей, лопнувшей пружиной, встала с кровати. Ноги были ватными, не слушались. Открыла дверь. В коридоре никого не было, только на полу остались вмятины от её тела на пыльном половике и следы пота. На кухне горел свет, жёлтый, неприятный, мигающий. Она сидела за столом, вся в поту, с мокрыми, тёмными, слипшимися прядями волос, прилипшими к вискам и шее. Трясущимися, не слушающимися руками, пальцы которых были похожи на кривые, синюшные клешни, она наливала себе прямо в рот из горлышка банки густой, янтарный, липкий сироп. Рядом валялась пустая, смятая пачка от «Беломора», опрокинутая чашка с остатками холодного, сладкого чая и кусок чёрного хлеба, размоченный в чём-то. Дышала она часто, прерывисто и шумно, как загнанная, избитая собака после долгой погони, и каждый вдох сопровождался хрипом и свистом в груди.

Она выжила. Её организм, годами приученный к ядам, стрессам, ударам судьбы и физическим побоям, закалённый в аду собственного существования, сумел выкарабкаться. Из самой бездны, с того края, где уже начинается ничто. Без чьей-либо помощи. Особенно – без моей. Он нашёл в себе последние, слепые, животные силы, чтобы доползти, найти сироп, открутить крышку, проглотить его. Жизнь, такая презренная и нежеланная в её сознании, на клеточном, физиологическом уровне боролась за себя с диким, слепым, бессмысленным упрямством. И победила.

Она услышала мой шаг и медленно, с огромным трудом, будто голова была налита свинцом, повернула её. Её глаза, ещё мутные, застилаемые пеленой слабости, непонимания и дикой усталости, но уже осмысленные, уже узнающие, уже полные привычного раздражения, встретились с моими. В них не было благодарности за тишину, которую я ей предоставила, за возможность умереть в покое, без суеты. Не было даже намёка на вопрос: «Где ты была? Почему не помогла? Почему не подала сахар, не позвонила в «скорую»?». Был знакомый, раздражённый, живой, почти уже здоровый (в её понимании) укор. Укор за то, что я видела её слабость. За то, что я свидетель её падения, её унижения, её животного страха перед смертью. За то, что я видела её настоящей, без масок пьяной бравады или отстранённого равнодушия.

– Чё стоишь? Зазевалась? – хрипло, с силой вытолкнула она из себя, и капли липкого сиропа, блестящие и тягучие, брызнули с её перекошенных, дрожащих губ на стол, на её грязный халат. – Иди уже, за себя возьмись. Без тебя тошно. Видок.

Я развернулась, не сказав ни слова, не сделав ни одного жеста, и ушла в свою комнату. Я снова закрыла дверь. Но теперь это был не храм, где я, безмолвная жрица, вершила свой страшный суд и ждала освобождения. Это была камера смертника, которому только что объявили помилование. Помилование, которого он не хотел, которого боялся больше, чем самой казни. Возвращение в ад, из которого был прямой, короткий, легальный шанс выйти навсегда – и этот шанс был упущен. Не по моей вине. По воле случая. По упрямству её проклятого тела.

Я легла на кровать, не раздеваясь, и уставилась в потолок, в знакомую, извилистую трещину, похожую на реку на карте безысходности. Во мне не было стыда за то, что я не помогла. Не было страха, что она что-то заподозрит, поймёт – она была слишком занята собой, своим выживанием, своими ощущениями, чтобы думать о моих мыслях, о моих минутах ожидания за дверью. Не было даже чистого разочарования. Была пустота. Глубокая, чёрная, бездонная, как колодец, который я сама вырыла в собственной душе за этот час бездействия. И на дне этого колодца, в самом холодном и тёмном его углу, лежало новое, окончательное и самое страшное знание. Знание, которое перевесило все предыдущие выводы, все тактики, все планы.

Она не погибнет своей смертью. Не сейчас. Может, никогда. Её жизнь – это упрямое, слепое, живучее чудовище, которое цепляется за существование вопреки всему: вопреки алкоголю, вопреки диабету, вопреки её собственному желанию сдохнуть, которое она так часто выкрикивала в пьяной истерике. Она будет жить, мучиться и мучить меня дальше. Бесконечно. Пока её не остановят. Ей надо помочь уйти. Активно. Намеренно. Сознательно. Не надеяться на случай, на болезнь, на её халатность. Взять управление ситуацией в свои руки. Стать не пассивным наблюдателем, а активным оператором. Архитектором её конца.

Но я уже попробовала «помочь» – своим бездействием. Своим осознанным, выстраданным, холодным невмешательством. И это не сработало. Судьба, случай, её собственное проклятое, живучее, почти бессмертное здоровье – всё оказалось на её стороне. Она была крепче, чем я думала. Живучee, чем сама смерть, которой я мысленно молилась. Сильнее моего самого чёрного, самого отчаянного желания.

Значит, если я хочу результата, если я хочу освобождения, я должна действовать активнее. Не ждать милости от природы или от её небрежности. Взять всё в свои руки. Стать не наблюдателем, а режиссёром последнего акта. Но для этого нужны были не просто желание и накопленная годами ненависть. Нужны были стальная, алмазная решимость, безупречный, просчитанный до миллиметра и миллиграмма план, ледяное, абсолютное хладнокровие и, главное, инструмент. Орудие. Метод. Которого у меня не было. Ни физического, ни морального – пока что.

Взгляд мой, блуждая по комнате в поисках хоть какой-то точки опоры, хоть какой-то новой переменной в уравнении, упал на стопку учебников на столе. На зелёную, потрёпанную обложку учебника химии за восьмой класс. Потом меня осенило. Мысль пришла не как озарение, а как давно забытое, запылённое, но аккуратно занесённое в память наблюдение, всплывшее со дна архивов сознания. «У бабушки… В шкафчике в ванной, на антресолях… Целая аптека…» Мелькнуло в голове старая, почти детская картинка. Я всегда знала, что у неё много лекарств. От сердца, от давления, снотворное, сильные успокоительные, какие-то капли в тёмных пузырьках. Бабушка, врач старой, советской закалки, копила их «на всякий случай», «про запас», боялась выбросить, даже с истёкшим сроком годности. Я даже помнила, как однажды, когда у неё сильно «скакало давление» и дико болела голова после ночной смены, она разводила какие-то капли в ложке с водой. Пахли они резко, лекарственно – горько, специфически, химически. Я тогда, ребёнком лет девяти, спросила: «А это сильно?». Она, бледная, прикрывая глаза ладонью, ответила коротко, чётко и очень серьёзно, глядя прямо на меня: «Сильно. Очень. Без назначения врача, в неправильной дозе – это яд. Смертельный. Никогда, слышишь, никогда не трогай мои лекарства. Поняла?»

Мысль не оформилась сразу в чёткий, детализированный план. Она была смутной, зыбкой, как тень за матовым, непрозрачным стеклом, как намёк, как первый проблеск решения сложной математической задачи. Просто знание, холодный, эмпирический факт: где-то там, в бабушкиной чистой, пахнущей ромашкой и порядком квартире, в её заветном, запертом (но я знала, где ключ) шкафчике, лежат вещества. Химические соединения. Которые могут «помочь» по-настоящему. Сильнее, чем просто не сделать укол. Надёжнее, чем просто надеяться на её забывчивость. Тихо, без шума, без крови, без следов насилия. Сделать так, чтобы это выглядело как несчастный случай: передозировка на фоне алкогольного опьянения, обострение болезни, сердечный приступ… Да что угодно.

Но как? Что с чем смешать? В какой дозе? Как рассчитать её вес, степень опьянения, толерантность организма к ядам (а у него она, наверняка, высокая)? Как дать, чтобы не вызвать подозрений, чтобы она сама приняла, думая, что это что-то другое? Как достать эти лекарства, не привлекая внимания бабушки? Как изучить их свойства, взаимодействия? У меня не было доступа к медицинским справочникам, только к учебнику химии восьмого класса и к детской «Занимательной химии», где ничего такого не было.

А может… может, я просто подсознательно не хотела знать ответы? Не хотела переступать последнюю, уже не мысленную, не гипотетическую, а реальную, физическую, практическую черту, за которой нет пути назад даже в собственных глазах? Черту, после которой я уже не жертва, не стратег, не наблюдатель, а… исполнитель. Та, о которой пишут в уголовных хрониках.

Тот день, тот долгий, растянутый час стояния над её агонией, её немой крик о помощи, на которую я не откликнулась, стал последней чертой, которую я переступила в мыслях, в намерениях, в самой глубине души. Я поняла, что способна на это. Что во мне живёт не только затравленный зверёк, не только холодный расчётливый ум, но и та, кто может смотреть, как умирает её мать, и не шелохнуться. Не сделать ни одного, самого простого движения для спасения. И от этого знания, от этого леденящего, абсолютного откровения о себе самом стало не страшно. Не стало стыдно. Стало одиноко. Одиноко так, как не было никогда прежде. Потому что теперь я была одна не только в этом враждебном, равнодушном мире, но и в себе самой. Со своим чёрным, несостоявшимся, но уже реальным, совершённым в мыслях грехом, который поселился внутри, как паразит, как тихий, смертоносный вирус, и ждал своего часа, своей реализации, своей материализации в действии.

И этот несостоявшийся грех, это тёмное, страшное знание о себе, о своих истинных возможностях, стало моим самым ужасным и в то же время самым верным, самым преданным союзником. Оно сказало мне тихо, неоспоримо и навсегда: раз ты уже мысленно сделала этот шаг, раз ты уже выбрала сторону в этой тихой, тотальной войне, раз ты уже смотрела в бездну и бездна смотрела в тебя, значит, нет пути назад к старым иллюзиям. Нет пути к вере в «несчастную маму», которую жалко. Нет веры в спасительную систему, в добрых взрослых, в случайное спасение, в то, что «авось само рассосётся». Осталось только два варианта, две ветви в дереве решений. Либо смириться, как бабушка, и медленно, день за днём, год за годом, погибать вместе с ней в этом аду, теряя себя по крупицам, превращаясь в тень, в призрак, в вечную жертву. Либо найти другой способ. Более прямой. Более верный. Более окончательный. Взять то, что не дали. Взять свою свободу. Любой ценой. Даже если эта цена – превращение в чудовище. Даже если эта цена – пересечение последней, самой страшной границы.

Я выбрала искать другой способ. Лежа в темноте, слушая, как на кухне она, окончательно оправившись, снова хлопает дверцами шкафов, ищет сигареты, зажигает, кашляет, я не плакала. Во мне не было слёз. Я просто смотрела в потолок и чувствовала, как где-то глубоко внутри, рядом с выстраданной годами чёрной, холодной злобой и вымороженным отчаянием, начинает медленно, трудно, преодолевая внутреннее сопротивление, как первый ядовитый, но крепкий росток сквозь асфальт, пробиваться новое чувство. Не эмоция – состояние. Решимость. Холодная, ясная, безрадостная, без сомнений и колебаний решимость палача, который только что осознал своё призвание, свою необходимую, ужасную функцию в этом мире. И понял, что инструмент для её выполнения нужно не ждать, не просить, а найти. Или создать самому. Методом проб и ошибок. Как инженер Сайрус Смит на таинственном острове.

И эта мысль, это новое, окончательное знание о себе жгло изнутри ярче любого стыда, любой детской боли, любой украденной или обманутой надежды. Оно было единственным, что согревало в ледяной, беспросветной пустоте провала, в который я только что смотрела и из которого выбралась с новым, страшным багажом. Оно было моим новым планом. Моим новым «любой ценой». Название для этого плана пока не придумалось. Но я знала, с чего начать. С изучения. С химии. С бабушкиной аптечки. С новой страницы в «исследовательской» тетради.

Глава между пассивным выживанием и активным действием, между жертвой и палачом, между надеждой на случай и готовностью этот случай создать – подходила к концу. Мост через последнюю пропасть был почти достроен. Он был шатким, скрипучим, собранным из обломков украденных надежд, выстраданных знаний и первого, чёрного, несостоявшегося греха. И вёл он не к свету, не к счастью, не к нормальной жизни из книг. Он вёл в тёмный, бездорожный лес взрослых, аморальных, прагматичных решений, где выживает и побеждает не тот, кто громче всех плачет и зовёт на помощь, а тот, кто тише всех умеет ждать, наблюдать, вычислять, планировать и – в нужный, выверенный до миллиграмма и миллисекунды момент – действовать. Без колебаний. Без оглядки. Без права на ошибку. И я была готова сделать этот шаг. В полную темноту.

Глава 7. Ловушка и искра

Провал. Не временная неудача, а фундаментальный, системный сбой, вскрывающий ошибку в самой основе алгоритма. Смерть, к которой я обратилась как к последней инстанции, отреагировала с тем же равнодушием, что и все остальные институты: школа, милиция, полированный стол директора. Она не приняла моё мысленное прошение. Не исполнила его. Мать выжила, выкарабкалась из той бездны, куда я с таким холодным желанием проводила её взглядом. Её животное, порочное тело оказалось сильнее моей самой чёрной, отточенной как лезвие воли.

Поражение было полным и горьким. Оно не горело, как злость, а лежало внутри тяжёлым, инертным шлаком, как порошок раздавленной таблетки на языке – горький, химический, бесполезный. Я стояла перед фактом, холодным и неоспоримым, как диагноз на рентгеновском снимке: её не убить бездействием. Её не убить её же собственной болезнью, её халатностью, её медленным, грязным самоубийством. Она оказалась крепче, упрямее, живучее. Живучее самой смерти, которой я мысленно молилась. Это был крах пассивной стратегии. «Опция: пассивная» в «исследовательской» тетради была зачёркнута с такой силой, что шариковая ручка прорвала бумагу. Оставалась активная воля. Но какая? Какой инструмент? Ответа не было, но направление поиска я уже знала: химия, формулы, бабушкина аптечка. Смерть должна прийти не по воле случая, а по расчёту. Этот вопрос теперь висел в воздухе моей комнаты, густой, не рассеивающейся взвесью, фоном к каждому звуку из-за стены – к храпу, кашлю, звону бутылки.

Тишина внутри меня после того вечера сменила химический состав. Раньше это была тишина затаившегося зверя, сжатой пружины, выжидания. Теперь это была тишина лаборатории после неудачного, но показательного эксперимента. Воздух был стерилен от надежд, но насыщен данными. Ценный отрицательный результат.

Вывод: субъект «М» обладает аномально высоким коэффициентом живучести, особенно в условиях стресса (гипогликемическая кома). Пассивное наблюдение с расчётом на внутренние патологии – недостаточно. Требуется внешнее воздействие. Но какое? Вопрос «как?» стал моим новым смыслом, ритмом, под который билось сердце. Я шептала его про себя, глядя в потрескавшийся потолок, слушая, как на кухне она, окончательно оправившись, роняет ложку. Ответа не было. Только эхо в пустоте собственного черепа.

Я механически вернулась к своему вымуштрованному существованию: школа, дом, воровство у бабушки по расписанию, пополнение фонда в портфеле. Но всё теперь было окрашено в цвета этого нового вопроса. Книги я читала не как побег, а как полевые руководства. «Робинзон Крузо» – пособие по выживанию и импровизации с подручными средствами. Школьный учебник биологии – раздел «Нервная система. Действие токсинов». Даже романтические стихи в учебнике литературы я сканировала взглядом в поисках не чувств, а метафор о яде, удушье, увядании. Я ловила себя на том, что разглядываю в энциклопедии строение навесных замков (как запереть дверь изнутри? как открыть чужой?), а на уроке химии мысленно прикидывала, где в быту можно найти синильную кислоту или хлороформ. И каждый раз, осознав это, я с отвращением, холодным и тошнотворным, швыряла книгу в угол. Это было уже не смутное желание. Это было планирование. Холодное, методичное, лишённое даже жара ненависти. И это меня пугало не как грех, а как диагноз. Симптом окончательной потери той девочки, которая ещё могла плакать от обиды. Теперь внутри сидела бездушный тактик, сканирующая местность для решающего сражения, и этот тактик был мной. Я боялась себя. И это был самый рациональный страх из всех возможных.

А мать… Мать после того приступа, выкарабкавшись из пропасти, в которую я её мысленно столкнула, и, возможно, смутно осознав свою абсолютную уязвимость в те минуты, стала странной. Не трезвее – никогда. Но в её мутных, чаще всего залитых водкой глазах иногда, в редкие просветы между запоями или во время дикой ломки, мелькало что-то новое, незнакомое: животная, примитивная подозрительность. Как будто её инстинкт выживания, заставивший её доползти до сиропа, теперь улавливал в пространстве квартиры новую, незримую угрозу. Как будто её инстинкт выживания, тот самый, что заставил её доползти до сиропа, уловил в загаженном воздухе нашей квартиры новые, смертоносные частоты. Частоты моих мыслей. Мой безмолвный, но уже вынесенный приговор она, казалось, ощущала кожей.

Она могла вдруг, посреди своего унылого чаепития с сигаретой, пристально, почти в упор посмотреть на меня, и её взгляд, обычно скользящий мимо, как взгляд человека, смотрящего сквозь грязное стекло, цеплялся за моё лицо, как крючок.

– Чего уставилась? – сипела она, и в голосе была не просто привычная раздражённость, а настороженность зверя, учуявшего другого хищника.

– Ничего, – отвечала я, отводя глаза в учебник.

– Врёшь. Что задумала? Что шепчешь там по ночам?

– Ничего я не задумала. Спала.

– Знаю я вас всех… тихих да скромных, – бормотала она себе под нос, отворачиваясь к окну, но напряжение, липкое и тяжёлое, оставалось висеть в воздухе, как запах грозы перед ударом молнии. Она чувствовала угрозу. Понимала её смутно, по-животному. И это делало её ещё более непредсказуемой.

Иногда, особенно после визитов особенно жестоких, унизительных «папаш», эта подозрительность сменялась жалкой, пьяной, размазанной откровенностью. Она приходила ко мне в комнату не как захватчик, а как беженец с разорённой территории собственной души. Садилась на голый, холодный линолеум, прислонившись спиной к двери, обхватывая колени руками, в которых уже заметно дрожали, и начинала говорить. Голос её был хриплым, сдавленным, будто её душили изнутри невидимые руки её же болезней.

– Бьют… сволочи. За что бьют – то? Я ведь им ничего… я всё отдаю, что есть…

Я молчала, сжавшись в тугой, недружелюбный клубок на кровати, впиваясь взглядом в знакомую трещину на стене, которая за год стала чуть длиннее. Ненавидела её в эти моменты особенно яростно, до физической тошноты – за эту демонстративную слабость, за это нытьё, за попытку найти во мне сочувствие, которого не было и быть не могло. Она пыталась нащупать ту ниточку, что связывала нас когда-то – пусть тонкую, грязную, но всё же ниточку матери и ребёнка. Я давно перерезала её мысленным скальпелем.

– Почему ты их не выгонишь? – сквозь стиснутые зуба, холодно и чётко, выдавливала я, не глядя на неё. – Вообще. Найди работу. Перестань пить. Будь как все нормальные люди.

Она качала головой, медленно, будто голова была из чугуна, и по её грязной, обвисшей щеке катилась единственная, жирная, пьяная слеза, оставляя блестящий след на коже цвета глины.

– Куда я, дура больная? Кому я нужна? Никому я не нужна… Ты вот вырастешь – и сбежишь. И правильно сделаешь. Я бы сама от себя сбежала, кабы могла.

В этих словах, выдохнутых с перегаром и безнадёгой, была такая беспросветная, тотальная, обездвиживающая правда её несчастья, что у меня внутри всё переворачивалось, связывалось в болезненный, тугой узел где-то под рёбрами. Мне становилось одновременно жалко её до острой, режущей боли и противно до спазмов в горле, до желания закричать, чтобы она заткнулась. Я ненавидела её всем своим существом, считала ошибкой природы, биологическим мусором, отравляющим мою жизнь, но в эти редкие, пьяно – исповедальные секунды сквозь толщу ненависти пробивалось что-то другое, страшнее злобы – леденящее, аналитическое понимание. Понимание, что передо мной не монстр, а сломанное, безнадёжно больное, давно разучившееся быть человеком существо, которое уже не починить. Неисправимая система. И это понимание не облегчало, не оправдывало, а усугубляло муку в тысячу раз. Простить – нельзя. Понять – почти, увы, получалось. И от этого безысходного противоречия хотелось выть, биться головой о стену, лишь бы заглушить этот внутренний раздрай, этот сбой в чистой логике ненависти.

Жизнь в квартире окончательно превратилась в сидение в окопах напротив окопа. Две одинокие, израненные фигуры, разделённые нейтральной, загаженной полосой коридора, изредка перебрасывались враждебными или жалобными репликами, как гранатами. Основное время проводили в глухой засаде, каждая на своей разорённой территории, прислушиваясь к шагам и звукам за стеной, оценивая уровень угрозы и степень опьянения. Я научилась различать по звуку падения предмета – упала ли пустая бутылка или полная, по тембру кашля – простой ли это бронхит пьяницы или начало очередного приступа.

Именно в этой тотальной изоляции, в этом вакууме, где не было ни надежды, ни выхода, ни даже просто человеческого слова, и зародилась та незаметная трещина в моей броне из расчёта и ненависти. Трещина отчаяния, через которую в мою жизнь, и так переполненную ядом, должно было хлынуть новое, более сладкое и потому более коварное отравление – отравление иллюзией принадлежности.

В школе я была по-прежнему тенью, профессиональной невидимкой. Я довела тактику «пустого места» до совершенства: взгляд, направленный в точку на стене за спиной собеседника, абсолютно нейтральная поза, минимальные, односложные ответы. Я была призраком, пятном на периферии зрения одноклассников. Но невидимка, как оказалось, – идеальная мишень не только для охотников – агрессоров, но и для таких же потерянных душ, выброшенных за борт. Те, кто барахтался на самом социальном дне, чуяли друг друга на расстоянии, как животные одного выводка, брошенного в глухом лесу. Ко мне, к моему удивлению и смутной тревоге, начала присматриваться Катя.

Катя была из параллельного класса. Не та, что участвовала в избиении – у той была своя, стайная, уверенная жестокость благополучных. У Кати была другая история – не нищета в нашем, с матерью, понимании, а тотальная заброшенность. Родители, по слухам, вечно пропадали: то на работе, то в своих бесконечных, громких выяснениях отношений, то в командировках. Ей было, по её же крикливым заявлениям, «по барабану». Она была громкой, нагловатой, с вызовом носила кричащую, не по школьным правилам косметику – синие тени, яркая помада, словно бронежилет из вульгарности, – и курила «Кемел» за углом школы, не особо таясь. Она не боялась ничего и никого, потому что бояться, видимо, было уже нечего: хуже, чем одиночество в полной квартире, уже не случится. И она заметила меня. Не как жертву для травли – на меня уже поставили клеймо «тронутая, из семьи алкашей, бить неинтересно, можно запачкаться». Она заметила меня как потенциальную, молчаливую союзницу. Такую же выброшенную за борт нормальной жизни, но не смирившуюся, а просто замкнувшуюся в себе. В моей тишине она, вероятно, учуяла не покорность, а ту же самую, что и у неё, глухую, немую агрессию к миру, который нас игнорировал.

Первый раз она подошла ко мне в столовой, в один из тех дней, когда еда казалась особенно несъедобной, а одиночество за столом – особенно гулким, как в пустом зале. Я в одиночестве ковыряла вилкой бесформенную, холодную, серо-коричневую массу, с трудом опознаваемую как «гуляш», мысленно вычисляя её пищевую ценность и степень потенциального отравления.

– Чего одна торчишь? Весь день будешь эту блевотину месить? – бросила она, плюхнувшись на табурет напротив без всякого приглашения, с таким видом, будто это её законное место.

Я лишь пожала плечами, не поднимая глаз от тарелки, стараясь казаться ещё менее заметной, ещё более пустой. Но тактика не сработала. Она била по другому каналу.

– Скучно, наверное, до тошноты, – констатировала она, доставая из кармана потрепанную пачку жвачки «Турбо» и разворачивая её с громким, вызывающим шелестом. – Я давно замечаю, тебя все сторонятся, как прокажённую. Чё, мамка-алкашка домой бутылки таскает?

Я вздрогнула, как от удара током, хотя и ждала когда-нибудь такого прямого вопроса. Глаза сами, против воли, поднялись на неё. Но в её взгляде, прямом и бесцеремонном, не было ни злорадства, ни слащавой жалости. Было деловое, почти профессиональное любопытство, как у врача (или патологоанатома), осматривающего интересный, нестандартный случай. Мозг тут же просигналил: «Переменная. Неизвестная. Риск.» Но в этой констатации было что-то… освобождающее. Это был язык фактов, а не чувств – язык моей тетради.

– Не твоё дело, – прошипела я, и голос прозвучал хрипло от неожиданности и давно не используемых связок.

– Ага, бинго, значит, угадала, – Катя самодовольно хрустнула жвачкой, и этот звук был на удивление живым, почти агрессивно живым, в мёртвой, пропитанной хлоркой атмосфере столовой.

– У меня дядя такой же. Конченый забулдыга. До посинения. Понимаю, о чём речь.

Она говорила это так просто, так буднично, будто обсуждала свежесть хлеба или задание на завтра. Без сюсюканья, без елейного «бедняжка», без праведного осуждения. Просто констатация факта, неприятного, но обыденного, как погода. И в этой шокирующей, грубой простоте было что-то терапевтическое. Она не давила на больное место с нажимом взрослого, не пыталась «спасать». Она как будто говорила: «Да, бывает такое говно. И что? Жить дальше». В её тоне была странная, примитивная солидарность отверженных.

– Меня Катя зовут, – сказала она, резко вставая, словно потеряв интерес к глубокомысленной беседе, которая и не начиналась. – Если что, я обычно за спортзалом тусуюсь. Не с этими зазнавшимися пижонами из нашего класса. Там хоть воздух есть, а не эта вонь столовская.

Она ушла, оставив меня в лёгком ступоре, с вилкой, замершей в воздухе. Это был первый за долгие, долгие месяцы разговор с кем-то, в котором не было ни прямой угрозы, ни удушающей жалости, ни попыток влезть в душу с нравоучениями или расспросами. Он был… нейтральным, почти техническим. Обмен данными. «У тебя алкашка. У меня забулдыга. Факты установлены. Продолжаем.» И от этого – дико притягательным. Как глоток ледяной, грязной воды из лужи после долгой жажды в пустыне. Вода отравлена, но она хоть что-то.

Я не пошла за спортзал сразу. Не искала её. Но стала замечать Катю чаще, вылавливать её яркую, небрежную фигуру из серой толпы. Иногда она, проходя мимо в коридоре, кивала мне коротким, почти невидимым движением головы – не как подруге, а как знакомому по несчастью, соседу по палате в общей больнице. Однажды, когда я по неловкости пролила стакан кислого компота на свою уже не первую свежесть форму, а дежурная учительница, женщина с вечно недовольным, исчерченным морщинами лицом, начала при всех отчитывать меня за неряшливость, громко и с каким-то сладострастным удовольствием, Катя, проходя мимо с подругой, громко, на всю столовую фыркнула:

– Да отстаньте вы от человека, ёлки – палки, случайность ведь, а не умысел! У всех руки откуда надо растут, что ли?

Учительница обернулась к ней с гневным сверканием глаз, а у меня внутри что-то ёкнуло – маленький, тёплый, дикий спазм от неожиданной, грубой, абсолютно неформальной защиты. Защиты не заслуженной, а подаренной просто так, из духа противоречия, может быть, из той же самой солидарности. Но защиты. Кто-то встал между мной и системой. Всего на секунду. Всего словом. Но это было нечто совершенно новое в моей вселенной.

Мы не стали подругами в классическом, книжном смысле. Мы не ходили друг к другу в гости, не делились секретами (мои были слишком страшны, её, наверное, слишком скучны). Но между нами возникло негласное, молчаливое перемирие, странный пакт о ненападении и взаимном узнавании. Мы были из одного племени – племени «не таких», «побитых жизнью», «с приветом». И в этом племени, как я интуитивно поняла, были свои законы. Главный из которых – не лезть к своим с дурацкими вопросами, не пытаться «спасать» и не осуждать. Просто быть рядом, иногда. И этого «рядом» в моей пустоте, выжженной ненавистью и расчётом, уже было больше, чем всего остального. Это была опасная иллюзия. Я чувствовала её опасность, как чувствую запах газа. Но окно было наглухо закрыто, а этот газ – единственным, чем можно было дышать.

Однажды, в середине октября, погода испортилась окончательно и бесповоротно, как будто решила добить и так промокший, серый мир. С неба лил не дождь, а ледяная, серая стена, пронизывающая до костей, превращавшая улицы в холодное, мокрое месиво, а небо – в низкое, грязное одеяло, придавившее город. После уроков я стояла в пустеющей, пропахшей сыростью и чужим потом раздевалке, глядя на свой жалкий, сломанный в двух местах зонт – трость, который уже ни от чего не спасал, а лишь символизировал всю мою беспомощность. И с физической, почти тактильной ясностью понимала, что идти домой совсем, до животного ужаса не хочется. Дом в такую погоду казался особенно унылым, враждебным и плотно пропитанным сыростью, плесенью, запахом немытого тела и безысходности, которая въелась в самые стены.

– Чего торчишь, как столб? Зонт сдох? – раздался рядом знакомый, хрипловатый от сигарет голос. Катя натягивала ярко-розовую, не по сезону тонкую и уже промокшую насквозь куртку с капюшоном, на котором болтались жалкие, облезлые помпоны.

– Да, – пробормотала я, указывая на зонт, как на труп.

– Да пофиг на этот хлам, – махнула она рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи, а заодно и от всех правил, условностей и этого мерзкого дождя. – Пойдём, согреемся по-человечески. Ребята одну хату на день сняли, родители в отъезд свалили. Там тепло, печка топится, музыку послушаем. Не кисни тут одна.

Она сказала это не как заманчивое предложение, не как просьбу, а как констатацию факта, как приказ, от которого не отказываются. «Пойдём». И у меня в груди, в той самой ледяной пустоте, что зияла после провала с матерью, что-то дрогнуло, сдвинулось с мёртвой точки. Это было не желание «послушать музыку» или познакомиться с «ребятами». Это было примитивное, животное, отчаянное желание не идти домой. Желание оказаться где угодно, только не в той квартире – ловушке, где запах перегара смешивается с запахом мокрой штукатурки и молчаливой, изнурительной войны на истощение. Желание, чтобы этот мерзкий, бесконечный, серый день наконец-то чем-то, хоть чем-нибудь, отличался от всех предыдущих. Чтобы был шум, чтобы были другие люди, пусть чужие, пусть страшные, но чтобы не было этой давящей, одинокой тишины, в которой так громко звучали мои собственные преступные мысли.

Но вместе с этим приливом слабости, этой трещиной в броне, пришло и другое, привычное, выдрессированное чувство – смутная, но острая, животная тревога. Осторожность, вбитая годами жизни с неадекватными, непредсказуемыми людьми. Я кожей, нервами, всем существом чувствовала опасность. Не конкретную, не оформленную в образ, но реальную, как запах гари. «Не ходи», – шептал холодный, аналитический голос в голове. «Они чужие. Неизвестная переменная. Высокий риск».

– Какие ребята? – спросила я нерешительно, уже чувствуя, что проигрываю битву с самой собой, что та часть, что хочет просто не идти домой, сильнее.

– Нормальные ребята, – пожала плечами Катя, как будто вопрос был идиотским. – Славка, Витёк… С Витькой познакомишься, он прикольный, баян свой таскает. Чего боишься, как маленькая? Я же с тобой. Не дам в обиду.

Последняя фраза, брошенная небрежно, но с налётом бравады, решила всё. «Я же с тобой. Не дам в обиду». За эти месяцы и годы тотального одиночества и борьбы за выживание в абсолютном одиночку это были самые тёплые, самые человеческие слова, которые я слышала. Даже если они были пустыми, даже если за ними не стояло ничего, кроме минутного порыва или желания выглядеть круче. Они прозвучали. И этого было достаточно, чтобы перевесить холодный голос расчёта. Разум проиграл. Победила простая, детская жажда хоть какого-то тепла, хоть какого-то «мы».

– Ладно, – коротко кивнула я, голос прозвучал чужим, глухим, и мы вышли под хлёсткий, беспощадный, обжигающий холодом дождь.

Квартира оказалась на самой окраине, в унылой, серой, как пепел, панельной пятиэтажке с облезлыми стенами, заляпанными похабными надписями и следами ботинок. В подъезде пахло сыростью, кошачьей мочой, жареным луком и безнадёгой – классический букет нашего района, но здесь он был гуще, насыщеннее. Катя уверенно, как у себя дома, постучала особым, дробным ритмом в одну из дверей на третьем этаже. Дверь открыл высокий, долговязый парень лет семнадцати, в мятой, некогда чёрной футболке с нечитаемой надписью, с худым, скуластым лицом. Он оценивающе, медленно оглядел нас с ног до головы, задержал взгляд на мне на секунду дольше – скользнул по лицу, по фигуре, скрытой под мешковатым бабушкиным пальто, – и лицо его расплылось в ухмылке, обнажив неровные, желтоватые от никотина зубы.

– Заходите, красотки, чего мокнете – то там. Проходите, разувайтесь, – сказал он, и голос его был сиплым, будто простуженным.

В квартире было душно, жарко от раскалённой печки – буржуйки, и воздух в ней был густым, как бульон, проваренный из множества отрав. Здесь пахло едким пластиком перегоревшей проводки, прокуренным матрасом и сладковатой химией дешёвого одеколона, перебивающей всё остальное. Но под этой маской сквозили и другие слои: горькая пыль с облупившихся обоев, металлический дух консервных банок и старый, застоявшийся жир, въевшийся в стены кухни. В прихожей в беспорядке валялись не просто грязные кроссовки и кирзовые сапоги – они были густо покрыты серой кашицей уличной слякоти и соли, образуя грязевые островки на полу. В комнату, куда мы прошли, – зал, заваленный хламом: разбросанная одежда, пустые пачки от «Явы» и «Беломора», бутылки из-под пива и чего-то покрепче. Из огромных, чёрных, пыльных колонок, стоящих в углу, гремела тяжёлая, агрессивная музыка с дикими, искажёнными гитарными риффами и хриплым, злым, нечленораздельным вокалом – музыку, которую я раньше не слышала и которая била по ушам и по грудине, как физическая угроза, как предвестник хаоса. В комнате было ещё двое парней и одна девочка, тощая, с синими, грязными волосами, курящая у запотевшего окна. Все они были явно старше нас, лет по шестнадцать – семнадцать. Смотрели на нас – на Катю с знакомой, фамильярной снисходительностью, на меня – с тем же оценивающим, заинтересованным, немного хищным взглядом, что и парень у двери. Я была для них новинкой, свежим, непонятным мясом, случайно занесённым в их логово.

Катя сразу же, без тени смущения, влилась в атмосферу, будто вернулась в родную, грязную стихию. Громко, через рёв музыки, поздоровалась за руку со Славкой (так оказалось звать того, кто открыл дверь), бросила свою мокрую куртку прямо на пол, ловко поймала брошенную ей сигарету и закурила, сделав глубокую, опытную затяжку, выпустив дым колечком. Она была здесь своей. Она знала правила, язык, иерархию. Я же застыла у порога, как инопланетянин, высадившийся на враждебную планету с неправильным атмосферным составом. Я чувствовала себя чужой, неправильной, одетой не в ту одежду, говорящей не на том языке. Моё бабушкино, аккуратно зашитое после драки пальто висело на мне бесформенным, унылым, кричаще – бедным мешком. Мои руки были сжаты в кулаки в карманах. «Не мой мир», – чётко, холодно и безошибочно просигналил мозг, тот самый, что научился оценивать угрозу за доли секунды. Всё внутри сжалось в один тугой, болезненный комок страха, отторжения и стыда. Стыда за свою неправильность, за свою трусость, за то, что я вообще сюда пришла. Захотелось развернуться, вырваться, бежать прочь, обратно в холодный дождь, который был чище и честнее этого удушливого тепла. Но дверь уже была закрыта, а за моей спиной, перекрывая путь к отступлению, стоял тот самый Славка, широко расставив ноги, занимая собой всё пространство прихожей.

– Не стесняйся, проходи, погрейся, – сказал он, и его рука, тяжёлая, с набрякшими венами и грязными ногтями, легла мне на плечо, чтобы подтолкнуть в центр комнаты, к остальным, к свету. Прикосновение было властным, собственническим, липким, как прикосновение матери в редкие моменты её «заботы». Я вздрогнула всем телом, как от ожога, и резко, почти рывком, отшатнулась, вырвав плечо из-под его ладони.

– Я… я, пожалуй, пойду, – прошептала я, повернувшись к Кате, но голос почти потонул в грохоте музыки, захлебнулся в горле.

– Чего? – она не поняла, перекрикивая гитары, смеясь чьей-то шутке, уже наполовину принадлежа им.

– Я пойду. Мне домой надо. Опаздываю, – сказала я уже громче, пытаясь пробиться сквозь шум и её внимание.

Один из парней, поменьше ростом, но коренастый, с быстрыми, хищными глазами – щёлочками (Витёк, как потом выяснилось), лениво встал с дивана и неспеша, с преувеличенной небрежностью, перекрыл собой узкий проход в прихожую, прислонившись к косяку. Блокировал выход.

– Куда это собралась, сестрёнка? Только пришли, даже не познакомились как следует. Посидишь с нами, чаю попьёшь, познакомишься. Не спеши, – сказал он, и в его голосе не было открытой угрозы, не было злобы. Была наглая, непоколебимая уверенность в том, что его воля – закон в этих четырёх стенах, и что сопротивление смешно, бессмысленно и даже оскорбительно для него.

Сердце забилось где-то в горле, учащённо и гулко, отдаваясь в висках. Я посмотрела на Катю с немой, отчаянной мольбой, но она, смеясь и пуская кольца дыма, что-то оживлённо говорила Славке, уже полностью погрузившись в их мир, в их шум, уже не обращая на меня внимания. Она была в центре их вселенной, а я – случайный, залётный астероид, который теперь по какой-то прихоти решили не выпускать с орбиты, оставить для развлечения. Предательство. Очередное. Но на этот раз – от того, от кого я не ждала ничего, кроме этой самой иллюзии «своих». И от этого оно жгло особенно больно.

И тут во мне, на самой грани паники, когда дыхание уже начало сбиваться, а в глазах поплыли тёмные пятна, что-то щёлкнуло. Сработал аварийный предохранитель, тот самый, что спасал меня в детстве, когда мать замахивалась. Погас не страх, а то самое древнее, животное чувство, что когда-то заставляло меня бросаться между ней и разбитой бутылкой или замирать в позе «пустого места». Чувство загнанного в самый угол зверька, которое знает простую и истину – отступать некуда. Позади стена. Либо сдашься и будешь растоптан, либо бросишься вперёд, зубами и когтями, в слепой, отчаянной атаке.

– Отойди, – сказала я парню, и мой голос, к моему собственному удивлению, прозвучал неожиданно низко, твёрдо и совершенно спокойно, перекрывая какофонию музыки. В нём не было истерики. В нём была та же ледяная сталь, что звучала в моих мыслях о матери.

Он ухмыльнулся, обнажив жёлтые от никотина зубы, восприняв это как игру.

– О, боевая какая. Нравится, – протянул он с явным удовольствием.

– Я сказала – отойди от двери, – я сделала шаг вперёд, не опуская глаз, глядя ему прямо в эти узкие щёлочки. Внутри всё тряслось, колотилось, желудок сводило спазмом, но снаружи, в позе, в лице, в глазах, я была каменной. Я видела себя со стороны – маленькая, мокрая, жалкая, в дурацком пальто, но с прямой, как палка, спиной и взглядом, в котором, наверное, горел тот самый холодный, синий огонь абсолютного отчаяния и готовности на всё. Огонь, который может быть страшнее любой истеричной злобы.

Он не двигался, продолжая ухмыляться, явно получая удовольствие от ситуации, от маленького сопротивления, которое только подогревало азарт. Тогда я, не раздумывая больше ни секунды, не давая страху вернуться и парализовать, резко, со всей силы, толкнула его в плечо. Не кулаком, а раскрытой ладонью, целясь не причинить боль, а отодвинуть, расчистить путь к двери, к свободе, к холодному, честному дождю.

Он, не ожидавший такой решительности от тихони, от «серой мышки», потерял равновесие, отлетел к стене, прислонившись к ней спиной. В комнате на секунду воцарилась тишина – даже музыка из колонок будто притихла в изумлении, или это просто в ушах перестало звенеть. Все пятеро уставились на нас – на меня и на отлетевшего Витька.

– Ё – моё, – с нескрываемым, почти профессиональным восхищением протянул Славка, и в его глазах вспыхнул неподдельный, живой интерес. – Ну ты даёшь, сестрёнка… Характерная, я смотрю.

А я уже не слушала. Я рванула в прихожую, нащупала в полумраке холодную железную скобу двери, дёрнула её на себя со всей силы, выскочила на лестничную площадку и, не оглядываясь, бросилась вниз по лестнице, спотыкаясь, хватаясь за грязные перила. За спиной раздался взрыв смеха, чей-то одобрительный, хриплый возглас: «Да отпусти ты её, Вить, видишь – орлица!» и тяжёлый хлопок захлопывающейся двери.

Я слетела с лестницы, не чувствуя под ногами ступенек, выскочила на улицу, в объятия ледяного, хлёсткого, чистого ливня, и побежала. Бежала куда глаза глядят, не разбирая дороги, спотыкаясь о лужи и бордюры, пока в боку не закололо, как ножом, пока лёгкие не загорелись огнём, пока не упёрлась в тёмную, холодную, промозглую стену какого-то заброшенного гаража, заросшего бурьяном и мусором.

Я стояла, прислонившись лбом к ледяному, шершавому, ржавому металлу, и тяжело, с хрипом и свистом дышала, выплёвывая дождевую воду, смешанную со слезами, которых я наконец-то не могла сдержать. Я плакала. Но не от страха перед теми парнями, не от их наглых взглядов. От унижения. От осознания всей глубины собственной наивности, глупости и отчаянной жажды хоть какого-то тепла. От ясного, как этот ледяной дождь, понимания: мне некуда идти. Абсолютно. Ни в этот мир грязных, вонючих квартир, наглых взглядов, фальшивого братства и такой же, как у меня, но выставленной напоказ боли. Ни в тот, домашний, мир молчаливой ненависти, равнодушия, медленной смерти и моих собственных чёрных планов. Я была чужой везде. Неприкаянной тенью между мирами, которой не было места ни в одном из них. Убежать можно было только от одного кошмара к другому. Побег всегда заканчивался у новой стены.

Но в этой истерике, в этом водовороте отчаяния, горечи и самоотвращения, горела одна, маленькая, но яркая и очень жёсткая, как кремень, искра. Я смогла. Я не сдалась. Я не дала себя загнать, прижать к стене, сделать тем, кем они хотели – безвольной тряпкой, игрушкой. Я отбилась. Пусть побег был паническим, пусть метод – грубым, примитивным, пусть это была не победа, а бегство. Но это была моя маленькая, уродливая, отчаянная победа выжившего. Победа того самого одичавшего зверька, который ещё помнит вкус свободы и готов драться за неё, даже если эта свобода – просто возможность убежать, оттолкнуть, сказать «нет». Эта искра, этот холодный уголёк собственной воли, горел во мне сильнее, чем любой стыд, сильнее, чем страх. Он был доказательством: во мне есть что-то, что они не смогли до конца сломать – ни дома, ни здесь. Какая-то жила. Но на что её направить? На что? На борьбу с такими же, как я, потерянными? На отталкивание всего мира? Или…?

Я не знала тогда, не могла знать, что эта маленькая, пиррова победа станет для меня первой ловушкой нового, тонкого типа. Что, убежав от одной, очевидной, грубой опасности, я неосознанно, своим сопротивлением, своей «боевой» жилкой, сделала шаг к другой, куда более тонкой и коварной. Потому что, когда на следующий день Катя, увидев меня в школе, подошла не с упрёком, не с насмешкой, а с широкой, одобрительной, почти уважительной ухмылкой и сказала: «Ну ты даёшь! Славка в тебя втюрился, говорит – характерная! Респект!», – в её голосе и во взгляде не было осуждения. Было уважение. Грубое, примитивное, но искреннее уважение к силе. К той самой искре непокорности, которую они в той квартире увидели и оценили по-своему. И это уважение, этот социальный кредит в их мире отверженных, оказался единственной валютой, которую я, такая же отверженная, могла получить и предъявить. Единственным капиталом в тёмной экономике, где царили сила, наглость, умение не прогибаться и вовремя дать сдачи.

Я ещё не знала, какую чудовищную, растянутую во времени цену за этот капитал, за это мнимое «уважение», мне вскоре придётся заплатить. Что этой валютой скоро станет не только демонстративная твёрдость, но и способность пить с ними наравне, курить их сигареты, дышать их дымом, слушать их музыку, разделять их циничный, простой взгляд на мир – чтобы окончательно стереть границу, стать «своей», чтобы заглушить тот всепоглощающий ужас одиночества и неприкаянности, который накрыл меня у стены того ржавого гаража. Дверь в этот новый, тёмный, пахнущий дымом, дешёвым портвейном и подростковой тоской мир была не захлопнута в тот дождливый день. Она осталась приоткрытой, и из щели тянуло сквозняком странного, извращённого, но такого желанного тепла – тепла принадлежности. Хоть к кому-то. Хоть к чему-то. И следующее приглашение Кати – уже не в чужую, страшную квартиру, а в их привычный, «свой» гараж, в их компанию, – я уже не смогу так просто, так решительно отвергнуть. Потому что альтернатива – вернуться в свою прежнюю, абсолютную, выжженную пустоту, в молчаливую, изматывающую войну на вымирание с матерью, в общество своих собственных, тихих, смертоносных мыслей – будет казаться страшнее любой тусовки в подвале. Страшнее даже наглых, оценивающих взглядов.

Но это будет уже в следующей главе. А пока что я стояла под ледяным октябрьским ливнем, мокрая до нитки, дрожащая от холода и остатков адреналина, но с твёрдым, тяжёлым, как булыжник, комком в самой глубине груди. Комком, состоящим из отвращения к себе за свою слабость и наивность, к матери за всё, что она собой представляет и во что превратила нашу жизнь, и ко всему этому жестокому, бессмысленному, равнодушному миру, в котором не нашлось для меня ни одного тёплого, чистого угла. И с едва теплящейся, но упрямой, как тот самый сорняк в трещине асфальта, мыслью: «Значит, я ещё могу. Значит, есть во мне что-то, что не сломалось. Но на что это направить? На уничтожение? На бегство? Или…?»

И тут, сквозь шум дождя, пробился тихий, ясный голос, мой собственный, из глубины «исследовательской» тетради: «Направление уже задано. Химия. Аптечка. Точный расчёт. Активная опция.»

Ответа, как всегда в самые важные моменты, не было свыше. Не было голоса судьбы, доброй улыбки взрослого. Был только бесконечный, равнодушный, холодный октябрьский дождь, который больше не смывал грязь, а лишь охлаждал разум, готовя его к новой, более сложной задаче. Был горький, металлический привкус одиночества – и холодное, твёрдое семя плана, которое уже пустило корни.

Глава 8. Тень и отражение

Тишина после той победы-побега оказалась обманчивой. Она не принесла облегчения, а лишь сменила свою химическую формулу. Теперь это была тишина затишья перед новой бурей, которую я сама, своим импульсивным сопротивлением, приблизила. «Опция: социальная интеграция через силу» – мысленно внесла я запись в исследовательскую тетрадь, представляя, как с холодной точностью вывожу эти слова. Но карандаш в моем воображении дрогнул, оставив некрасивый заусенец на бумаге. Рациональная часть, «Оператор», требовала поставить рядом жирный знак вопроса и красную метку «Высокий риск. Мотивы неясны. Эмоциональная составляющая доминирует». Но другая часть, та самая, что сжалась в комок у ржавого гаража, тихо вибрировала от эха чужих слов: «Орлица».

На следующий день в школе я была ещё более призрачной, чем обычно. Моя тактика «пустого места» дала сбой – тело выполняло команды (взгляд в стену, монотонные ответы), но внутри все было перекошено. Я ловила на себе взгляды – не прежние, брезгливо – равнодушные, а новые, любопытные, оценивающие. Слух, как выяснилось, разнёсся быстро и в искажённом виде: «Слышала, та тихоня из 8 «Б» так дала сдачи Витьку из одиннадцатого, что тот аж отлетел!» В этом была смесь страха, уважения и дикого, гротескного преувеличения. Меня не трогали, но я стала объектом. И это было почти так же невыносимо, как прямая травля.

Именно в этом состоянии лёгкого, постоянного головокружения от новой, нежеланной заметности меня и настигла Катя. Она материализовалась у спортзала не как призрак, а как уверенная в своем праве сила. Её ярко-розовая куртка, уже подсохшая, но все ещё грязная по подолу, резала глаз среди серых стен.

– Марин, стой! – Её голос не был криком, он был командой, брошенной через шум перемены с такой неоспоримой интонацией, что я замерла против воли. Она нагнала меня, и её рука обхватила моё плечо – не ласково, не дружески, а как клешня, жёстко и по-свойски, устанавливая физический контакт и факт владения ситуацией. От неё пахло сигаретным дымом, въевшимся в ткань, и чем-то сладковато – химическим – дешёвой помадой или жвачкой. – Идём сегодня. В гараж. Наши там собираются. Погода дерьмо, дома сидеть тошно.

– В прошлый раз извини, – сказала она неожиданно, глядя куда-то мимо моего плеча, – я там немного отъехала, Славка новую кассету принёс… А ты, я смотрю, сама справилась. По-взрослому. Молодец.Она сказала это не как извинение, а как констатацию факта: ты выжила – значит, своя. Её рука на моём плече не была ласковой, но в ней чувствовалось признание. Не дружбы – солидарности выживших. И в этом была своя горькая правда.

Мозг, тот самый, что только что анализировал формулу взаимодействия этанола с инсулином, мгновенно выдал два варианта.

Вариант А: Дом. Полумрак. Запах перегара, смешанный с запахом немытых полов и лекарственной мази от её язв. Мать либо в забытьи, либо в стадии агрессивной, пьяной тоски. Молчаливая война. Мои мысли, громкие, как удары молотка в тишине. Мой портфель с «фондом» и тетрадью под кроватью. Моё одиночество, абсолютное, стерильное, как в операционной.

Вариант Б: Гараж. Грязь, дым, чужая музыка, оценивающие взгляды тех же парней. Но… шум. Но… чужая, грубая речь, в которой не будет нравоучений. Но… Катя, которая сказала «Я же с тобой». Которая вчера, в каком-то смысле, предала, но сегодня смотрела на меня не с насмешкой, а с тем самым «респектом».

Выбор, как всегда, был между двумя видами отравы. Одна – хроническая, въевшаяся в стены и в гены. Другая – острая, новая, с привкусом дешёвой свободы и опасности. «Оператор» холодно констатировал: оба варианта ведут к деградации контрольных параметров. Но «Оператор» устал. Устал от тишины.

– Ладно, – кивнула я. Голос звучал ровно, без энтузиастических модуляций, но и без сопротивления. Просто констатация факта: я выбираю яд Б.

Гараж действительно был похож на храм – храм запустения и временного, украденного у мира покоя. Низкое, кирпичное, давно покинутое владельцами строение ютилось на задворках промзоны, заваленное ржавым железяками, покрышками и бутылками. Он пах не просто сыростью и маслом, а сложным букетом: прелая штукатурка, окисленный металл, вечный сигаретный смог и подвальная плесень – запах места, забытого временем и людьми. Катя втолкнула меня внутрь с театральным жестом победителя, приводящего трофей.

– Марина! – объявила она на всю полутьму, обнимая меня за плечи уже не как клешней, а как старого боевого товарища, демонстрируя право собственности. – Она с нами. Не трогать, сволочи, моя.

В полумраке, освещаемом лишь тусклой лампочкой – переноской и тусклым пламенем буржуйки, сидели на ящиках и старых покрышках знакомые и незнакомые силуэты. Воздух гудел от низкого грохота музыки из колонки – не той, дикой, из квартиры, а более меланхоличного, бунтарского рока. На меня лениво подняли глаза. Славка, тот самый долговязый, кивнул, и в его ухмылке было что-то новое – не хищное, а скорее одобрительное. «Орлица вернулась». Кто-то просто отвернулся, продолжая ковырять в гитаре или сосредоточенно раскуривая самокрутку. Я была для них ничем – не жертвой, не угрозой. Я была фактом, событием, которое произошло и было занесено в анналы их мира. Мне указали на пустой ящик у сырой, покрытой грибковыми разводами стены.

Прошла неделя, потом другая. Октябрь медленно умирал, превращаясь в сырой, промозглый ноябрь. Дожди уже не были ледяными, но стали затяжными, нудными, пронизывающими до костей – такими же, как мои будни, разрывающиеся между школой, квартирой и гаражом. График жизни стабилизировался, как формула в тетради: школа – гараж – дом. И на каждом отрезке – свой яд.

Я села, машинально сжавшись в привычный комок самосохранения, чувствуя себя инородным телом, вмёрзшим в этот пейзаж из грязи, пошлости и странной, расслабленной апатии. Но здесь, в этой апатии, не было ненависти. В этом был ключ.

Катя плюхнулась рядом, от неё пахло дешёвыми духами «Белая Сирень, вчерашним пивом и жизнью без правил. Она протянула сигарету, «Винстон», уже прикуренную, тлеющий конец был ярко-красным в полутьме.

– На, закури. Расслабься, чего напрягаешься как струна. Здесь все свои.

– Я не курю, – автоматически пробормотала я. Голова была тяжёлой не от гаражного смога, а от школьной зубрёжки, от вечного недосыпа, от внутреннего противоречия. «Свои». Какое странное, пустое и одновременно полное слово.

– Все сначала не курят, – фыркнула она, но сигарету не убрала, держа её перед моим лицом, как факел, как испытание. Потом её взгляд скользнул к стоявшей на бетонном полу пластиковой полуторалитровой бутылке с бесцветной, маслянистой жидкостью, которую по кругу передавали. – Ну, тогда может, выпьешь? Согреешься. Здесь, блин, сыро, как в склепе. А это – лучшее лекарство от сырости и от… всего.

Бутылка, пузырясь, пошла по кругу. И когда она оказалась в руках у соседа, от неё потянуло тем самым, въевшимся в подкорку, тошнотворно – сладким, химическим запахом. Запахом моего детства. Запахом утра понедельника. Запахом «беленькой», которую я уже несколько недель с хирургической точностью, по каплям, подмешивала в материнский инсулин, превращая лекарство в медленный, коварный яд. Спазм, острый и физический, скрутил желудок. Меня передернуло.

Бутылка, сделав круг, оказалась у Кати. Она поймала мой взгляд, застрявший на этом прозрачном сосуде со смертельным содержимым. Не с прямой угрозой, а с вызовом, с ленивым, скучающим любопытством, она сунула бутылку мне прямо в руки. Пластик был холодным, скользким от конденсата и чьих-то жирных пальцев.

– Не бойся, не укусит, – усмехнулся парень напротив, тощий, с хищным, как у хорька, лицом и вечно бегающими глазами (его звали, кажется, Стас). – С первого раза всем страшно. Потом привыкаешь. Как к родной.

– Да ладно, Кать, она же сопля зелёная, книжная, – бросила, не оборачиваясь, девчонка в засаленной косухе, копошащаяся с гитарой. Её волосы были выкрашены в ядовито – рыжий цвет. – От одного глотка в обморок грохнется. Зачем мучить – то?

Их слова, их плоские, насмешливые, но беззлобные взгляды – в них не было личной ненависти. Было испытание на прочность. Ритуал посвящения. Я была диковинкой, странным зверьком из другого мира, которого нужно было либо приручить, заставить пить из общей, грязной лужи, сделать «своим», либо выгнать прочь, чтобы не мозолил глаза своим чужеродным, «чистым» видом. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел от физического отвращения к этому запаху, к этому месту, к их туповатому, самодовольному братству. Я вспомнила запах книг в библиотеке, запах бабушкиных пирогов (редких, но бывших), запах чистого, морозного воздуха за городом – всего того, что не пахло смертью и забвением.

Но в тот же миг, из самой глубины, из-под всех слоёв ненависти и страха, поднялось и другое, упрямое, чёрствое чувство, выросшее из пепла всех прежних унижений. Оно оформилось в ледяную, ясную мысль: «Я не такая, как она. Не как мать. Я сильнее. Я умнее. Я все контролирую. Я читаю книги, я знаю химические формулы. Я могу остановиться в любой момент. Это пойло – всего лишь реагент. Социальный катализатор. Пропуск в это тёплое (от буржуйки), шумное, безразличное пространство, где нет её вечных криков, нет пьяных «папаш», нет её тяжёлого, полного ненависти и тоски взгляда сквозь сигаретный дым. Это цена за несколько часов не - одиночества. А я умею платить по счетам. Холодно и расчётливо».

«Оператор» внутри одобрительно замер, ожидая действий.

– Я не боюсь, – сказала я. И мой голос прозвучал на удивление чужим, громко и ровно, перекрывая гул голосов и музыки. В нем не было бравады. Была та же сталь, что звучала, когда я говорила «отойди» Витьку.

Я поднесла бутылку к губам, игнорируя рвотный спазм в горле, который пытался вырваться наружу. Запах ударил в нос, едкий и знакомый до мурашек, вызвав кадр – воспоминание в высоком разрешении: она, спящая на кухне лицом в линолеум, с бутылкой у щеки, лужа слюны… Я резко зажмурилась, отсекая образ, как отсекают скальпелем некротическую ткань. И сделала глоток. Не маленький, не пробный. Большой, жгучий, безрассудный глоток.

Огонь. Не метафорический, а самый что ни на есть химический, физический огонь покатился по пищеводу, обжёг, ударил в пустой желудок, а оттуда – резкой, пьянящей, ядовитой волной в голову. Мир на секунду поплыл, закружился, края зрения заплыли серой мутью. Горло сжалось в спазме, лёгкие взбунтовались. Я закашлялась, надрывно, слезно, слюняво. Слезы, едкие и совершенно неконтролируемые, брызнули из глаз, смешиваясь со слюной. Я едва не уронила бутылку, но чья-то рука (Катина?) ловко подхватила ее.

В гараже раздался одобрительный, громкий, незлобный смех.

– Ого, хватила! Не промахнулась, прямо в цель!

– Ну, теперь своя, можно записывать в банду! Принимается!

– Молодчага, Маринка! Думала, сдуешься, а ты – огонь!

В этом смехе, грубом и бесцеремонном, не было злобы, не было желания унизить. Было какое-то… простое, примитивное, почти профессиональное одобрение. Как строители хвалят нового работника, удачно вогнавшего лом в бетон. Принятие. «Ну вот, и она прошла обряд. Теперь своя. Можно не тратить силы на выяснение, свой ли ты». Катя хлопнула меня по спине, и удар был дружеским, но сильным, выбивая остатки воздуха.

– Молодчина! Вижу, характер есть. Теперь ты официально проходишь. Добро пожаловать в клуб отверженных, – сказала она, и в её голосе впервые прозвучала не насмешка, а что-то вроде уважения.

А потом, через несколько секунд, когда кашель утих, а слезы высохли, оставив на щеках солёные дорожки, пришло другое ощущение. Не мгновенное озарение, а ползучее, физическое изменение состояния. Тёплая, тягучая, ватная волна поползла от раздражённого, горящего изнутри желудка ко всем конечностям, к кончикам пальцев ног, к корням волос. Она была похожа на очень быструю, очень грязную анестезию. Она смыла остроту стыда за свой приступ кашля. Притупила вечно ноющую, тупую боль под рёбрами (то ли от старой травмы, то ли от вечного, стального напряжения, с которым я жила). Она сделала уродливые, угловатые лица вокруг – мягче, размытее, почти нестрашными. Даже агрессивная музыка из колонки стала приглушеннее, как будто между мной и миром опустилось толстое, звукопоглощающее стекло.

И главное – отпустило. То самое, стальное, ледяное напряжение, с которым я жила каждый день, каждый час, с самого утра, с момента как открывала глаза и прислушивалась к храпу за стеной, – оно разжало свои невидимые клешни и отступило. Мускулы на спине, на шее, на лице, которые были сжаты годами, – расслабились сами по себе, без моей команды.

Я расслабилась.

Впервые в сознательной жизни я расслабилась без необходимости прятаться в шкаф, замирать под одеялом, притворяться невидимкой или частью интерьера. Я просто откинулась на прохладную, шершавую, грибковую стену гаража и выдохнула. Долгим, глубоким, дрожащим выдохом, которого во мне не было, кажется, с того самого момента, как я поняла, что мир – не безопасное место. Воздух вышел со свистом, унося с собой крупицы чего-то тяжёлого.

– Ну как? Пережила? – спросила Катя, прикуривая новую сигарету от старой. Её лицо в коротком, трепетном зареве зажигалки казалось почти красивым – живым, одухотворенным этим ритуалом.

– Нормально, – сказала я. И сама удивилась своей развязности, своей расслабленной, чуть замедленной интонации. Голос звучал глубже, спокойнее. Без привычной металлической заточки. «Оператор» внутри фиксировал: «Эффект седативный. Эмоциональная блокада. Побочный эффект – снижение когнитивных функций, замедленная реакция. Принять к сведению».

– Ага, вижу, – она усмехнулась, выпуская струйку дыма мне почти в лицо. Я даже не отшатнулась. – У меня дядька так же начинал. С «нормально». А потом – «ах, как же я раньше без этого жил?». Но ты умная, ты, наверное, остановишься.

Её слова, обычно колючие, теперь не цеплялись. Они тонули в этой тёплой, плотной, ватной волне, которая накрывала с головой, как грязное, но тяжёлое и уютное одеяло. Я была частью этого круга. Пусть на самом краешке. Пусть молча, как мебель, как экспонат «девочка – отличница, пьющая с гопотой». Но я была здесь, а не там. В этом был ключ. В этом был побег. Не в книги, не в фантазии, а в реальное, физическое, химически обеспеченное не – бытие – здесь – и – сейчас.

Это стало моим лекарством. Моим мгновенным, дешёвым, грязным противоядием от реальности. И в тот вечер, откинувшись на холодный кирпич, я сделала первый, сознательный шаг в зависимость. Не столько от вещества, сколько от этого состояния побега. От этого ощущения «своих», пусть и таких.

***

С тех пор я стала приходить всё чаще. Сначала раз в неделю, как на награду за выживание в другой, домашней войне. Потом – когда просто не хотелось идти домой, а это было почти всегда. Гараж стал моей отдушиной, моей альтернативной, упрощённой вселенной. Миром, где меня не понимали (да и не пытались), а просто принимали с теми же недостатками, с той же горечью в уголках глаз, с тем же немым вызовом всему правильному миру.

Катя была моим гидом, моим гуру этого подполья. Она не была умной. Её мысли были плоскими, как доска, суждения – категоричными и часто глупыми. Она была заносчива, поверхностна, любила позерство. Но в ней било через край что-то живое, бесшабашное, отчаянное – то, чего не было во мне, сдавленной тисками страха, ненависти и холодного расчёта. Она жила импульсом. Я нуждалась в ней, в её грубой опеке («моя»), в её простых, как удар, решениях всех проблем («наплевать», «послать», «выпить»). А она… Она, похоже, нуждалась во мне как в благодарной, безмолвной публике, в тихой, невзрачной тени, на фоне которой её собственная крикливая яркость, её позы, её «крутизна» казались ещё ослепительнее. Я была для неё живой игрушкой, диковинкой – «девочкой с книжками, тихоней – отличницей, которая вдруг начала бухать с отбросами». И в моем новом, пьяном равнодушии, в этой ватной апатии, мне было уже почти все равно. Лишь бы не быть одной. Лишь бы не чувствовать той ледяной, абсолютной пустоты, что ждала дома, за порогом квартиры, пропитанной историей нашего взаимного уничтожения.

Я научилась пить. Не так, как мать – до беспамятства, до животного, овощного состояния, до потери человеческого облика. Я пила расчётливо, как ученый – исследователь, ставя эксперимент над собственным сознанием. Я изучала дозировки: сколько нужно для лёгкого расслабления, сколько – для того, чтобы мир поплыл, но ноги ещё слушались. Я пила, чтобы стать своей. Чтобы говорить громче (даже если речь была бессвязной и глупой), чтобы смеяться над их плоскими, похабными шутками, чтобы на меня смотрели не с жалостью или брезгливостью, а с лёгким, снисходительным, но искренним уважением: «Наша дура Марина, тихоня, но своя в доску, не подведёт, выпить может». Это уважение, это причастие к племени – было моим настоящим наркотиком, сильнее самого спирта.

И я не заметила, как тонкая, невидимая грань стёрлась, растворилась в сигаретном дыму, перегаре и этом чувстве мнимой принадлежности.

***

Параллельно с этой новой, грязной жизнью в гараже, тихо, в полной тайне, продолжалась моя старая, химическая война. Но и она изменилась. Я больше не молилась на ее приступы, не ждала пассивно. Я стала не жертвой, а диверсантом в тылу врага. Систематично. Хладнокровно.

Первый раз я сделала это через три дня после того дождя у гаража. Ночь, тишина, только храп за стеной. Руки не дрожали – они были инструментами. Я отмерила пять миллилитров водки крышечкой от флакона, набрала в шприц, проколола резиновую мембрану и впрыснула спирт в инсулин. Сердце билось ровно, как у хирурга. Ни страха, ни сомнений – только холодное, чистое удовлетворение: эксперимент начат. Данные будут собраны. Результат – предсказуем. Я не чувствовала себя убийцей. Я чувствовала себя учёным, наконец-то взявшим контроль над переменными.

Я вывела формулу, основанную на обрывочных знаниях из учебников и собственных наблюдениях: этанол + инсулин + ослабленная печень (цирроз?) + стресс = непредсказуемая гипогликемическая реакция. Цель: не мгновенная смерть (подозрительно), а ускорение естественного процесса деградации. Я была не убийцей, а катализатором.

Улучив момент, когда она спала тяжёлым, пьяным, беспамятным сном после особенно «удачного» визита «папаши», я, как тень, прокладывала путь на кухню. Ночь. Тишина, нарушаемая только гулом холодильника и её хриплым храпом из комнаты. В дверце холодильника, в специальном отсеке, лежал флакон инсулина и стерильные шприцы в блистере. Рядом, на столе, всегда стояла её водка, «беленькая», дешёвая, пахнущая сивушными маслами даже через закрученную пробку.

Я действовала методично, без дрожи, без страха. Руки были сухими и собранными. «Оператор» полностью взял управление.

1. Наливала примерно 5 мл водки в крышечку от того же флакона (мерный стаканчик из-под сиропа).

2. Набирала в инсулиновый шприц ровно 1 мл (0.1 мл на килограмм веса? Нет, слишком точные расчёты требуют больших данных. Эмпирический метод: малая доза, но регулярно).

3. Прокалывала резиновую мембрану флакона, впрыскивала спирт внутрь. Аккуратно. Без пузырьков.

4. Перемешивала, легонько встряхивая флакон. Этиловый спирт – хороший растворитель. Он должен равномерно распределиться.

Я не боялась отпечатков – мать в особенно пьяные и слабые дни сама просила меня сделать укол, если у неё тряслись руки. Для посторонних (врачей, участкового) это было бы логично: дочь помогает больной матери – алкоголичке.

Эффект был. Медленный, но верный. Приступы гипогликемии участились. Она стала чаще падать, терять сознание прямо на кухне, бледнеть до цвета мела, покрываться липким, холодным, смертным потом. Я наблюдала. Иногда даже физически – стоя в темноте коридора, прислонившись к косяку, с каменным, ничего не выражающим лицом. Внутри ликовало холодное, безрадостное торжество: работает! Моя наука, моё терпение, мои точные расчёты дают результат! Я влияю на реальность. Я управляю процессом.

Но потом, всегда, она приходила в себя. С каждым разом – слабее, более потрепанная, с трясущимися, как осиновые листья, руками и помутневшим, невидящим взглядом, но живая. Мой яд не убивал. Он лишь мучил, ослаблял, превращал её жалкое существование в ещё более жалкую, растянутую агонию. Это была пытка в замедленной съёмке, садистский эксперимент, и главным архитектором этих мучений была я. И где-то в самой глубине, под толстыми, многослойными напластованиями ненависти и отвращения, начинало шевелиться что-то новое, страшное – не жалость (никогда!), а странное, профессиональное разочарование. Как у учёного, чей эксперимент даёт не те, нечёткие результаты. «Неужели система настолько живуча? Неужели у неё есть какой-то запредельный запас прочности, какой-то инстинкт выживания, против которого бессильны даже мои точные расчёты?»

***

Мир раскалывался. Я жила в двух параллельных реальностях, и обе вели в пропасть.

В школе моя маскировка давала трещины. Я уходила из дома всё раньше и возвращалась всё позже. Сначала после официальной продленки, потом стала срывать последние уроки, придумывая отмазки – «болел живот», «вызывали к директору» (ирония!). Учёба, всегда бывшая моим единственным спасением, моим козырем, моим оружием и убежищем, медленно, но верно сползала на обочину, становилась обузой, ненужным грузом. В дневнике, всегда пестревшем жирными, уверенными пятёрками, засветились первые, шокирующие своей чужеродностью тройки по нелюбимым предметам (физра, пение). Потом – жирные, красные, как стыд, двойки за невыученные уроки и прогулы. Я смотрела на эти цифры с отстраненным любопытством, как на симптомы новой, интересной болезни. «Падение успеваемости как функция от времени, проведённого в гараже, и уровня психоэмоционального напряжения. Обратная корреляция. График должен быть экспоненциальным».

Меня, конечно, вызвали. К директору, к той самой Анне Петровне, в её кабинет с запахом лака для паркета, старой бумаги и безнадёжного административного рвения. Она сидела за своим огромным, отполированным до зеркального блеска столом, как жрец за алтарём, и смотрела на меня уже не с прежним холодным, чиновничьим равнодушием, а с чем-то худшим – с брезгливым, усталым, глубоко личным разочарованием. Для неё я была не просто «трудным случаем из неблагополучной семьи». Я была предательницей. Предательницей того света, того пути, который она, возможно, в глубине души, мне заготовила.

– Ты скатываешься, Марина, – сказала она, и её взгляд скользнул по моей помятой форме, задержался на тёмных кругах под глазами, которые не скрыть, на моих руках, недавно трясущихся, а теперь просто вялых. – И дело не только в двойках. Ты пахнешь дымом. Ты выглядишь как… – она запнулась, подбирая слово, не такое резкое, как «как твоя мать», но мы обе его услышали. – Как человек, который махнул на себя рукой. Её голос был тихим, усталым, лишённым даже гнева. – Стремительно. Я… я наблюдаю. И я ожидала от тебя другого. Большего. Большей стойкости. Ты же умная девочка. У тебя были… есть способности. А теперь… – она махнула рукой в сторону моего дневника, лежащего на краю стола, как улика. – Видно, дурная наследственность, увы, берет своё. Ты махнула на себя рукой. И это… это самое печальное. Не твои двойки. А то, что ты сдалась.

Раньше, год назад, полгода назад, эти слова убили бы меня. Раздавили бы в лепёшку. Вызвали бы приступ такого стыда, что хотелось бы провалиться сквозь землю. Сейчас, стоя перед ней в помятой, пропахшей дымом и потом форме (я ночевала в гараже, на старом матрасе), с тупой, алкогольной тяжестью в голове с прошлого вечера и подвешенным, как дамоклов меч, чувством вины перед бабушкой (она звонила, я не взяла трубку), – эти слова вызвали во мне лишь внутренний, ядовитый, пьяный от накопившейся злости, смешок. Тихий, невидимый хохот, который сотрясал меня изнутри.

«Да, скатываюсь, Анна Петровна! И что? – думала я, глядя куда-то мимо её строгого, осунувшегося лица, в окно, на серое небо. – Вы все меня бросили. Бабушка – в своей половинчатой любви и вечном страхе, ты – в своих бумажках, отчётах и принципах «не вмешиваться, пока не случилось страшное». Весь ваш правильный, чистый, взрослый мир – в своём удобном, теплом равнодушии. А они – эти «отбросы», эти «пропащие» – взяли. Пусть и так, пусть за глоток этой гадости, пусть за демонстрацию «характера», но взяли. Не бросили. Не отвернулись. В их мире я хоть что-то значу. Я – «орлица». Я – своя».

Я молчала, уставившись в сложный, абстрактный узор на школьном линолеуме, но внутри кипело вызывающее, грязное, саморазрушительное упрямство. Я хоронила ту, прежнюю Лену – отличницу, тихоню, мечтательницу – вместе со своими оценками и с надеждой на чью-то помощь. И в тот момент, в кабинете директора, мне было почти все равно.

***

А бабушка… Бабушка была тихой катастрофой. Её подозрения после истории с пропажей таблеток не развеялись, а превратились в тихую, изматывающую паранойю. Она приходила реже, но когда приходила – это был штурм. Она не кричала. Она смотрела. Её взгляд, профессиональный, диагноста, скользил по мне, по квартире, по матери, выискивая симптомы, признаки ухудшения.

Однажды она застала меня дома одну. Мать была в больнице после очередного «приступа» (моего авторства). Бабушка вошла без стука, с лицом, напоминающим посмертную маску.

– Где мать? – спросила она прямо, без предисловий.

– В больнице. Сахар упал.

-– Опять. Как часто?

– Не знаю. – Я пожала плечами, стараясь выглядеть уставшей и безразличной. Она приходила на прошлой неделе, пока я была в школе. Не просто так – она проверяла аптечку. Я заметила по едва уловимым следам: коробка с бинтами лежала под другим углом, шприцы в блистере были переложены. Бабушка не спрашивала. Она вела своё расследование – тихое, методичное, как и я. Только её методы были медицинскими, а не… химико-криминальными. И теперь, глядя на меня, она видела не внучку, а пациента с неутешительным диагнозом. И, возможно, соучастника.

– Марина. – Она подошла ко мне вплотную. От неё пахло больницей и дешёвым мылом. – Что происходит? Ты… ты что-то делаешь. Я чувствую.

Моё сердце на секунду замерло, но «Оператор» тут же выдал стандартную маскировочную программу: расширить глаза, сделать лицо невинным и уставшим.

– Что ты имеешь в виду, бабушка? Я ничего не делаю. Я учу уроки. – Я кивнула на раскрытый учебник на столе. Он был открыт на теме «Фотосинтез». Ирония судьбы: процесс создания жизни, пока я планирую…

– Не ври мне! – её голос вдруг сорвался, стал тонким, пронзительным, полным непереносимой боли. – Я не слепая! Ты… ты худеешь. Ты не смотришь мне в глаза. Ты пахнешь… – она не договорила, сжала губы. – И с матерью что-то не то. Приступы… они какие-то… другие. Слишком частые. Слишком тяжелые. И лекарства… я проверяла аптечку. Шприцы… они не на том месте лежат.

Ледяная волна прокатилась по спине. Она следила. Она, как и я, вела своё расследование. Только её методы были медицинскими, а не… химико-криминальными.

-– Бабушка, успокойся. Ты устала. – Я сказала это мягко, с фальшивой, вымученной заботой. – Мать пьёт. Все закономерно. А я… я просто стараюсь выжить. Как могу.

Она посмотрела на меня долгим, пронзительным взглядом. В её глазах было все: и любовь, и страх, и ужас, и догадка, такая страшная, что она даже не решалась её сформулировать. И вина. Океан вины.

– Мариночка… – её голос снова изменился, стал старческим, беспомощным. – Я не могу… я не могу так больше. Я… я боюсь за тебя. Не за нее. За тебя. Ты меня пугаешь. В тебе… в тебе что-то умерло. И появилось что-то… другое.

Она заплакала. Тихими, бесшумными, старушечьими слезами, которые просто текли по её морщинистым щекам, не искривляя лица. Это было в тысячу раз страшнее, чем если бы она закричала или ударила меня. Я стояла, парализованная, чувствуя, как внутри все переворачивается. Ненависть к ней за её слабость, за её вечное «не могу», смешивалась с дикой, острой, режущей болью – жалостью. И с холодным, аналитическим выводом: «Эмоциональный шантаж. Попытка достучаться через чувство вины. Неэффективно. Цели не достигнута».

– Все будет хорошо, бабушка, – сказала я механически, глядя поверх её головы. – Иди домой. Отдохни.

Она ушла, сгорбившаяся, маленькая, потерпевшая очередное поражение в войне, которую никогда не начинала. А я осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как та самая «орлица», та самая сильная, жёсткая часть меня, которую уважали в гараже, крошится и разваливается от прикосновения этих старых, беспомощных слез.

***

Перелом наступил в одну из промозглых ночей, когда все линии сошлись в одной точке – точке полного краха.

Я вернулась из гаража особенно поздно, далеко за полночь, на взводе от выпитого дешёвого портвейна «Агдам» и от криков какого-то приставучего парня по кличке Косой, который, пользуясь темнотой и всеобщим угаром, попытался меня зацепить, облапать в углу, за ящиками. Я отшила его резко, грубо, почти по – матерному, чувствуя прилив грязной, пьяной, животной силы и дерзости. «Я могу постоять за себя. И здесь. Я не такая, как все. Я сильнее». Эта мысль опьяняла больше любого вина.

Дома царила тишина. Не просто тишина, а густая, мёртвая, тяжёлая тишина склепа. Не было даже привычного, прерывистого храпа. Я прошла на кухню, чтобы напиться воды из-под крана (желудок горел), и в слабом, желтоватом свете уличного фонаря, падающем из немытого окна, увидела её.

Она лежала в проходе между кухней и комнатой, в той же самой, уже знакомой до тошноты, до судорог в памяти позе, что и тогда, в день моего великого испытания и предательства смерти. Тело выгибалось в немой, застывшей судороге, пальцы скрючились, впиваясь в линолеум, оставляя на нем белесые царапины. Голова была запрокинута, рот полуоткрыт. Но на этот раз рядом не валялся шприц. Лежала пустая, опрокинутая бутылка из-под водки «Столичная». Картина была кричаще ясной: мой яд, впрыснутый в инсулин, и её яд, выпитый в огромном, отчаянном количестве, сработали вместе, создав ту самую гремучую, смертоносную смесь, которую я так расчётливо моделировала.

Раньше я бы застыла. Стала бы ждать, как тогда. Внутренне молилась бы или просто наблюдала с холодным, научным интересом, фиксируя симптомы. Теперь я была пьяна. Пьяна не только портвейном, но и собственной силой, своей гаражной «крутизной», своей ненавистью, которая внезапно превратилась в нечто другое – в странную, искажённую, уродливую ярость -жалость, смешанную с глубочайшим, физиологическим раздражением. Как на надоедливую, назойливую муху, которую никак не прихлопнуть.

«Ну вот, опять! Опять эта тварь, этот живой труп, этот не убиваемый монстр не может просто, тихо, по-человечески, наконец, умереть! Мешает! Доводит до конца! Доводит меня!»

– Мать! – хрипло, не узнавая свой собственный, сиплый, пьяный голос, крикнула я, подходя ближе. – Мать, блин, вставай! Хватит валяться! Надоело!

Она не отвечала. Только слабо, почти незаметно, дёрнулась в конвульсии. Из полуоткрытого рта вытекла тонкая струйка слюны.

Меня, пьяную и взвинченную до предела, это бессилие, эта её пассивная, вечная жертвенность взбесило ещё больше. Я пнула её ногой в бок – не сильно, не чтобы причинить боль (хотя эта мысль мелькнула), а скорее от острого, физического отвращения, как отталкивают палкой дохлую, разложившуюся крысу. Чтобы дистанцироваться. Чтобы доказать себе, что я – не это.

Она слабо, почти неслышно, застонала. Звук был похож на скрип ржавой двери.

И тут меня накрыло. Не холодным расчётом, не страхом, а пьяным, безрассудным, истеричным желанием прекратить это. Здесь и сейчас. Любой ценой. Хоть так. Чтобы этот кошмар, этот спектакль абсурда и ужаса, наконец, закончился.

Мой взгляд упал на полку. Там стояла банка с вишнёвым вареньем, которое бабушка привезла ещё летом. Густое, темно-бордовое, смертельно сладкое. Глюкоза. Простой сахар. Противоядие от гипогликемии. Или… инструмент?

Я схватила банку, с силой открутила тугую крышку (руки скользили), уселась на холодный, липкий пол рядом с её телом и, грубо зажав её голову между колен, чтобы та не болталась, начала засовывать ей в рот липкую, холодную, сладкую массу. Она давилась, хрипела, варенье текло по её синеватому подбородку, шее, пачкало мои руки, смешиваясь со слюной и, возможно, со слезами – я уже не различала.

– Глотай! – бормотала я сквозь стиснутые зубы, и мои собственные слезы, горячие, солёные, бесконтрольные, текли по лицу, капали на её лоб, на волосы. – Глотай, сука! Тебе же хуже! Быстрее! Быстрее умри, наконец! Или живи! Выбери что-нибудь, черт побери! Реши! Реши что-нибудь!

Я орала шёпотом, я плакала и кормила её вареньем, как младенца, как беспомощного зверька, как ту самую себя, которой не было никогда. Это был акт одновременно милосердия и глумления, спасения и пытки, ненависти и отчаянной, искалеченной любви. Я сама не понимала, что делаю и зачем. Я хотела, чтобы это кончилось.

Потом, когда банка опустела наполовину, а она лишь слабо шевелила губами, закатывая глаза, я отпустила ее. Её голова с глухим, костяным стуком упала обратно на пол. Ко мне вернулось какое-то подобие сознания, трезвости, ужаса перед содеянным.

Я доползла до телефонного аппарата в прихожей. Набрала «03». Голос у меня дрожал, предательски срывался, но я чётко, по слогам, как робот, выговорила адрес. «Скорая… диабет… алкоголь… без сознания».

Когда приехали врачи, два усталых мужика в зелёных, мятых халатах, они молча, красноречиво переглянулись, увидев нас обеих: её, лежащую в луже липкого, кроваво-красного варенья, слюны и собственной немощи, и меня, пьяную, с дикими, красными от слез и алкоголя глазами, с руками, липкими до локтей, в одежде, пропахшей дымом и портвейном.

– Ну, семейка, – без всякой эмоции, констатируя факт, буркнул один из них другому, пока они ловко, привычными, почти небрежными движениями укладывали её бесформенное тело на складные носилки. – Алкогольная кома на фоне декомпенсированного диабета. Гипогликемия. Классика, бля. Вызов третий за неделю на этот адрес.

Я стояла, прислонившись к косяку, и смотрела, как они уносят её, завёрнутую в одеяло, как тюк. И внутри не было ничего. Ни облегчения, ни триумфа, ни страха, ни даже ненависти. Пустота. Абсолютная, чёрная, бездонная пустота, в которой гулко отдавался лишь один вопрос: «Кто я?»

Выиграла ли я эту битву? Проиграла? Убила ли я её? Спасла? Непонятно. Было только одно, чёткое, тактильное ощущение: я сама только что опустилась на какое-то новое, запредельное дно. Ниже уже некуда. Или есть?

***

С той ночи что-то во мне надломилось окончательно. Не сломалось – надломилось. Треснуло. Я словно очнулась от долгого, грязного, дурманящего сна. Моя тайная, химическая война внезапно стала… скучной. Бессмысленной. Я уже несколько недель, как автомат, не подмешивала спирт в инсулин. Баночка с «образцом» стояла в моем тайнике, пылилась. Вся энергия, вся ярость, все холодное планирование, вся эта адреналиновая гонка куда-то ушли, испарились, как спирт на открытом воздухе.

Теперь вся моя воля, все мои силы уходили на то, чтобы просто заглушить саму потребность в этой мести, в этой войне. Водка, которую я когда-то добавляла в её лекарство как инструмент убийства, теперь лилась в меня саму, как единственное доступное противоядие. Противоядие от памяти о той ночи с вареньем. От ненависти, которая вдруг стала утомительной, тяжёлой, как гиря на шее. От самой себя. От этого всепоглощающего чувства пустоты и стыда. Я пила в гараже уже не для того, чтобы стать своей. А для того, чтобы забыть. Чтобы на несколько часов перестать быть Леной – той, которая способна на такое.

И вот, вернувшись как-то поздно ночью (мать, недавно выписанная из больницы, снова впавшая в своё забытье, уже спала тяжёлым, лекарственным сном), я прошла на кухню, чтобы набрать воды. В полумраке, в той самой луже жёлтого света от уличного фонаря, на столе лежали вещественные доказательства нашей общей болезни, нашей войны. Её шприц, уже использованный, с капелькой засохшей крови на игле. Рядом – пустой, блестящий стеклянный флакон инсулина, отбрасывающий призрачные блики.

Я остановилась и смотрела на них. На эти символы. На орудия преступления, которое, возможно, так и не было совершено до конца. А потом, медленно, как в тягучем, водевильном кошмаре, мои глаза поднялись и встретились с моим собственным отражением в тёмном, грязном, покрытом жирными разводами и мушиными следами кухонном окне.

Там, в потрескавшемся, искажающем стекле, на меня смотрело её лицо.

Не точь-в-точь, конечно. Черты были моими, подростковыми. Но суть, дух, сама сущность взгляда – были те же. Её. Растрёпанные, тусклые, жирные у корней волосы. Бледная, с землистым, нездоровым оттенком кожа. Глубокие, фиолетовые, как синяки, тени под глазами – не от побоев теперь, а от бессонных ночей, выпивки, вечного нервного напряжения и общей, тотальной измотанности душой и телом. Губы – сухие, потрескавшиеся, поджатые в знакомую, горькую, вечно недовольную гримасу опустошения и усталости от всего на свете.

И взгляд. Это было самое страшное. Взгляд.

Пустой, потухший, мёртвый взгляд. В котором не было ни искры любопытства, ни всплеска ненависти, ни проблеска надежды, ни даже интереса к собственному отражению. Только усталость. Только бегство. Всё тот же, знакомый до боли, до судорог, побег, что был всегда в ее глазах, когда она смотрела на меня, в стену, в бутылку, в телевизор. Побег от реальности. Побег от себя. Побег в небытие, в забвение, в тот самый сладкий, ватный туман, который дарил гараж и дешёвый портвейн.

Я смотрела в глаза своей матери. И они смотрели на меня из моего собственного лица.

Ледяной, пронзительный, абсолютно трезвый ужас, острее любого алкогольного огня, глубже любой детской страшилки, пронзил меня насквозь, от макушки до пят. Это был не страх перед внешней угрозой. Это был экзистенциальный ужас узнавания. Ужас прозрения.

Я отшатнулась от окна, как от раскалённого докрасна железа, споткнулась о стул, упала на колени, ударившись локтем об пол. Боль была острой, реальной, живой. Но она не заглушила того, что я увидела.

Я не просто отдалялась от неё. Не просто жила в том же аду, дышала тем же воздухом. Я превращалась в неё. Я убивала в себе ту самую девочку, которая когда-то, в другой, забытой жизни, мечтала о щенке и плакала над разбитым синим ёлочным шаром. Я травила себя тем же самым ядом, от которого так отчаянно, так фанатично, с таким холодным расчётом хотела избавить мир – избавить, уничтожив его носителя.

Моя война. Моя священная, личная война с врагом, с монстром, с источником всех моих бед – обернулась против меня самым чудовищным, самым ироничным, самым нелепым образом. Чтобы уничтожить врага, я переняла его природу. Его методы. Его сущность. Его яды. Его взгляд. Я стала его достойной наследницей. Прямой, законной, кровной наследницей.

Я становилась своей матерью.

***

Я больше не подходила к холодильнику с пузырьком инсулина. Не прикасалась к шприцам. Не вела записей в «исследовательской» тетради. Мой чёрный, химический, титанический по своему замыслу эксперимент был тихо, без фанфар, без выводов, просто окончен. Поставлен на полку. Как неудачный опыт.

Не потому, что я её простила. Никогда.

Не потому, что во мне проснулась совесть или жалость. Их не было.

А потому, что в ту ночь, в грязном, искажённом отражении окна, я поняла страшную, окончательную, железную правду:

Я уже выиграла.

В худшем, в самом ужасном, в самом безнадёжном смысле этого слова.

Я стала её дочерью не только по крови, по документам, по месту жительства в этой проклятой квартире. Я стала ее дочерью по духу. По сути. По будущему, которое медленно, но верно, как ржавчина, проедало мою собственную личность. Я стала тем, кого ненавидела всем своим существом. Больше того: я выкорчевала из себя все живое, все светлое, все «маринкино» (что бы это ни было) и посадила на это выжженное место её черенок. И он приживался. Пускал корни. Давал побеги в виде её взгляда, её усталости, её тяги к забвению.

И это осознание, это прозрение было страшнее любой гипогликемической комы, любой мысли об убийстве, любого страха перед пьяным «папашей» или гопниками из гаража. Потому что смерть, даже самая страшная, – её или моя – это событие. Его можно пережить, перетерпеть, можно умереть, и на этом все закончится. А вот это медленное, верное, неотвратимое, молекула за молекулой, клетка за клеткой, превращение в собственного мучителя, в живое воплощение своего самого страшного кошмара – это была смерть при жизни. Медленная, мучительная, унизительная смерть души. Распад личности. И самое страшное было то, что в какой-то момент, в той ватной апатии после глотка портвейна, это стало почти… комфортно. Знакомо. Как дом.

***

С той ночи я стала потихоньку отдаляться от гаража. Не сразу, не с рывка, не с громкого скандала или гордого заявления – я была уже не та девочка, что могла громко сказать «отойди». Я делала это постепенно, как отвыкают от сильной, но вредной привычки. Сначала пропустила одну тусовку («заболела»), потом другую («уроки»). Стала придумывать отмазки, которые Катя сначала встречала с подозрением, потом с насмешкой, а потом – с равнодушием. В их мире тоже все было зыбко. Сегодня ты свой, завтра – нет. Я тихо сошла с орбиты, и никто особенно не заметил.

Я снова, как раненый, загнанный в самый последний угол зверь, забралась в свои книги. Но теперь читала я не для спасения, не для знаний, не для побега в другие миры. Я читала отчаянно, лихорадочно, впиваясь в строки, выискивая в чужих историях, в судьбах героев, в их выборах и падениях – ответ. Ответ на один, единственный, мучительный вопрос:

Как вырвать из себя эту вросшую, отравленную до самого сердца ветвь? Как убить мать в себе, не убивая себя? Как перестать быть эхом, тенью, бледной копией и снова – или впервые – стать собой?

Если это «я», если та Марина, которая хотела жить, любить, дышать полной грудью, уже почти растворилась, исчезла, стёрлась, как рисунок на песке, – как тогда вернуть её? Возможно ли это вообще? Или я обречена до конца своих дней быть призраком в собственном теле, носящим личину того, кого она ненавидит больше всего на свете?

Готового ответа в книгах, конечно, не было. Там были только чужие боли, чужие победы, чужие катастрофы. Но было медленное, горькое, как полынь, понимание, которое пробивалось сквозь чад отчаяния и запах старых страниц:

Гараж. Эта водка. Эта поза циничного, пьющего отброса. Эта игра в «свою в доску», купленная ценой собственного достоинства и будущего – всё это был тупик. Глухой, вонючий, беспросветный тупик, освещаемый лишь тусклым пламенем буржуйки. Это была не свобода. Не бунт. Не спасение. Это была та же самая клетка, из которой я пыталась сбежать от матери, – только с другими, на первый взгляд более «крутыми» и «своими» решётками. И пахла эта новая клетка не перегаром и немытой посудой, а моим собственным, добровольным, медленным распадом. Забытьём, купленным в кредит у будущего.

Я прекратила свою тайную, химическую войну с матерью. Я сдала позиции, свернула знамёна, похоронила «Оператора» вместе с его безумными, чудовищными планами.

Но настоящая война – самая важная, самая страшная, самая титаническая – только-только начиналась.

И враг в этой войне был уже не на кухне. Не с сигаретой и стаканом в трясущейся руке. Не в больнице, не в гараже, не в кабинете директора.

Враг сидел во мне. Он устроился глубоко, удобно, обжился. Он сросся с моими костями, пропитал кровь, поселился в извилинах мозга. И его голос, тихий, убаюкивающий, рационально – ленивый, звучал на удивление знакомо. Он шептал, когда я пыталась взяться за учебник: «Зачем? Все равно ничего не изменится. Расслабься». Он нашептывал, когда я проходила мимо магазина: «Купи бутылочку. Одна не считается. Станет легче. Забудешь». Он утешал, когда я смотрела в зеркало и видела её черты: «Все так живут. И ты не лучше других. Смирись. Это твоя судьба, твоя кровь, твой крест».

Это был голос моей матери. Голос болезни. Голос капитуляции. Голос того самого ватного, тёплого, смертельного забвения.

И я поняла, наконец-то, всей своей израненной, почти мёртвой, но ещё чего-то жаждущей сущностью, поняла всю чудовищность задачи:

Убить её физически, убрать с глаз долой – это ничто. Детская забава, игра в кукольном домике, по сравнению с титаническим, почти невозможным усилием убить её в себе. Вытравить её голос из своей головы. Ее привычки – из своих рук. Её отчаяние – из своей души. Ее яд – из своей крови. И построить на этом выжженном, отравленном месте что-то свое. Неизвестно что. Но своё.

И я не знала, есть ли у меня на это силы. Не знала, с чего начать. Не знала, осталось ли во мне что-то живое, что можно спасти.

Я знала только одно, с ледяной, неопровержимой ясностью:

Иначе – смерть. Та самая, которая хуже любой комы. Смерть при жизни. Превращение в призрак, в тень, в точную копию того, кого я возненавидела раньше, чем научилась любить.

А за окном, как и всегда в самые важные, самые страшные моменты моей жизни, шёл мелкий, противный, бесконечный ноябрьский дождь.

Глава 9. Мост

Убить её в себе оказалось невозможным. Это было всё равно что пытаться хирургическим путём удалить собственный позвоночник, тронутый некрозом, но всё ещё держащий тело в вертикальном положении. Бесполезно. Невозможно. Самоубийственно. Она въелась в меня глубже костей, превратившись в составную часть моего органического софта. Её равнодушие мутировало в мою эмоциональную глухоту, её зависимость – в мою собственную, изощрённую схему выживания, где каждая доза была маленькой смертью, а каждое утро – воскрешением в том же самом аду. Её грязь, физическая и моральная, стала моим естественным поведением— средой обитания, которую я ненавидела всем нутром, но без которой уже задыхалась, как рыба, выброшенная на берег, тоскующая по мутной, отравленной воде родного болота.

Прошёл год. Два. Время в промозглом ноябре моей жизни растянулось, как жвачка, потерявшая вкус. Я кричала об этом, пьяная, в подворотнях, голос срывался на хрип, но эхо возвращалось ко мне тем же самым материнским, сиплым тембром, искажённым сквозь призму водки и накопленной за годы немой ярости. Звук моего собственного голоса пугал меня. Я работала каждое лето, начиная с девятого класса, на отгрузке овощей, на упаковке, на любой чёрной работе, которую могла найти в этом выцветшем, как старая фотография, городе. Не ради денег – ради доказательства. Руки быстро покрывались ссадинами и синяками, под ногтями застревала чёрная, маслянистая жижа от ящиков, но я носила эти отметины как трофеи, как боевые шрамы в войне против собственной наследственности. «Видите, -мысленно обращалась я к невидимому суду, в котором заседали директор Анна Петровна, бабушка и призрак той, прежней, чистой Марины, – я не паразит, как она! Я могу трудиться до седьмого пота, и пот этот будет пахнуть не перегаром и отчаянием, а усталостью честного, пусть и грязного, человека!»

Но деньги утекали, как вода сквозь ржавое сито моего существования. На дешёвую выпивку для всей компании – плату за вход в их круг не-одиночества. На сигареты, которые были не столько потребностью, сколько пропуском, паролем, визуальным сигналом «своя». На какую-то ерунду – брелоки, фенечки, жвачки, – которая создавала жалкую, мимолётную иллюзию принадлежности к чему-то большему, чем эта липкая подворотня и запах плесени из-под отслоившейся штукатурки. Я скатывалась. По социальной лестнице – вниз, головой вперёд, прямо в ту же самую грязь, из которой когда-то, с таким отчаянием, пыталась выползти. Я чувствовала это кожей, каждое утро, просыпаясь на голом, продавленном матрасе с одышкой и тошнотой под рёбрами – классическим похмельным синдромом, который становился моим новым, естественным состоянием. Я ненавидела себя за это утром, с пустым кошельком, пахнущим мочой и старыми крошками, и ощущением, будто кто-то выскоблил мне мозги ложкой. Но к вечеру, когда солнце садилось за серые крыши, снова тянуло в гараж, к потрескиванию буржуйки и общей бутылке, потому что там хоть не было её, а было забвение. Забвение было тёмным, густым, милосердным и абсолютным. Как смерть, только временная и платная.

Парни… Они меня не интересовали. Вернее, интересовали, но какой-то извращённой, испуганной стороной, будто я смотрела на опасных, непредсказуемых зверей в тесной клетке, понимая, что сама – из того же вольера. Ко мне иногда подбивали клинья – местные пацаны, выросшие в таких же, как моя, неблагополучных семьях, с таким же налётом вечной, немотивированной злости в глазах. Они видели во мне лёгкую добычу: сиротливую, пьющую, беззащитную. В их плоских, насмешливых взглядах читалось не желание, не влечение, а право. Право сильного на слабого. Право волка на овцу, заблудившуюся в своём же стаде. И в эти моменты я испытывала не возбуждение, не любопытство, а стыд. Глубокий, животный, всепоглощающий стыд, от которого хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться. И страх – липкий, холодный. Близость, прикосновения чужих рук казались мне не желанными, а унизительными, ещё одним способом использовать моё тело, как уже использовали мою жизнь, мои мозги, мою душу – без спроса, без смысла, пока не сломается окончательно. Я отшивала их грубо, с матерной бранью, которую переняла у матери и её вечно меняющихся кавалеров, отработанным, автоматическим движением. Внутри же сжималась в комок от омерзения – и к ним, с их наглыми ухмылками и засаленными волосами, и к себе, к этому телу, которое уже казалось мне чужим, испорченным сосудом, достойным только презрения. Я была их отражением. И это было хуже всего.

Так и жила: днём – школа или подработки, где я была безликой серой мышкой, старающейся не отсвечивать; вечером – химически-индуцированное забвение в гараже, где я была своей Мариной, «орлицей», одной из стаи; ночью – возвращение в ненавистный дом, где она, живое воплощение моего самого страшного пророчества, храпела на кухне, раскинувшись на стульях, как выброшенный мешок с костями. Замкнутый круг без начала и конца. Ад, в котором я была одновременно и жертвой, и тюремщиком, и единственным, беспомощным хронистом собственного, методичного падения.

Всё изменил один пьяный, бессмысленный, почти самоубийственный порыв. Не озарение. Не вспышка света. Скорее – акт вандализма против собственной реальности. Была поздняя осень, время, когда грязь на улицах уже не сохнет, а замерзает в уродливые, коричневые, хрустящие под ногами наросты, похожие на струпья на теле города. Мы сидели в гараже, бутылка уже заканчивалась, разговор давно скатился в пошлые, тупые анекдоты, которые я слышала уже тысячу раз и смеялась над ними только потому, что так надо – ритуал поддержания групповой иллюзии веселья. Воздух был густым, тяжёлым от дыма и человеческого дыхания, пахшего пивом, немытой одеждой и безнадёгой. Мне стало невыносимо скучно и тошно – физически тошно. И от выпитого дешёвого портвейна «Агдам», пахнувшего железом и забродившими ягодами, и от этой компании, и от самой себя, от звука собственного смеха – такого же фальшивого, грубого и пустого, как всё вокруг.

И внезапно, почти как вызов, как немой крик, как плевок в эту унылую, беспросветную реальность, в голову пришла мысль, ясная и нелепая до абсурда: «А вот я не такая. Вернее, я не вся такая. И сейчас я это докажу. Я пойду… в библиотеку».

Это было настолько абсурдно, так радикально выбивалось из всего контекста моей жизни последних лет, что даже мои приятели, обычно не отличавшиеся быстрой реакцией, фыркнули хором, приняв это за очередную пьяную блажь, за начало нового, ещё более глупого анекдота. Санёк, вечно хмурый, с лицом, как будто высеченным из гранита вечного недовольства, вытер губы тыльной стороной ладони, заляпанной машинным маслом:

– Ты чего, Мар, обкурилась? Библиотеку с пивнухой спутала? Или мозги уже поплыли окончательно?

Обычно я огрызнулась бы, послала бы его куда подальше с той же монетой. Но в тот момент его слова не зацепились. Они пролетели мимо, как шум ветра. Потому что для меня это мгновенно перестало быть шуткой. Это превратилось в акт тихого, отчаянного саботажа. В бунт. Пойти в святилище тишины и книг, пахнущее нафталином, старой, пыльной бумагой и другим, забытым миром, в пьяном виде, в потрёпанной куртке с оторванной молнией, с сигаретным перегаром, с руками, чьи ногти были обгрызаны до мяса от нервного зуда, – это было кощунство. Настоящее, осознанное осквернение храма. И именно поэтому я пошла. Это был жест. Шатаясь, спотыкаясь о собственные ноги и невидимые бордюры отчаяния, но с каким-то диким, внутренним вызовом, с чувством, будто я совершаю дерзкое, бессмысленное ограбление самой себя – пытаюсь выкрасть у себя же ту девчонку, которая когда-то могла часами сидеть здесь, в тишине, растворяясь в чужих историях.

Городская библиотека была старым, помпезным зданием с колоннами, оставшимся от какой-то другой, почти мифической эпохи – эпохи, где у людей было время и силы на красоту. Я ввалилась в вестибюль, стараясь идти прямо, ощущая, как пол плывёт у меня под ногами волнами, а от тепла и резкой смены атмосферы слегка закружилась голова. Дежурная библиотекарша, пожилая женщина в растянутом свитере цвета грязного снега, с лицом, на котором навеки застыло выражение тихого, профессионального страдания, подняла на меня усталый, осуждающий взгляд. Этим взглядом она, должно быть, провожала осенних мух, падающие листья и таких, как я, – потерянных, вонючих, чужих в этом царстве порядка. Я прошмыгнула мимо, не глядя, направляясь в читальный зал, как будто меня туда вела невидимая, тугая нить ностальгии по самой себе. Мне нужно было просто зайти. Постоять среди этих высоких, молчаливых стеллажей, вдохнуть этот запах – и уйти. Доказав себе… я даже не знала, что. Может, просто что эта дверь ещё не захлопнулась для меня навсегда. Что я ещё могу пересечь этот порог, даже будучи призраком.

Читальный зал был почти пуст, погружён в послеобеденную, сонную дремоту. Пахло пылью веков, краской от раскалённых батарей, источающих сухое, щекочущее в носу тепло, и той особенной, густой, почти осязаемой тишиной, которую не нарушить, а только можно разорвать, как ветхую ткань. Я стояла, прислонившись к холодному, облупленному косяку двери, и смотрела на ряды столов под зелёными, старомодными абажурами ламп. Всё было серым, размытым в моём пьяном, несфокусированном взгляде: и стеллажи, уходящие в полумрак, как туннели в другое измерение, и высокий потолок с потрескавшейся лепниной, и длинные, косые тени в углах, словно съёжившиеся от холода.

И тогда я увидела Его.

Он сидел у высокого окна, залитого последними осенними лучами, жидкими и холодными, как льдинки. Свет падал на его профиль, подсвечивая короткие, аккуратно подстриженные волосы цвета спелой пшеницы, делая их почти прозрачными, сияющими на кончиках. На нём был простой серый свитер с высоким, плотным воротом и тёмные, прямые джинсы, но они выглядели на нём так, словно были сшиты специально под его фигуру, сидели безупречно, подчёркивая стройность, собранность, некую внутреннюю подтянутость. Руки с коротко, под ноль, подстриженными, идеально чистыми ногтями лежали на раскрытой книге – небрежно, но с уверенностью человека, для которого книга – не инородный объект, а естественное продолжение руки. Он читал, слегка наклонив голову, и в этой позе была такая… цельность. Недоступная, законченная, самодостаточная, как хорошая, выверенная фотография или аксиома в учебнике. Изящество без малейшей вычурности. Спокойствие без намёка на скуку или апатию. Он был как живая иллюстрация из той жизни, которую я знала только по обрывкам книг, прочитанных в далёкие, почти забытые школьные годы, когда мир ещё казался местом с правилами: жизнь, где есть внутренний порядок, чистота не как подвиг, а как норма, тишина, предназначенная не для того, чтобы скрывать крики, а для чтения и мысли. Где батареи греют, но не воняют жжёной краской и отчаянием, а свет падает ровно и мягко, чтобы было удобно глазам, а не чтобы подчеркнуть убожество обстановки.

Я замерла, забыв дышать. И тут случилось странное, почти физиологическое чудо. Весь пьяный туман в голове, вся серая, тягучая муть похмелья и безнадёги будто резко сжались, отхлынули к вискам, оставив в центре сознания кристально чистую, болезненно острую точку. Этого парня. Мир вокруг него как будто замедлился, потерял все цвета и звуки, стал размытым, неважным фоном, декорацией низкого качества. Только он был в фокусе, чёткий, ясный, почти режущий глаза своей несовместимостью с окружающей действительностью, с моей действительностью. Он был как образец, занесённый в эту среду из стерильной лаборатории, чтобы подчеркнуть всю её убогость.

А потом я увидела деталь. Из-под высокого ворота его свитера, на шее, чуть выше ключицы, выглядывал тонкий, изящный, едва заметный контур татуировки. Что-то маленькое, тёмное, вероятно, чёрное. Я не могла разглядеть, что именно – веточка, птица, непонятный знак, – но сам факт его существования поразил меня, как удар током. Татуировка. На этом парне, который казался воплощением чистоты, порядка, почти стерильности. Это была не грубая, синяя наколка, какие были у ребят из гаража, кричащая о тюрьме, зоне или глупой, подростковой браваде. Это было что-то другое. Сокровенное. Личное. И этот контраст – строгость, аккуратность внешнего вида и эта скрытая, интимная отметина – ударил по мне с новой, неожиданной силой, вызвав приступ какого-то дикого, неосознанного, физического голода. Не по еде. По чему-то иному.

Во мне что-то ёкнуло, сдвинулось с мёртвой точки, забилось глухо и настойчиво – и это биение не было похоже ни на что, известное мне раньше. Не по-девичьи взволнованное, не с романтическим вожделением из книжек или дурацких сериалов. Оно было с жадностью. С жадностью голодного, одичавшего пса, который, бродя по помойкам, вдруг уловил за толстым, чистым, непостижимым стеклом витрины запах настоящей еды – мяса, до которого никогда не дотянуться, но аромат которого, уловленный одним лишь инстинктом, уже сводит с ума, разжигая в животе огонь безнадёжного, безумного хотения. Меня потянуло к нему магнитом такой необъяснимой, первобытной силы, что я, забыв, где нахожусь, кто я и как выгляжу, сделала шаг вперёд. Пол под ногами больше не плыл. Он стал твёрдым, холодным и беспощадно реальным, напоминая, какое расстояние лежит между нами.

Он почувствовал взгляд и поднял глаза.

Их цвет я не запомнила. В тот момент это не имело значения. Запомнилось выражение. Не испуг, не брезгливость – хотя я ждала именно этого, готовилась к этому, сжимая в кармане кулаки, в которых вдруг выступил холодный, липкий пот. Нет. В его взгляде было лёгкое, спокойное, почти отстранённое любопытство. Как будто он смотрел на редкую, незнакомую птицу, залетевшую в окно читального зала. Не страшную, не желанную, а просто интересную, как природное явление, достойное мимолётного внимания натуралиста. Он молча смотрел на меня секунду, две. Взгляд его скользнул по моей потрёпанной куртке, по лицу, вероятно, бледному и нездоровому, остановился на глазах – и в нём не было оценки. Не было «фу, алкашка» или «бедная-несчастная». Была лишь спокойная констатация: есть объект в поле зрения. Потом его губы тронула едва заметная, неопределённая улыбка – не насмешка, не приветствие, а, пожалуй, вежливая, автоматическая реакция на чужой, пристальный взгляд, социальный рефлекс, – и он снова опустил глаза на книгу, как будто ничего и не произошло, как будто я была тенью, пятном на стене, не заслуживающим больше когнитивных ресурсов.

Это молчаливое, абсолютно безоценочное принятие моего вторжения, или, что было ещё страшнее, его полное, тотальное, беззлобное игнорирование, ударило сильнее любого отпора, любой ругани, любого пинка. От этого удара у меня в ушах действительно возник тонкий, высокий звон, а во рту появился горько – металлический привкус, будто я прикусила щёку до крови, стараясь не выдать своего состояния. Я развернулась и почти выбежала из зала, из библиотеки, на холодный, колючий, пропитанный запахом гниющих листьев и угольной пыли осенний воздух. Сердце колотилось бешено, рвалось из груди, но уже не от алкоголя, не от страха. Оно билось от осознания, ясного, холодного и беспощадного, как лезвие бритвы:

Он – из другого мира. И этот мир закрыт для меня навсегда. Дверь в него не просто заперта – её для меня не существует в принципе.

Но. Но в этом мире… в нём есть татуировки. Маленькие, чёрные, скрытые под воротником дорогого свитера. И это открытие, эта деталь, делала тот мир не просто недосягаемым, а бесконечно сложным, глубоким, полным тайн и противоречий, которые мне никогда не разгадать. Он был не просто «чистым». Он был сложным. И эта сложность манила, как самая запретная из тайн.

Но жажда, проснувшаяся во мне, не утихла. Напротив, она разгоралась с каждым часом, как пожар в сухой траве, подгоняемый ветром отчаяния. В тот же вечер, в гараже, в клубах едкого дыма и под хриплый, бессмысленный смех, я, не выдержав внутреннего давления, этого нового, непонятного зуда под кожей, заговорила о нём. Стараясь ввернуть это как можно небрежнее, между глотками дешёвой, обжигающей горло водки, которая теперь казалась мне особенно мерзкой на вкус.

– Эй, а кто это новенький в нашем городе? – спросила я, глядя на потолок, покрытый паутиной и копотью. – Раньше я его не видела. В библиотеке сегодня сидел. Короткая стрижка, светлые, в сером свитере… такой… чистый. И с татухой на шее, вроде.

Тишина на секунду, нарушаемая только потрескиванием дров в буржуйке и бульканьем жидкости в чьей-то глотке. Потом Санёк, чей отец был шахтёром и чья правая рука всегда была в синих, несмываемых чернилах от угля, фыркнул, выпуская клуб едкого, жёлтого дыма прямо в мою сторону.

– А, это ж Вик, что ли? Приезжий. Да, видел. Такого не спутаешь – ходит, будто мыслями на Марсе. А насчёт тату – хз, не разглядывал я его так близко, не слюнявил. Чего, приглянулся? – В его голосе прозвучало то самое знакомое, глубинное презрение ко всему нездешнему, чужеродному, «не нашего полёта», но и лёгкая, неохотная констатация факта: он другой. Это не обсуждалось. Это было аксиомой, как то, что небо серое, а вода мокрая.

– Точняк, – подхватил другой, Костян, сын какого-то нового начальника с шахты. – Слыхал, папаньку к нам перевели, поднимать план, который мы все годами просирали. Семья вся такая… правильная. Из города. Он сам, говорят, заочник, учится. На учителя чего-то там. Для малышни.

– А сколько ему? – спросила я, делая вид, что просто поддерживаю разговор из вежливости, и закуривая новую сигарету, чтобы руки не тряслись, а голос не дрожал.

– Хрен его знает, – пожал плечами Санёк, разглядывая свой сапог с оторванной подошвой. – Двадцать два, наверное. Чего тебе? Небось, в библиотеку за книгами потянуло? Хочешь тоже тату мудрую какую набить? Надпись «Не родись красивой», а?

Кругом засмеялись, знакомо, по-дружески-грубовато, по-своему тепло. Я покраснела, чувствуя, как жар разливается по щекам, по шее, подступает к самым глазам, но сделала глубокий, обжигающий глоток прямо из горла бутылки, чтобы скрыть смущение, чтобы прогнать эту предательскую краску, эту слабость.

– Да пошёл ты. Просто интересно, новых лиц мало. Все свои, как на ладони.

– Лицо, оно да, – усмехнулся Костян, прищурившись и глядя на меня с ленивым, изучающим интересом. – Но не нашего полёта, сестра. Не нашей стаи. Ты его рядом с нами представляешь? Он ж, поди, водку по праздникам чокается тонкими стопочками, а не из горла, как мы, варвары. И тату у него, небось, не дракон, а какая-нибудь птичка – невеличка. Для красоты. Для понтов. У них там, в городе, это модно.

Смех стал громче, одобрительным. Я ухмыльнулась в ответ, оскалив зубы в знакомой, вызывающей, «гаражной» гримасе, будто разделяя шутку, играя по их правилам. Но внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок, от которого перехватило дыхание и похолодели пальцы. Они были правы. До жуткой, беспощадной, убийственной правоты. «Птичка – невеличка. Для красоты.» В их устах, пропитанных матом, цинизмом и простой, звериной искренностью, это звучало не как описание, а как приговор. Как определение целой, отдельной вселенной, в которую мне вход воспрещён не по приказу, а по самой природе вещей. Я была порождением этого гаража, этой грязи, этого запаха. Он – нет.

За два дня, благодаря сарафанному радио маленького, умирающего города, где любое событие обрастало подробностями быстрее, чем плесень старый хлеб, я знала уже достаточно, чтобы составить скудное, но отчётливое досье.

Вик. 22 года. Приехал из соседнего, более крупного города, который в наших глазах был почти столицей, центром цивилизации. Отец – горный инженер, получил повышение и назначение в нашу дыру, видимо, в наказание или для какого-то карьерного рывка «в полевых условиях». Он сам – заочник педагогического института, учится на учителя младших классов. Живут в новом микрорайоне, в «чешской» панельке, которая у нас считалась верхом благополучия, в хорошей, отремонтированной квартире. Короткая стрижка, аккуратная, неброская, но качественная одежда, ходит в библиотеку и в единственный приличный кафетерий «Ласточка». Никаких гаражевых тусовок, никакого алкоголя в подворотнях, никаких видимых связей с местной шпаной. Чистый. Упорядоченный. Нормальный. И с татуировкой на шее, которую почти никто не видел, что делало его ещё более загадочным, ещё более чужим, ещё более… желанным для моего голодного, извращённого воображения.

И мне, шестнадцатилетней, пахнущей табаком, перегаром вчерашней выпивки и той безысходностью, как пахнет сырой, промозглый подвал, хотелось только одного: познакомиться с ним. Хотя бы просто заговорить. Услышать его голос, направленный на меня. Увидеть, не моргнёт ли он, не сморщится ли от запаха, исходящего от меня. Эта мысль была безумной, самоубийственной, абсурдной. Интуитивно, на уровне того самого животного социального чутья, которое помогает выживать в любой стае, от школьного класса до тюремной камеры, я понимала всё с предельной, мучительной ясностью. Я была для него тем же, чем была для своих благополучных одноклассников в первом классе – вонючей, чужеродной, неприятной вещью, которую стоит обойти стороной, чтобы не запачкаться. «Такая как я» его никогда, ни при каких обстоятельствах не заинтересует. Мы говорили бы на разных языках, даже если бы использовали одни и те же слова. У нас не было и не могло быть общих тем, общих воспоминаний, общего понимания жизни, боли, радости. Между нами лежала пропасть не только в шесть лет (шестнадцать и двадцать два – это целые эпохи в молодости), но пропасть в воспитании, в опыте, в самой ткани бытия, в воздухе, которым мы дышали. Он дышал другим воздухом. Чистым, разреженным, насыщенным возможностями. А я – спёртым, прокуренным, отравленным. И от этого осознания мне хотелось задыхаться по-настоящему.

Но меня тянуло. Необъяснимо, иррационально, с силой, перед которой меркли все страхи, все доводы рассудка, все инстинкты самосохранения. Я не находила для этого чувства подходящего названия. Это была не та влюблённость, о которой мне нашёптывали книги или редкие подруги, мечтавшие о парнях из соседних дворов. Это было тяготение к свету. После стольких лет жизни в подвале собственной души, в смраде материнского существования и в полутьме гаража, его образ, мелькнувший в луче холодного осеннего солнца, стал окном. Окном, в которое вдруг, неожиданно, хлынул ослепительный, чужой, невероятно желанный свет иного мира. Я, как моль, бившаяся о грязную, засиженную мухами лампочку в прихожей, вдруг увидела настоящее солнце. И мне захотелось быть рядом с этим светом. Хотя бы просто постоять в его отблеске, почувствовать его тепло на своей грязной, покрытой мурашками от холода и страха коже, украсть немного этого сияния, этой чистоты, этого покоя для своей замёрзшей, потемневшей, избитой души. И в этой жажде не было ничего знакомого, предсказуемого, «гаражного» – она была абсолютно новой, всепоглощающей и моей, такой, какой я ещё себя не знала. Это было первое за долгое время чувство, которое не было порождено ненавистью, страхом или отчаянием. Оно было… голодом по чему-то иному.

И тогда, в моей голове, привыкшей выживать не силой или умом, а мелкой, бытовой, ежедневной ложью (матери – что денег нет, учителям – что заболела, себе самой – что завтра обязательно будет лучше, что я всё ещё всё контролирую), родился новый, грандиозный, отчаянный и безумный план. Если я не могу быть собой рядом с ним, потому что это «я» – это позор, грязь, вонь и стыд, то… значит, нужно придумать другую себя. Такую, которая могла бы быть ему хотя бы не противна. Хотя бы на пять минут короткого, вежливого разговора. Такую, которая имеет право спросить о книге, которую он читает, о татуировке, которая выглядывает из-под ворота, о чём угодно, что не связано с гаражами, водкой, матерью и вечным, всепроникающим страхом. Мне нужно было создать легенду. Играть роль. Самую сложную роль в моей жизни.

Я стала следить за ним. Не как маньяк, преследующий жертву по тёмным улицам, а как внимательный, дотошный исследователь, с холодным, почти научным, отстранённым интересом изучающий повадки редкого, прекрасного и опасного зверя, занесённого в эти гиблые, богом забытые края по чьей-то чудовищной ошибке судьбы. Я узнала его расписание: библиотека по вторникам и четвергам с трёх до шести, кафетерий «Ласточка» по субботам около двух, иногда неспешные, одинокие прогулки по почти пустому, облетевшему парку. Я стала появляться там. Сначала издалека, с другой стороны улицы, прячась за углом дома или в вонючей подворотне, чувствуя себя шпионом в самом дешёвом, низкопробном шпионском романе. Потом – ближе, в том же читальном зале, за соседним столом, через проход. Я тщательно, с лихорадочным, не знавшим до этого рвением, готовилась к этим «случайным» встречам. Каждая из них была для меня спектаклем в одном акте, где я была и режиссёром, и единственной актрисой, и строгим критиком в одном лице.

И вот здесь началась настоящая, каторжная, изнурительная работа над собой. Работа, по сравнению с которой подъём ящиков на складе казался детской забавой, отдыхом. Я мылась с особым, почти религиозным, фанатичным усердием, воруя у матери её дешёвое, пахнущее едкой химией мыло «Хозяюшка» и пытаясь смыть с кожи и волос не только въевшийся запах дыма, пота и дешёвого портвейна, но будто саму липкую, невидимую плёнку гаража, этого мира, этой жизни. Я терла кожу до красноты, до боли, пока она не начинала скрипеть, словно чистая посуда. Я находила в своём скудном, вечно немытом, пропахшем затхлостью и отчаянием гардеробе самые чистые, наименее потрёпанные вещи: старые джинсы, которые ещё не протёрлись на коленях до дыр, тёмную, бесформенную водолазку, чей воротник не был ещё разлохмачен до состояния мочалки. И я их стирала. Сама, в ледяной воде в раковине, когда мать уходила в запой или засыпала тяжёлым, пьяным, беспамятным сном. Я тёрла ткань куском того же мыла, пока пальцы не немели от холода и не покрывались белыми, болезненными морщинами, а потом полоскала, выжимала изо всех сил, вешала сушиться на холодном, продуваемом всеми ветрами балконе, рискуя, что их может сорвать внезапный порыв ветра или – что было страшнее – заметить мать, проснувшаяся среди ночи за стаканом воды или очередной дозой забвения.

Она заметила. Не сразу, но заметила. Её алкогольный радар, настроенный на любое отклонение от привычного, грязного, предсказуемого распорядка, дал сбой, но в конце концов сработал. Однажды утром, когда я, вымывшись и надев свою «чистую» водолазку, пробиралась на кухню за чаем, она подняла на меня мутные, отёчные глаза, в которых плавала тупая, звериная подозрительность.

– Чего это ты стиркой занялась? – спросила она, голос хриплый, будто наждачная бумага. – Запах от тебя мыльный, как из публичного дома после генеральной уборки. Или любовник появился? Какой-нибудь нищеброд из вашего гаража, который любит, чтоб от баб не воняло? Хочет, чтоб ты пахла, как приличная?

Я промолчала, стиснув зубы до боли, чувствуя, как привычная, знакомая, горячая волна ненависти и отвращения подкатывает к самому горлу, грозя вырваться наружу потоком такой же грязной, матерной брани, какой она сама всегда пользовалась. Но я сглотнула её, протолкнула обратно в тёмную, глубокую яму внутри, где копилось всё самое страшное. Я не могла позволить ей, этому живому воплощению всего, от чего я бежала, от чего пыталась отстроить хрупкую дамбу, испортить это, моё единственное, безумное, хрупкое начинание. Это было моё. Только моё. Моя тайная война за спасение. Или за новую, более изощрённую форму самоуничтожения – я ещё не поняла.

– Воду попусту транжиришь, – буркнула она, отворачиваясь и наливая себе в стакан чего-то мутного из-под крана. – За коммуналку потом платить будешь сама, умница. Я тебе не благотворительница. И мыло кончилось. Купишь новое. На свои, раз такая чистюля выискалась.

Я научилась игнорировать её. По-настоящему. Её ядовитые комментарии, её вечные, монотонные жалобы на жизнь, на здоровье, на меня, её пьяное, бессвязное бормотание стали для меня лишь фоном, белым шумом, дополнительным, лишним подтверждением того, от чего я с такой отчаянной, безумной силой пыталась убежать. Она была моим живым антипримером. Мотиватором через отвращение.

Я тренировалась перед крошечным, потрескавшимся, засиженным мухами зеркалом в прихожей, которое показывало мне лишь обрывки лица. Говорить тише, мягче, растягивая слова, стараясь убрать сипоту от сигарет и вечного, стального напряжения, засевшего в горле. Я вылавливала из памяти редкие, услышанные по телевизору или в далёкие, «школьно – отличницкие» годы нормальные, книжные, «интеллигентные» слова, заменяя ими привычный, грубый, вылетавший сам собой мат, который был для меня не руганью, а частью речи, как предлог или союз, естественным способом выразить любую эмоцию. Я училась смотреть в глаза не исподлобья, не бросая быстрый, враждебный, проверяющий взгляд, как делала это всегда со всеми – с учителями, с Катей, с матерью, с парнями в гараже, – а прямо, чуть приподняв подбородок, заставляя себя удерживать контакт хотя бы на три секунды. Это давалось невероятно трудно, это было мучительно, почти физически больно. Прямой взгляд ощущался как опасность, как подчинение, как акт агрессии одновременно, и внутри всё сжималось в тугой комок животного страха, требуя немедленно опустить глаза, отвернуться, уйти, спрятаться. Но я заставляла себя. Стиснув зубы до хруста и сжав кулаки за спиной так, что ногти впивались в ладони.

Самым сложным, почти неподъёмным, была осанка. Моё тело, моя плоть, годами привыкшие сжиматься, сутулиться, прятаться, делаться меньше – от холода в нетопленой квартире, от взглядов прохожих на улице, от всего мира в целом, – сопротивлялись новым командам. Плечи сами стремились вперёд, сближаясь, будто пытаясь защитить грудную клетку, спина горбилась сама по себе, голова втягивалась в шею, как у испуганной черепахи. Я ловила себя на этом десятки раз за день – стоя в очереди в столовой, идя по улице, сидя на уроке, – и с внутренним усилием, почти с физической болью, расправляла плечи, вытягивала шею, стараясь почувствовать воображаемую нить, тянущую макушку вверх, к потолку. Ходить, не ссутулившись, не переминаясь с ноги на ногу, как затравленный зверь, а ровно, спокойно, с какой-то внутренней собранностью, было всё равно что носить на спине невидимый, тяжёлый, давящий на рёбра корсет из чужих, выдуманных мною же ожиданий.

Но странное дело: я не чувствовала тоски по простоте, по грубой, неприкрытой искренности гаража. Там можно было не играть, быть собой – грязной, злой, пьющей, циничной, разбитой. Но эта «себя», этот образ, который ещё недавно был единственно возможным, единственно честным, теперь, на фоне того призрачного, сияющего идеала, что я увидела в Вике, вызывала во мне не привычную жалость, смирение или усталую покорность, а острое, жгучее, новое чувство – презрение. Я смотрела на своих приятелей в гараже, на их плоские, пошлые шутки, на бутылки, которые ходили по кругу с тупым, ритуальным упорством, на потолок, покрытый чёрной, маслянистой копотью, и думала с холодной, жестокой ясностью: «Я лучше этого. Во мне есть что-то ещё. Должно быть. Иначе зачем всё это? Зачем эта мучительная игра?» Это «что-то» было хрупким, призрачным, как мираж в пустыне, но оно было. Это была та самая грация, уверенность, внутренний стержень, к которым я, казалось, тянулась инстинктивно, как растение тянется к солнцу, даже если оно растёт в подвале. Тянется к нужному свету, думала я. А в гараже – тьма. Густая, уютная, всепрощающая, тёплая тьма. И в этой тьме мне больше не было места. Я стала чужой и там. Чужой самой себе.

Это была сложнейшая роль в моей жизни. Роль нормального человека. Роль той, кем я, возможно, могла бы стать, если бы родилась в другой семье, в той чистой, светлой, упорядоченной вселенной, где жил Вик. Мостом в этот мир, в эту роль, должна была стать ложь. Великолепная, отчаянная, тотальная ложь. Ложь как образ жизни. Ложь как акт творения новой личности.

И вот однажды, в библиотеке, когда моё сердце колотилось так бешено и громко, что мне казалось, его стук слышен на весь зал, будто кто-то отчаянно бьёт молотком по старому, пустому деревянному бочонку, я набралась духу. Вик сидел на своём привычном месте у окна. Я, держа в руках первую попавшуюся с ближайшей полки книгу (оказалось, сборник Ахматовой – ирония судьбы или подсознательный выбор?), прошла мимо его стола и, рассчитав движение, «случайно» уронила её на край стола с глухим, неожиданно громким стуком, который эхом разнёсся в тишине.

Он поднял взгляд. Те самые глаза, цвет которых я всё ещё не могла запомнить (серые? зелёные? карие – нет, не карие), но выражение которых уже знала наизусть – спокойное, незаинтересованное, нейтральное, как поверхность глубокого, неподвижного лесного озера в безветренный день.

– Извините, – прошептала я, стараясь, чтобы голос звучал не сипло от дикого волнения, а просто тихо, сдержанно, почти интеллигентно, как у библиотекарши. В горле першило, язык казался ватным, чужим.

– Ничего страшного, – он улыбнулся. Та же самая лёгкая, вежливая, безличная улыбка, что и в наш первый, безмолвный контакт. Без тепла, но и без холода, без раздражения. Просто констатация факта: вы уронили книгу, я это заметил, инцидент исчерпан, мир не рухнул.

Я подняла книгу, чувствуя, как ладони моментально стали влажными и холодными, как у покойника. Сделав вид, что рассматриваю корешок, чтобы выиграть секунду, стабилизировать дыхание, я спросила, чуть повысив голос до того уровня, который я считала «нормальным», но всё ещё тихого, почти библиотечного:

– Это… это интересная? Я тоже хотела что-то взять по этой теме… по современной поэзии. – Я чуть не подавилась собственной наглостью и невежеством. «Современная поэзия» – я выловила это словосочетание из каких-то давних, школьных обрывков, из разговоров Анны Георгиевны. Ахматова, насколько я помнила, была давно.

Он посмотрел на название. Потом его взгляд, быстрый и внимательный, скользнул по моим рукам, задержался на обгрызенных, неровных ногтях, на сухой, покрасневшей от холода и мыла коже, но не выразил ровным счётом ничего – ни брезгливости, ни жалости, ни интереса. Он сам положил свою книгу, чтобы освободить руки, и я мельком, жадно, украдкой увидела название на обложке: «Философия экзистенциализма». Я не имела ни малейшего, даже самого смутного, школьного представления, что это такое. Слово звучало пугающе, сложно, безнадёжно умно и невероятно важно. Оно было ключом. К нему. К его миру.

– Ахматова – это скорее серебряный век, – мягко, без упрёка, почти педагогически поправил он меня. Голос у него был ровным, негромким, без нашей местной, растянутой, с придыханием и хрипотцой, манеры говорить. Он произносил слова чётко, ясно, будто они были отлиты из чистого металла. – Но это прекрасный выбор. А вот это… – он слегка кивнул на свою книгу, – довольно тяжело для начала. Но если интересуетесь вопросами бытия, смысла…

– Да, смысла… – я кивнула слишком быстро, нервно, чувствуя, как лицо заливает горячая, предательская волна стыда за своё невежество, за эту жалкую, прозрачную, как паутинка, попытку казаться умнее, глубже, сложнее, чем я есть на самом деле. Но он, кажется, не заметил подвоха. Или сделал вид, что не заметил, из вежливости, из врождённой тактичности. Его внимание, похоже, привлекло что-то другое. Он поправил рукой прядь волос у виска, откинув её назад, и я снова, как в тот первый раз, увидела его руки. Идеально чистые. Белые, с ровными, чёткими суставами. Никаких заусенцев, никаких следов физической работы, ни пятен, ни ссадин, ни шрамов. Ногти ровные, коротко подстриженные, с аккуратными, белыми лунками. Руки человека, который не стирает в ледяной воде, не таскает тяжёлые, рваные ящики, не царапается о ржавое железо гаража, не сжимает в кулаке бутылку или чей-то воротник в драке. Руки из того другого мира, где усталость пахнет не потом и страхом, а, возможно, кофе, бумагой и тишиной библиотек.

– Попробуйте начать с «Постороннего» Камю, – посоветовал он, возвращаясь к разговору, как будто он и правда имел значение, как будто это был обычный, нормальный разговор двух людей, интересующихся литературой. – Он более… доступен для первого знакомства. И есть в соседнем зале, в отделе зарубежной литературы. Слева от входа, третий стеллаж.

– Спасибо, – выдохнула я, едва слышно, голос снова подвёл, став сиплым, и поспешила уйти, унося с собой сборник Ахматовой, который теперь был мне нужен не как книга, не как стихи, а как доказательство, как реквизит, как материальное, осязаемое подтверждение того, что этот разговор действительно произошёл. Что я смогла. Пусть на пять секунд. Пусть изображая кого-то другого.

Я вышла на крыльцо библиотеки и прислонилась к холодной, шершавой, облупленной стене, закрыв глаза. Осенний ветер бил в лицо, но я его почти не чувствовала. Я чувствовала себя одновременно триумфатором, совершившим невозможное, и мошенницей самого низкого, жалкого пошива. У меня кружилась голова, но уже не от алкоголя, не от усталости. Это был головокружение от падения в новую, неизведанную бездну. Первый, крошечный, микроскопический контакт. Для него – ничего не значащая, минутная вежливость, пара стандартных, обезличенных фраз, забытых, вероятно, ещё до того, как я скрылась за дверью. Для меня – всё. Доказательство, что моя ложь, моя игра, моя новая, выстраданная личина – работает. Что я могу казаться той, кем не являюсь. Что я могу произнести слова «серебряный век» и не сгореть на месте от стыда и позора. И что эта ложь – единственный, хрупкий, ненадёжный, но всё же ключ, который может хоть на миллиметр, хоть на крошечную щёлочку приоткрыть дверь в тот мир, в ту реальность, куда мне так отчаянно, так безнадёжно хочется.

Я не думала тогда о дружбе. Мысль о чём-то большем, о чём-то личном, близком, даже не приходила в голову – она была слишком чудовищной, немыслимой, как мысль о дружбе с ангелом или инопланетянином. Я хотела просто быть рядом. Научиться дышать этим другим воздухом, который, как мне теперь казалось, исходил от него – чистым мылом, крахмалом от свежевыглаженной ткани, лёгкими, едва уловимыми духами с запахом зелени и чего-то ещё, неуловимого, возможно, просто чистотой. Украсть немного этого света, этой тишины, этого абсолютного, непоколебимого спокойствия, чтобы согреть свою замёрзшую, испачканную, избитую жизнь душу. Хотя бы на время. Хотя бы до следующего вечера, когда реальность снова навалится всей своей грязной, пьяной, беспросветной тяжестью.

Но эта игра, я чувствовала это кожей, каждым нервом, была смертельно опасной. Чтобы поддерживать ложь, чтобы она не развалилась при следующей, даже мимолётной встрече, мне пришлось действительно взять «Постороннего» Камю в соседнем зале. И не просто взять для вида, для поддержания легенды, а попытаться его прочесть. Сидя дома, при тусклом, жёлтом свете голой, висящей на проводе лампочки, пока мать храпела в другой комнате тяжёлым, хриплым храпом, а за окном выл осенний ветер, гоняя по асфальту пустые банки и обрывки газет, я вчитывалась в странные, отчуждённые, будто высеченные из камня строки, почти ничего не понимая поначалу, но ловя отдельные фразы, обрывки мыслей, которые отзывались во мне чем-то тёмным, глубинным и жутко, до мурашек, знакомым. «Сегодня умерла мать. Или, может быть, вчера – не знаю.» Эта фраза, холодная, плоская, отстранённая, заставила меня замереть, отложить книгу и долго, невидящим взглядом смотреть в потолок, покрытый паутиной и трещинами, чувствуя, как что-то леденящее, словно поток ледяной воды, медленно ползёт по спине. Потом я взяла ещё книги. Не только для видимости, для поддержания легенды. Мне нужно было наполнять эту новую, придуманную, пустую личность хоть каким-то содержанием, иначе она была пустой скорлупой, картонным макетом, который развалится от первого же прикосновения реальности, от одного неловкого вопроса. Мне нужны были знания как щит, как словарь для моей роли.

Мне пришлось меньше пить. Это было невероятно, мучительно трудно, почти невозможно. Алкоголь был самым простым, самым быстрым, самым доступным и дешёвым способом заглушить всё: и стыд, и вечный, подспудный страх, и ненависть к себе и к миру, и скуку, и всепоглощающую пустоту. Но с перегаром, с мутным, несфокусированным взглядом, с трясущимися руками и замедленной, заплетающейся речью моя легенда о «девушке, интересующейся смыслом бытия и серебряным веком», рассыпалась бы в прах при первой же, даже самой короткой встрече. Я пила теперь реже, только в самые трудные, самые чёрные дни, когда терпеть уже было невмоготу, и то немного, тщательно скрывая следы, жуя жвачку, пряча глаза за тёмными очками или под опущенными веками.

Мне пришлось по-настоящему, не для показной игры, а для выживания в этой игре, следить за речью, за манерами, даже за тем, как я ем, если случалось перекусить в том же кафетерии «Ласточка», где он, по расписанию, мог появиться. Это была постоянная, изматывающая, ежедневная, ежеминутная работа над собой. Над своим телом, над своим языком, над своими мыслями, над каждым жестом, каждым вздохом, каждым движением глаз. Я выправляла себя, как кривое, сучковатое дерево, с силой, от которой, казалось, трещали кости и рвались связки. Я убивала старую Мариинку – не через ненависть, а через методичное, пошаговое замещение.

И тут произошло самое неожиданное, почти мистическое. Вик, сам того не ведая, даже не подозревая о моём существовании как о чём-то большем, чем случайная, малознакомая, странноватая девушка из читального зала, стал моим самым строгим, самым безжалостным и самым эффективным воспитателем. Не бабушка с её вечными, бесплодными, полными вины упрёками и причитаниями о потерянной чести семьи. Не учителя в школе с их формальными, казёнными, оторванными от жизни нотациями, которые я давно научилась пропускать мимо ушей, как дождь мимо зонта. А он. Его спокойный, безоценочный, но абсолютно ясный, как горный воздух, взгляд. Его чистота, которая была не фанатичной, не показной, а естественной, как дыхание. Его инаковость. Его принадлежность к другому, лучшему миру. Вот что заставляло меня отползать от своего болота, отряхиваться от липкой, въевшейся в поры грязи и, превозмогая боль, усталость и отчаяние, пытаться идти дальше, выше, к какому-то призрачному свету. Я начала убивать в себе мать не через слепую, разрушительную ненависть или через жалкое, карикатурное подражание кому-то, а через попытку стать её полной, радикальной, тотальной противоположностью. И делала я это не ради какого-то абстрактного «лучшего будущего», не ради спасения души, о которой я не думала, не ради одобрения взрослых. А ради призрачного, хрупкого, почти невозможного шанса быть допущенной в свет его присутствия ещё на один раз, ещё на пять минут разговора, ещё на один обмен ничего не значащими, но для меня – священными – фразами о книгах, о смыслах, о чём-то большем, чем выживание.

Конечно, страх разоблачения висел надо мной постоянно, каждый день, каждую минуту, как дамоклов меч на тончайшем, звенящем от напряжения волоске. Что, если он однажды, случайно, пройдёт мимо моего дома? Увидит мою мать, выходящую на крыльцо с бутылкой в руке, в грязном, засаленном халате, с опухшим, землистым лицом и мутными глазами? Услышит, как меня окликают с другой стороны улицы Санёк или Костян своим привычным, грубым, несущимся через всю улицу голосом: «Эй, Марина, иди сюда, выпьем! Чего вырядилась как чужая? Опять в свою библиотеку?» В нашем маленьком, скучном, как проржавевшая консервная банка, городе, где все всех знали в лицо, а слухи и сплетни разносились мгновенно, как пожар в сухой траве, это было не просто возможно – это было неизбежно. Одна неосторожная фраза, один случайный свидетель, одна мельчайшая деталь, выбивающаяся из тщательно созданного образа, – и всё. Моя хрустальная, выстраданная, вылепленная по крупицам из грязи и лжи легенда разбилась бы вдребезги о суровую, беспощадную реальность, и под её осколками оказалась бы я – та же самая, вонючая, жалкая, грязная Мариинка из гаража и проклятой квартиры, пытавшаяся примазаться к чужой чистоте, как паразит.

Но я надеялась на чудо. На какую-то слепую, волшебную силу, на слепоту случая, которые позволили бы этим двум мирам – его светлому, упорядоченному, стерильному и моему тёмному, хаотичному, ползучему, как плесень, – никогда, ни при каких обстоятельствах не пересечься, не столкнуться, не признать друг в друге антиподов. Я строила между ними высокую, глухую, непреодолимую стену из книг, которые я не всегда понимала, из чистых, хоть и старых, вылинявших воротников, из вымытых с ворованным мылом волос, из тихого, поставленного перед потрескавшимся зеркалом голоса, из прямой, но вечно ноющей спины. И за этой стеной, в тишине и невероятном, сжимающем внутренности напряжении, я отчаянно, с зубами, стиснутыми от усилия, пыталась вырастить новую себя. Хрупкий, тепличный, неестественный росток другой жизни. Росток, которому не суждено было пустить корни в моей почве, но который я поливала своей ложью, своим отчаянием и своей новой, странной, болезненной надеждой.

Я ещё не знала, куда заведёт меня эта узкая, скользкая, опасная тропа, вымощенная ложью, отчаянием и жаждой света. Я не знала, что цена за право стоять в этом свете, даже на самой дальней, холодной окраине, окажется самой высокой в моей жизни. Что мост, который я строила над бездной своего прошлого, настоящего и, казалось, будущего, может в любой момент, от одного неверного шага, одного дуновения правды, обрушиться, погребя под своими обломками и меня, и все мои жалкие, наивные, безумные надежды. Но в тот момент, в свои шестнадцать лет, стоя перед той бездонной, ледяной, казавшейся непреодолимой пропастью, что пролегла между мной и им, между моим миром и его миром, между тем, кто я есть, и тем, кем я отчаянно хотела казаться, я сделала единственный возможный для своего выживания, для сохранения хотя бы видимости рассудка и смысла выбор: я решила построить этот мост. Хрупкий, ненадёжный, висящий над пустотой на тонких, невидимых миру, но для меня – стальных тросах самообмана, упрямства и голода по чему-то настоящему.

Мост из непрочитанных, но взятых в библиотеке книг с умными, пугающими названиями. Из чистой, хоть и старой, выстиранной в ледяной воде и выглаженной утюгом с чужого балкона одежды. Из вымытых с ворованным мылом, пахнущих химией, а не дымом, волос. Из тихого, поставленного перед зеркалом голоса, который ещё дрожал, но уже не срывался на хрип. Из прямой, непокорной спины, которая болела по ночам, напоминая о цене. Мост из самой отчаянной и одновременно самой великолепной, грандиозной лжи, которую я когда-либо в своей жизни придумывала и в которую начинала верить сама, потому что иначе – было нечем дышать.

Мост к нему. К свету в конце тоннеля. К той маленькой, чёрной, таинственной татуировке на его шее, которая манила и пугала меня одновременно, как обещание другой, по-настоящему своей, сокровенной, живой и недоступной тайны.

Глава 10. Изнанка и свет

Типичный вторник начинался не с похмелья – это было бы слишком просто, слишком в духе прежней жизни, которая теперь казалась чужой, как старый, пропахший потом и дымом свитер. Нет, он начинался с боли. Но и это слово было слишком грубым, слишком общим. Это был целый спектр тонких, целенаправленных мучений, словно внутри меня поселился холодный, внимательный мучитель, знающий каждую уязвимую точку.

Боль была острой, прицельной. Она стучала в висках тяжёлыми, тупыми ударами от постоянного, не отпускающего напряжения – напряжения быть начеку, не сорваться, не выдать себя ни жестом, ни взглядом. Она впивалась иглами в спину вдоль позвоночника, протестуя против непривычно прямой, почти деревянной осанки, которую я пыталась сделать своей второй кожей. И самая странная, самая предательская боль жила в пальцах. Они, эти верные солдаты прошлого, сами собой, помимо моей воли, стремились сжаться в знакомый, твёрдый, готовый к удару или к бутылке кулак. И мне приходилось насильно, с почти физическим усилием, расслаблять их, разжимая ладонь за ладонью, укладывая на колени как невинные, беспомощные вещи. Каждое утро было маленькой битвой с собственным телом, с его мышечной памятью, хранившей все унижения и всю грубость прожитых лет.

Я вставала в ту серую, беззвучную пору, когда ночь уже отступила, но день ещё не осмелился заявить о себе в полную силу. Раньше матери. Это было священным правилом. Пока в квартире царила тяжёлая, спёртая тишина, особого рода тишина – не пустая, а густо наполненная. Она была пропитана перегаром вчерашнего, старым несчастьем, впитавшимся в обои, и тем специфическим запахом безнадёжности, который невозможно проветрить. Воздух был густым, почти вязким, им трудно было дышать, он ложился на лёгкие свинцовой плитой. Я пробиралась сквозь него на цыпочках, как диверсант по вражеской территории.

Первым делом – в крошечную, обшарпанную ванную. Она была моей первой крепостью, местом, где можно было хоть на минуту отгородиться. Я включала воду – не ту, тёплую, которая будила ласково, а ледяную, из-под крана, который всегда подкапывал ржавой слезой. Вода была шоком, казнью, откровением. Она заставляла вздрагивать всем телом, цепенеть, а потом – просыпаться на самом деле. Не то поверхностное, сонное пробуждение, а то, что происходило где-то в глубине сознания, как вспышка во тьме. Я умывалась, и вода стекала по лицу, смывая не столько грязь, сколько прилипший ко сну тяжёлый налёт беспросветности.

Потом я смотрела в зеркало. Оно было замыленное, с полоской ржавчины внизу, как вечный траурный креп. В нём отражалось лицо. Ещё детское по мягкости овала, по незаконченности черт. Но глаза… Вокруг глаз уже лежала взрослая, вдавленная усталость. Не та, что приходит после бессонной ночи, а та, что въедается в кожу на годах, от непосильной ноши, от постоянной настороженности, от необходимости быть сильнее, чем ты есть. «Не такое, – думала я, вытираясь жёстким, колючим полотенцем, оставляющим на коже красные полосы. – Другое». Это «другое» было одновременно и надеждой, и приговором.

Иногда, глядя на себя в это мутное стекло, я ловила себя на странном, раздвоенном ощущении. Будто я не просто смотрю на своё отражение, а наблюдаю за кем-то посторонним, за подопытным объектом, который нужно изучить, проанализировать и исправить. Этот холодный, безжалостный голос внутри, который я сама же и породила своим отчаянным желанием стать другой, я называла про себя «Оператором». Он был моим внутренним надзирателем и моим же союзником в войне против себя прежней. Он фиксировал провалы, планировал стратегии и не давал расслабиться ни на секунду.

Оператор включился. Объект: собственное отражение. Задача: нейтрализовать признаки усталости, придать чертам выражение «спокойной задумчивости», а не «загнанной твари». Сопротивление материала крайне высокое.

Потом – чай. Ритуал, заменявший молитву. Не чёрный, густой как смола, терпкий и горький, который пила мать, прихлёбывая его из гранёной кружки между сигаретой и бранным словом. Нет. Зелёный, травяной, ворованный у бабушки когда-то из забытой, пыльной пачки в дальнем шкафу. Бабушка, та самая, чьё существование было таким же призрачным в этом доме, как и мои надежды, говорила, он «очищает душу». Я не верила в очищение душ – моя казалась насквозь пропитанной той же копотью, что и стены нашей кухни. Но ритуал был важен. Сама процедура: нагреть чайник (тихо – тихо, чтобы не скрипнул), насыпать в кружку жёлто – зелёную россыпь, залить водой, наблюдать, как листочки разворачиваются, отдавая воде свой бледный, травянистый цвет. Я пила его, стоя у холодного, запотевшего изнутри окна. Стекла были в разводах и вечной уличной грязи. Я смотрела на грязный, заваленный ржавым хламом и облупившимися снегирями двор – колодец и представляла.

Воображение было моим главным оружием и моей главной мукой. В это же самое время, думала я, Вик, наверное, только что проснулся. Не от дикого звонка будильника, а от мягкого света, пробивающегося сквозь жалюзи. Он потягивается в чистой, просторной постели, идёт в свою ванную, где всё блестит и пахнет чем-то свежим, цитрусовым. А потом – на кухню. Светлую, пахнущую не жареным луком и тоской, а кофе, свежей выпечкой, порядком. Он наливает себе чашку какао или, может, того самого кофе, что варят в турке, и садится за стол, заваленный не пустыми бутылками, а книгами, тетрадями, ноутбуком. И тишина там другая – не спёртая и угрожающая, а полная, уверенная, творческая. Эта картина жгла меня изнутри сладкой и одновременно горькой завистью. Она была таким ярким, таким недостижимым светом в конце моего тёмного тоннеля, что иногда хотелось просто закрыть глаза и отказаться от этой погони. Но я не могла.

Оператор докладывает: фантазийный модуль работает на пределе. Создаваемые образы чужого быта становятся навязчивыми, мешают концентрации. Но отключить нельзя – они являются основным мотиватором. Парадокс.

Затем начинался самый важный, самый ответственный этап – подготовка оболочки. Я не просто одевалась. Я облачалась в доспехи для невидимой войны. Я доставала из тайника (щель между стеной и старым шкафом) свои «лучшие» вещи: джинсы, выстиранные до безжизненной, выцветшей синевы, и тёмную, почти чёрную водолазку. Её растянутый воротник, вечный свидетель бедности, я отпаривала над кастрюлей с кипятком, рискуя обжечь лицо и руки, но зная, что складка, морщина, мельчайший намёк на неряшливость сейчас – смерти подобны. Одевалась я, затаив дыхание, ловя каждый шорох в квартире, каждое движение за тонкой стенкой, боясь разбудить спящего зверя в соседней комнате. Одежда должна была сидеть безупречно, но не вызывающе. Быть скромной, но не убогой. Это был тончайший баланс, который я училась чувствовать кожей.

Потом – волосы. Раньше я мыла их раз в неделю, когда уже становилось стыдно. Теперь – через день, а то и каждый день, тратя на шампунь и, украдкой, на бальзам последние жалкие копейки от случайных подработок – разгрузки вагонов, мытья полов в соседнем подъезде. Вода стекала тёмной, почти чёрной, смывая с волос не только грязь, но и запах гари, табака, безысходности. Мать чуяла перемену, как животное чует погоду, ощущая сдвиг давления в самом воздухе. «Опять воду жрёшь! Накрасилась, шлюха? Для кого?» – шипела она, когда заставала меня с мокрой головой. Её голос был хриплым от сигарет и утренней желчи. Я молчала. Молчание стало моим новым, самым прочным щитом, куда более надёжным, чем любая грубость или крик. Я оборачивалась в него, как в плащ – невидимку, скрывавший от мира мою дрожь, мой страх, мою ненависть.

Но главным полем битвы, самой настоящей ежедневной окопной войной, были руки. Мои руки. Я смотрела на них, и они были для меня отдельными существами, живыми летописями всего, от чего я бежала. Руки, которые знали точный, отдающий в плечо вес ящика с гниловатой, скользкой капустой на рынке. Руки, помнившие шершавую, натёртую до волдырей рукоятку лопаты, когда мы вчетвером пытались вскопать под огород клочок земли у заброшенного завода. Руки, которые на ощупь, в полной темноте, могли найти холодное, скользкое горлышко бутылки и открыть его одним движением. Руки с безжалостно обкусанными, в кровь, ногтями. С загрубевшими, узловатыми суставами, расширенными от непосильной работы. С вечными мелкими царапинами и ссадинами, которые не успевали зажить, потому что на смену одной грубости тут же приходила другая.

Я объявила им тотальную войну. Это была не гигиена, а санация. Я сперла у бабушки, не глядя ей в глаза, старые маникюрные ножницы с затупившимися концами и дешёвую, жёлтую пилочку, которая крошилась, оставляя на ногтях неровные зазубрины. Сидя на краю своей продавленной кровати, под слабым, мерцающим светом уличного фонаря, пробивавшегося сквозь грязное окно, я превращалась в хирурга. С маниакальной, болезненной тщательностью я срезала каждую заусеницу, каждую грубую частичку кожи, иногда до крови, но это была хорошая, чистая боль. Я подпиливала каждый ноготь, стараясь придать им хоть какую-то овальную, аккуратную форму, а не просто коротко и коряво обгрызть, как делала раньше в приступе нервозности.

Но самым сложным было выскабливание. Из-под ногтей, из этих маленьких полукружий, я выковыривала чёрную, въевшуюся каёмку – неумолимые остатки прошлой жизни. Это была не просто грязь. Это была грязь гаража, смешанная с машинным маслом, это была земля с огорода, это была сажа от костра, это была пыль от старых ящиков. Каждая крупинка была свидетельством, уликой против меня. Я скоблила её кончиком ножниц, скрипя зубами от отвращения и решимости. Потом втирала в красную, воспалённую кожу крем. Тоже бабушкин, дешёвый, в пластиковом тюбике, пахнущий приторными, химическими розами, от которых слезились глаза. Руки от этого становились чуть менее шершавыми, чуть мягче, на время. Но они никогда, ни за что не стали бы такими, как у Вик. Я видела его руки мельком в библиотеке – длинные пальцы, ровные, чистые ногти правильной формы, гладкая кожа без единого шрама или мозоля. Мои руки навсегда остались бы руками работяги, просто чуть ухоженными, прибранными. Они выдавали бы меня с потрохами при первом же близком контакте. Но я боролась. В этой войне не было места сомнениям. Каждый срезанный заусенец был маленькой, но важной победой. Каждое подпиленное ногтевое ложе – завоёванной, отвоёванной у судьбы территорией. Это была геополитика моего тела.

Оператор фиксирует: тактическая задача «маскировка рук» выполняется с переменным успехом. Внешние признаки нивелированы на 70%, но тактильные ощущения, мышечная память остаются. Риск разоблачения при рукопожатии – высокий. Избегать физического контакта.

Запах. Это была отдельная дисциплина, целая наука конспирации. От меня должно было пахнуть нейтрально. Абсолютно ничем. Или почти ничем. Чистым телом, простым, дешёвым детским мылом. Может, едва уловимо, самым краем обоняния, тем самым розовым кремом. Но это была допустимая, почти «девичья» нота. Никакого табака. Никакого дыма, прожжённого в волосы и кожу. Ни малейшего намёка на алкогольный перегар, этот сладковато – кислый запах разложения и поражения.

Я сократила курение до жалкого, чисто физиологического минимума – одна – две сигареты в день, глубокой ночью, у раскрытого окна, когда весь мир спал, и дым быстро растворялся в холодной тьме. А перед выходом «на дело» – в библиотеку, в парк, в те места, где мог встретиться он, – я жевала жвачку. Не для свежести дыхания, а чтобы заглушить, перебить всё. Я жевала её яростно, до того, как челюсти начинали ныть, заедая зёрнышками чёрного кофе, которые воровала из бабушкиной жестяной баночки «со слоником». Горький, резкий, обжигающий вкус прожигал язык, щипал дёсны, заполнял весь рот, вытесняя любые другие запахи. Я выдыхала себе на ладонь, замирая от леденящего, животного ужаса при малейшем, часто мифическом, намёке на вчерашний перегар (если срывалась, если не выдерживала давления этой вселенской тоски, если хоть на секунду хотела стать прежней, потому что та была проще). Иногда этот страх был так силён, что я отказывалась от еды за несколько часов до выхода, боясь, что запах лука или хлеба выдаст моё происхождение, мою «кухонную» сущность.

Протокол чистоты нарушен вчера в 23:47. Принята одна стопка для стабилизации нервной системы перед лицом материнской агрессии. Уровень риска утреннего фона – низкий, но ненулевой. Жевательная резинка «Морозный арбуз» + кофейные зёрна – стандартная контрмера. Эффективность: 85%.

Вместо гаража – парк. Это был не просто выбор локации, это был выбор вселенной. Гараж – тёмное, душное подземелье, царство ржавчины, конденсата и сдавленного смеха, пахнущее бензином и тухлой надеждой. Парк же был его полной противоположностью, даже в своём запустении.

Он был старый, словно забытый всеми, с покосившимися скамейками, краска на которых облупилась, обнажив серое, прогнившее дерево. Узкие тропинки не асфальтированные, а земляные, осенью они утопали в буро – жёлтой листве, хрустящей под ногами словно тонкое стекло. Воздух тут пах не гарью, а холодной сыростью, грибами, тлением – но это было благородное, природное тление, не имеющее ничего общего с человеческим распадом. Сюда, в этот полузаброшенный сквер на окраине, почти никто не заглядывал. Молодёжь тусовалась у новенького торгового центра, дети – на современных площадках с резиновым покрытием. А сюда приходили лишь старики, да и то редко, и бездомные, искавшие тишины, и… Вик.

Я вычислила это, следя за ним как тень, с той самой тщательностью, с какой сыщик выслеживает цель. По субботам, после кафетерия в центре (я видела его там однажды в окне, и с тех пор это стало пунктом моего маршрута), он обычно неспешно шёл сюда. Не всегда с книгой. Иногда просто так. Он шёл медленно, не спеша, глубоко вдыхая холодный, колкий, почти зимний воздух, и смотрел по сторонам – не на окружающий мир, а куда-то сквозь него, внутрь себя. Этот парк был для него не местом прогулки, а продолжением библиотеки, читальным залом под открытым небом.

Я боялась там с ним столкнуться панически, до тошноты, до спазмов в животе. Мысль о том, чтобы наши взгляды встретились в этой пустоте, без защиты библиотечных стен и столов, заставляла меня покрываться холодным потом. Что я скажу? Что сделаю? Как объясню своё присутствие здесь, в этом месте, которое, как я знала, было его местом? Но и тянуло меня туда невероятно, магнитом, сильнее любого страха. Это было желание близости не к нему самому (на такую дерзость я ещё не осмеливалась), а к той атмосфере, которую он вокруг себя создавал. К тишине, которую он носил с собой как плащ. К его пространству.

Поэтому мои вторники и четверги, если не было возможности сидеть в библиотеке (а там были свои дни и часы, когда его не было, и они были для меня потеряны), часто заканчивались именно там. Я ходила по тем же самым аллеям, которые, как мне казалось, хранили отпечаток его шагов. С книгой в руках – обязательный атрибут. Я пыталась не просто изображать прогулку с книгой, а вжиться в эту роль, раствориться в ней до полного самоуничтожения прежней себя. Я училась ходить. Это звучало смешно, но это было так. Я училась не шаркать ногами, поднимая тучи пыли и листьев, не тащиться, сгорбившись, как будто несу на спине невидимый груз. Я старалась шагать легко, но не прыгающе, ровно, но не по-военному. Руки – отдельная история. Раньше я вечно засовывала их глубоко в карманы, съёживаясь, прячась. Теперь я заставляла себя держать их свободно, опущенными вдоль тела, или скрещёнными на груди, если было холодно – но это была поза ожидания, а не защиты. Каждое движение было продумано, выверено, лишено спонтанности. Я была марионеткой, отчаянно пытающейся казаться живой.

Иногда я садилась на самую дальнюю, самую сырую и неуютную скамейку, ту, на которую он, наверное, никогда бы не сел. И читала. Не для вида. По-настоящему. Пыталась. Сначала это было похоже на разгадывание шифра. Буквы складывались в слова, слова – в предложения, но смысл ускользал, как вода сквозь пальцы. Мой мозг, отвыкший от долгого сосредоточения, привыкший к сизым туманам лёгких мыслей и громким, примитивным эмоциям, отказывался работать. Но я давила на него. Заставляла. Возвращалась к абзацу снова и снова, пока он не начинал отдавать скудный, но всё же смысл.

Постороннего» я взяла не случайно. Это был не просто совет незнакомца в библиотеке. Это был его совет. Тот самый, оброненный в наш первый и, как мне тогда казалось, единственный разговор. Я помнила каждое его слово, каждую интонацию. «Попробуйте начать с "Постороннего" Камю», – сказал он тогда. И я попробовала. Не столько из интереса к философии, сколько из желания прикоснуться к его миру, понять, о чём он думает, что его волнует. Читать книгу, которую он рекомендовал, было всё равно что держаться за ниточку, которая, как я наивно надеялась, связывала меня с ним. Это было и моим тайным ритуалом, и моей мукой: вдруг он посоветовал это просто из вежливости, первому встречному, и уже забыл? Но я цеплялась за эту ниточку.

Камю оказался лишь первой, зыбкой, чрезвычайно опасной точкой входа. «Посторонний» поразил меня не сюжетом, а тем леденящим, безвоздушным пространством, в котором существовал его герой. Это было похоже на описание моего внутреннего состояния, только доведённого до абсолютного, философского градуса. Его безразличие было зеркалом моей собственной апатии, только у меня она была выстрадана, а у него – возведена в принцип. Это было страшно и завораживающе. После «Постороннего» последовали другие книги, выбранные наугад с полок, по обложке, или – чаще – подсмотренные у Вик и других «читающих» людей в зале. Я стала обращать внимание, что берут люди, похожие на него – не по внешности, а по той же сосредоточенной тишине вокруг себя.

Так я наткнулась на Достоевского. «Преступление и наказание» стало для меня не книгой, а разорвавшейся внутри гранатой, которая разнесла в клочья все мои смутные, неоформленные чувства. Не сюжет о топоре и старухе – процентщице меня зацепил (это казалось дикой, почти гротескной историей), а та адская, вывернутая наизнанку, лихорадочная внутренняя жизнь Раскольникова. Его мозг, кипящий, как перегретый котёл, его монологи, его вина, его титаническое самомнение и тут же – уничижающее самоотвращение. Я с ужасом узнавала в его сумбурных, виноватых мыслях своё собственное смятение. Его глухую, бессильную ненависть к миру, который тесен и грязен. Его болезненное, выстраданное чувство избранности («я не такая! Я могу быть другой!») и одновременно – всепроникающее, не отмываемое чувство грязи, которое сидит в тебе, как чёрная краска в воде, сколько её ни меняй. Это было до жути знакомо. Я читала, забывая о времени, о холоде на скамейке, о том, что пора бы идти. Я чувствовала, как в моей голове, обычно пустой или заполненной сизым, как дым, туманом повседневных забот, начинают роиться чужие, сложные, тяжёлые мысли. И некоторые из них находили во мне глухой, болезненный, точный отклик, как камертон, который начинает вибрировать в ответ на нужную ноту. Я не понимала всего, но я чувствовала. Кожей, нутром, какой-то самой древней, дремучей частью сознания.

Потом был Булгаков с его «Мастером и Маргаритой». Это открыло другой свет. Не холодный, аналитический, безжалостный, как у Камю, и не горячечно – исповедальный, как у Достоевского. Свет Булгакова был волшебным, трагическим, полным безумной, животворящей страсти. Здесь было всё смешано в один котёл: мистика и быт, любовь до самопожертвования и циничное, почти весёлое безумие, смех сквозь слёзы и слёзы, в которых уже проглядывала ирония. Это был мир, где невозможное становилось возможным, но цена была всегда высока. История Мастера и Маргариты прожигала меня насквозь. Их любовь казалась такой же невозможной для меня, как полёт на метле, но от этого не менее желанной. Я завела старую, подтрёпанную тетрадь в серой картонной обложке, купленную когда-то для школы. И стала выписывать туда понравившиеся фразы. «Рукописи не горят», «Трусость – несомненно, один из самых страшных пороков», «Не буди лихо, пока оно тихо»… Я выписывала их корявым, неровным почерком, и мне почти не нужен был толстый словарь – я понимала их интуитивно, кожей. Эта тетрадь стала моим тайным дневником, моим святилищем, где жили не мои мысли (их было страшно выводить на бумагу), а мысли великих, которые стали моими проводниками.

Этот новый, книжный мир был бесконечно притягателен, как глубокий колодец с чистой, ледяной водой после долгой жажды. Но он, как и всё стоящее в этом мире, требовал жертв. Поначалу мне казалось, что самой тяжёлой из них будет отказ от алкоголя – от той тёплой, ватной волны, которая накрывала с головой, растворяя боль, стыд и саму необходимость быть кем-то. Но я справилась. Вернее, алкоголь заменился. Его место заняла новая, интеллектуальная лихорадка, опьянение от чужих мыслей, которое было острее, глубже и, что самое главное, не оставляло после себя горького осадка унижения и пустоты. Читая, я была пьяна. Пьяна образами, идеями, чувством причастности к чему-то огромному и вечному, что лежало за пределами нашего грязного двора, нашей пьяной кухни, всей этой убогой жизни.

Тяжелее, мучительнее, словно медленное отрывание присохшей к ране повязки, был тихий, постепенный разрыв с привычным, родным мне окружением. Со средой, которая была мне и матерью, и тюрьмой. Я отдалялась, и это расстояние росло не по дням, а по часам, измеряемое прочитанными страницами и новыми, тщательно выработанными привычками.

Телефон – старый, подтрёпанный кнопочный «кирпичик» – звонил всё реже. Но когда звонил, сердце начинало биться не от радости, а от спазмирующего страха и раздражения. В трубке слышался голос Санька или Костяна, размытый помехами и фоновым грохотом гаража.

– Эй, где пропадаешь, а? – кричал Санька, и в его голосе не было злобы, лишь искреннее, собачье недоумение. – Гараж скучает! Твоя бутылка места не находит, сохнет без тебя, ейбогу!

Раньше этот хриплый, добродушный голос вызывал у меня чувство братства, простого и понятного, как удар кулаком по плечу. Теперь же он рождал лишь острое, почти физическое раздражение и густой, липкий, тошнотворный стыд. Стыд за них. Стыд за себя. Стыд за то, что их мир, который ещё недавно был моим миром, теперь казался таким примитивным, таким убогим, таким… грязным.

– Не могу, – бурчала я в трубку, отвернувшись к стене, чтобы голос не прозвучал слишком громко на фоне нашей вечной тишины. – Дела.

– Какие ещё дела? – искренне недоумевал голос в трубке, и за ним слышался одобрительный гогот кого-то из наших. – Учёба? Да брось ты, иди к людям! Чего киснешь одна, как сыч? Всю жизнь что ль в книжках просидишь?

«К людям». Эта фраза резанула, как ножом. Они были людьми. Плотными, реальными, пахнущими потом, табаком и правдой жизни. А кто тогда я? И кто Вик, с его тихими шагами и взглядом, уходящим в себя? В их тоне не было злобы, не было обиды – было искреннее, неподдельное недоумение, почти жалость. И это било больнее любой агрессии. Я чувствовала себя последней предательницей. Я отвергала их, своих же, таких же покалеченных жизнью и судьбой, вышвырнутых на обочину, ради призрака. Ради света из чужого окна, до которого мне никогда не дотянуться. Во мне клубился густой, неразборчивый комок эмоций: вина перед ними, стыд за себя и свои новые, жеманные, как мне казалось, привычки (мыть руки, читать, молчать), страх, что они раскусят мою игру и назовут её своими, грубыми, но до жути точными словами: «Зазналась». «Белая ворона». «Выпендривается». И главное – гложущее, подспудное понимание, выстраданное и беспощадное: я не их. Уже не их. Я ушла, даже не попрощавшись. Но я и не Его. Я никогда не смогу быть его, войти в его мир как равная. Я была где-то посередине, над глубокой, чёрной пропастью, строя хлипкий, шаткий мост из чужих книг, ворованного мыла и украденных манер. И каждый шаг по этому мосту, каждый день этой лживой жизни отдавался болью в самых корнях души, болью одиночества, которое теперь было не стадным, а экзистенциальным. Раньше я была одинока среди своих. Теперь я была одинока вообще.

Мать всё видела. Её глаза, мутные от постоянного опьянения, всё равно оставались зрячими в одном – в ненависти ко всему, что пыталось вырваться из установленного ею болотного круга. Её первые насмешки («Влюбилась, что ли, в кого? Принца на жопе ровной нашла?») постепенно сменились чем-то более острым, тёмным, липким – ревностью. Не сексуальной, не женской, а экзистенциальной. Она чуяла, как её дочь, её живое, ходячее напоминание о её же провале, о её сломанной, ни к чему не приведшей жизни, начинает потихоньку, со скрипом, цепляясь ногтями за скользкие края, выкарабкиваться из той ямы, в которой мать устроилась с пьяным, самодовольным комфортом. Как старое, больное животное, которое не хочет покидать свою привычную, тёплую, хоть и грязную нору, и яростно шипит на того, кто посмел потревожить его покой, предлагая холодный, но чистый воздух свободы.

– Опять наряжается, – шипела она, увидев меня в чистой, отутюженной водолазке, которую я прятала в пакете под кроватью. Её взгляд был как рентген, выявляющий малейшую фальшь.

– Куда это? На свидание с интеллигентом? Или, может, ты в библиотеку, к своей пассии? – Глаза её блестели мутным, ядовитым огнём зависти и какой-то дикой, непонятной мне обиды. В слове «пассия» было столько похабного, грязного, оплёвывающего намёка, что мне хотелось закричать, броситься на неё, заткнуть ей рот этими же, вымытыми до хруста руками. Но я сжимала их в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

– Отстань, – сквозь стиснутые, словно замок, зубы цедила я, наклоняясь, чтобы проверить, нет ли на джинсах случайных пятен, пылинок, намёка на неряшливость.

– Ой, как тонко, как культурно выражается! – передразнивала она, качаясь на шатком кухонном стуле, который вот-вот развалится под ней. Её голос был сиплым, простуженным. – «Отстань». Уже и говорить по-русски разучилась, по-человечески? Всё «Камю», «экзистенциализм»… Бред собачий. Жизни настоящей не видели, вот и выдумывают. Ты думаешь, он, твой этот… книжный, на тебя, замурзанку нашу, посмотрит? Да ему таких, как ты, в его чистом мире – только подметать.

Она не могла понять смысла этих слов, но чувствовала их угрозу на уровне инстинкта, как зверь чувствует изменение ветра. Они были частью того мира, который молча, но неумолимо отрицал её право на существование в этой грязи, на её простую, пьяную, но выстраданную философию забвения. Я была живым укором, живым доказательством, что можно иначе. И она ненавидела меня за это.

Однажды – это был хмурый, давящий день, когда небо висело так низко, что, казалось, касалось крыш ржавыми брюхом, – она перешла от слов к делу. От ядовитых, но привычных стрел – к прямому, прицельному удару в самое сердце.

Я вернулась домой поздно, после долгой, уединённой прогулки с книгой. Парк был пуст, мокрый снег с дождём сеял колючей изморозью, но я почти не чувствовала холода. Внутри меня горел тот самый «горячий, трагический свет» Булгакова, смешанный с холодным анализом Камю. Я думала о прочитанном, о той сцене, где Иешуа говорит о добрых людях, и эти мысли согревали меня изнутри, создавая невидимый кокон. Дома царила тишина – тяжёлая, но пустая. Мать, видимо, ушла или уже отключилась. Я с облегчением прошла в свою комнату, намереваясь сразу же достать тетрадь и записать новую мысль, которая вертелась в голове весь путь.

Тетради не было.

Сперва я не поверила. Переложила подушки на своей продавленной кровати. Заглянула под неё – там, в пыльных сумерках, лежали только старые кроссовки и пара мятых журналов. Открыла ящик старого комода, где между редким бельём хранила своё сокровище. Пусто. Сердце начало биться чаще, глухо и тяжко, как молот о сырую землю. Я метнулась к стопке книг, укрытых от посторонних глаз за занавеской на подоконнике. Обыскала всё – за книгами, между ними. Нигде.

Ту самую, подтрёпанную, в серой картонной обложке, углы которой уже замялись, будто её много раз открывали и закрывали в спешке. Тетрадь, где были выписаны аккуратными (насколько это было возможно для меня) строчками цитаты из Достоевского, Булгакова, обрывки из Камю. И самое главное – на последних, самых сокровенных страницах, спрятанных почти в конце, – мои собственные, робкие, неловкие, корявые, как первые шаги ребёнка, стихи. Они рождались по ночам, когда я не могла спать, вылезая из темноты, как черви после дождя. Стихи о свете за грязным, мутным окном, который кажется таким близким и таким недостижимым. О тоске, которая не имеет ни формы, ни имени, но заполняет всё внутри, как вода затопленного корабля. О грязи, которую не отмыть ни ледяной водой из-под крана, ни самыми горькими, солёными слезами. Они были сырыми, стыдными, детскими. В них не было ни ритма, ни изящества, только голая, ободранная до крови боль и смутная, едва брезжащая надежда. Но они были моими. Не украденными, не списанными, не подслушанными. Моей первой, робкой, испуганной попыткой не присвоить что-то чужое, а создать своё. Пусть убогое. Пусть кривое. Пусть никому, кроме меня, не нужное. Это был тихий бунт самой моей сущности против всего, что меня окружало.

Сердце не просто упало – оно сорвалось в бездонную шахту, провалилось куда-то в самую нижнюю точку, в область холодного, пустого, скрюченного от страха желудка. По телу пробежала ледяная волна. Я стояла посреди комнаты, озираясь дикими глазами, как зверь в капкане, не веря, что это возможно. И тут из кухни донёсся звук. Не просто шум. Хриплый, пьяный, торжествующий смех. И голос матери, нарочито громкий, театральный, полный той самой похабной радости, которую она находила только в унижении другого:

– О! А вот и наша поэтесса пожаловала! Иди сюда, красавица, не стесняйся! Послушай, как мы твоё творчество, душу твою разбитую, оцениваем!

Лёд, острый и тонкий, как лезвие бритвы, пробежал по всей спине, сковывая мышцы, парализуя на мгновение. Я почувствовала, как ноги стали ватными. Но надо было идти. Бежать было некуда. Я медленно, будто сквозь густую, тягучую смолу, поплыла к кухне.

Картина, открывшаяся мне, была настолько отвратительной и в то же время… обыденной для этого места, что от этого было ещё больнее. За столом, заваленным пустыми бутылками из-под дешёвого портвейна, окурками, прямо в пепел, и объедками вчерашней (или позавчерашней) еды, сидели мать и двое её вечных «друзей» – мужик с опухшим, землистого цвета лицом, в засаленной телогрейке, и вечно молчаливая, испуганная женщина с бегающими, как у затравленной мыши, глазами. В центре этого пиршества безысходности, в руках у матери, как трофей, как неоспоримое доказательство моего предательства и слабости, была моя тетрадь. Она держала её небрежно, за уголок, словно грязную тряпку, но в этой небрежности была вся мощь её победы.

– Ну-ка, тишина в зале! – крикнула она, похабно ухмыляясь во всё своё осунувшееся, но от этого ещё более злое лицо. – Читает автор! Вернее, авторша! Сейчас мы услышим бред сивой кобылы… – она прищурилась, притворно всматриваясь в мои неровные, пляшущие каракули, которые, я знала, были для неё просто закорючками. – «О свете, что за грязным стеклом…» – она прочитала с пафосом плохого актёра, и тут же её лицо исказилось гримасой дикого веселья. – Ой, да это ж про наш балкон, поди! «Стекло»! Ха-ха! Оконное! Наше, заляпанное!

Её друзья заржали тупо, громко, от души. Мужик ударил ладонью по столу, зазвенели бутылки. Женщина с испуганными глазами только сжалась ещё сильнее, уставившись в клеёнку стола, будто пытаясь раствориться в её цветочном узоре.

– Мам, отдай, – сказала я. Голос прозвучал тихо, хрипло, и я почувствовала, как он предательски дрогнул на последнем слоге, выдавая весь мой ужас, всю мою беспомощность. Внутри всё горело. Не огнём ярости – он пришёл позже. Сперва это было белое, беспощадное пламя чистого унижения. Оно прожигало меня насквозь, не оставляя ничего, кроме стыда.

– Ага, щас! Тут ещё есть, погоди, самое вкусное! – она с азартом, липкими пальцами перелистнула страницу. Её глаза бегали по строчкам. – «Моя душа – разбитый кувшин…» – она сделала паузу для эффекта, и её взгляд, мутный и ядовитый, обжёг меня. – Ой, душа! Слышите, люди добрые? У неё, оказывается, душа есть! А я – то думала, только жопа да руки, чтобы пахать! А тут – душа! Разбитый кувшин! – Она захохотала, давясь слюной и злобой. – Наверное, когда водку у меня тайком тянула, разбила, дурочка! Чтоб не досталась!

Хохот стал оглушительным, истеричным. Мужик ревел, тряся своим животом, стуча кулаком по столу. Даже испуганная женщина издала какой-то клокочущий звук, похожий на смешок. Я стояла посреди этой вакханалии, этой карикатуры на человеческое общение, и чувствовала, как по щекам, по шее, медленно, против моей воли, поползли горячие, предательские слёзы. Они были густыми и солёными. Это были не слёзы обиды – на обиду у меня уже не осталось сил. Это были слёзы чистой, концентрированной, бессильной ярости и полнейшей, детской, абсолютной беспомощности. Я была ребёнком, у которого на глазах рвали единственную, самодельную, но бесконечно дорогую игрушку.

– Отдай, – повторила я, уже громче, но голос сорвался, поломался пополам, и в нём послышался тот самый детский надрыв, которого я так боялась.

– А вот и не отдам! – внезапно взвизгнула она, и её лицо, только что расплывшееся в пьяной усмешке, исказилось настоящей, животной, почти безумной злобой. В её глазах не было ни капли веселья – только ненависть. Чёрная, беспросветная.

– Ты что, на мои деньги тетрадку купила? На моей жилплощади стишки малюешь? На моём свете, на моём воздухе существуешь? Всё тут моё! Всё! Ты – моя! – крикнула она, и в этом крике было всё разом: и ненависть к моей тихой, упрямой попытке вырваться из её судьбы, и ревность к тому призрачному свету, порядку и чистоте, которых она никогда не знала и уже не узнает, и отчаяние пойманного в капкан зверя, который, чувствуя свою гибель, хочет утянуть за собой в трясину хоть кого-нибудь. Хоть свою же плоть и кровь. Особенно свою плоть и кровь.

И тогда она сделала это. Она взяла тетрадь – мою душу, мой «разбитый кувшин» – небрежно, но крепко, за обложку и за пучок листов, и с диким, торжествующим рыком, вырвавшимся из самой глубины её глотки, рванула на себя.

Звук рвущейся бумаги – тонкий, сухой, чёткий – прозвучал в наступившей после её крика тишине, как выстрел. Он отозвался в моих ушах звоном. Потом ещё раз. И ещё. Она не просто рвала – она уничтожала, с остервенением, с каким-то почти религиозным исступлением. Потом, тяжело дыша, с блестящими от напряжения глазами, она швырнула клочья на засаленный, липкий пол и поднялась. Её грязная, стоптанная тапка с оторванным задником поднялась и опустилась на белые листы с моими каракулями. Она наступала на них, вдавливала, втирала слова в линолеум, смешивая их с грязью и крошками.

– Вот твоя душа! – прохрипела она, обводя нас всех – меня, остолбеневших «друзей», весь этот жалкий мир – победоносным, мутным взглядом. – Собирай, если хочешь. Мусор. Из тебя ничего не выйдет. Никогда. Ты моя. Поняла? Моя кровь, моя кость. И будешь такой же, как я. Это судьба. От судьбы, детка, не уйдёшь. Она тебя по запаху найдёт.

Я не стала ничего собирать. Не склонилась, не поползла на коленях по полу, выискивая клочки своей уничтоженной жизни. Не дала ей этого последнего удовольствия. Я повернулась, как автомат, как кукла с перерезанными нитями, и вышла из кухни. Захлопнула за собой дверь в свою комнату. Не бросила, а именно захлопнула – один раз, чётко. Села на кровать. Слёзы текли сами по себе. Без рыданий, без звука, без всякого выражения. Тихие и бесконечные, как вода из прорванной, скрытой в стене трубы. Я смотрела в одну точку на облезлой стене, где когда-то, наверное, висели обои с цветочками, а теперь был только грязно-жёлтый фон и паутина трещин. В ушах стоял высокий, звенящий гул – гул абсолютной тишины, которая наступила внутри после того взрыва. И в этой внутренней тишине, отчётливо, как голос на записи, звучали её слова: «Из тебя ничего не выйдет. Никогда».

Это было не просто оскорбление, не просто пьяная брань, которую можно забыть, как забывается утреннее похмелье. Это было заклинание. Проклятие, наложенное самой кровью, самой связью, которую невозможно разорвать. И самым страшным было то, что я сама, глубоко внутри, под всеми новыми, наспех налепленными слоями чужих слов, украденных манер и ложной надежды, верила в это. Там, в самой глубине, сидел чёрный, жирный, холодный червяк сомнения. И он шевелился. Он говорил: «А что, если она права?»

Оператор отключён. Прямое попадание. Система верований повреждена. Требуется перезагрузка… Требуется новая цель.

Но человеческая душа, даже самая израненная, даже та, которая всерьёз поверила, что она – «разбитый кувшин», устроена парадоксально. После часа, а может, и больше, тихого, беззвучного плача, когда слёзы сами собой высохли, оставив на щеках стянутые солёные дорожки, а кипящая, слепая ярость остыла и отстоялась, превратившись в холодную, тяжёлую, стальную решимость, во мне что-то щёлкнуло. Как будто последняя связующая нить, тонкая и гнилая, та самая, что ещё держала меня в болоте отчаяния, – лопнула.

Я подумала о Вике. Не о нём как о человеке, а как о символе. О его спокойных, ничего не выражающих, но всё видящих глазах. О том, как он аккуратно, почти благоговейно держит книгу, не мнёт страниц, не загибает углы, а использует тонкую чёрную ленточку – закладку. О той таинственной, едва видной тени у него на шее, которую я успела разглядеть лишь мельком, но которая манила, как обещание какой-то иной, тайной жизни.

И я поняла: тетрадь была важна, но она была лишь одним из кирпичиков. Мать могла уничтожить бумагу. Но она не могла уничтожить то, что уже поселилось внутри. Не могла вырвать из памяти прочитанные строки, не могла стереть то новое зрение, которое начало прорезаться сквозь привычную муть. Битва была проиграна, но война – нет. Более того, эта дикая, варварская атака лишь отчётливее обозначила линию фронта. С одной стороны – тьма, грязи, бессмысленность и пьяное забвение. С другой – свет, порядок, смысл и та холодная, ясная трезвость, которая теперь казалась единственным спасением.

Стихи я больше не писала. Мать убила во мне эту наивную, детскую смелость выставлять душу наружу, даже наедине с бумагой. Она вырвала её с корнем, вытоптала тапком. Это рана осталась, и она ныла. Но я читала. Теперь я читала с какой-то новой, лихорадочной, почти отчаянной жаждой. Как утопающий, который, едва вынырнув, хватается не за соломинку, а за прочное бревно. Книги перестали быть просто побегом. Они стали оружием, стройматериалом, пищей и водой. Я читала запоем, украдкой, при любом свете – уличном фонаре, тусклой лампочке в библиотеке, даже от экрана телефона, скачивая тексты в формате txt, когда удавалось урвать немного денег на интернет.

И не только русскую классику, которая была хоть и чужой по духу, но родной по языку, по этой тёмной, сложной музыке. Через Вика – подсматривая названия в его стопках на библиотечном столе, запоминая обложки – я осторожно, с робостью неофита, открыла для себя другой материк. Зарубежную литературу. Современных авторов, о которых я и слыхом не слыхивала. Кафку с его кошмарной, бюрократической абсурдностью, которая странным образом отражала абсурд моей собственной жизни. Хемингуэя с его сжатыми, мужественными фразами, где за простотой скрывалась бездна. Какого-то японского автора, который писал о тоске так тихо и пронзительно, что хотелось плакать, но не от горя, а от узнавания. Каждую прочитанную, пусть и не до конца понятную книгу, я мысленно «приносила» к основанию того самого шаткого моста, что тянулся от меня к призрачному образу другой жизни. Как новое, драгоценное, неподвластное ржавчине и гнили бревно. Каждая книга укрепляла его, делала чуть менее шатким.

А ещё я медленно, с трудом, через боль и отвыкание, училась молчать. Настоящему молчанию. Не тому, что было раньше – угрюмому, злому, взрывчатому, заполненному криком, который просто не вырывался наружу. А внутреннему молчанию. Тишине в душе.

Раньше тишина была для меня пустотой. Зияющей, чёрной дырой, которая начинала сосать изнутри, наполняя паническим ужасом одиночества и никчёмности. И эту дыру нужно было срочно, любой ценой, заполнить. Громкой, агрессивной музыкой из колонки, врубленной на полную. Чужими голосами, смехом, криками, спорами в гараже. Шумом телевизора, даже если его никто не смотрит. Лишь бы не слышать этого гула пустоты, который звучал, как предсмертный звон в ушах.

Теперь я училась быть в тишине комфортно. Не просто терпеть её, скрипя зубами, а находить в ней опору, приют, даже силу. Сидеть в пустом, промозглом парке на холодной, каменной скамейке, просто глядя на оголённые, чёрные, мокрые от дождя ветви деревьев. И не чувствовать при этом дикой, разрывающей грудь тоски, которая раньше обязательно накатывала в такие моменты. Не хвататься автоматически за сигарету, чтобы задымить, замаскировать эту пустоту. Я училась слушать тишину. Она была разной. В парке – это была тишина приглушённая, природная, с шуршанием последних листьев, с далёким гулом города. В библиотеке – благоговейная, сосредоточенная, сотканная из шелеста страниц и скрипа стульев. Дома, когда мать была в отключке, – тяжёлая, спёртая, но теперь я могла отгородиться от неё внутренней стеной.

Эта новая, внутренняя тишина была странной, непривычной, даже пугающей своей непривычностью. В ней не было привычных кочек, за которые можно было зацепиться – гнева, жалости к себе, апатии. Она была ровной и глубокой, как лесное озеро. И я начала понимать, что в этой тишине, если прислушаться, есть своя, тихая, но несгибаемая сила. Сила наблюдения. Сила терпения. Сила не – реакции. Мать могла шипеть, «друзья» звонить, мир вокруг мог оставаться таким же грязным и несправедливым – но внутри этой тишины я могла не отвечать. Могла выбирать. И это ощущение выбора, даже если он был иллюзорен, давало больше сил, чем все прежние вспышки ярости.

Я всё ещё боялась его до дрожи в коленях. Каждый раз, заходя в библиотеку, я молилась (кому? чему?), чтобы его там не оказалось. Но если он был, я больше не сбегала. Я научилась сидеть в зале, выбирая место так, чтобы он был в поле моего зрения, но не слишком близко. Это было мучительно – сидеть в трёх метрах от него, делая вид, что читаешь, и чувствовать, как от напряжения немеет спина. Но это было и моим наркотиком. Возможность просто быть с ним в одном пространстве, дышать с ним одним воздухом, украдкой наблюдать, как он перелистывает страницы или поправляет выбившуюся прядь волос. Это было моим тайным, ежедневным, выстраданным счастьем.

Наблюдение за Виком стало для меня не просто слежкой, не болезненной одержимостью, а учёбой высшего, тайного порядка. Я впитывала каждую деталь, как высохшая, потрескавшаяся земля впитывает первый, медленный осенний дождь. Это была настоящая антропология другого вида.

Как он говорил. Не только слова, но интонация. Как он обращался к пожилой библиотекарше, Татьяне Викторовне: не заискивая, не строя из себя «хорошего мальчика», но и не свысока. С лёгкой, неподдельной, почти незаметной вежливостью, которая звучала в самой конструкции фразы. «Спасибо», «Будьте добры», «Извините, пожалуйста, за беспокойство». Эти фразы я повторяла про себя, шёпотом, стоя перед зеркалом в ванной, пытаясь уловить не только слова, но ту самую ровную, спокойную, уверенную интонацию. Без нашей местной, тягучей, скучающей протяжности. Без агрессивного, подчёркнутого «чё?» или «а?». В его голосе была лёгкость, почти невесомость, как будто слова не были для него камнями, которые надо швырять или тащить, а были просто инструментами.

Как он ходил. Это была целая наука. Неспешно, но без малейшего намёка на вялость или лень. Его шаги были лёгкими, уверенными. Он не оглядывался по сторонам нервно, как я, не шаркал, не сутулился. Он шёл, будто его путь был предопределён, ясен ему самому и абсолютно безопасен. В его походке не было вызова, не было и страха – было просто движение из точки А в точку Б с минимальными затратами энергии и максимальным достоинством. Я пыталась скопировать эту походку, когда была одна. Получалось скованно, неуклюже, будто я крадусь на цыпочках по минному полю, а не иду по земле. Моё тело, привыкшее съёживаться, прятаться, тащиться, отчаянно сопротивлялось этой новой, открытой позе.

И однажды, в библиотеке, в один из тех редких, почти мистических моментов, когда удача поворачивается к тебе лицом, мне наконец удалось разглядеть татуировку во всех, потрясающих деталях.

Он сидел за своим обычным столом у окна, читал что-то толстое, в твёрдой обложке. Видимо, устал или задумался. Откинулся на спинку стула, потянулся, запрокинув голову, и на секунду – всего на секунду! – ворот его плотного, тёмно-серого свитера съехал вниз, открыв полоску бледной, почти фарфоровой кожи на шее и у ключицы.

Это было не просто какое-то изображение. Не банальный символ бесконечности в виде перевёрнутой восьмёрки, не череп, не надпись. Это была лента Мёбиуса – та самая, односторонняя, парадоксальная поверхность, геометрическая головоломка, символ бесконечности, цикличности и невозможного. Она была выведена тонкими, изящными, но уверенными линиями, будто нарисованная тушью. И из плавного, замкнутого изгиба этой ленты, словно вырастая из самой её сути, выходило тонкое, лёгкое, невесомое перо. Оно было прорисовано так искусно, что казалось, вот-вот дрогнет от дуновения.

Я замерла, забыв дышать. Бесконечность и творчество. Парадокс и лёгкость. Математическая строгость, холодная красота абстракции – и поэтическая свобода, полёт. Эта комбинация поразила меня своей умной, глубокой красотой. Это была не броская, кричащая картинка для всех. Это было личное, глубоко продуманное высказывание. Символ, нанесённый на кожу навсегда. Знак, который говорил о его обладателе больше, чем могли бы рассказать любые, самые долгие разговоры.

Эта татуировка говорила о внутренней сложности, спрятанной под маской спокойствия и порядка. О том, что под этой внешней, почти стерильной упорядоченностью и чистотой кипит и работает своя, неведомая мне, но несомненно богатая, парадоксальная и творческая внутренняя жизнь. Мысль о том, что такой человек, с такой тайной на коже, может просто сидеть в библиотеке в нашем городе, дышать тем же воздухом, что и я, – будоражила и пугала одновременно. Это добавляло масла в уже полыхавший огонь моего тяготения. Теперь это была не просто зависть к чужой, лучшей жизни. Это было желание понять. Расшифровать. Хотя бы приблизиться к разгадке.

Я не хотела слепо подражать. Подражание было для рабов, для тех, кто хочет слиться с толпой. Я хотела, страстно и безнадёжно, быть на одном уровне. Чтобы если бы наша случайная, вежливая беседа (о погоде, о том, что книга занята) когда-нибудь, по какому-то чуду, переросла во что-то большее, мне было что сказать. Не пустой набор заученных, чужих фраз, а мысль. Свою, пусть робкую. Чтобы я могла понять его намёк, оценить его идею, прочувствовать, почему он выбрал именно эту книгу, именно этот символ. Чтобы я не была для него просто странной, немой, вечно мелькающей на периферии зрения девочкой из библиотеки, в которой есть что-то чуть более настойчивое, чем у других, и оттого немного жуткое.

Поэтому я продолжала. Даже после чудовищной истории с тетрадью, которая оставила во мне глубокий, не заживающий шрам. Я оборачивала этот шрам в бинты молчания и читала дальше. День за днём. Книга за книгой. Словно аскет, готовящий себя к некоему невыразимому посвящению.

И однажды, в один из тех редких, идеальных, хрустально – холодных и безветренных осенних дней, которые кажутся не реальностью, а тщательно выписанной декорацией к какому-то важному событию, всё сошлось. Всё, что было до этого – боль, унижение, титанические усилия по переделке себя, часы слежки, страхи, надежды – всё это сгустилось, сконцентрировалось и выстрелило в один – единственный, пронзительно – ясный момент.

День был таким, каким он, наверное, бывает только в книгах или в очень старых, ночных снах. Небо – не просто голубое, а синее – синее, глубокое, холодное, вымытое до скрипа. Воздух – не просто прохладный, а звонкий, хрустальный, будто сотканный из мельчайших льдинок, и каждый вдох отдавался во всём теле лёгкой, щекочущей дрожью. Листья, те немногие, что ещё держались, висели совершенно неподвижно, будто замерли в ожидании. Тишина в парке была абсолютной, торжественной.

Я была там. Не из необходимости, не из отчаяния, а потому что в такой день сидеть в вонючей, тёмной квартире было бы преступлением против самой себя. Я шла по главной, посыпанной жёлтым гравием аллее, стараясь не думать ни о чём. Просто наслаждаться (и как же странно, почти кощунственно звучало это слово в применении ко мне) ощущениями. Чистым, мягким воротом водолазки на шее, который уже не казался чужим, а стал частью моей новой кожи. Твёрдым, надёжным корешком книги в руке – сегодня это был томик Бродского, от которого у меня слегка кружилась голова от сложности, но манила его ледяная, отточенная красота. И самим этим воздухом, которым, казалось, нельзя было надышаться.

И вдруг – сердце сначала замерло, а потом рванулось в бешеный, дикий галоп. Я увидела его.

Вик шёл навстречу. Не один. Рядом с ним шагал другой парень, его лет, может, чуть старше. Тоже одетый аккуратно, стильно, но как-то иначе – в кожаную куртку, с короткой, модной стрижкой. Они о чём-то оживлённо, но негромко разговаривали, и на лице Вика, обычно столь сдержанном, играла лёгкая, живая улыбка. Он слушал собеседника, кивал, что-то говорил в ответ. Они были поглощены друг другом, своим миром, который двигался мне навстречу по гравийной дорожке.

Меня охватила мгновенная, слепая, животная паника. Все мои тренировки, всё самообладание испарились, как капли на раскалённой плите. Мысль металась, как пойманная в клетку птица. Повернуть назад? Слишком поздно, это выглядело бы дико, заметно, побег. Свернуть в сторону? В голые кусты? На глаза? Это было бы ещё более жалко и нелепо. Продолжать идти? Но как? Что делать с лицом, с руками, с этим ужасом в глазах?

Я замерла на месте. Совсем. Будто кролик, ослеплённый фарами приближающейся машины. Я не могла двинуться с места, не могла отвести взгляд. Они приближались, и я уже слышала обрывки их разговора – что-то про сессию, про какого-то строгого преподавателя, про «дедлайн». Звуки долетали до меня будто сквозь воду – приглушённые, но я различала интонации. Вик говорил чуть тише, его голос был ровным, в нём слышалась лёгкая ирония. Его спутник говорил громче, эмоциональнее.

Расстояние сокращалось. Десять метров. Пять. Я чувствовала, как холодеют кончики пальцев, как по спине бегут мурашки. И вот Вик, кивая на слова приятеля, чуть приподнял глаза. Взгляд его скользнул по аллее, по голым деревьям, по скамейкам… и остановился на мне.

Время замедлилось, растянулось, стало тягучим и плотным, как мёд.

На его лице, ясном и спокойном, мелькнуло что-то. Не удивление. Не раздражение. Лёгкое, едва заметное узнавание. Та самая знакомая, вежливая, неуловимая полуулыбка, которую я видела в библиотеке, когда он брал книгу, тронула уголки его губ. Совсем чуть-чуть. И он, не прерывая разговора с приятелем, не изменяя его темпа, не делая паузы, – кивнул мне. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно для постороннего. Просто лёгкое, быстрое движение головой вниз – вверх. Вежливый, отстранённый, но безошибочно направленный жест.

Для меня это была не просто вспышка. Это был ослепительный взрыв, который на миг выжег всё вокруг, оставив только этот кивок, отпечатавшийся на сетчатке глаз. Это был не тот прежний, рассеянный взгляд мимо, скользящий по тебе как по предмету мебели. Не взгляд на «редкую, залетевшую птицу», которую интересно наблюдать секунду, а потом забыть. Это был взгляд на знакомое лицо. На того, кого видел уже не раз в одном и том же контексте – среди книжных стеллажей, в читальном зале, а теперь и здесь, в парке. Это было признание факта моего существования не просто как части пейзажа, а как повторяющегося элемента его пейзажа.

Кивок не был одобрением. Не был проявлением интереса. Не был приглашением. Он был… признанием факта моего существования в его пространстве. Молчаливым, но абсолютно ясным посланием: «Ты здесь. Я тебя вижу. Я тебя узнаю. И это нормально. Ты имеешь право находиться здесь, в этом же пространстве, в это же время. Ничего больше».

И тут же, вслед за этим ослепительным восторгом, пришла другая, более тихая, но не менее важная мысль. Я вспомнила тот первый вечер в библиотеке. Своё пьяное отчаяние, холодный осенний свет в окне и его, сидящего с книгой. И ту самую тайну, которую я тогда разглядела, – маленькую, чёрную тень татуировки у него на шее. Тогда я подумала: он не просто чистый, он сложный. И вот теперь, получив этот молчаливый кивок, это признание моего существования, я вдруг поняла, что эта его «сложность» – она не отталкивает. Она не делает стену между нами ещё выше. Наоборот. Она даёт мне надежду. Ведь если в его идеальном, чистом мире есть место для таких парадоксальных, личных, неочевидных вещей, как татуировка, скрытая под воротником, то, может быть… может быть, в нём когда-нибудь найдётся крошечное, незаметное место и для меня? Не для той, другой, выдуманной, а для настоящей?

Они прошли мимо. Не замедляя шага. Я уловила лёгкий, свежий, древесный шлейф от его одежды. Их голоса, продолжающие обсуждать сессию, затихли, растворились в прозрачном осеннем воздухе, как дымок.

А я стояла. Ещё несколько минут. Может, пять. Может, десять. Я не могла пошевелиться. Ноги стали ватными, подкашивались. Я чувствовала дрожь во всём теле – мелкую, частую, как в лихорадке. В груди бушевал настоящий, неконтролируемый ураган из противоречивых, сметающих всё на своём пути эмоций.

Восторг. Чистый, детский, ослепительный. Он кивнул! Он узнал! Он увидел меня не как призрак, а как реальность! Я для него не пустое место, не тень! Я существую в его поле зрения как узнаваемый объект! Эта мысль била в виски горячим, пьянящим потоком.

Стыд. Густой, чёрный, удушающий. Но я же подглядывала все эти месяцы! Я лгала всем своим видом, своей одеждой, своей книгой в парке! Я строила из себя не ту, кто я есть! Я не заслуживаю даже этого кивка, это украденная монета, фальшивая валюта! Этот стыд обжигал изнутри, заставляя сжиматься всё нутро.

Страх. Холодный, пронизывающий. А что подумал его приятель? Увидел ли он этот кивок? Не показалась ли я им странной, этой вечно мелькающей девочкой? Не подумал ли Вик в следующую секунду: «Боже, опять она, ну когда же это кончится?» Страх парализовал, возвращал к ощущению жалкой, назойливой мухи.

И снова тяготение. Теперь не просто туманное влечение к другому миру. Теперь это было острое, почти физическое чувство. Кивок сделал его реальным. Он был здесь, в трёх шагах, он увидел меня, и это молчаливое признание было мостом более прочным, чем все мои мечты. Теперь я знала – я не призрак для него. Я была точкой в его реальности. И от этого хотелось большего. Не просто кивка, а слова. Не просто слова, а разговора. Не просто разговора… Но тут мысль обрывалась, упираясь в стену собственной немыслимости.

В тот вечер я не пошла домой сразу. Я не могла. Я боялась, что этот хрупкий, сияющий, невероятно драгоценный осколок признания разобьётся о смрад нашей квартиры, о ядовитый взгляд матери, о сам воздух того места, который, казалось, был специально создан для того, чтобы уничтожать всё хрупкое и светлое.

Я бродила по парку до самой темноты. Кругами. Сначала по аллеям, потом по самым глухим тропинкам, где ломкие ветки хлестали по лицу. Потом снова выходила на главную дорожку и смотрела на то место, где всё произошло, как паломник на святыню. Я не думала ни о чём связно. Внутри просто бушевал тот ураган, постепенно стихая, оставляя после себя странную, умиротворённую, измождённую пустоту. И в этой пустоте плавало одно твёрдое, крошечное, но невероятно тяжёлое ядро: кивок. Это был мой талисман. Моя первая, выстраданная победа. Никто, кроме меня, не мог понять её цены.

Когда я наконец, продрогшая до костей, с онемевшими от холода щеками и пустой, усталой головой, вернулась домой, материнский мир уже погрузился в свою финальную, овощную стадию. В квартире пахло перегаром, кислым потом и чем-то ещё – отчаянием, которое стало осязаемым, как пыль.

Она лежала на продавленном диване в зале, раскинувшись в нелепой, уродливой позе. Глаза были открыты, но мутны и неподвижны, уставлены в потолок, где в слабом свете от уличного фонаря ползали тараканьи тени. Я попыталась проскользнуть мимо бесшумно, как призрак, но её слух, отточенный годами пьяной настороженности, уловил скрип половицы.

– Припёрлась, – буркнула она, не поворачивая головы. Голос был хриплым, выжженным, лишённым даже злобы. – Света в библиотеке наглоталась? Воздуха чистого? Нагулялась, принцесса?

Я промолчала, затаив дыхание, делая следующий шаг.

– Молчишь, – продолжила она, и в этом слове, в её интонации, послышалась уже не привычная ядовитая насмешка, а что-то новое, куда более страшное. Какая-то ледяная, беспросветная, мертвящая усталость. Констатация конца. Финальный приговор. – Молчишь… как будто и правда лучше меня стала. Чище. Выше.

Она замолчала. Я уже почти была у своей двери, рука тянулась к ручке.

– А знаешь что, дочка? – её голос прозвучал тише, но от этого лишь чётче, будто она говорила не мне, а самой себе, или какой-то высшей, циничной силе. – Ты такая же. Вся в меня. Плоть от плоти. Кровь от крови. Только дурочка. Пыжишься, прикидываешься. А изнанку-то… подкладку грязную – не спрячешь. Никогда. Она всегда вылезет. В самый неподходящий момент. Самый. Жди.

Я ворвалась в свою комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, всей тяжестью тела, как будто пытаясь удержать не её, а ту черноту, что лилась из-за неё. Но слова уже были внутри. Они висели в липком, спёртом воздухе комнаты тяжёлым, ядовитым маревом. «Изнанка всегда вылезет».

Она, в своей пьяной, животной, извращённой мудрости, была права. Ужасно, невыносимо права. Я строила свой мост из прекрасных, но чужих, ненадёжных материалов. Из чужих мыслей, вычитанных в книгах, которые никогда не станут моими до конца. Из украденных манер, интонаций, взглядов, которые сидели на мне как карнавальный костюм. Из насильно отмытых до блеска, но навсегда изуродованных работой рук. Я лепила новый образ из того, что нашла на свалке чужой культуры.

Но фундамент-то… Фундамент, основание, на котором всё это держалось, было старым, гнилым, нашим, общим. Это была та самая квартира. Эта улица. Этот город. Эта кровь, что текла в моих жилах и пахла дешёвым портвейном и безнадёжностью. Эти воспоминания о гараже, о синих от холода руках, о хриплом смехе. Этот язык, на котором я думала, – грубый, скудный, полный брани. Всё это было во мне, составляло мою суть, мою «изнанку». И под тяжестью этой великолепной, отчаянной, красивой лжи, которую я взгромоздила на себя, этот старый, гнилой фундамент мог треснуть в любой момент. Рухнуть. И утянуть меня обратно в ту самую трясину, из которой я с таким трудом пыталась выползти. Утянуть с позором, с насмешкой, с окончательным приговором: «Видишь? Ничего у тебя не вышло. Я же говорила».

Но. Но.

У меня не было другого выхода. Не было и не предвиделось. Этот шаткий, дрожащий, скрипящий на все лады мост, даже если он был иллюзией, даже если он вёл в никуда, упирался в глухую, высокую стену чужого мира, – был единственной дорогой вперёд. Единственной.

Оглянуться? Повернуть назад? Это означало бы добровольно, с сознанием своего выбора, спуститься обратно в гараж. В вечную, уютную, знакомую грязь. В материнскую судьбу, уже прописанную, как диагноз. Лечь на тот самый диван и уставить глаза в потолок, следя за тараканами. Это была бы смерть. Не физическая, а та, что страшнее, – смерть души, которая согласилась, сдалась, признала свою ничтожность.

А впереди… Впереди был свет. Тот самый, холодный, чужой, неласковый, но ослепительный свет другого бытия. И кивок. Молчаливое признание моего существования. И таинственная татуировка в виде пера, вплетённого в бесконечность ленты Мёбиуса – символ парадокса, в котором, возможно, и заключался ответ. Быть может, чтобы обрести себя, надо было сначала потеряться в другом. Чтобы найти свою форму, надо было примерить чужую.

Я подошла к запотевшему, холодному окну, от которого веяло ледяным дыханием ночи. Распахнула форточку. Колкий, промозглый воздух ворвался в комнату, пахнущий угольной пылью с ТЭЦ, опавшими листьями и далёким, едва уловимым намёком на свободу. Я зажгла сигарету. Украденную у матери. Срыв. Маленькое поражение. Одно из многих. Горький дым заполнил лёгкие, знакомое, успокаивающее жжение в горле.

Я смотрела на тёмные, слепые окна соседних домов, на редкие жёлтые точки включённых телевизоров. И думала. Где-то там, за чёрным силуэтом заводских труб, за грязной лентой реки, в новом микрорайоне с ровными дорогами и светящимися витринами, в тепле и полной, уверенной тишине своей комнаты, Вик, наверное, уже спал. Или дочитывал книгу при мягком свете настольной лампы, которая не моргает и не гудит. Или просто жил – той самой правильной, упорядоченной, осмысленной жизнью, которую я так отчаянно, так безнадёжно хотела хотя бы потрогать кончиками пальцев. Как слепая – лицо незнакомца, пытаясь по чертам угадать душу.

Мост подо мной дрожал. Скрипел каждым своим бревном – книгой. Ветер сомнения гудел в его расщелинах. Он угрожал разойтись по швам в любой момент, швырнуть меня в чёрную, ледяную воду провала, где ждало старое «я» с торжествующим хриплым смехом.

Но я стояла на нём.

Пока я стояла. Пока я делала вид, что верю в эту игру, в этот выбранный мной путь. Пока я мыла руки, читала книги, училась молчать и смотреть прямо – я не падала. Не соскальзывала обратно. А значит, была возможность. Значит, можно было, затаив дыхание, собрав всю волю в кулак, сделать ещё один шаг. Крошечный. Осторожный. Неуверенный. Но – вперёд.

Не к нему. К себе. К той призрачной, другой себе, что маячила в том холодном, чужом, но единственно возможном свете.

Оператор перезагружен. Новая тактическая задача: удержать позицию. Укрепить мост. Следующий шаг – завтра. Протокол «Изнанка и свет» продолжается.

Глава 11. Освобождение

Одно движение головы, короткое, почти небрежное, разрезало неделю на «до» и «после». На «небытие» и «надежду, которая хуже отчаяния, потому что отчаяние – это твёрдая, знакомая почва под ногами, а надежда – это зыбучие пески, провал в любой момент».

В тот вечер, когда я наконец добрела до дома, продрогшая до костей, с онемевшими от холода щеками и гудящей от противоречий головой, сил на войну с матерью уже не осталось. К счастью, её мир уже погрузился в свою финальную, овощную стадию. Она лежала на диване, уставив мутные глаза в потолок, и даже не повернула головы на мои шаги. Я проскользнула в свою комнату, как тень, и долго сидела на кровати, обхватив себя руками, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Кивок горел под веками, как раскалённое клеймо. Я снова и снова прокручивала в голове эту секунду, боясь, что утром она покажется сном, бредом, миражом. Я заснула только под утро, так и не раздевшись, и проснулась от первого луча, упавшего на лицо, с одной – единственной, пульсирующей в висках мыслью: «Это было. Это правда было». И именно с этого момента началась та самая неделя, расколотая на «до» и «после».

Семь дней я жила в состоянии перманентной внутренней лихорадки, маниакально-депрессивных качелей, которые раскачивали меня с такой силой, что под ногами исчезала любая опора.

Стрелка воображаемого сейсмографа в моей голове зашкаливала с утра до ночи. Утро начиналось с резкого, болезненного толчка – сердцебиения, вырывавшего из снов, которых не было. Я просыпалась уже усталой, с сухостью во рту и ощущением, будто всю ночь тащила на спине гранитную плиту. Первая мысль была всегда одна: «Он кивнул». Три слога, магическое заклинание. Они запускали каскад химических реакций: сначала прилив тёплой, почти физически ощутимой волны где-то под рёбрами, в самой сердцевине. Это надежда. Она расправляла крылья, будила воображение: сегодня он будет в библиотеке, сегодня он заговорит, сегодня что-то изменится. Я представляла, как подойду к той же полке, как наши взгляды встретятся снова, и он… он что? Улыбнётся? Спросит что-то? Это зависало в воздухе, неопределённое и потому бесконечно плодородное для фантазий.

Я летала по комнате те десять минут, что у меня были на сборы, – на цыпочках, призраком, стараясь не скрипеть половицами, не кашлянуть, не навлечь на себя внимание спящей за тонкой стеной беды. Умывалась ледяной водой, смывая с лица налёт душного, кошмарного сна. Смотрела в запотевшее, с облупившейся оловянной краской зеркало и пыталась найти в отражении того, кому можно кивнуть. Видела то же самое: бледное, узкое лицо с заострившимися скулами, глубокие тени под глазами цвета сизой грозовой тучи, губы, сжатые в тонкую, напряжённую нить. Но мозг, этот вечный мошенник и оптимист, уже подрисовывал поверх этого изображения другой портрет: глаза чуть ярче, кожа чище, выражение – спокойное, умное, «правильное». Оператор включался на полную катушку: «Сегодня среда. В среду он обычно берёт что-то по современной европейской прозе, возможно, снова скандинавов. Просмотреть свежие поступления у стойки. Позиция – у окна, за столом с журналами. Угол обзора – максимальный. Время вероятного появления – между двумя и тремя. Подготовка: пролистать критические статьи в «Иностранной литературе» за последний квартал. Выучить три – четыре тезиса о «постмодернистской рефлексии северного мифа» или «экзистенциальном тупике в условиях фьордов». Вариант ответа на вопрос «Что читаешь?»: «Карла Уве Кнасгорда, пробую». Риск: он может углубиться в тему. Контрмеры: честно признаться, что только начинаю, и спросить его мнение. Цель: удержать контакт на 30 секунд дольше, чем в прошлый раз».

Так начинался день. С плана. С карты местности, где каждая кочка, каждая тень была просчитана. Это была моя религия, моя литургия. Ритуалы чистоты: выстиранная и выглаженная вчера вечером единственная светлая водолазка; тщательно вычищенные щёткой с мылом ногти, под которыми всё равно оставалась едва заметная, въевшаяся каёмка чего-то тёмного – не грязи, а самой жизни, которую не отскоблить; книга, которую я брала не для чтения, а для камуфляжа, для сливания с интерьером.

К полудню качели уходили вниз. Надежда выдыхалась, оставляя после себя вакуум, который немедленно заполнялся ядом сомнений. Я сидела в библиотеке, в своём углу, и ждала. Книга лежала раскрытой на одной странице, слова плыли перед глазами, не складываясь в смыслы. Каждый скрип двери, каждый шаг по старому паркету заставлял меня вздрагивать, внутренне сжиматься в комок. Он не приходил. Проходил час, второй. Радар молчал. И тогда включалась вторая фаза лихорадки – чёрная, липкая, знакомая.

«Это был кивок из вежливости, – шептал внутренний голос, голос не Оператора, а той самой девочки из подворотни. – Из жалости. Он увидел промокшую, жалкую дворнягу у входа в тёплый дом и кивнул, потому что воспитанный. Не смеяться же в лицо. А сейчас он, наверное, в «Ласточке», пьёт свой капучино с корицей, смотрит в запотевшее окно на серые улицы и даже не вспоминает о тебе. Зачем вспоминать? Ты – эпизод. Пятно на периферии зрения».

Желудок сжимался в холодный, скользкий комок тошноты. Я ненавидела эту надежду. Ненавидела себя за то, что позволила ей просочиться сквозь броню, за то, что снова подставилась под удар. Оператор фиксировал упадок сил с ехидной беспристрастностью: «Эмоциональные ресурсы на исходе. Концентрация нарушена. Тактика «пассивного ожидания» провалилась. Необходима корректировка плана. Либо активные действия, либо отступление». Но какие активные действия? Подойти к нему первой? Невозможно. Это нарушило бы все неписаные правила нашей странной, молчаливой игры. Это было бы вторжением. Признанием. А признаваться я не имела права. Я могла только ждать. И ненавидеть это ожидание.

Иногда, в самые отчаянные моменты, я ловила себя на чудовищной мысли: а что, если он просто забыл? Забыл о том кивке, обо мне. Что если для него это было ровно ничего не значащим движением головы, таким же автоматическим, как моргание? Эта мысль была подобна лезвию, входящему прямо в солнечное сплетение. Она отнимала воздух.

К трём часам, когда сумерки начинали ползти из-за голых ветвей деревьев в высокие библиотечные окна, я обычно сдавалась. Надежда окончательно выгорала, оставляя после себя пепелище усталости. Но ноги, против воли, всё равно несли меня к стеллажам с зарубежной прозой. Не для встречи. Для ритуала. Я подходила к тому самому месту, где стоял он, и медленно проводила пальцами по корешкам книг. Шершавая ткань, холодная фольга букв, запах старинной бумаги, пыли и чего-то ещё, неуловимого – может, времени. Я стояла там, закрыв глаза, и пыталась уловить эхо его присутствия. Это был уже не сбор разведанных, а нечто вроде паломничества к святому месту. Я трогала ту самую полку, ту самую книгу Сартра, которую он листал на прошлой неделе. Всё это было безумием. Я знала. Но безумие это было единственным, что согревало изнутри.

Именно в один из таких моментов, когда я уже почти поверила, что сегодняшний день окончательно провален, я и услышала шаги. Не просто шаги – я узнала ритм. Тяжёлый, размеренный, чуть шаркающий по паркету, будто человек несёт невидимый, но ощутимый груз. Он. И шёл он прямо сюда.

Всё внутри оборвалось и рухнуло в абсолютную, оглушительную тишину. Мозг, секунду назад лихорадочно анализировавший оттенки смысла в эссе Камю, выдал чистый белый шум. Все заготовленные фразы, все тезисы про фьорды и экзистенциализм испарились, словно их никогда и не было. Осталось только первобытное, животное: бежать или замереть. И дикое, предательское желание – чтобы он подошёл. Чтобы заговорил.

Он подошёл. Остановился в полутора метрах от меня, повернувшись ко мне профилем. Достал с верхней полки не норвежца, а книгу с трудным, польским именем на корешке – «Горбатый, или Кротость» какого-то Милоша. Листал, задумчиво проводя пальцем по строчкам. Я замерла, стараясь не дышать, превратилась в часть библиотечного интерьера – в тень от высокого стеллажа, в пылинку, танцующую в луче света из окна.

Он закрыл книгу, положил её обратно с лёгким вздохом, почти неслышным. И вдруг – повернул голову. Не в сторону выхода, а ко мне. Его глаза сегодня были не карими, а серыми, как мокрый асфальт после дождя, подёрнутыми лёгкой дымкой усталости или, может, просто размышления.

– Привет, – сказал он. Тихо. Не «здравствуйте», не «здравствуй», а именно «привет». Одно слово, а в нём – тектонический сдвиг. Переход из формального пространства в личное. – Опять за книгами?

Его голос. Он звучал чуть ниже, чем я помнила, с лёгкой, приятной хрипотцой, будто от невыспанности или от долгого молчания. Бархатистый, нашёптывающий. От этого голоса у меня перехватило дыхание. Язык прилип к сухому нёбу, губы онемели.

Оператор взвыл в панике: «Контакт! Ответ! Нужен ответ! Протокол «Случайная встреча, вариант „А“»! Вариант А: «Да, ищу кое-что». Вариант Б: «Просто смотрю». Вариант В: СНАЧАЛА СКАЖИ «ПРИВЕТ»!»

Из моего горла вырвалось что-то среднее между писком и хрипом. Я сглотнула, кашлянула тихо в кулак, пытаясь прочистить предательские связки, и наконец выдавила:

– П-привет. Да… кое-что ищу.

Слова прозвучали чужим, скрипучим голосом. Я внутренне поморщилась.

– И что же? – он сделал полшага ближе, не нарушая дистанцию, но сокращая её. От него пахло – не парфюмом, нет. Пахло чистым, слегка накрахмаленным хлопком воротника, старой бумагой и ещё чем-то горьковатым, тёплым – возможно, кофе, возможно, тёмным шоколадом. Этот запах ударил в ноздри, мгновенно перекрыв все остальные – запах пыли, затхлости, собственного страха.

– Норвежцев, – солгала я автоматически, потому что это была первая мысль, выскочившая из пустой головы. – Современных.

– О, – в его голосе проскользнула лёгкая, едва уловимая нота – интереса? Иронии? – Карл Уве Кнасгорд? Тот, что про свою жизнь шесть толстенных томов пишет?

Я кивнула, слишком быстро, резко, как марионетка, у которой дёрнули за нитку. «Да, да, именно он!» – хотя я слышала это имя впервые в жизни. Я проваливалась. Проваливалась с треском, и прекрасно это осознавала.

– Смелый выбор, – сказал он, и уголок его губ чуть-чуть, на миллиметр, приподнялся. Это не было улыбкой. Это было тенью улыбки, её призраком, мелькнувшим и исчезнувшим. – Многие сходят с дистанции после первого тома. Слишком уж… дотошно.

– Мне нравится, когда подробно, – бормотала я, чувствуя, как по щекам расползается предательский, жгучий румянец. – Когда всё честно. Без прикрас.

Он смотрел на меня внимательнее. Его взгляд, серый и тяжёлый, скользнул по моему лицу, задержался на глазах, на напряжённо сжатых губах. Я чувствовала, как под этим взглядом тает, как воск, весь мой тщательно нанесённый грим, вся легенда, обнажая голую, дрожащую, неприкрытую правду. Он видит. Должен видеть.

– Честность – дорогое удовольствие, – произнёс он наконец, и в его голосе, глубоком и спокойном, отчётливо прозвучала та самая взрослая, прожитая усталость, которая так не вязалась с его молодым, гладким лицом. – Часто больнее лжи. И уж точно неудобнее.

Он отвёл взгляд, снова посмотрел на полки, как бы давая мне передышку. Тишина повисла между нами – не неловкая, не тягостная, а какая-то… насыщенная. Глубокая. Как будто мы оба стояли на краю обрыва и молча, каждый про себя, решали – шагнуть вперёд или отступить. В этой тишине я услышала тиканье старых библиотечных часов где-то в дальнем углу и собственное гулкое сердцебиение.

– А ты что ищешь? – сорвалось у меня, и я тут же внутренне содрогнулась от этой глупости, от этого вторжения в его пространство.

Он пожимал плечами, не глядя.

– Не знаю. Что-нибудь, что отвлечёт. Голова забита. – Он провёл рукой по волосам, коротко стриженым, и я заметила, как на его запястье, из-под рукава свитера, выглядывает край татуировки – какая-то сложная, геометрическая линия. – Сессия на носу. А мысли все куда-то разбежались, как испуганные тараканы.

«Сессия. Значит, он студент. Не просто загадочный, прекрасный незнакомец из другого мира, а студент. У него есть расписание, дедлайны, зачёты, своя, отдельная от библиотек и парков жизнь, полная своих стрессов и проблем». Эта простая, бытовая информация обожгла меня, как раскалённое железо. Он становился реальнее. Ближе. Из мифа превращался в человека. И от этого становилось в тысячу раз страшнее. Идеал можно боготворить издали. Человека – нужно понимать. А я не умела понимать людей. Я умела только выживать рядом с ними или имитировать понимание.

– Понимаю, – выдохнула я, и это была, наверное, единственная за всё время чистая, не поддельная правда, которая вырвалась из меня.

Он снова повернул ко мне голову. И вдруг спросил, глядя прямо в глаза:

– А тебе нравится здесь? В библиотеке?

Вопрос был простой. Почти детский. Но от него у меня похолодела спина, а в животе закрутились ледяные черви страха. Это ловушка? Проверка на вшивость? Попытка понять мои мотивы?

– Тихо, – осторожно сказала я, подбирая слова, как сапёр мину. – И… пахнет. Книгами. Старыми. Это… успокаивает. Как будто время здесь течёт по-другому. Медленнее.

– Да, – кивнул он, и в его серых глазах на секунду вспыхнуло, промелькнуло что-то похожее на понимание. На родство душ, нашедших одно убежище. – Как в бункере. Или в глухой деревне. Мир снаружи слишком громкий иногда. Навязчивый.

Мы стояли ещё минуту, молча. Он смотрел на полки, я – на свои потёртые ботинки. Потом он вздохнул, едва слышно, но я уловила этот звук – усталый, смиренный.

– Ладно. Пойду, попробую всё-таки что-нибудь найти. А то так и уйду с пустыми руками. – Он сделал паузу, взглянул на меня. – Удачи с норвежцами.

Я только кивнула. Он ответил тем же кивком – уже знакомым, тем самым, с которого всё началось, – и медленно пошёл прочь, растворившись в лабиринте стеллажей.

Я осталась стоять на том же месте, прислонившись лбом к прохладным, шершавым корешкам книг. Ноги стали ватными, подкашивались. В ушах стоял высокий, тонкий звон, как после взрыва. По телу пробежала мелкая, предательская дрожь – не от холода, а от разряда, от пережитого напряжения. Оператор начинал подводить первые, предварительные итоги, и его голос звучал оглушённо, с помехами: «Контакт установлен. Продолжительность: приблизительно две минуты. Инициатива диалога: его. Переход на «ты» инициирован им. Упоминание личной проблемы (сессия) – признак возможного доверия или просто вежливая констатация факта? Вопрос про библиотеку – попытка установить общий знаменатель, узнать мои мотивы. Ответ «тихо» принят, получил развитие в его реплике. Физические показатели: повышенное сердцебиение, тремор, нарушение речевой функции. Вывод: поле боя не сдано. Тактическая задача выполнена. Стратегические последствия – неизвестны».

Я стояла, закрыв глаза, и пыталась уловить, что же я на самом деле чувствую. И понимала, что помимо очевидного страха, стыда и остаточного трепета, во мне копошилось ещё что-то. Не триумф. Не эйфория. Какое-то… горькое, щемящее разочарование. Он оказался не тем безупречным, сияющим существом из моих фантазий, парящим над обыденностью. Он оказался уставшим. Озабоченным сессией, как любой студент. Говорил об убежище, как о чём-то знакомом и необходимом. В нём была трещина. Тень. И эта тень, эта человеческая уязвимость почему-то притягивала с новой, чудовищной силой. Мне вдруг, остро, до боли в груди, захотелось не восхищаться им издали, не ловить крошки с его стола, а… понять. Чем он устал? Отчего бегут его мысли? Какая тяжесть давит на плечи, заставляя искать спасения в тишине книжных залов? Мне захотелось… узнать. И это желание было страшнее любого страха.

Я вышла из библиотеки только через час, так и не взяв ни одной книги, даже не подойдя к полке с норвежцами. На улице уже сгущались ранние, ноябрьские сумерки. Воздух был холодным, колючим, пахло дымом из печных труб, прелыми листьями и далёким, едва уловимым предвестием снега. Я шла, не замечая пути, не видя знакомых дворов и покосившихся заборов. В голове, как на повреждённой плёнке, снова и снова прокручивался наш диалог. Каждое слово, каждая пауза, каждый микро – жест. «Честность – дорогое удовольствие». «Мир снаружи слишком громкий». Его взгляд, серый и тяжёлый. Запах чистого воротника и тёмного шоколада. Татуировка на запястье.

Именно в этот момент, на повороте с тихой библиотечной улицы на мою, более оживлённую и грязную, меня и подловили. Как будто сама тьма, сама грязь моего старого мира, почуяв мимолётную слабину, решила нанести ответный удар.

Из-за угла гаража, из самой толщины сгущавшихся теней, вышли трое. Катя, Санёк и Костян. Они стояли, куря, облокотившись на ржавый забор, и смотрели на меня так, будто ждали именно здесь и именно сейчас. Как стервятники, учуявшие раненую добычу, которая вот-вот свалится с ног.

– О-о-о, – протянула Катя, выпуская струю едкого, дешёвого дыма в холодный воздух. Её голос был сиплым, хриплым, как ржавая пила по металлу. – Гляньте-ка, народ, кто к нам пожаловал. Сама Маря-интеллектуалка. Из храма знаний, с просветлённой мордой.

Я попыталась пройти мимо, не меняя темпа, уставившись в асфальт под ногами, в надежде, что они сегодня просто поиздеваются словесно и отпустят. Но Санёк ленивым движением перегородил узкий тротуар, широко расставив ноги в стоптанных, забрызганных грязью ботах. Его лицо, тупое и самодовольное, расплылось в ухмылке.

– Не торопись, учёная. Поболтать охота. Дни – то не виделись. Соскучились.

– Отстаньте, – прошептала я, чувствуя, как по спине, от копчика до затылка, бегут ледяные мурашки. Но страх был уже не за себя, не за возможную потасовку. Страх был другой, более тонкий и страшный – что они своим грязным присутствием, своими вульгарными словами осквернят, запачкают тот хрупкий, только что рождённый контакт. Обпачкают его в моей же собственной памяти.

– Ой, как отстаньте! – передразнила Катя, делая театрально – обиженное лицо и подходя ближе. От неё, даже на расстоянии, несло дешёвым портвейном «Солнцедар», немытым телом и той особой, сладковато – гнилостной вонью, которая бывает у хронических алкоголиков. – А мы что, хуже твоего нового приятеля? Он-то чего, чище, что ли? Умнее? Расскажи, просвети. Интересно же.

– Оставь её, Кать, – пробурчал, не поднимая глаз, Костян. Он стоял чуть поодаль, ссутулившись, руки глубоко в карманах потрёпанной куртки. Он всегда был самым тихим, самым сдавленным в этой троице, вечным статистом в её спектаклях.

– Да я и не трогаю! – возмутилась Катя, но её глаза, мутные, заплывшие и злые, сверлили меня насквозь, как два тупых сверла. – Я просто интересуюсь, как жисть человеческая. Просвети нас, Мар, грешных. Как это – перебежать из нашего родного, тёплого дерьма в их холодный, книжный мир? Там, что, не пахнет? Или ты духами специальными, дорогими, вытираешься, чтобы твой принц чистенький не учуял, где ты, сука, на самом деле выросла? А?

Слова её били точно, без промаха, каждое – как нож, входящий в открытую, незажившую рану. Я стояла, сжимая кулаки в карманах старой куртки до боли, чувствуя, как по щекам, по шее, ползут предательские, жгучие пятна стыда. Но стыда не за себя. За них. За то, что они – часть меня, часть моей истории, моего пейзажа. И за то, что я их теперь ненавидела за это. Ненавидела всей силой своей новой, хрупкой, украденной у них же жизни.

– Он знает, – сипло, с удовольствием сказал Санёк, усмехаясь криво, обнажая жёлтые, неровные зубы. – Он знает, как ты Толю из гаражного сортира откачивала, когда его туда, с перепою, рвануло? А? Красиво расскажешь? Про то, как вонь стояла столбом, а ты ему, блевотному, рот пальцами разжимала, чтоб не захлебнулся собственной блевотиной? Романтика, блядь. Прямо как в кино.

– Заткнись, – выдохнула я. Голос дрогнул, предательски, выдавая слабость.

– Ага, заткнись, – передразнила Катя и плюнула густой, желтоватой слюной прямо к моим ногам. – Ты сама заткнись, предательница. Подумаешь, нашла себе барского сынка! Чистенького! Из книжек! Поверь, он тебя на понт возьмёт, поиграется, как с новой, диковинной игрушкой, насмотрится, как ты умные слова к месту вставляешь, и выбросит. Как отработанный, никому не нужный мусор. В нашу же помойку. И будет прав, сука!

Она кричала уже, её сиплый голос резал вечернюю тишину улицы, эхом отражаясь от стен спящих домов. В одном из окон мелькнуло движение, штора отодвинулась – кто-то выглянул, заинтересовался бесплатным спектаклем.

– Помни! – Катя тыкала в воздух грязным, с обломанными ногтями пальцем, направляя его в мою сторону, как пистолет. – Всегда помни, сука, где твоё настоящее место! Оно здесь! С нами! В этой вонючей, промозглой дыре! Ты отсюда никуда не сбежишь! Никогда! Это у тебя в крови написано! В генах! Мамка твоя – одна, ты – вылитая она, только прикидываешься! Он раскусит! Раскусит и плюнет!

Я не выдержала. Резко развернулась и побежала. Не думая, куда. Просто бежала, спотыкаясь о неровности асфальта, пока в лёгких не начало резать от ледяного воздуха, пока в висках не застучала адская кузница. Их хриплый, полный торжествующей, злобной радости смех долго нёсся мне вслед, смешиваясь с визгливым лаем дворовой собаки, сорвавшейся с цепи где-то в глубине двора.

Я бежала, пока не упёрлась в глухую, слепую стену какого-то полуразрушенного, заброшенного сарая на задворках частного сектора. Остановилась, прислонилась лбом к шершавому, холодному, местами влажному кирпичу и стояла так, тяжело дыша, давясь подступающими к горлу слезами. Но это были не слёзы обиды или боли от их слов. Это были слёзы чистой, бессильной, душащей ярости. Ярости на них. На их тупое, злобное самодовольство. На их право – и они действительно имели это право! – считать меня своей. На себя – за то, что позволила этим словам задеть, ранить. На этот проклятый, уродливый мир, который не отпускал, цеплялся за подол чёрными, липкими щупальцами. Оператор фиксировал урон с холодной точностью: «Психологическая атака противника. Цель – подрыв самоидентификации, активация глубинного чувства вины, стыда и принадлежности к старой группе. Использованы аргументы из личного прошлого (эпизод с Толей). Эффективность – высокая. Оборонительные конструкции личности дали трещину. Необходим срочный ремонт, иначе риск рецидива (возврата в группу) возрастёт до критических значений».

Но где-то глубже, под слоями анализа, самозащиты и ненависти, сидела чёрная, липкая мысль, которую я боялась признать даже перед собой: а что, если они правы? Что, если это и есть моё единственное, истинное место? Место вони, грязи, пошлости и безнадёжности. И любая попытка выбраться – самообман, детская игра в переодевания, которая закончится только больнее, когда маска сорвётся, а под ней окажется всё то же старое, знакомое до тошноты лицо? Что, если эта «легенда» – не спасение, а медленный, изощрённый способ самоубийства?

Я стояла у холодной стены, пока дрожь в ногах не утихла, пока дыхание не выровнялось. Потом медленно, как очень старая женщина, поплелась домой. Мне нужно было успокоиться. Привести себя в порядок. Стереть с лица следы слёз и ярости. Потому что дома меня ждал ещё один фронт этой бесконечной войны.

Дом встретил меня не криком, не скандалом. Его встретила тишина. Та особая, густая, зловещая тишина, которая бывает, когда мать не спит, не в забытьи, а затаилась. Она сидела на кухне за столом, перед ней стояла пустая, немытая чашка с чайными липкими разводами на дне. Она не была пьяна. По крайней мере, не была пьяна сейчас. Она была трезва. И от этого было в тысячу раз страшнее. Пьяная мать – это стихийное бедствие, шумное, предсказуемое в своей непредсказуемости. Трезвая мать – это холодный, расчётливый снайпер.

– Пришла, – сказала она без интонации. Не спрашивая. Констатируя факт, как погоду за окном.

– Пришла, – ответила я так же монотонно, снимая куртку и стараясь не смотреть на неё.

– Где была?

– В библиотеке. – Я повесила куртку на гвоздь у двери, почувствовала, как от неё пахнет холодом и улицей.

Она медленно, с трудом, будто шея её была деревянной, повернула ко мне голову. Её лицо, опухшее, землисто – серое, с проступившими капиллярами на щеках и носу, было пустым. Как маска, с которой стёрли краски.

– Врёшь, – произнесла она тихо, но очень чётко. – Тебя видели. На улице. С теми… твоими бывшими друзьями. Орали что-то, смеялись.

Меня будто окатили ледяной водой с головы до ног. Кто видел? Старуха-соседка, вечно сидящая у окна? Какой-то прохожий? Неважно. Важно то, что она знает. И использует это знание как оружие. Она выжидает, наблюдая за моей реакцией.

– Мы не друзья, – так же тихо, но с усилием сказала я. – Я уже говорила.

– Ага, – она усмехнулась, и эта усмешка, кривая, беззубая (передние зубы она давно пропила), была хуже любого её пьяного крика.

– Значит, уже и от друзей своих, товарищей по несчастью, отреклась. Быстро ты. Молодец. А скоро и от матери отречёшься? А? Уже, наверное, мечтаешь. Чтобы я сдохла поскорее, и тебе просторнее стало.

Я молчала, уставившись в потёртый, липкий от грязи линолеум на полу. Лучшая тактика с ней в таком состоянии – не реагировать. Не давать ей эмоций, на которые можно накрутить новую спираль ненависти.

– Бабка твоя звонила, – продолжила она после паузы, и в её голосе зазвучали ноты ядовитого, торжествующего злорадства. Те ноты, которые она брала, когда знала, что ударила в самое больное.

– Беспокоится, старая дура. Говорит, в школу звонила, а там сказали, что ты на учёбу забила. Совсем. Что успеваемость – ниже плинтуса. Что скоро на педсовет вынесут. На отчисление. Слышишь? ОТ-ЧИС-ЛЕ-НИ-Е.

У меня ёкнуло сердце, а в животе снова зашевелились ледяные черви. Школа. Я совсем забыла про школу в этой сумасшедшей гонке за своим призрачным спасением. Про эту легальную, официальную часть легенды, которая теперь, оказывается, трещала по всем швам. Как же так? Я же старалась ходить, хотя бы изредка… Но нет, видимо, стараний было недостаточно. Провалы были слишком очевидны.

– Ну что, Мариинка? – мать встала и медленно, как хищник, подошла ко мне вплотную. От неё, даже в трезвом виде, пахло немытой кожей, старым потом, дешёвым табаком и тем кислым, гнилостным запахом безнадёжности, который был её природным, неотъемлемым духом.

– Куда побежишь, когда тебя и оттуда, из последней цивильной конторы, выгонят? Обратно в гараж, к своим? Или твой новый, чистенький приятель тебя в свой институт возьмёт? На содержание? На посудомойку при библиотеке устроит?

Я отступила на шаг, наткнувшись спиной на дверной косяк. Но она пошла за мной, не отставая.

– Ты думаешь, он тебя такую возьмёт? – её шёпот стал ядовитым, шипящим, как змеиный. – Грязную? Без образования? Из нашей помойки? Ты ему что, как проститутка дорогая, прикидываешься недотрогой из книжек? Невинность изображаешь? Он скоро поймёт. Понюхает твою настоящую породу. И плюнет. Плюнет в твою чистенькую, намытую рожу. И будет прав. Потому что ты – моя. Моя плоть. Моя кровь. Моё проклятие.

Я не выдержала. Резко, почти бегом, рванула в свою комнату, захлопнув за собой тонкую, дребезжащую дверь. Щёлкнула маленьким, хлипким засовом – не для защиты, а для символического барьера. Стояла, прижавшись спиной к шершавой поверхности двери, чувствуя, как бьётся сердце – тяжёлыми, глухими ударами, отдающимися в висках и в ушах. Она не кричала, не ломилась в дверь. Она просто стояла за ней. И через мгновение я услышала её голос. Тихий, монотонный, заведённый, как плохая пластинка. Она повторяла одно и то же, снова и снова, без эмоций, но с чудовищной, гипнотической настойчивостью:

– Ты моя. Ты моя плоть. Ты моя кровь. Ты никуда не денешься. Ты вернёшься. Сюда. На дно. Это твоё место. Твоё место… Твоё место… Твоё место…

Я залезла под одеяло, не раздеваясь, в ботинках, и уткнулась лицом в подушку, стараясь заглушить этот голос, эту мантру самоуничтожения. В ноздрях, сквозь запах пыли, старого перьевого наполнителя и затхлости, ещё стоял, витал тот, другой запах – чистого хлопка, бумаги, тёмного шоколада. И его слова: «Мир снаружи слишком громкий иногда». О, да. Слишком громкий. И слишком грязный. И он, этот мир, не собирался меня отпускать. Он цеплялся за меня всеми своими грязными когтями – через Катю, через мать, через школу. И, похоже, собирался дожать.

Вызов к Анне Георгиевна учительнице литературы, пришёл на следующий день, через одноклассницу Светку, которая смотрела на меня с привычным равнодушным любопытством. «Мар, тебя Анна Георгиевна срочно вызывает. В кабинет после седьмого урока. Не опаздывай, а то злая будет.»

Анна Георгиевна сидела за своим старым, массивным учительским столом, заваленным стопками тетрадей, книгами и листками с пометками. В небольшом, но уютном кабинете пахло чаем с лимоном, яблоками (на подоконнике лежало два румяных антоновских яблока) и старой, добротной бумагой. Было тепло от батареи и настольной лампы. И от этого уюта, этой нормальности, становилось ещё более невыносимо. Я чувствовала себя чумной, занёсшей свою заразу в это чистое, упорядоченное пространство.

– Садись, Марина, – сказала она, не глядя на меня, проверяя какую-то работу красной ручкой. Её голос был ровным, без эмоций – ни добрых, ни злых. Просто деловым.

Я села на краешек стула напротив, положила руки на колени, стараясь не ёрзать. Ждала. Сердце опять застучало где-то в горле.

Она отложила ручку, аккуратно закрыла тетрадь, сняла очки и протёрла переносицу усталым жестом. Потом наконец подняла на меня глаза. Её взгляд был усталым – не физически, а как бы морально, – но очень острым, проницательным. Как скальпель хирурга, который уже знает, где находится опухоль.

– Марин, что происходит? – спросила она прямо, без предисловий и церемоний.

Я опустила глаза, почувствовав, как по спине пробегает холодок.

– Ничего.

– Не ври, пожалуйста, – мягко, но с такой несгибаемой внутренней твёрдостью сказала она, что возразить было невозможно. – Не трать моё и своё время. Ты не сдала ни одного серьёзного сочинения за эту четверть. Контрольные – либо чистый бланк, либо такая ерунда, что даже списать нормально не смогла. Устные ответы – «я не готовилась» или молчание. Ты пропускаешь уроки без уважительных причин. Раньше ты была не самой сильной ученицей, но старательной. Домашку делала, на уроках хоть как-то работала. А теперь – полный ноль. Абсолютный. Объясни мне. Я не требую оправданий. Мне нужно понимание.

Я молчала, уставившись в серый, протёртый до дыр в некоторых местах линолеум на полу. Что я могла объяснить? Что у меня идёт полномасштабная война за выживание в другом, параллельном измерении, и на школу, на зубрёжку ненужных правил и дат, просто не осталось ни сил, ни времени? Что каждая прочитанная страница художественной литературы для меня – не учёба, а подготовка к бою, к поддержанию сложной, хрупкой легенды? Что я живу на грани нервного срыва каждый день, балансируя между библиотекой, домом – казармой и улицей – фронтом? Она не поймёт. Для неё я – одна из многих «трудных» из неблагополучных семей. Стандартный случай. Ничего интересного.

– Дома проблемы? – спросила Анна Георгиевна после паузы, и в её голосе впервые прозвучала не профессиональная деловитость, а что-то похожее на усталую, почти безразличную жалость. – Мама? Опять?

«Опять». Это маленькое слово обожгло меня, как раскалённая игла. Значит, они знают. Учителя. Они всё знают, всё записали в моё личное дело давным-давно и поставили на мне крест как на «девочке из неблагополучной семьи». Я для них – не личность, а социальный случай. Статистическая единица. Ничего интересного.

– Нет, – сказала я глухо. – Всё нормально дома.

Она вздохнула глубоко, с выражением такого разочарования, что мне стало стыдно – не за себя, а за то, что заставляю её тратить на меня время. Она снова надела очки, и её лицо мгновенно стало более официальным, отстранённым.

– Хорошо, Марина. Тогда слушай меня очень внимательно, потому что повторять не буду. – Она достала из папки листок и положила его передо мной на стол. – Педагогический совет в конце следующей недели будет рассматривать вопрос о твоём отчислении из школы за систематическую академическую неуспеваемость и прогулы. У тебя остался один шанс. Единственный. И он – вот.

Я посмотрела на листок. На нём было аккуратно, от руки, выведено:

Городская юношеская научно-практическая конференция «Литература и современность».

Секция: «Русская проза рубежа XX-XXI веков».

Тема доклада: «Образ города в современной русской прозе: от урбанистического мифа к экзистенциальному пространству».

Требования: текст доклада – 8-10 страниц печатного текста, список литературы (не менее 10 источников), тезисы для выступления.

Срок сдачи черновика – через 7 дней. Защита перед комиссией – 14 дней.

Я читала и не понимала слов. «Урбанистический миф». «Экзистенциальное пространство». Это было как шифр с другой планеты.

– Ты готовишь этот доклад, – продолжила Анна Георгиевна ровным, не терпящим возражений голосом. – Я дам тебе базовый список литературы, кое-какие статьи. Остальное – ищи сама в библиотеке. Если сделаешь хорошо, защитишься достойно – это будет твой шанс не просто остаться в школе до конца года. Это будет твоя путёвка. С такой работой можно претендовать на рекомендацию для поступления в педагогический колледж. На заочное хотя бы. Это твой билет, Марина. Легальный билет в относительно нормальную жизнь. – Она сделала паузу, давая словам впитаться. – Если же ты провалишь эту работу, не сдашь в срок, сделаешь откровенную халтуру или просто не явишься на защиту – тебя отчислят. Без вариантов. Дорога будет вести либо в вечернюю школу (если возьмут с такой характеристикой), либо в ПТУ, либо сразу на биржу труда. Выбирай.

Я смотрела на листок, на ровные, чёткие строчки. Слова плыли перед глазами, не складываясь в смысл. Восемь страниц. Десять источников. Семь дней на черновик. Две недели всего. Это было абсолютно, категорически невозможно. У меня не было ни времени, ни сил, ни, что самое главное, понимания, с какой стороны подступиться к этой «урбанистической мифологии».

– Я… я не смогу, – прошептала я, и голос мой прозвучал жалко, по-детски беспомощно.

– Сможешь, – перебила она резко, и в её глазах блеснула сталь. – Или захочешь смочь. Мне, если честно, всё равно. – Она сказала это не со злостью, а с той же усталой деловитостью. – У меня таких, как ты, с двойками и прогулами, человек двадцать в параллели. У каждого – своя драма, свои алиби, свои «объективные причины». Я не психолог, не спасатель МЧС и не социальный работник. Я – учитель. Моя задача – давать знания и оценивать результаты. Я даю тебе шанс. Твой шанс – вот он. – Она снова ткнула пальцем в злополучный листок. – Бери его или отказывайся. Но имей в виду: отказ, формальный или фактический (невыполнение), будет на педсовете расценён как добровольный уход. И тогда – прощай, среднее образование.

Она откинулась на спинку своего кожзаменительного кресла, и её лицо на мгновение смягчилось, стало почти человеческим.

– Я вижу, что ты не глупая. В прошлом году в твоих работах иногда проблескивало… что-то. Своего рода, не натасканное, а именно живое восприятие текста. Не закопай это. Не закопай себя. Дай мне хоть что-то, хоть какую-то зацепку, чтобы я могла отстоять тебя на совете. Хоть что-то. Поняла?

Я медленно, будто листок был из свинца, взяла его с стола. Бумага была холодной, гладкой.

– Хорошо, – сказала я, почти неслышно. – Я попробую.

– Не «попробую», – поправила она, и в её голосе снова зазвенела сталь.

– Сделаешь. У тебя две недели. Черновик жду через неделю, в этот же день, здесь. Всё. Иди. И, Марина… – я уже повернулась к двери. – Не подведи. Хоть раз в жизни не подведи того, кто пытается тебе помочь. Пусть даже эта помощь – в такой форме.

Я вышла из кабинета с листком в руке, который весил, как гиря в десять пудов. Ещё один фронт. Ещё один шаткий, хлипкий мост, который нужно было строить под постоянным обстрелом. Школьный, легальный мост к какому-то подобию будущего. Если его провалить – отступление будет уже не к своим старым окопам, а в полное, беспросветное никуда. В вечернюю школу, где собираются такие же, как я, отбросы системы, чтобы просто «получить корочку». А потом – на завод, или на рынок торговать с лотка, или обратно в гараж, к общей бутылке. Круг замкнётся навсегда. И все мои игры в «другую жизнь», все кивки, все «кивки» превратятся в горький, ядовитый фарс.

Вечером я сидела за своим маленьким, шатким столиком в комнате, перед чистым, разлинованным листом бумаги. Листок с темой лежал рядом, как обвинительный акт. На столе также лежал мой старый, потрёпанный, но драгоценный блокнот в тёмно-коричневом кожаном переплёте. Тот самый, подаренный бабушкой после истории с уничтоженными стихами. Я так и не решилась написать в нём ни одной собственной строчки. Боялась, что мать найдёт, уничтожит снова, вырвет из меня и эту последнюю, сокровенную часть. Боялась доверять бумаге свои мысли, свои чувства – они казались слишком хрупкими, слишком беззащитными перед грубой реальностью.

Я взяла дешёвую шариковую ручку. Попыталась вывести на чистом листе первое предложение. «Город в современной русской литературе часто выступает не просто фоном или декорацией для действия персонажей, а…»

И тут в голове, ярко, как вспышка, всплыло его лицо. Усталое. Его серые глаза. Его слова: «Мир снаружи слишком громкий иногда. Навязчивый».

Я отложила ручку. Закрыла глаза, прижала ладони к векам, пытаясь выдавить из себя хоть какую-то мысль, хоть какую-то идею. Ничего. Только пустота, страх и всепоглощающая усталость.

Вот она, цена. Цена того кивка в парке. Цена этой безумной, сладкой, убийственной надежды. Теперь нужно было не просто изображать умную, начитанную девочку для одного – единственного зрителя. Теперь нужно было делать. Реально делать. Писать этот проклятый, бессмысленный доклад. Бороться с Катей и её жестокой, но отчасти правдивой правдой. Выдерживать тихую, ядовитую, изматывающую войну с матерью, которая теперь велась не только криками, но и этим леденящим душу молчаливым давлением. Обманывать бабушку, которая, наверное, уже чувствовала по своим старым, материнским костям, что её внучка летит в пропасть, и пыталась как-то помочь, только делала это неуклюже, через школу, через учителей, не понимая, что этим только подкладывает дрова в костёр моего позора.

И всё это – ради чего? Ради того, чтобы когда-нибудь, может быть, услышать от него ещё пару фраз? Ради того, чтобы иногда дышать одним воздухом в тихой библиотеке, украдкой наблюдая, как он листает книгу, как он задумчиво покусывает кончик ручки? Ради этого призрачного, хрупкого, как паутинка, чувства, что ты не совсем одна в этом враждебном мире?

Глупо. Безумно. Самоубийственно. Игра не стоила свеч. Риск – полного краха, нервного срыва, возврата на самое дно – был слишком велик. Надо было остановиться. Отступить. Сказать себе: «Хватит. Это не твой мир. Вернись в свой гараж, в свою вонь, в свою привычную, отвратительную, но понятную боль. И перестань мучить себя и всех вокруг».

Я открыла блокнот. На чистой, кремовой, идеально гладкой первой странице я медленно, с сильным нажимом, почти продавливая бумагу, вывела одно – единственное слово:

ВОЙНА.

Потом ниже, уже мельче, но так же чётко:

Фронт первый: Школа (доклад, педсовет, отчисление).

Фронт второй: Дом (мать, тихий террор, чувство вины).

Фронт третий: Улица (гараж, Катя, Сан ё к, прошлое).

Фронт четвёртый: Он (легенда, библиотека, надежда).

Задача: Удержать все четыре. Одновременно.

Цена: Всё. Здоровье. Нервы. Остатки самоуважения.

Время: Неизвестно. Две недели до защиты? До следующего срыва матери? До момента, когда легенда треснет?

Шансы: Неизвестны. Приближаются к нулю.

Причина продолжать: Кивок.

Причина продолжать: Запах чистого воротника и тёмного шоколада в библиотеке.

Причина продолжать: Потому что иначе – дно. И дно это уже пахнет, и запах этот знаком до тошноты, до рвоты, до потери сознания.

Я закрыла блокнот и спрятала его под матрас, в самую глубину, куда даже мать вряд ли полезет. Потом снова взяла чистый лист и дешёвую ручку. Вдохнула глубоко, выдохнула, пытаясь вытолкнуть из себя всю дрожь, всю панику.

И начала писать. Медленно, коряво, с ошибками, стирая и перечёркивая. Первое предложение. Второе. Третье. Они были неуклюжими, вторичными, списанными с обрывков мыслей из прочитанных когда-то давно статей. Но они появлялись на бумаге. Чёрные закорючки на белом поле. Это было действие. Это было сопротивление.

Снаружи окончательно стемнело. В доме стояла гробовая тишина. Мать, кажется, наконец ушла в свою комнату или просто отключилась там, на кухне, положив голову на стол. Мир снаружи на время притих, затаился, как зверь перед прыжком. Но я-то знала – это затишье. Передышка. Перед новым, более страшным, более изощрённым ударом. Он придёт. Обязательно придёт. С какого-нибудь направления, с самого неожиданного.

А пока – я писала. Строила свой очередной, хлипкий, бумажный мост в никуда. Или в будущее. Я не знала. И уже не хотела знать. Просто писала. Потому что это был приказ. Потому что это был шанс. Потому что после вчерашнего кивка, после ультиматума Анны Георгиевны и атаки Кати – отступать было уже некуда. Не оставалось места для манёвра. Оставалась только одна узкая тропа вперёд. По всем фронтам сразу. В полной темноте, на ощупь.

И пусть мир громкий. Пусть мир грязный. Пусть он ломится в двери, кричит в лицо, шепчет гадости за спиной. Я буду тихой. Я буду чистой. Насколько смогу. Я буду строить свои мосты, один за другим, даже если они рушатся подо мной, едва успев возникнуть. Я буду идти. До конца.

Как смогу.