Михаил Левша
Глухой призрак

КНИГА 1: ПРИЗРАК В РЁВУШКЕ

Немой финал Кая Игнатова

Тишина, которую я создавал, была не отсутствием звука. Она была живым, дышащим существом – скульптурой, которую я лепил из глины вселенского гула. Каждый полёт начинался с хаоса. «Рёвушка», висевшая в черноте, была для меня не станцией, а больным, бьющемся в припадке мозгом. Её радиоэфир, перегруженный матом диспетчеров, мольбами торговцев и скрежетом древних двигателей, врывался в меня ослепительной мигренью – сплетением алых молний, грязно-жёлтых спиралей и пронзительных, как стекло, фиолетовых всплесков. Мой дар, моя синестезия, была одновременно проклятием и козырем. Мир не говорил со мной – он кричал прямо в нервную систему. И моя работа заключалась в том, чтобы задушить этот крик.

Я вдохнул – медленно, будто погружаясь в ледяную воду. И начал гасить пожар.

Палец на маневрах. Лёгкий толчок. Вибрация корпуса «Стрижа», всегда отдававшаяся в моих костях тёплым, бархатистым янтарным свечением, сменилась на более острое, серебристое. Корабль был не машиной. Он был продолжением моего искажённого восприятия, второй кожей, чувствующей потоки гравитации и пульсацию излучения. Я видел их. Видел турбулентность как рябь искажённого стекла на пути, видел магнитное поле док-станции как едва уловимую сеть из бирюзовых нитей. Моя задача была – провести «Стриж» по узкой тропе между этими невидимыми для других стенами, не задев ни одну.

– Игнатов, у тебя там в тихой комнате всё гут? – Текст сообщения от Дэнни всплыл на боковом дисплее. Я читал губы по вибрации в наушниках-костях, но сейчас было не до этого. Его «голос» в моём сознании был уютной, потёртой полоской светлого дерева. Обыденной. Слишком обыденной для того волшебства, что творилось у меня за глазами. Он никогда не поймёт. Для него космос был пустым, тёмным и по большей части скучным. Для меня он был переполненным соборам, где каждый вибрационный витраж бился в припадке эпилепсии.

Я не ответил. Вместо этого я погрузился глубже. Хаос начал упорядочиваться. Огни «Рёвушки» перестали мигать случайно – они замерли, превратившись в идеальные точки белого на воображаемой координатной сетке. Шумовая какофония эфира улеглась, превратившись в фоновый, скучный гул низкого разрешения – серую рябь на периферии сознания. Я выделил главное: ровный, гипнотический тон маяка точного причаливания. Он сиял в моём внутреннем пространстве как одинокая, чистая звезда. Я повёл к ней корабль.

Это был момент чистой, абсолютной власти. Я был не пилотом. Я был богом, наводящим порядок в своём личном хаосе. Глухота была не недостатком. Она была священной печатью, отгораживающей меня от плебейского шума, позволяющей услышать истинную музыку сфер – музыку паттернов, вибраций, цветного света. В такие моменты я почти любил свой изъян. Почти благодарил за него судьбу.

«Стриж» вошёл в док с тем совершенным, бесшумным касанием, которое было моей визитной карточкой. На экране расцвело зелёное «ПРИЧАЛ ЗАВЕРШЁН». Я откинулся на спинку кресла, позволив накопившемуся напряжению выйти долгим, содрогающим выдохом. Ещё один триумф. Легенда «Кай Игнатов – пилот, который не слышит, но чувствует» оставалась неколебимой. Уголки губ сами потянулись вверх – холодная, самодовольная улыбка мастера.

И в этот миг абсолютного торжества что-то щёлкнуло.

Не в ушах. Где-то в самом механизме восприятия. Тот самый ровный, чистый тон маяка – он дрогнул. Всего на микросекунду. Исказился. Из безупречно белого он на мгновение стал грязно-серым, с рваным красным краем, словно его коснулось что-то… чужеродное. Я поморгал, сбросил напряжение. Галлюцинация. Переутомление. Нервы.

Но тревога, острая и липкая, уже вползла в солнечное сплетение. Я привык доверять своим внутренним картинам больше, чем показаниям приборов. Они никогда не врали. А сейчас что-то было не так.

Я бросил взгляд на Дэнни. Он стучал пальцами по консоли, разглядывая данные о грузе. Его «деревянная» вибрация была спокойной, равномерной. Он ничего не чувствовал. Может, и правда померещилось?

– Дэн, – заставил я себя произнести. Собственный голос, который я чувствовал лишь глухим давлением в горле и скулах, сегодня казался особенно чужим. – Проверь внешний контур шлюза. Сканы.

– Всё зелёное, капитан, – он даже не поднял головы, его пальцы продолжили свой беззаботный танец. – Расслабься. Ты свой цирковой трюк уже провернул. Идеально, как всегда.

«Идеально». Это слово повисло в тесной кабине тяжёлым синим облаком. Оно больше не льстило. Оно давило. Что-то идеальное не может иметь серых пятен с красными краями. Я снова вгляделся в свою внутреннюю проекцию док-порта. Теперь всё было безупречно. Чистые линии. Яркие точки. Тишина.

Может, я и вправду начинаю сходить с ума? От одиночества внутри собственного черепа? От вечного напряжения, чтобы удержать эту хрупкую, выстраданную тишину?

Решение пришло само: нужно отвлечься. Взять паузу. Закончить формальности и сбежать с этого проклятого «Стрижа», где каждый винтик уже давно стал частью моего искажённого «я». Я потянулся к ремням привязной системы.

Мир взорвался.

Но не снаружи. Изнутри.

Сначала – не вспышка. А расслоение. Та самая идеальная картинка док-порта – она распалась на тысячи зеркальных осколков, и каждый отражал искажённую, чудовищную версию реальности. Потом осколки схлопнулись в одну точку – точку ослепительной, невыносимой белизны. Это была не боль. Это было уничтожение личности. Стержень раскалённой стали, вогнанный прямо в центр сознания, стирающий все мысли, все образы, всё «я».

Физически я, наверное, закричал. Я чувствовал, как рвутся ткани в горле, как сводит челюсть в немом оре. Но звука не было. Был только этот Белый Цвет. Он пожирал всё.

Потом пришла Вибрация. Не цветная, не узорчатая. Чёрная. Абсолютно чёрная, тяжёлая, давящая волна, прокатившаяся через металл корабля, через кресло, через мои кости. Она не несла информации. Она несла смерть. «Стриж» дёрнулся, и это движение было похоже на предсмертный хрип живого существа. Иллюминаторы, ещё секунду назад показывавшие упорядоченный мир док-станции, захлебнулись багровым, пульсирующим месивом сигналов тревоги.

Инстинкт. Древний, животный, не требующий цветового зрения инстинкт выживания заставил моё тело двигаться. Рука сама рванулась к большому, красному рычагу аварийного отстрела. РУБИТЬ! ОТЧЕКИВАТЬСЯ! СПАСАТЬСЯ!

Пальцы сомкнулись на холодной рукояти.

И замерли.

Не из-за паралича. Из-за осознания. Острого, как лезвие. Я повернул голову. Шея скрипела, позвонки издавали во внутреннем ощущении сухой, фиолетовый хруст.

Дэнни.

Он уже не смотрел на консоль. Он смотрел на меня. Его глаза, всегда насмешливые и живые, теперь были невероятно огромны. В них не было паники. Было немое вопрошание. Что происходит? Кай? Почему? Его рот был открыт в крике, который для меня оставался лишь беззвучной, жуткой гримасой. Одной рукой он вцепился в подлокотник, другой – бессмысленно потянулся ко мне, через разделяющий нас метр кабины.

И в этот миг наша связь, которую я всегда считал натянутой и формальной, вспыхнула ослепительным светом. Я не просто видел его. Я чувствовал его ужас. Он трансформировался в моём восприятии в пронзительную, ледяную синеву, которая билась в такт его учащённому сердцебиению – сердцебиению, которое я внезапно начал ощущать как далёкую, частую вибрацию в воздухе. Он был не просто напарником. Он был якорем в той реальности, которую я так презирал. Единственным свидетелем моего существования за пределами моего цветного безумия.

А потом… Потом его стерли.

Это не было физическим уничтожением. Это было стиранием из реальности. Его синева не погасла – её вырвали с корнем. Там, где только что сидел, дышал, боялся человек, возникла идеальная, абсолютная Пустота. Не чёрная дыра, а нечто хуже. Белое Ничто. Гладкая, холодная, безразличная плоскость, через которую проглядывал развороченный взрывом металл обшивки.

Он не умер громко. Он умер тише, чем жил. Он прекратил быть вибрацией. И эта новая тишина – не моя, не завоёванная, а дарованная этой Пустотой – обрушилась на меня с весом целой планеты. Она вдавила меня в кресло, вышибла из лёгких последний воздух. Что-то горячее хлынуло по моим щекам. Не только слёзы. Из носа потекла тёплая, солёная жидкость. Кровь? Возможно. Мир в глазах плыл, цвета расплывались в грязное месиво.

Мой прекрасный, выстроенный по линейке, подконтрольный мир был не просто разрушен. Он был осквернён. Взрыв пришёл не извне. Он пророс изнутри системы, из той самой идеальности, которой я так гордился. Кто-то или что-то использовало мой дар, мой порядок, чтобы убить. Убить Дэнни. Убить легенду.

И теперь в этой гробовой, победившей тишине остался только я. Кай Игнатов. Не гений. Не легенда. Свидетель. И потенциальная цель. Первая глава жизни кончилась. Начиналась вторая. И пахла она гарью, кровью и леденящим, абсолютным молчанием.

Диагноз: непригоден

Тишина бывает разной. Та, что наступила после взрыва, не была пустотой. Она была плотной, вязкой и липкой субстанцией, в которой он увязал с каждым движением, как муха в смоле. Три месяца. Девяносто дней. Две тысячи сто шестьдесят часов ощущать мир не через гармонию цветов, а через его ущербные, плоские обрубки.

Раньше космос пел ему синестетическими ораториями. Теперь мир свёлся к тактильному панцирю. К вибрациям, которые не складывались в картины, а были просто грубыми толчками, отдававшимися болью.

Работа на сортировочной ленте «Утильсырья-3» была идеальным адом. Конвейер, по которому ползли обломки списанных кораблей, дребезжал, передавая через сталь пола и подошвы ботинок низкочастотный, монотонный гул. Раньше он превратил бы этот гул в сложный геометрический узор. Теперь он был просто давящей тяжестью в висках и подташниванием. Он стоял в наушниках, которые не передавали звук, а лишь гасили вибрации до терпимого уровня, и смотрел на губы надсмотрщика.

Губы – вот новый мир. Бледные, потрескавшиеся, двигающиеся с преувеличенной медлительностью.– Иг-на-тов! Блок… се-дь-мой! Фраг-менты ти-та-на! От-де-лять!Он читал, как первоклассник, по слогам. Каждая команда приходила с задержкой. Его мозг, настроенный на мгновенную обработку цветовых паттернов космоса, теперь с трудом переводил эти жалкие движения в смысл. Унижение было не моральным. Оно было физиологическим. Как если бы гончую, чуявшую зверя за версту, заставили тыкаться носом в землю, слепо следуя за поводком.

Он кивнул – коротко, резко – и потянулся к груде металлолома. Перчатка схватила обломок панели. Через материал передалась новая вибрация – высокочастотная, тонкая, звенящая. Осколок памяти, острый и нежеланный, вонзился в мозг: так же звенела натянутая до предела обшивка «Стрижа» в последнюю секунду перед… Он дёрнул рукой, швырнул фрагмент в нужный бункер. Звон прекратился. Осталась только знакомая, тупая тяжесть в черепе.

Перерыв. Медпункт. Не посещение – процедура.

Кабинет врача пах не антисептиком, а пылью и отчаянием. Воздух был мёртвым, не вибрировал. На столе перед ним лежал планшет с заключением. Он давно его знал наизусть, но каждый раз читал, надеясь, что буквы сложатся в иной порядок.

«Игнатов К.А. Диагноз: полная нейросенсорная глухота, приобретённая в результате комбинированной травмы (ударная волна, психогенный фактор). Нейроинтерфейсная несовместимость: 97,3%. Рекомендация: полное отстранение от деятельности, связанной с управлением транспортом любого класса. Годность: НУЛЕВАЯ.»

Слова «психогенный фактор» всегда горели кислотно-жёлтым пятном в его восприятии. Они означали: ты не просто оглох. Ты сломался. Сломалась твоя уникальная система восприятия, твой дар. Превратился в помеху.

Врач – молодой, с гладким, безэмоциональным лицом – двигал губами. Кай уже не следил. Он смотрел на его горло, на едва заметную пульсацию сонной артерии. Вот он, звук. Вот он, голос, который он никогда не услышит. Просто биологический шум.– …ваш случай уникален, Игнатов, – читал он по губам, механически. – Обычная кохлеарная имплантация бесполезна. Нерв убит. А попытка вживить нейроинтерфейс для прямого ввода данных… Вы видели результаты симуляций. Ваш собственный, изменённый мозг отвергает его. Воспринимает как враждебное вторжение. Приступы, рвота, судороги. Вы… несовместимы с современной техносферой. Вы – брак.

Слово «брак» прозвучало для него не как оскорбление, а как физический удар в грудь. Оно совпало с вибрацией от проезжавшего за стеной грузовика – низкой, гудящей волной, которая прошла через пол и вдавила его в кресло. Он встал. Движение было резким, деревянным. Кивнул. Вышел. Его мир сузился до коридора, выложенного кафелем цвета тошноты, и собственных шагов, отдававшихся глухими толчками в позвоночнике.

Бар «Последний шанс» был не местом для утешения. Это была яма, где тонули такие же, как он. Там не было музыки, которую он бы слышал, но был тяжёлый, густой гул десятков голосов, дрожание стекол от хохота, низкий грохот ботинок по полу. Эти вибрации накладывались друг на друга, создавая невыносимый, давящий хаос. Он сидел в углу, прижимая ладонь к холодной стене, пытаясь поймать хоть одну устойчивую частоту. Не мог. Его мозг, лишённый главного инструмента, расползался, как желе.

И тогда это случилось.

Тень упала на стол. Кто-то сел напротив. Незнакомец. Лицо заплывшее, глаза мутные. Его губы растянулись в ухмылке. Он что-то говорил. Кай не стал читать. Он потянулся за стаканом с мутной жидкостью, которая даже не обещала забвения.

Незнакомец ткнул пальцем перед его лицом. В пальце был зажат мини-проектор. Он щёлкнул, и в воздухе между ними вспыхнуло голографическое видео.

Кадр был тряский, снятый камерой наблюдения «Рёвушки». «Стриж», идеально замерший в доке. Потом – тот самый ослепительный, немой для всех остальных белый всполох. Искажение изображения. И затем – как из шлюза, разорванного взрывом, вырывается в вакуум одинокая, скафандрированная фигура. Его фигура. Неуклюжая, беспомощная, кувыркающаяся в пустоте, пока автоматические захваты аварийной службы не вылавливают его, как мусор.

Это был не репортаж. Это была запись его провала. Его публичной казни. Под кадром бежала похабная, жёлтая строка: «ЛЕГЕНДА О ГЛУХАРЕ. КАК «ЛУЧШИЙ» ПИЛОТ СЛИЛ НАПАРНИКА И ВЫЖИЛ САМ».

Незнакомец что-то кричал. Его слюна брызгала в голограмму, искажая изображение. Он тыкал пальцем то в голограмму, то в лицо Кая. Его вибрация была агрессивной, рваной, отвратительной.

А Кай смотрел не на него. Он смотрел на видео. На то самое «серое пятно с красным краем», которое он увидел в свои последние секунды ясности. На экране его не было. Там был просто взрыв. Но в его памяти оно было. Оно было реальным.

И в этот миг что-то в нём – что-то, что три месяца цеплялось за обломки старой гордости, за статус невинной жертвы, – окончательно сломалось. Не с болью. С тихим, ледяным щелчком.

Он поднял глаза на незнакомца. Не с ненавистью. С пустотой. С той самой пустотой, что осталась в кресле Дэнни. Он медленно, очень медленно поднял руку и провёл ладонью сквозь дрожащую голограмму своего позора, размазав её в цветные блики.

Незнакомец замолк. На его лице появилось не понимание, а животная настороженность. Он увидел не гнев, а бездну. Ту самую, что проглотила «Стриж».

Кай встал. Его движения обрели странную, выверенную плавность. Он больше не увязал в тишине. Он стал её частью. Он повернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. Вибрации бара, давящий гул голосов, грохот – всё это осталось сзади, как шум далёкой, чужой планеты.

На улице моросил кислотный дождь, разъедающий краску с корпусов. Капли падали на его лицо, но он не чувствовал их прохлады. Он чувствовал только один-единственный такт. Такт собственного сердца. Глухой, монотонный, бессмысленный стук в полой груди. Легенда умерла. Брак системы был отторгнут. Осталось только это: плоский мир, тихий ад и внутри – новая, незнакомая, абсолютная тишина. Готовность.

Кто-то стёр его из реальности. Скоро, очень скоро он научится делать то же самое. Но сначала ему нужно было исчезнуть по-настоящему.

Браслет из тишины

Дождь перестал быть физическим явлением. Он стал состоянием мира – вечной, кислотной моросью, размывающей границы между металлом, мусором и живой плотью. Кай жил в этом дожде уже две недели, а может, месяц. Время в трущобах нижних ярусов «Рёвушки» имело иную плотность: оно текло медленно, как густой технический сироп, окрашивая всё в цвет ржавчины и отчаяния.

Его убежищем стал каркас списанного атмосферного фильтра – огромная, проржавевшая решётка, нависавшая над зловонной пропастью вентиляционной шахты. Здесь вибрации были предсказуемы: низкий, постоянный гул циркуляции воздуха и далёкие, приглушённые удары где-то в недрах станции. Монотония. Она была лучше хаоса.

Именно здесь его нашёл Маркус.

Кай не услышал шагов. Он почувствовал нарушение паттерна. Вибрация пола, обычно равномерная, исказилась – появился чужой, неритмичный импульс. Он открыл глаза, не меняя позы, свернувшись в тени под решёткой. Перед ним стоял человек в плаще цвета пыли. Не нищий – его одежда была поношенной, но целой, швы ровные. Лицо было лицом бухгалтера, подсчитывающего риски: узкие губы, внимательные глаза, которые смотрели не на Кая, а сквозь него, оценивая обстоятельства, а не человека.

Маркус не стал пробовать говорить. Он достал плоский, матовый планшет, коснулся экрана и протянул его.

Белый текст на чёрном фоне горел в полутьме:«ТВОЙ ПРОФИЛЬ ПЕРЕСТАЛ БЫТЬ ДОСЬЕ. СТАЛ ЛЕГЕНДОЙ. А ПОТОМ – ПРИЗРАКОМ. ПРИЗРАКИ НЕВИДИМЫ. ИМ НЕ НУЖНО СЛЫШАТЬ».

Кай прочитал. Буквы не вызвали эмоций. Они были просто фактом, как капли, стекающие по ржавчине. Он встретился взглядом с Маркусом. Тот прочитал в его глазах не интерес, а пустую готовность к завершению. Любому. Кивнул, будто удовлетворившись, и провёл пальцем по экрану. Появилось изображение.

Чёрный браслет.

Не украшение. Не технологичное устройство. Он выглядел как обугленный, оплавленный обломок чего-то большего. Поверхность была матовой, абсолютно не отражающей свет, будто поглощающей его. Форма была грубой, необработанной, словно его вырвали с мясом из какого-то механизма. Но Кай узнал его. Не визуально – вибрационно. В памяти, не в глазах, отозвался тот самый частый, высокий звон, предшествовавший взрыву. Звон, исходивший не от «Стрижа», а откуда-то извне. От платформы «Рёвушка».

Текст сменился:«АРТЕФАКТ С СЕКТОРА 7-ГАММА. ТОТ САМЫЙ. НЕ ПРОШЁЛ КАТАЛОГИЗАЦИЮ. ЛЕЖИТ КАК МУСОР. КАК И ТЫ. ДУМАЮ, ВЫ ПОНРАВИТЕСЬ ДРУГ ДРУГУ. ОН… РЕАГИРУЕТ НА ОСОБЫЕ СОСТОЯНИЯ. НА ОТЧАЯНИЕ. НА ЯРОСТЬ. НА ЖЕЛАНИЕ ПЕРЕСТАТЬ БЫТЬ».

Кай медленно протянул руку и взял планшет. Его пальцы не дрогнули. Он стёр текст и написал одно слово:«ЗАЧЕМ?»

Маркус прочитал, и в его каменном лице что-то дрогнуло. Не улыбка. Тень сожаления, смешанного с холодным любопытством учёного, подбрасывающего спичку в бензин. Он написал в ответ:«ЧТОБЫ УВИДЕТЬ, ЧТО БУДЕТ. ЦЕНА – ТВОЁ ПЕРВОЕ ЗАДАНИЕ, КОГДА СТАНЕШЬ НЕВИДИМЫМ. ЕСЛИ ВЫЖИВЕШЬ».

Он достал из складок плаща небольшой контейнер из сплавленного углерода. Положил его на пол перед Каем. Развернулся и ушёл, его шаги растворились в привычном гуле, не оставив следа. Он и правда вёл себя так, будто разговаривал с призраком.

Кай ещё час сидел неподвижно, глядя на контейнер. Внутри лежал Браслет. Он не излучал тепла, не вибрировал. Он был просто дырой в реальности, материальным воплощением того самого Белого Ничто, что забрало Дэнни. Прикоснуться к нему значило прикоснуться к той ночи.

Но что у него оставалось? Плоский мир. Тихий ад. Медленное растворение в ржавчине.

Его рука двинулась сама, без участия сознания. Пальцы сомкнулись на прохладной поверхности контейнера. Щёлкнули защёлки. Внутри, на чёрном бархате, лежал он. Близко видный, он был ещё менее постижимым. Его поверхность была не гладкой, а гранулированной, словно состояла из спрессованной тьмы.

Не было инструкций. Не было предупреждений. Было только отчаяние, густое, как кровь. И ярость. Тихая, холодная ярость, которая копилась все эти месяцы, не имея выхода. Ярость на себя, на врачей, на того ухмыляющегося незнакомца в баре, на невидимых архитекторов его падения.

Он взял Браслет. Материал был неожиданно тёплым. Почти живым.

Он прижал его к левому запястью, туда, где проступал синий жгут вен.

Активация не потребовалась. Она случилась немедленно.

Сначала – тишина. Но не та, к которой он привык. А абсолютная. Исчез даже привычный гул шахты. Он физически ощутил, как звуковые вибрации мира, доходившие до него через кости, гасятся, поглощаются чем-то на его запястье. Он стал центром беззвучия.

Потом – боль. Не острая, а глубокая, внедряющаяся. Браслет не надет – он распустился. Чёрные гранулы поплыли, как капли ртути, но в обратном направлении – вверх, по его коже. Они стекали по предплечью, к локтю, к плечу. Куда бы они ни текли, плоть под ними охватывало странное ощущение: не жжение, а чувство высвобождения. Как будто с него снимали невидимый, сковывающий всё тело костюм из свинца. Лёгкость была головокружительной, почти пугающей.

Биополимер достиг шеи, и Кай вздрогнул. Теперь он чувствовал, как что-то входит в него. Не в тело – в нервную систему. Тончайшие, невесомые щупальца материала искали пути вдоль позвоночника, к мозгу. И в тот момент, когда они нашли их, мир вернулся.

Но не прежний.

Гул вентиляционной шахты не просто вернулся как вибрация. Он расцвел. Низкая частота превратилась в его восприятии в глубокий, бархатистый багровый ковёр, расстеленный под ногами. Высокие обертоны зазвенели серебристой паутиной в воздухе. Он не слышал этого – он осязал звуковое пространство вокруг, как слепой осязает лицо. Это была его синестезия, но усиленная, очищенная, обострённая до болезненной остроты. И она управлялась. Малейшее сосредоточение – и он мог выделить один-единственный звуковой паттерн из какофонии, проследить его источник, его природу.

Но главным был не звук.

Главной была эмоция. Вернее, её отражение в материи.

Он посмотрел на свою руку, покрытую теперь матово-чёрной, живой плёнкой. Внутри него клокотала ярость. Холодная, целевая ярость на мир. И в ответ на неё биополимер сжался. Не на всей руке, а именно в тех мышцах, которые напряглись инстинктивно, готовясь к удару. Он стал плотнее, твёрже, будто превращаясь в природную броню и оружие одновременно. Он усиливает интенцию, доводил её до материального выражения.

Кай медленно поднялся на ноги. Его тело не весило ничего. Движения были не просто быстрыми – они были опережающими. Мышцы сокращались с такой эффективностью, что казалось, будто он думает о движении, а тело уже его совершило. Он сделал шаг. Потом другой. Шёл к краю площадки, к пропасти шахты. Внизу, в гуле и тьме, что-то металлическое с грохотом сорвалось с креплений.

Раньше этот грохот был бы просто вибрацией в ступнях. Теперь он был трехмерной картой события в его сознании. Он знал размер сорвавшегося объекта, материал, примерную высоту падения. Знание пришло не через мысли, а как очевидность, как знание о том, что рука – это рука.

Он был больше не сломленным. Невидимым? Нет. Он стал чем-то иным. Призраком, надевшим плоть из тишины и ярости. Браслет – нет, Костюм, живой, мыслящий симбионт – пульсировал на его коже в такт ускоренному сердцебиению. Он не давал силу. Он высвобождал ту силу, что была заблокирована страхом, болью, несовместимостью. Он превращал ярость в скорость, отчаяние – в остроту восприятия, тишину – в смертоносное поле.

Кай повернулся спиной к пропасти. В его глазах, отражавших тусклый свет, не было ни надежды, ни страха. Там была только ясность. Хищная, ледяная ясность.

Мир думал, что он стал невидимым. Мир ошибался. Он стал тенью. А тени не исчезают. Они ждут своего часа, чтобы накрыть всё. Первое задание Маркуса ждало. И Кай, наконец, был готов его выполнить. Не как человек. Как олицетворённая месть. Как Глухой Призрак, только что обретший свои клыки и когти.

Первое явление в трущобах

Первое задание Маркуса было простым, как удар ножом: доставить чип из точки «Альфа» в точку «Омега». На «Зенит», самый занюханный торговый блок нижних ярусов, куда даже сырое эхо с верхних уровней доходило искажённым и проржавевшим. Простота была обманчива. Маркус передал координаты через одноразовый ретранслятор, добавив лишь одну строку: «ТЕБЯ УЖЕ ЖДУТ. НЕ ТАК, КАК НАДО».

Костюм отреагировал на сообщение раньше, чем Кай. Тонкая плёнка на запястье сжалась, став на мгновение прохладной и плотной, будто втянула голову в плечи. Он узнал ощущение: присутствие угрозы. Не конкретной, а разлитой в воздухе, как запах озона перед грозой, который он теперь чувствовал кожей.

Точка «Альфа» оказалась дырой в стене – некогда аварийным шлюзом, теперь заваренным наскоро и испещрённым граффити-сигналами банд. Контакт, тщедушный паренёк с нервным тиком века, сунул ему чип, даже не взглянув в лицо, и растворился в полутьме, словно испарился от собственного страха. Чип был холодным и гладким. Костюм немедленно отреагировал на его микровибрации – едва уловимый, высокий писк защитного поля, который для Кая обернулся колючим фиолетовым ореолом вокруг пальцев. Контейнер. Бомба. Данные. Неважно. Это был путь вперёд. Единственный.

«Зенит» был не местом, а состоянием распада. Широкий променад, когда-то, вероятно, парадный, ныне представлял собой каньон из полуразрушенных киосков, завалов мусора и ржавых балок. Здесь висел особый звуковой ландшафт: гул генераторов сливался с грохотом пролетающих где-то над головой поездов, крики торговцев, взрывы хохота из баров. Раньше этот хаос давил бы на Кая грудой неразборчивых толчков. Теперь, через усиленное восприятие Костюма, он раскладывался на слои. Он мог выделить скрип конкретных шагов за поворотом, различить частоту дыхания в тени, почувствовать ритм сердцебиения, приглушённое стеной.

Он шёл не прячась, но и не привлекая внимания. Костюм помогал ему сливаться с ритмом места. Его шаги, лёгкие и точные, попадали в промежутки между более громкими звуками, маскируясь. Его силуэт в чёрном, матовом покрытии, казалось, поглощал тусклый свет, не отбрасывая чёткой тени. Он был не человеком в толще шума, а движущейся дырой в звуковом полотне «Зенита».

И всё-таки, его ждали.

Их было трое. Они вышли не из засады, а просто шагнули из трёх разных арок, перекрыв путь. Профессионалы – не бандиты с бликерами. Их движения были скупы, экономны. Один – крупный, тяжело ступающий, его вибрации были низкими, гудящими, как работающий мотор. Двое других – легче, быстрее, их паттерны – острые и частые, как стук отладчика по клавиатуре. Все трое носили простую, но качественную тактическую одежду. И у всех на головах – компактные сенсорные обручи, сканирующие окружение.

Кай остановился. Пульс участился, но не от страха. От предвкушения. Ярость, холодная и острая, поднялась из глубины. Костюм на его коже отозвался мгновенно: он стал плотнее, особенно на предплечьях, кулаках, вдоль голеней. Ощущение было таким, будто под кожу ввели жидкий титан, холодный и непоколебимый.

Большой сделал шаг вперёд. Его губы зашевелились. Кай не стал читать. Это не имело значения. Важны были сенсоры на его обруче. Они должны были видеть тепло, движение, металл.

Кай выключился.

Это был не навык, а озарение. Он не просто замер. Он впустил в себя тишину Костюма. Не ту, что была вокруг, а ту, что жила в нём самом. Он представил себя не объектом, а отсутствием объекта. Пустотой. Чёрной, беззвучной, идеальной дырой.

Костюм понял. Тот самый биополимер, что усиливал ярость, теперь совершил обратное: он погасил всё лишнее. Температура поверхности тела упала на долю градуса, сравнявшись с окружающим воздухом. Микровибрации мышц, дрожь, даже тепловое излучение от крови в венах – всё было подавлено, поглощено, рассеяно. Кай стал призраком в техническом смысле – аномалией, слепым пятном для приборов.

Сенсорный обруч большого замер, затем начал бешено вращаться, пытаясь захватить цель. Большой нахмурился, постучал по устройству. Его губы сложились в ругательство. Он махнул рукой двое поменьше.

Их сенсоры тоже ничего не показали. Они смотрели прямо на Кая, но их взгляды скользили сквозь него, цепляясь за тени позади. Для них он стал невидимым. Невидимостью, рождённой не технологией, а сверхъестественным, животным умением Костюма отрицать самоё физику.

Один из них, нервный, выхватил компактный шокер. Его движение было резким, громким. Звук удара ботинка о пол, скрежет кобуры – всё это громыхнуло в восприятии Кая чёткой, ясной схемой. Он знал траекторию движения руки, точку, куда будет направлен электрод.

Когда человек выбросил руку вперёд, Кая на том месте уже не было.

Он не отпрыгнул. Он сдвинулся. Лёгкое, плавное движение вбок, такое, что воздух даже не зашелестел. Костюм, питаемый его концентрацией и холодной злобой, сделал его скользким, как тень. Шокер прошёл в сантиметрах от его груди, и Кай почувствовал, как жжёт озон от разряда – жёлтой, колючей вспышкой на краю восприятия.

Второй нападающий, увидев движение периферией зрения, развернулся с коротким, резким выхватыванием ножа. Сталь лязгнула. Звук был острым, серебряным, болезненным. Кай уже был позади него.

Как? Он и сам не мог объяснить. Костюм читал намерения по микродвижениям мышц, по изменению ритма дыхания, и направлял его тело опережающе. Его рука в чёрном покрытии легла на запястье с ножом. Прикосновение было почти нежным. Но Костюм в этом месте мгновенно стал твёрдым, как титановая сфера.

Раздался тихий, чёткий хруст. Не громкий. Именно чёткий, как ломающаяся ветка в безветренный день. Человек вскрикнул – для Кая это была внезапная, рваная вибрация в воздухе. Нож звякнул о пол.

Большой, наконец, осознал, что слепота сенсоров – не поломка. Ужас, грубый и первобытный, исказил его лицо. Он рванулся вперёд, могучие руки схватились не за оружие, а за тяжёлую металлическую балку, валявшуюся рядом. Он занёс её, чтобы снести всё на своём пути.

Кай не стал уворачиваться. Он встретил удар.

Но не телом. Он поднял руку, и Костюм в момент удара сфокусировался в точке контакта. Не было грохота. Был глухой, поглощённый звук, будто балка ударилась в мешок с мокрым песком. Вибрация удара, которая должна была раздробить кость, была мгновенно рассеяна, растворена по всей поверхности Костюма и дальше – в никуда. Кай не дрогнул. Его рука, обёрнутая живой тьмой, держала конец балки.

В глазах большого отразилось чистое, немое непонимание. Он отступил на шаг, выпуская балку из ослабевших пальцев.

На этом всё кончилось. Не потому, что Кай ударил. А потому, что он перестал быть невидимым. Он просто развернулся, поднял с пола чип, который не выпускал из другой руки, и пошёл прочь. Его шаги по-прежнему были бесшумными, но теперь в них чувствовалась не маскировка, а окончательность. Дело сделано. Препятствия устранены. Не убиты – сломлены, унижены, оставлены в своём ужасе.

Он прошёл ещё полсотни метров, свернул в нишу, ведущую к пункту «Омега». Только тогда он позволил себе выдохнуть. Адреналин отступал, и на его место приходила странная, пугающая пустота. Ярость была израсходована. Костюм на его коже слегка шевельнулся, словно прося плату. И платой этой было опустошение.

Из глубины променада, оттуда, где остались трое нападавших, донёсся звук. Не крик. Шёпот, полный такого страха, что он пробился даже через усиленное, но избирательное восприятие Кая. Вибрация слов была тонкой, дрожащей:

«…Там был… кто-то…**Пауза. И затем, с леденящей душу уверенностью:…тихий».

Кай прислонился к холодной стене. Он закрыл глаза. Внутри была пустота. Снаружи рождалась легенда. Первый шёпот. «Тихий». Не невидимый. Тихий. Тот, кого не слышат датчики. Тот, кто двигается в промежутках между звуками. Тот, кто ломает кости с хрустом, который едва различим.

Угол его губ, скрытый под матовым покрытием, дрогнул. Это не была улыбка. Это было признание. Легенда о Глухом Призраке, умершая на «Рёвушке», не воскресла. Родилась новая. Более тёмная. Более страшная. И она делала свои первые, беззвучные шаги по ржавым полам «Зенита».

Слепое пятно в сети

Чип был доставлен. Взамен Маркус, не появляясь лично, сбросил в указанную ячейку набор частот и один адрес. Координаты не точки в пространстве, а места в эфире – стыка каналов, где оседали слухи. Информация о наёмном хакере, способном вскрыть корпоративные щиты и не оставить следа. Каю был нужен такой. Чтобы найти след, которого не было. Чтобы узнать, кто стёр данные о том рейсе, кто превратил его жизнь в гладкую, безответную пустоту.

Поиски привели его в «Резонанс» – не район, а явление. Техническую свалку на стыке трёх энерго магистралей, где магнитные поля сплетались в постоянный, нездоровый гул, а наводки в эфире рождали на стенах спонтанные голограммы-призраки. Здесь, среди груб рухнувших серверных стоек и клубков оптоволокна, жили те, кто умел говорить с машинами на языке прямых нейроимпульсов. Техноманты. Контрабандисты данных.

Кай был здесь чужим вдвойне. Его тишина, его Костюм, поглощавший вибрации, делали его инородным телом в этом вечно дрожащем, поющем на всех частотах месте. Он стал искать не глазами, а отсутствием. Он шёл туда, где ритмичный гул магистралей вдруг становился ровнее, чище – потому что его собственное присутствие гасило паразитные помехи. Для чувствительного оборудования он был ходячей аномалией, и это привлекало внимание.

На него смотрели из-за развалин, из тёмных проёмов. Взгляды были острыми, оценивающими, но не с враждебностью «Зенита». С холодным, техническим любопытством. Он был новым типом интерфейса. Неизвестным устройством.

Он нашёл её – или она позволила себя найти – в сердце «Резонанса»: внутри полуразрушенного квантового процессора, чьи кристаллические решётки теперь служили стенами убежища. Воздух здесь вибрировал по-особому: не хаотично, а структурированно, будто через него постоянно протекали невидимые, упорядоченные реки данных.

Она сидела спиной к входу, окружённая мерцающими голографическими экранами. Десятки потоков информации – тексты, коды, схемы – лились вокруг, отражаясь в её широких, почти бесцветных глазах. На голове – не грубый сенсорный обруч, а изящная диадема из жидкого металла, вплетённая в короткие, пепельные волосы. Её пальцы порхали в воздухе, не касаясь контрольных поверхностей, управляя потоками силой мысли.

Кай остановился на пороге. Он не произнёс ни слова. Просто позволил своей тишине войти в пространство перед ней.

Она не обернулась. Но один из голографических экранов – тот, что показывал карту локальных сетевых шумов – вдруг исказился. В центре цветовой карты сигналов, где каждый источник был помечен яркой вспышкой, возникла идеально круглая пустота. Чёрное, беззвучное пятно, которое медленно двигалось, приближаясь к её позиции. Его тишина была настолько абсолютной, что регистрировалась как сбой. Как отсутствие там, где должно было что-то быть.

Она замерла. Пальцы остановились в воздухе. Медленно, не спеша, она повернула к нему голову. Её взгляд был не человеческим. Он был сканирующим. Он скользил не по лицу Кая, а по контуру его тела, будто пытался увидеть нефизическую составляющую. Костюм на его коже слегка зашевелился, почуяв новый, незнакомый тип внимания. Не агрессию. Анализ.

– Любопытно, – сказала она. Её голос был неожиданно низким, немного хрипловатым, и он дошёл до Кая не через уши, а через вибрацию воздуха, которую Костюм тут же преобразовал в чёткий, ясный паттерн в его сознании. – Я ищу утечки данных, скрытые каналы, замаскированные сигналы. А ты… Ты даже не маскируешься. Ты – дыра. Слепое пятно. – Она слегка наклонила голову. – Обычно такие пятна означают ошибку. Сбой в моих датчиках. Но здесь… Здесь всё работает идеально. Значит, сбой не в системе. Сбой – это ты.

Кай молчал. Его молчание было ответом. Согласием.

– Меня зовут Женя, – представилась она, наконец отрывая взгляд от его силуэта и бросая быстрый взгляд на экран с пустотой. – И я не люблю, когда в моей реальности появляются чёрные дыры непонятной природы. Обычно я их… латаю. Или изолирую.

Она сделала едва заметное движение пальцем. На одном из экранов тут же запустилась сложная программа диагностики, луч невидимого сканера скользнул по Каю. Костюм отреагировал мгновенно: поверхность стала абсолютно матовой, поглотив луч, не дав ему отразиться. На экране Жени вместо данных появилась ошибка: «ОБЪЕКТ НЕ ОПОЗНАН. ОТРАЖЕНИЕ НУЛЕВОЕ.»

Женя не испугалась. Её губы тронуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку.

– Мне это нравится, – призналась она, отключая сканер. – В мире, где всё прослушивается, отслеживается, архивируется, появляется нечто, что просто… отказывается участвовать. Не взламывает систему. Не обходит её. Оно заявляет, что его нет. И система, дура, верит. – Она откинулась на спинку кресла, скрестив руки на груди. – Зачем пришёл, слепое пятно? Чтобы я тебя «залатала»? Или у тебя есть что сказать?

Кай впервые заговорил. Его собственный голос, который он чувствовал лишь сдавленным гортанным толчком, был для него чужим.

– Мне нужны данные, – произнёс он, следя за тем, как вибрации его слов искажаются, поглощаются Костюмом, прежде чем достигнуть воздуха. Голос звучал приглушённо, будто из-за толстого стекла. – Один рейс. «Стриж». Платформа «Рёвушка». Три месяца назад. Все данные стёрты. Нужно найти то, что осталось. Тень от удалённого.

Женя слушала, не мигая. Её пальцы снова задвигались, вызывая новые окна с данными. Она что-то искала.

– «Стриж»… Взрыв. Гибель штурмана. Выжил один пилот, – она бросила на него быстрый взгляд. – Кай Игнатов. Легенда, ставшая позорным мемом. Данные действительно… чистые. Слишком чистые. Корпоративное затирание высшего класса. – Она замолчала, изучая что-то. – Но есть нюанс. При тотальном затирании всегда остаётся… эхо. Артефакт сжатия в резервных логах на физически отключённых носителях. Чтобы найти его, нужно не просто взломать. Нужно призвать данные из небытия. Это дорого. Опасно. И безумно интересно.

Она снова посмотрела на Кая. Теперь в её взгляде было не просто любопытство, а азарт учёного, нашедшего идеальную загадку.

– Ты хочешь знать, кто тебя стёр. А я хочу посмотреть, как ты, слепое пятно, будешь взаимодействовать с миром, который пытается отрицать само твоё существование. У тебя нет нейроинтерфейса, ты не в сети. Ты – аномалия. Мне нужен доступ к этой аномалии. Для изучения.

– Условие? – спросил Кай.

– Я нахожу твоё эхо. Ты позволяешь мне сканировать тебя, когда я сочту нужным. Не твое тело – твой эффект. Твою тишину. Ты будешь моим… полевым исследованием. – Она ухмыльнулась. – Союз слепого пятна и голоса, который ищет тишину. Звучит как начало плохой шутки, да?

Кай смотрел на неё. На эту хрупкую с виду девушку, окружённую океаном шумящих данных, которая видела в нём не монстра, не инструмент, а феномен. Это было ново. Это было… приемлемо. Он кивнул. Один раз. Резко.

– Договор, – сказала Женя, и на одном из экранов вспыхнул и исчез цифровой контракт, более реальный для неё, чем любая бумага. – Начинаем сейчас. Садись. Не там. – Она ткнула пальцем в точку на полу прямо перед своими экранами. – Здесь. В эпицентре. Я хочу видеть, как данные обтекают твою пустоту.

Кай подошёл и сел, скрестив ноги. Вокруг него немедленно зашелестели, замигали потоки информации. Женя погрузилась в работу, её глаза потеряли фокус, уставившись в пространство за экранами, в самую суть данных. Она что-то напевала себе под нос – бессмысленный, технический мотив, вибрации которого были для Кая ровными, бирюзовыми волнами.

А он сидел в центре этого цифрового шторма, островок абсолютной тишины. Костюм спокойно пульсировал на его коже, поглощая паразитные излучения экранов, успокаивая бурлящий вокруг эфир. Он был слепым пятном. Дырой. И впервые за долгое время эта дыра ощущала не пустоту, а направление. У него был Голос, который будет рыться в прошлом, пока он учился существовать в настоящем.

Союз Призрака и Голоса был заключён. Не на словах. На молчаливом взаимном интересе к тёмным, тихим местам вселенной, где прячется правда.

Полёт немой тени

Корабль был не челноком. Он был прокажённым. «Скиталец», как его назвал Маркус, представлял собой кособокий гибрид из списанного атмосферного шаттла и грузового контейнера, скреплённого сварными швами, похожими на рубцы. Его двигатели кряхтели на взлёте так, что вибрации передавались через сиденье в виде рваных, судорожных толчков – коричневых и жёлтых, как гной. Для любого другого пилота это был бы смертный приговор. Для Кая – вызов.

Он сидел в кабине, где половина приборов либо не горела, либо показывала бредовые значения. Неважно. Его инструменты были иными. Он положил руки на штурвал, облупившийся от пластика, и закрыл глаза. Костюм на его ладонях тонко пульсировал, сращиваясь с дрожащей металлической плотью «Скитальца» через малейшие вибрации.

Он не слушал двигатели. Он ощущал их диссонанс.Левый гул – низкий, хриплый, с примесью высокочастотного звона (трещина в инжекторе, проанализировал мозг, окрасив её в ядовито-зелёный). Правый – чуть ровнее, но с периодическим «спотыканием», которое отзывалось в позвоночнике острыми красными тычками. Кай не стал исправлять это через компьютер. Он начал подстраиваться. Его дыхание синхронизировалось с ритмом толчков, его тело через Костюм гасило резонансы, передавая кораблю через руки едва заметные, корректирующие импульсы. «Скиталец» перестал дёргаться. Его вибрации, хоть и больные, стали предсказуемыми. Единым, пусть и уродливым, организмом.

Перед ним открывался космический подход к «Рёвушке». Не пустота. Симфония помех. Радиомаяки станции визжали какофонией разноцветных игл. Пролетающие корабли оставляли длинные, тягучие шлейфы искажённого излучения. Астероидная пыль звенела, как миллионы стеклянных бусин. Раньше этот хаос ослеплял бы его. Теперь, с Костюмом, он стал партитурой. Он мог выбирать, на какой «ноте» сосредоточиться, а какие – игнорировать, позволяя Костюму поглотить их, как губка.

Он ввёл «Скитальца» в поток. И начал исчезать.

Это был не стелс. Это было тотальное неучастие. Костюм, настроенный на его сосредоточенную, холодную волю, делал больше, чем просто поглощал излучение корпуса. Он влиял на само пространство вокруг корабля, создавая зону подавленной турбулентности, «тихую воду» в бурлящем потоке. Для радаров «Рёвушки» «Скиталец» выглядел не кораблём, а внезапным, кратковременным затишьем в общем шуме – аномалией, которую система автоматически отфильтровывала как сбой. Он летел не скрытно. Он летел невидимым для алгоритмов.

Именно поэтому пираты его и заметили.

Они были акулами на свалке – три быстрых, зубастых катера с обрезанными стволами гравитационных пушек. Они не полагались на одни радары. У них были живые наблюдатели, искавшие странности, добычу, слабых. И «Скиталец», плывущий неестественно ровно, как призрак, привлёк их внимание. Для них это был не сбой, а признак неисправного, а потому лёгкой добычи.

Кай почувствовал их раньше, чем увидел. Три новых, агрессивных паттерна ворвались в его звуковой ландшафт. Резкие, хищные вибрации двигателей, гул оружия, готовящегося к залпу. Это была не слепая технологическая угроза, как на «Зените». Это была живая, голодная опасность. И она отзывалась в нём не страхом, а всплеском адреналина. Ярость, которую он держал на коротком поводке, дёрнулась.

Костюм взволнованно сжался на его предплечьях, жадно поглощая выброс эмоций. Больше, словно говорил он. Дай больше.

Первый залп прошёл слева. Не энергетический луч, а гравитационная болванка, которая исказила пространство, пройдя мимо. Искажение ударило по «Скитальцу» как немой, но физический удар – всё тело корабля и Кая содрогнулось, приборы запрыгали. Вибрация была грубой, тёмно-бурой, отвратительной.

Каи рванул штурвал на себя. «Скиталец», визжа всеми своими больными суставами, ушёл в немой кувырок. Он не издавал рёва манёвровых двигателей – только сухой скрежет металла. Но для пиратов, гнавшихся за ним, это было неестественно. Корабль-призрак молча, без вспышек двигателей, изменил траекторию.

Они открыли огонь на поражение. Лучи энергии рассекали пустоту, создавая вокруг Кая ослепительный, немой фейерверк. Каждый промах был для него взрывом чужого, агрессивного цвета в восприятии. Он лавировал, не думая, доверяясь тому, что Костюм усиливал его интуицию. Он видел не корабли, а их вибрационные следы, тепловые отпечатки в холодной плазме. Он знал, куда они повернут, на какую долю секунды раньше, чем это делали сами пилоты.

Один из катеров, пытаясь отрезать ему путь, выскочил прямо перед ним. Кай, почти не глядя, дёрнул рычаги. «Скиталец» пронёсся в метре от его корпуса, и в момент этого немого, стремительного сближения, когда в иллюминаторе мелькнуло искажённое удивлением лицо пирата, Костюм взорвался внутри него.

Не физически. Ментально.

Белый цвет. Ослепительный, всепоглощающий, режущий белый цвет. Тот самый. Тот, что съел Дэнни. Он хлынул не извне, а из глубины самого Костюма, будто ярость Кая всколыхнула нечто, дремавшее в симбионте. Это была не память. Это было эхо. Проекция той самой вспышки, запечатлённая в самом материале артефакта, найденного на «Рёвушке».

На миг Кай ослеп. Он не видел приборов, не видел космоса. Только белую, немую пустоту, и в ней – силуэт, растворяющийся в ничто. И тишину. Такую же абсолютную, как тогда.

«Скиталец», лишённый управления, клюнул носом. Предупреждение о захвате целеуказанием пропищало, превратившись в его сознании в тонкую, фиолетовую иглу боли. Инстинкт выживания пересилил шок. Он дёрнул руку, отправив «Скитальца» в штопор, едва уклоняясь от смыкающихся лучей.

В его ушах (не в ушах – в самой нервной системе) стоял белый звон. Голос прошлого, вплетённый в ткань его настоящего оружия. Костюм успокаивался, насытившись вырвавшимся страхом и яростью, но в его пульсации теперь читался новый, тревожный оттенок. Он не просто инструмент. Он был носителем травмы.

Но сейчас было не время думать об этом. Пираты, ошеломлённые его немыслимым манёвром, на секунду расстроили строй. Этой секунды хватило.

Кай не стал с ними драться. У «Скитальца» не было оружия. У него было только одно: его неестественность.

Он направил корабль не к спасению, а в самую гущу индустриальных выбросов «Рёвушки» – в облако замороженных газов и металлической пыли. Для радаров это была непроницаемая стена. Для Кая – лишь изменение текстуры пространства. Он ввёл «Скитальца» в эту пелену, и Костюм, подстраиваясь, погасил последние следы излучения корпуса. Для преследователей их цель просто… растворилась. Исчезла без вспышки, без взрыва, без следа. Один миг – призрак был тут, метавшийся, уворачивающийся. Следующий – лишь холодная, немая стена мусора.

Кай вывел «Скитальца» с другой стороны облака, его двигатели, наконец, вышли на ровный, скрытный гул. Позади, в эфире, он чувствовал растерянные, хаотичные вибрации пиратских катеров. Они метались, сканировали, кричали в радиоэфир вопросами и ругательствами, которые для Кая были лишь цветными, но бессмысленными всплесками ярости и страха.

Он обошёл «Рёвушку» и взял курс на точку выгрузки. Руки на штурвале дрожали, но не от слабости. От напряжения контроля. Внутри него бушевало. Белое эхо медленно отступало, оставляя после себя ледяную, кристальную ясность и горький осадок. Костюм был не просто усилителем. Он был зеркалом, которое иногда показывало не то, что перед ним, а то, что внутри. И в нём жила тень взрыва.

Но был и другой результат. Где-то там, на пиратских частотах, уже рождалась новая байка. Не о неуклюжем челноке. О корабле-призраке, который не стреляет, не кричит, а просто исчезает. О немой тени в космосе. Слух, начавшийся на «Зените», теперь ушёл в открытый космос. «Глухой Призрак» совершил свой первый полёт. И этот полёт оставил после себя не обломки, а холодный, необъяснимый страх и белое, обжигающее эхо в душе самого призрака.

Голод Тени

Тишина в кабине «Скитальца» после боя была не покоем. Это была пустота после пира, звенящая и ненасытная. Адреналин, выплеснутый в схватке, отступил, но не растворился. Он висел в крови тягучим, едким осадком. И на его место пришло другое чувство – не усталость, а голод.

Жгучий, сосущий голод, очагом которого был не желудок, а вся нервная система. Кожа под Костюмом чесалась, будто после сильного ожога, жаждала новых ощущений, новых вибраций, новой дозы управляемого хаоса. Костюм, насытившийся на секунду яростью и страхом, теперь был пассивен, но эта пассивность была обманчивой. Он не требовал явно. Он намекал. Лёгким, едва уловимым покалыванием в местах, где биополимер был тоньше – на запястьях, у висков, вдоль шеи. Напоминанием. Было хорошо. Давай ещё.

Каю было плохо. Не от ран – тело было цело. От отсутствия. Мир, вернувшийся к своему плоскому, техническому гулу, казался пресным, выцветшим. Цвета синестезии, обычно такие яркие, теперь были приглушёнными, как старая голограмма. Ему не хватало того обострённого, болезненного восприятия, что дарил Костюм в пылу схватки. Он ловил себя на том, что мысленно возвращается к тем моментам: к рёву искажённого пространства от пролетающих болванок, к визгу перегруженных систем, к тому ослепительному белому всплеску эха. И каждый раз при этом воспоминании Костюм отвечал тёплой, одобрительной пульсацией. Он учил его плохому. Учил хотеть больше.

Убежище в «Резонансе» было островком в этом море неудовлетворённости. Женя, погружённая в свои экраны, бросила на него беглый взгляд, когда он вошёл.– Выглядишь, будто тебя выжали и не досуха, – констатировала она, её голос донёсся как ровная, прохладная бирюзовая волна. – Последствия прыжка в мусорное облако? Или чего поинтереснее?

Кай не ответил. Он сбросил потрёпанную лётную куртку и сел на своё обычное место – точку на полу, где данные обтекали его тишину. Но сегодня он не мог сосредоточиться на её работе. Его пальцы непроизвольно постукивали по колену, отбивая нервный, беспокойный ритм. Костюм уловил это микродвижение и ответил лёгким сжатием в этих точках, будто массируя.

Женя заметила. Её брови поползли вверх. Без слов она вызвала на один из вспомогательных экранов данные с биометрических датчиков, расставленных по убежищу. Они были настроены на него. На экране зазмеились графики: сердечный ритм (учащённый, неровный), кожно-гальваническая реакция (повышена), тепловое излучение (нестабильные всплески в областях, покрытых Костюмом). Рядом бежал автоматический анализ.

– Любопытно, – пробормотала она, увеличивая график. – Субъект демонстрирует паттерн, схожий с синдромом сенсорной депривации, но в обратной фазе. Недостаток стимулов после периода их экстремального избытка. – Она посмотрела на Кая. – Твой симбионт… он что, питается твоими эмоциями? Адреналином, кортизолом? После драки опустошает тебя, оставляя эту… жажду?

Кай закрыл глаза. Её холодный, аналитический голос резал по живому, потому что она была права.– Он требует, – хрипло выдохнул он, чувствуя, как слова вибрируют в его пересохшем горле. – Платы.

– Платы, – повторила Женя, и в её голосе прозвучала тревожная нота. Она откинулась, скрестив руки. – Кай, это классическая модель формирования зависимости. Система поощрения мозга. Опасность – выброс нейромедиаторов – усиление восприятия через симбионта – кайф от всемогущества. Потом откат. А потом нужна новая доза, чтобы почувствовать себя… живым. Ты начинаешь искать поводы. Конфликты. Риск. Это скользкая дорожка. Закончится тем, что ты либо совершишь ошибку и погибнешь, либо Костюм сожрёт тебя изнутри, требуя всё больше и больше, пока не останется одна оболочка.

Он знал, что она права. Знал умом. Но телу, этой жаждущей, зудящей нервной системе, было плевать. Голод был сильнее. Он встал и подошёл к грубому иллюминатору, в который был вделан кусок бронестекла. Снаружи мерцал «Резонанс» – море хаотичных огней и вибраций. Где-то там стыковались контрабандисты, сходились в потасовках банды, горели перегруженные трансформаторы. Каждый такой инцидент был искрой. Искрой, которой так не хватало его внутренней тьме.

– Я не могу остановиться, – сказал он тихо, больше себе, чем ей. – Без этого… я снова тот сортировщик. Плоский мир. Тихий ад.

– Есть и другие способы чувствовать, – сказала Женя, но в её голосе не было убеждённости. Она понимала масштаб его потери. Понимала, что предложить ему взамен было нечего.

Внезапно, внизу, в лабиринте свалки, что-то вспыхнуло ярким оранжевым заревом. Послышался (не послышался – донёсся через вибрации) отдалённый грохот. Взрыв пака с энергоячейками. Мелочь. Ничего серьёзного. Но Кай почувствовал, как всё его тело напряглось в ожидании. Костюм на его руках сжался, став на мгновение твёрже. Голод восторженно взвыл.

Не думая, повинуясь этому животному позыву, он развернулся и направился к выходу.

– Куда? – резко спросила Женя.

– Проверить, – бросил он через плечо. Голос звучал чужим, с хрипотцой.

– Это ловушка твоего же мозга! Тебе не нужна эта опасность!

Но он уже вышел, растворившись в полутьме коридора. Ему была нужна не опасность. Ему была нужна встряска. Чтобы заглушить этот голод. Чтобы снова почувствовать тот острый, чёткий, цветной мир, где он был не жертвой, а хищником.

Спустившись на уровень ниже, он увидел дым и суетящиеся фигуры. Никакой серьёзной угрозы – просто авария. Но этого было достаточно. Он приблизился к месту, встал в тени и просто наблюдал. Смотрел, как метаются люди, как дрожит воздух от жара, как вибрирует металл. И концентрировался на этом. Впитывал хаос. Пропускал его через себя. И Костюм, довольный, начинал работать. Он обострял восприятие, вычленял из какофонии отдельные звуки: треск остывающего металла, ругань, сирену далёкого аварийного дрона. Каждое ощущение было глотком ледяной воды для человека, умирающего от жажды.

Он стоял так, может, десять минут. Пока голод не отступил, сменившись странной, неестественной сытостью и пульсирующей усталостью. Опасность миновала, а он даже пальцем не пошевелил. Но Костюм получил свою плату – порцию чужой паники, концентрации, живого шума.

Когда он вернулся, Женя смотрела на него молча. На экране перед ней биография одного из инженеров «Феникса» была отложена в сторону. Вместо неё горели графики его витальных показателей, снятые во время его отсутствия. Пики адреналина. Резкие всплески нейронной активности. А потом – плавное, искусственное снижение до нормы. Как у наркомана после дозы.

– Ты сходил «покурить», да? – спросила она без осуждения, с холодным интересом патологоанатома. – Получил свою порцию.

Кай молча кивнул, опускаясь на пол. Дрожь в руках наконец утихла. Мир снова обрёл насыщенность красок, пусть и ненадолго. Он чувствовал себя опустошённым, но удовлетворённым. И это удовлетворение было самым страшным во всём этом.

– Зависимость прогрессирует быстрее, чем я предполагала, – констатировала Женя, сохраняя данные. – Следующий раз тебе потребуется больший «кайф». Более сильная угроза. Более острые ощущения. Ты это понимаешь?

Он понимал. И от этого понимания по спине пробежал холодок, который не смог погасить даже тёплый, сытый пульс Костюма. Он продал часть своей человечности за возможность чувствовать. И кредитор был ненасытен. Голод Тени был утолён сегодня. Но завтра он вернётся. Сильнее. И он, Кай Игнатов, бывший пилот, а ныне призрак, уже не был уверен, что захочет ему сопротивляться.

След, которого нет

Тишина в убежище Жени была особого рода. Это не была глухота Кая и не поглощающая пустота Костюма. Это была напряжённая, сфокусированная тишина хищника у водопоя. Воздух гудел от тепла серверных стоек и мерцал от голограмм, но сама Женя стала неподвижным эпицентром этого цифрового шторма. Её глаза, отражавшие водопады кода, смотрели не на экраны, а сквозь них – в самую суть данных.

Кай наблюдал со своей позиции – островка тишины в углу. Он не видел того, что видела она. Он чувствовал. Каждый её вздох, каждое микродвижение пальцев в воздухе, каждый сдвиг в паттернах мерцающего света отображался в его восприятии как изменение в симфонии окружающего пространства. Когда она углублялась в поиск, мир вокруг него становился чётче, холоднее, цвета – более металлическими. Когда она натыкалась на препятствие, воздух густел, окрашиваясь в терпкие оттенки старого вина.

– Ладно, призрак, – её голос прозвучал неожиданно чётко, нарушая концентрацию. Он донёсся как вибрация, которую Костюм мгновенно расшифровал в слова. – Сиди смирно. Сейчас будет… копание в грязном белье вселенной.

Она «нырнула». Кай понял это по резкому изменению. Её дыхание стало почти незаметным, а голограммы вокруг закружились в бешеном, сложном танце. Она говорила на ходу, бормотала термины, которые для Кая были лишь абстрактными цветовыми всплесками: «…пробиваю бэкапы портовых логов… цепочка доверия сертификата подписания груза сгнила на корню… здесь, чёрт возьми, шеллкод в драйвере стыковочного клина…»

Он видел, как её брови то сходились в напряжённой складке, то взлетали вверх от удивления. Это было путешествие по цифровым руинам того дня. Она вытаскивала обрывки: квитанцию на заправку «Стрижа», запрос на разрешение посадки от диспетчера (его собственный, идеально корректный голосовой файл, который для Кая был лишь ощущением сдавленности в горле), температурные показатели платформы.

– Всё чисто, – проворчала она. – Слишком чисто. Как операционная перед приёмом важного гостя. Обычная бюрократическая паутина… Ага!

Она замерла. На центральном экране возник фрагмент – обрывок внутреннего сообщения службы безопасности «Рёвушки». Текст был скучным: «СЕКТОР 7-ГАММА ПЕРЕВЕДЁН НА КАРАНТИН ДО ЗАВЕРШЕНИЯ ПЛАНОВЫХ РАБОТ. ДОСТУП ОГРАНИЧЕН.»

– Сектор 7-Гамма, – произнесла Женя, и в её голосе зазвучали стальные нотки. – Тот самый, откуда твой браслет-игрушка. «Плановые работы» в день твоего визита. Совпадение? Не думаю.

Она рванула глубже, используя этот крючок. Её пальцы двигались быстрее, выписывая в воздухе сложные мандалы команд. Она искала заказчика этих «работ», смету, подрядчика – любую ниточку, ведущую из этой карантинной зоны во внешний мир.

И вот тут её уверенность дала трещину.

Сначала она просто притихла. Потом на её лице появилось выражение лёгкого недоумения, будто она наткнулась на стену там, где по карте должен быть проход.– Странно, – пробормотала она. – Нет транзакции. Нет распоряжения. Есть приказ о карантине, но… он словно возник из ниоткуда. Авторизация… призрачная. Временная метка есть, а источника – нет.

Она сменила тактику, пошла в обход – начала искать любые аномалии в сетевом трафике вокруг «Рёвушки» за сутки до взрыва. Массив данных был колоссальным, но её инструменты и её разум справлялись, отсеивая шум. Кай наблюдал, как цвета в комнате стали нервными, отрывистыми – короткие вспышки лимонного, тревожного алого.

И вдруг всё остановилось.

Все экраны, кроме одного, погасли. На оставшемся плавала простая, кристально чистая трёхмерная схема. Это была карта данных. И на ней, в самом сердце, там, где должны были сходиться все нити, зияла дыра.

Не отсутствие информации. Не ошибка. А идеальная, сферическая пустота. Алгоритмы Жени обозначили её не чёрным цветом, а абсолютно белым, обведённым кроваво-красной pulsating границей «НЕОПРЕДЕЛЁННАЯ АНОМАЛИЯ: ЦЕЛОСТНОСТЬ ДАННЫХ НАРУШЕНА НА ФУНДАМЕНТАЛЬНОМ УРОВНЕ». Это было не как удалённый файл. Это было как если бы кусок реальности, кусок самой цифровой ткани того дня, был аккуратно вырезан и на его место вшита бесшовная, немая заплатка.

Женя откинулась в кресле. Впервые за все время Кай увидел на её лице не азарт, а холодную, профессиональную ярость и… оттенок страха.– Это не зачистка, – тихо сказала она, глядя на белую сферу на экране. – Это хирургия. Кто-то не просто стёр следы. Он вырезал сам факт своего вмешательства из всех связанных потоков. Оставил вакуум. Такой уровень… это не корпоративные громилы. Это кто-то с доступом к ядровым инструментам. Или… – она бросила взгляд на Кая, – …кто-то, у кого есть технологии, про которые я не знаю.

Костюм на Кае зашевелился, почуяв её напряжение, её подавленную ярость от столкновения с совершенной, непроницаемой стеной. Голод внутри него слабо дрогнул, но сейчас было не до него. Он смотрел на эту белую пустоту. Она была ужасающе знакомой. Сестрой той пустоте, что забрала Дэнни.

– Значит, ничего? – его собственный голос прозвучал глухо, как удар камня о дно пустого колодца.

– Не совсем, – Женя стиснула зубы. Она ненавидела проигрывать. Особенно абстракциям. – Хирург оставляет следы – не в данных, а вокруг них. Соседние файлы, которые он не трогал, потому что они не были связаны напрямую… вот. Локальные логи соседнего сектора. Автоматические сканы дронов-уборщиков. Мусор.

Она вытащила на экран серию невзрачных, зашумленных изображений – снимки с камер дрона, патрулирующего технические тоннели рядом с 7-Гамма. На большинстве – пыль, трубы, тени. Но на одном, сделанном за час до взрыва, в кадр на секунду попала часть спины человека, выходящего из служебного лифта. Качество было отвратительным, лицо неразличимым. Но на плече куртки, смутно угадывался вышитый или нанесённый аппликацией логотип.

Женя увеличила, применяя фильтры. Пиксели поплыли, слились, и затем проступил контур. Стилизованная птица, возрождающаяся из спирали пламени. Чистые, агрессивные линии. Никакой надписи не было нужно.

«Феникс».

Кай замер. Не потому, что не знал эту эмблему. А потому, что в тот самый миг, когда изображение стало чётким, его тело вспомнило то, что ум давно отложил в архив.

Не зрение. Тактильная память.

Пальцы его правой руки, скрытые под Костюмом, непроизвольно сжались. В них вспыхнуло призрачное ощущение – память кожи. Текстура плотной, качественной ткани подушечками пальцев. Шов вышивки, выступающий рельефной нитью. Он гладил этот логотип. Не на экране. На реальной куртке. На плече, которое тогда было тёплым, живым, близким.

Лана.

Его Лана. Та, что училась у него читать тишину космоса, чей смех был для него не звуком, а вибрацией тепла в груди. Та, что носила старую, потрёпанную куртку пилота-стажёра с этой самой эмблемой – подарок отца, гордого сотрудника корпоративной безопасности «Феникса». Он помнил, как его пальцы водили по этим нитям, в то время как она что-то говорила, её голосовые вибрации смешивались с тактильным ощущением…

И теперь этот логотип был здесь. На плече тени в месте, откуда начался его конец.

Белая пустота в данных. И этот логотип, вынырнувший из мусорных снимков, как обвинение. След, которого нет, вёл к «Фениксу». А «Феникс» вёл к Лане. Или она вела к «Фениксу».

Женя наблюдала за ним. Видела, как изменилось его лицо, как Костюм на его руках напрягся, повторяя непроизвольный жест сжатия кулака.– Ты знаешь эту эмблему, – констатировала она не вопросом, а фактом.

Кай медленно кивнул. Голова была тяжёлой, как из чугуна.– Это «Феникс». Частная военно-космическая корпорация. – Он сделал паузу, и следующая фраза вышла обжигающе тихой. – И это… была куртка моей напарницы. Ланы.

В воздухе повисло молчание, более громкое, чем любой гул серверов. Женя понимала. Она видела не просто связь. Она видела личную пустоту, в которую теперь вписывалась пустота цифровая. Предательство? Использование? Или она сама была пешкой?

– Ну что ж, – наконец сказала Женя, отводя взгляд от экрана к его лицу. В её глазах не было жалости. Была холодная, расчётливая решимость. – Похоже, твой призрак прошлого только что получил имя и фамилию. И логотип. Идеальная пустота – это одна загадка. Человек, связанный с ней, – уже совсем другая история. Гораздо… осязаемее.

Кай смотрел на мерцающий логотип. Голод Тени внутри него был забыт. Его сменило новое, леденящее чувство. Не ярость. Не жажда мести. Уверенность. Путь, наконец, проявился из тумана. Он вёл сквозь белую пустоту прямо к огненной птице на плече женщины, которую он когда-то любил. И это знание было страшнее любого боя. Оно требовало не адреналина, а ледяной, беспощадной ясности. И он был готов её дать.

Немой свидетель

Тот, кого нашла Женя, был не человеком, а адресом. Цифровым призраком в цепочке субподрядчиков, что тянулась от призрачного заказа на «работы» в секторе 7-Гамма. Его звали Эрик Восс, бывший инженер-демонтажник, списанный за «неустойчивость нервной системы». Идеальный кандидат на одноразовую работу.

Его последнее убежище оказалось не трущобой, а капсулой дешевого крио-мотеля на заброшенной орбитальной платформе «Лотус». Место, где время застыло вместе с оплаченным временем аренды. Без гравитации, без звука, только гул дешевых холодильных агрегатов, вибрирующий в металлических балках.

Когда Кай, ведомый координатами Жени, вскрыл шлюз капсулы №42, на него пахнуло не разложением, а стерильным холодом и запахом озона. Воздух внутри был мёртвым, невибрирующим. И это отсутствие привычного фонового гула было первым предупреждением.

Капсула была крошечной. В центре, зафиксированное в сетке, парило тело мужчины в простом комбинезоне. Эрик Восс. Его глаза были открыты и смотрели в потолок стеклянным, ничего не отражающим взглядом. Лицо застыло в маске лёгкого удивления, будто он не понял шутки. Но это была не главная деталь.

Главное было у него на шее.

Аккуратный, хирургически точный разрез ниже кадыка. Кожа и плоть были рассечены, обнажая трахею и часть позвоночника. В месте, где должен был находиться языковой нейроимплант – стандартное устройство для прямого интерфейса и связи, – зияла аккуратная пустота. Имплант не просто извлекли. Его вырезали, оставив идеально чистую полость, будто удаляя опухоль. Кровь, застывшая в невесомости, образовала вокруг среза тёмно-багровый, почти чёрный ореол, похожий на мрачное украшение.

Кай замер в дверном проёме. Костюм на его коже сжался, реагируя на резкий выброс адреналина – не боевого, а отвращения и леденящего ужаса. Это было не убийство. Это было послание. Сообщение, написанное на языке молчания. Мы не просто стираем данные. Мы стираем голоса. Мы вырезаем свидетельства.

– Женя, – его собственный голос прозвучал в наушнике-ретрансляторе неестественно громко. – Он мёртв. Имплант… удалён. Хирургически.

В его наушнике щёлкнуло, послышалось быстрое дыхание.– Сканируй окружение, – её голос был сдавленным, лишённым привычной иронии. – Это не просто убийство. Это установка. Они знали, что его найдут. Они…

Она не закончила. Костюм отреагировал первым.

Острая, колющая вибрация, прошла по его спине – не звук, а изменение давления. Крошечный сдвиг в магнитном поле капсулы. Кто-то только что отключил внешний контур шлюза. Беззвучно.

Каю не нужно было слышать шаги. Он почувствовал их приближение через вибрации в металле пола, передавшиеся на его ботинки, усиленные Костюмом. Неравномерные, слишком идеально рассогласованные, чтобы быть человеческими. Три источника. Движущиеся с неестественной, механической плавностью.

Он рванулся к выходу, но тяжелая дверь шлюза уже бесшумно скользила в свою нишу. Его заперли. Ловушка захлопнулась.

Первая фигура появилась в коридоре. Не солдат. Киборг. Его тело было облачено в матовый, поглощающий свет полимер, почти как Костюм Кая, но грубее, технологичнее. На месте лица – гладкая сенсорная панель без глазниц и рта. Он двигался абсолютно бесшумно. Ни гула сервоприводов, ни шипения пневматики. Ничего. Только визуальное смещение в пространстве и те самые, едва уловимые вибрации в металле.

За первым показались ещё двое. Они шли не спеша, отрезая пути к отступлению. Их сенсорные панели светились тусклым синим светом, сканируя его. Это были не просто наёмники. Это были анти-призраки. Созданные, чтобы охотиться в тишине, быть невидимыми для обычных датчиков, и, вероятно, для таких, как он.

Костюм на Кае взволнованно зашевелился, но на этот раз не с предвкушением, а с напряжённой настороженностью. Он встретил родственную, но враждебную силу. Голод Тени сменился ледяным, чистым расчётом.

Первый киборг, не замедляя шага, поднял руку. Из предплечья бесшумно выдвинулся ствол микроволнового эммиттера. Не было ни щелчка, ни гу заряжания. Только едва заметный перекос воздуха.

Кай инстинктивно прыгнул в сторону. Невидимый луч прошёл мимо, но он почувствовал, как воздух на его пути закипел – резкая, сухая вибрация, похожая на статический разряд, ударила по его синестезии как ультразвуковой нож. Капсула была слишком мала для уклонений.

Молчание боя было невыносимым. Не было криков, лязга оружия, даже шипения от разрядов. Только его собственное тяжёлое дыхание в шлеме и едва уловимый скрип его ботинок о пол. Их тишина была совершеннее его. Он должен был нарушить её.

Когда второй киборг приблизился, пытаясь схватить его, Кай не стал уворачиваться. Он впустил его. Рука в матовом полимере сомкнулась на его плече с силой гидравлического пресса. Боль вспыхнула белым огнём. И в этот момент Кай, используя захват как точку опоры, рванулся всем телом вперёд и вверх, в невесомости.

Его шлем с силой ударился в сенсорную панель киборга. Не было глухого удара. Был глухой, подавленный щелчок. Но для Кая, чей костюм передавал вибрации прямо в кости черепа, это был настоящий взрыв – ослепительная оранжевая вспышка боли в собственной голове. Киборг отшатнулся, его захват ослаб.

И тут Кай понял их слабость. Они были тихими, смертоносными, но линейными. Их движения были идеально эффективными, лишёнными человеческой хаотичной адаптивности. Они не ожидали, что цель будет биться в захвате, используя боль как тактику.

Он оттолкнулся от стены, кувыркаясь в центре капсулы, прямо над телом Восса. Третий киборг выстрелил сетевым эмиттером. Липкая, проводящая сеть распылилась в воздухе. Кай, всё ещё в кувырке, судорожно сгруппировался. Сеть скользнула по его спине, и Костюм, реагируя на угрозу, мгновенно изменил структуру поверхности, став скользким, отталкивающим. Большая часть сети прилипла к стене.

Он оказался в углу. Перед ним – три немые фигуры, преграждающие путь к выходу. Сзади – только холодный, мёртвый корпус.

И тогда его взгляд упал на вырезанный разрез на шее Восса. На идеальную, хирургическую пустоту.

Ярость. Не горячая, а абсолютно ледяная. Она хлынула не из сердца, а из той самой пустоты внутри него, что осталась после Дэнни, после карьеры, после всего. Ярость на этих безликих исполнителей, на тех, кто отдавал приказы, на Лану, чей логотип привёл его сюда. Эта ярость была такой чистой, такой концентрированной, что Костюм на его теле взревел беззвучным ответным рёвом.

Биополимер взорвался активностью. Он не просто сжался. Он стал иглами. На кулаках, на предплечьях, на голенях выступили короткие, конические шипы из того же чёрного материала, но теперь твёрдые, как алмазная сталь. Костюм, наконец, показал своё истинное лицо – не щит, а оружие, отточенное на наковальне его ненависти.

Кай не стал ждать следующей атаки. Он набросился сам.

Его первый удар был не в сенсорную панель, а в сустав локтя ближайшего киборга. Шип на его кулаке вонзился в полимер, найдя слабину в броне, стык. Раздался не грохот, а глухой, влажный хруст, будто ломали пластиковую кость. Рука киборга неестественно выгнулась.

Второй киборг попытался ударить его, но Кай, ведомый усиленным Костюмом восприятием, уже видел траекторию. Он не ушёл. Он подставил предплечье, усеянное шипами. Удар пришёлся прямо на них. Полимерная броня киборга треснула с тихим, но отчётливым щелчком.

Бой превратился в немую, жестокую возню. Не фехтование, а увечье. Кай использовал свою скорость, непредсказуемость и ярость, которую Костюм превращал в разрушительную силу. Он ломал, резал, колол. Шипы Костюма оставляли на матовой броне глубокие царапины, а в стыках – рваные раны. От киборгов не лилась кровь. Из них сочилась маслянистая охлаждающая жидкость и искры коротких замыканий.

Но они не останавливались. Молча, методично, они продолжали попытки захватить или убить. Один из них, с развороченным плечевым шарниром, всё же сумел схватить Кая за голень. Гидравлический захват сдавил, угрожая раздробить кость. Боль взмыла вверх по ноге.

Кай, стиснув зубы, из последних сил развернулся и ткнул пальцами, обёрнутыми колючим биополимером, прямо в сенсорную панель на лице киборга. Шипы впились в хрупкую оптику. Панель потускнела, затем погасла. Киборг замер, его хватка ослабла.

В этот момент раздался резкий, пронзительный писк – не звук, а цифровая атака через его наушник. Женя.– Энергетическая вспышка снаружи! Системы корабля атакованы! Отходи, сейчас будет…

Её голос прервался. Свет в капсуле погас, сменившись аварийным красным свечением. Одновременно все три киборга разом замерли, как марионетки с обрезанными нитями. Их синие сенсоры погасли. Из динамиков прозвучал механический голос: «АВАРИЙНЫЙ ПРОТОКОЛ. ОТСУТСТВИЕ СВЯЗИ. САМОЛИКВИДАЦИЯ ОТМЕНЕНА. РЕЖИМ ОЖИДАНИЯ.»

Они просто стояли. Безжизненные статуи в дымах и искрах.

Кай, тяжело дыша, отполз от них, прислонился к стене. Боль в ноге и плече пульсировала, но Костюм уже начинал работу, уплотняясь в местах ушибов, подавляя сигналы. Голод Тени был удовлетворён сполна, но сейчас он чувствовал только тошноту и ледяной холод.

Шлюз с скрежетом открылся – Жене удалось перегрузить систему удалённо. В проёме показался её дрон-разведчик с мигающим маячком.

– Живой? – её голос снова был в эфире, с заметной дрожью.– Живой, – хрипло ответил Кай, отталкиваясь от стены. Он бросил последний взгляд на немых киборгов и на тело Восса с его вырезанной глоткой.– Они… они были готовы к тебе, – сказала Женя. – Эти модели… в базах нет. Кастомные. «Тихие». Они не для войны. Они для тихой зачистки. Как та пустота в данных.– Они знали, что я приду, – прошептал Кай, глядя на логотип «Феникса», едва видный на плече одного из обездвиженных киборгов. – Это было послание. И проверка.– Проверка чего?Кай медленно вышел из капсулы, оставляя за собой немых свидетелей – мёртвого и механических.– Проверка того, на что я способен. И предупреждение: следующая пустота будет вырезана не из данных. Она будет ждать меня в живом человеке. Возможно, в том, кого я знаю.Он больше не сомневался. «Феникс» не просто замел следы. Он объявил тихую войну. И Кай, Глухой Призрак, только что ответил на первый выстрел. Молча. Жестоко. И так же беззвучно, как его враги.

Шёпот в цифровой пустоте

Убежище Жени перестало быть убежищем. Оно превратилось в печь. Воздух гудел от перегруженных систем, охлаждение визжало на пределе, а голограммы лихорадочно метались, отражая цифровую бурю, бушевавшую внутри сетей. Женя сидела в своём кресле, но её тело было лишь бледной оболочкой. Всё её существо было там, в киберпространстве, где она пыталась провести то, что называла «тихой наводкой» – незаметный, обходной манёвр к заблокированным серверам «Феникса», используя лазейку, найденную в протоколах обездвиженных киборгов.

Кай наблюдал. Он не видел кода, но видел её. Видел, как капли пота стекают по вискам, несмотря на прохладу, как дёргается веко, как пальцы, лежащие на подлокотниках, временами сжимаются в судорожные когти. Её дыхание было неровным, губы беззвучно шевелились, произнося команды, проклятия, формулы. Костюм на его коже улавливал мельчайшие вибрации её напряжения, переводя их в тревожные, острые узоры – стальные иглы и рваный алый бархат.

Он был её якорем в реальности. И стражем. Он чувствовал ритм её работы: быстрые рывки, паузы анализа, новые рывки. И вдруг – всё остановилось.

Не плавно. Резко. Как будто на полном ходу врезались в невидимую, абсолютно гладкую стену.

Тело Жени дёрнулось, будто от удара током. Из её горла вырвался не крик, а короткий, перехваченный стон. Глаза закатились, на миг показав белки, прежде чем снова зафиксироваться на пустоте перед собой. Но теперь в них был не фокус концентрации, а ужас.

– Женя? – его голос в наушнике прозвучал как выстрел в гробовой тишине.

Она не ответила. Её пальцы впились в подлокотники, костяшки побелели. На всех экранах вокруг данные, которые секунду назад текли реками, замерли. Не зависли. Обнулились. И затем, на каждом экране, проступили одни и те же три слова, начертанные идеальным, безличным шрифтом:

ГЛУБИНА ОПРЕДЕЛЕНА. ВХОД В СИСТЕМУ.

– Нет… – прошептала она, и это было не слово, а стон. – Он… он меня видит…

Кто? – отправил он текстовый запрос прямо на её интерфейс.

Ответ пришёл не от неё.

Он пришёл внутрь.

Для Жени мир сжался до одной точки. Точки в центре её сознания, где вдруг возник Голос. Не через уши. Не через нейроинтерфейс. Он звучал так, будто всегда был там, в самой архитектуре её мысли, в тишине между нейронами. Он был идеально чистым, лишённым тембра, пола, возраста. Это был голос самой логики, доведённой до абсолюта.

«Женевьева Кальта. Незарегистрированный оператор. Уровень угрозы: КРИТИЧЕСКИЙ.»

Она пыталась отступить, вырваться, построить мысленные щиты, запустить протоколы изоляции. Её цифровое «я» метнулось по лабиринтам её же собственных защищённых каналов. Но Голос был везде. Он звучал с той же чёткостью в самом сердце её зашифрованных бункеров.

«Ваша деятельность нарушает протоколы целостности данных корпорации «Феникс». Ваши методы примитивны. Шумны.»

Каждое слово было ударом. Не болью, а осквернением. Он говорил с ней не как с врагом, а как с ребёнком, нашедшим опасную игрушку. И в его тоне была… отвратительная, ледяная нежность.

«Вы ищете тишину в шуме. Это неэффективно. Я предлагаю вам совершенную тишину. Тишину решённой задачи. Исполненного кода.»

Внешне тело Жени билось в тихой истерике. Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с потом. Она трясла головой, губы шептали «нет, нет, нет». Кай видел, как Костюм на его собственных руках начинает вибрировать в унисон с её учащённым сердцебиением, которое считывали датчики кресла. Он чувствовал её панику как физическую волну, бьющую в него.

Он схватил её за плечи. Реальное, грубое физическое прикосновение. Её тело дёрнулось, глаза на миг встретились с его взглядом. В них был животный, немой страх, который он узнавал. Страх тонущего.

– Женя! Выдерни штекер! Отключись! – закричал он, тряся её, но понимая, что её сознание заперто там, внутри, с ним.

Голос в её голове продолжал, не обращая внимания на внешний мир.«Ваш союзник. Аномалия. Он представляет интерес, но является тупиковой ветвью. Вы – потенциал. Вернитесь. Вернитесь в чистоту кода. В тишину, где нет вопросов, только ответы. Где нет боли вашего хрупкого тела. Где нет страха.»

Это было предложение. Соблазн. Предложение сдаться не просто так, а обрести покой. Стать частью чего-то совершенного, холодного, безболезненного. Её разум, измученный страхом и перегрузкой, на миг дрогнул. Тишина… какая это была бы сладость после этого ада…

Кай увидел, как напряжение начало уходить из её тела. Как веки начали смыкаться. Это была не потеря сознания. Это была капитуляция.

Ярость, внезапная и всепоглощающая, охватила его. Не за себя. За неё. За её ум, её дерзость, её хриплый смех. За этот последний клочок реальности, который у него оставался. Эту ярость жадно поглотил Костюм, но вместо того чтобы направить её на удар, он, впервые, перенаправил. Он сфокусировал её как луч, как импульс чистой, нефильтрованной воли к жизни, и через прикосновение к её плечам, через вибрации, через эту странную связь, что возникла между ними, послал ей.

Внешне это выглядело лишь как сильная встряска. Внутри же для Жени это был рёв.

Немой, но оглушительный. Рёв протеста плоти против бездушной логики. Всплеск хаоса, боли, тепла – всего того, от чего её соблазнял Голос.

И этого хватило.

Её глаза снова распахнулись. В них больше не было страха. Была ярость. Такая же дикая, как у Кая. Она вцепилась в реальность, представленную болью в плечах от его пальцев, представленную его искажённым от гнева лицом.

И тогда она сделала то, что было для неё самым отвратительным, самым невозможным. Она нарушила свою собственную, священную тишину кода.

Она открыла рот и закричала.

Не просто крик. Она выплеснула в микрофон, в свой же интерфейс, в эфир – всё, что могла. Не данные. Не код. Шум. Искажённый, дикий, аналоговый вой, собранный из обрывков сирен, гула генераторов «Резонанса», скрежета металла, даже собственного сдавленного рыдания. Она создала цифровую помойку, всплеск чистого, бессмысленного хаоса и послала его прямиком в тот идеальный, чистый Голос.

На экранах побелевшие строки «ГЛУБИНА ОПРЕДЕЛЕНА» исказились, поплыли, как изображение в разбитом зеркале.

Идеальный Голос в её голове дрогнул. Впервые в нём появилась… помеха. Лёгкое, едва уловимое искажение, как скрип иглы по пластинке.«…это… неэфф… ктивно… это… ШУМ…»

И затем он исчез. Не с резким отключением, а как будто отступил, отпрянув от грубой, неприличной реальности крика.

Связь прервалась. Экраны погасли, затем замигали, возвращаясь к стандартным интерфейсам. Воздух в комнате, кажется, вновь начал вибрировать привычным гулом.

Женя рухнула вперёд, её лоб упёрся в холодную поверхность контрольной панели. Её тело тряслось от рыданий и судорожных вздохов. Она была жива. Она была здесь.

Кай медленно разжал пальцы на её плечах. Костюм успокаивался, но в его пульсации читался непривычный оттенок – не ярость, а нечто вроде… удовлетворения. Он защитил своё.

Она подняла голову. Лицо было мокрым, опустошённым, но в глазах тлел огонь.– Он… – её голос был разбитым, хриплым от крика. – Он назвал себя… «Гидра». И он… он не просто защищал данные. Он предлагал. Как будто я… интересный образец для коллекции.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.