Tina Li
Хищник и его тень

Глава 1

Отпусти! – вырываюсь я, судорожно дёргаясь в его железной хватке. Но каждое движение только усугубляет ситуацию, делая захват ещё неумолимее. Он резко дёргает меня на себя – и вот я уже всем телом врезаюсь в него, в этот непробиваемый барьер из мышц и воли. Воздух вышибает из груди.

Перед глазами – лишь бледная полоска его шеи, пульсирующая жилой у самого основания челюсти. Почти механически взгляд медленно скользит вверх, по резкой линии скулы, к губам, и наконец – к глазам. Наши взгляды сталкиваются, врезаются друг в друга, будто лезвия. И в этот удар я вкладываю всё: всю немую ярость, всё презрение, всю ненависть, что тлеет внутри, как раскалённый уголёк.

– Воровка. Голос негромкий, ровный, без эмоций.

Его дыхание, с приторным запахом дорогого табака и виски, обжигает кожу. Меня тошнит. Чуть отгибаю голову назад, пытаясь создать хоть крупицу расстояния, глоток воздуха, не отравленного им.

И он прав. Я обокрала его. Я – воровка. Во мне кипел стыд, перемешанный со страхом и отчаянной наивностью, что всё ещё можно исправить.

Всё началось до боли банально. Светка, моя соседка по комнате, вцепилась в меня: «Янка, будет весело!»

«Весело», – скривилась я тогда. Что может быть весёлого в клубе с грохочущей музыкой, запахом пота и алкоголя? Такое себе веселье, которое до сих пор не отпускает. Хочется, и смеяться, и рыдать одновременно.

А потом началась эта игра. В которую я вписалась по собственной глупости.

«Правда или действие». Кто это вообще придумал? Сначала всё казалось невинно – смешные вопросы и безобидные фанты. Но с каждой новой порцией алкоголя игра наливалась темной силой. Слова заострялись, как лезвия, а задания перестали быть просто шутками. Их выполнение стало давить, гнуть под себя волю – и всё чаще «правда» оборачивалась унижением, а «действие» – жестоким спектаклем для потехи разгорячённой толпы.

И тут подошла моя очередь. Всё внутри похолодело и сжалось в комок. Медленно, стараясь не выдать дрожь в пальцах, поставила стакан на стол. Глубокий вдох.

—Выбирай, – раздался голос Лизы медленный и нарочито спокойный, перекрывая общий гул. – Правда… или действие?

Она меня терпеть не могла с первого курса. Да и я её, если честно, не переваривала. А то, что мы оказались в одной общей компании, за одним столом, да ещё и за этой дурацкой игрой – это было не иначе как издевательство судьбы. Изощрённое и злое.

Вопрос от неё мог оказаться хуже любого действия – я это чувствовала нутром. Но в тот миг я ещё не понимала, на что она на самом деле способна. Не знала, как далеко может зайти эта неприкрытая ненависть.

– Действие, – выдохнула я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Словно камень, сорвавшийся со склона. Теперь пути назад не было.

Она не спешила. Её взгляд медленно поплыл по шумному залу, будто выискивая самую лакомую приманку. И остановился. На вип-зоне, за низкой бархатной верёвкой. Там, в кольце полумрака и сигарного дыма, сидел он —Никита Орлов. Местная легенда, призрак факультета, появлявшийся лишь изредка, чтобы напомнить о своем существовании. Слухов о нём ходило столько, что они давно перестали быть правдоподобными, но от этого не становились менее пугающими.

И даже отсюда, сквозь дым и полумрак, было видно – он не похож на своих приятелей, этих самодовольных денежных мешков. Всё в нём говорило о другой породе. Не кричащая роскошь, а сдержанная, дорогая мощь: идеально сидящий тёмный пиджак, часы с матовым чёрным циферблатом, который поглощал, а не отражал свет. Он не стремился казаться. Он просто был – и этого было достаточно, чтобы пространство вокруг него подчинялось иному, более тихому ритму.

Его лицо, резко очерченное тенями от скул, не было красивым в привычном смысле. Оно было… неумолимым. А взгляд, который на мгновение скользнул в сторону зала, был тёмным и настолько лишённым интереса, будто он смотрел не на людей, а на мебель. В нём читалась не мальчишеская бравада, а усталая, взрослая уверенность хищника, которому давно наскучила его собственная сила.

В глазах Лизы блеснула хищная искорка, а на губах расцвела улыбка – довольная, сладострастная и леденяще холодная.

– Твоё действие, – произнесла она, и каждый слог падал, как отточенная льдинка. Она кивнула в сторону вип-стола. – Видишь ключи? Рядом с Орловым. Твоя задача – тихо, незаметно, взять их. И принести мне.

В воздухе повисла гробовая тишина, которую не мог заглушить даже грохот музыки. Это был уже не фант. Это было воровство. Ключи от дорогой иномарки, лежащие на виду, как вызов. Лиза ставила на кон всё: мою репутацию, мою свободу и его ярость. Украсть у такого человека – всё равно, что сунуть руку в пасть спящему льву.

– Ты с ума сошла? – выдохнула я, и мой шёпот был едва слышен даже мне.

Лиза лишь приподняла бровь, изображая наивное любопытство.

– А что такое? Думаю, тебе не впервой таким заниматься. – Её губы растянулись в, довольной улыбке. – Чему вас там, в детдоме, ещё учили?

Слова её, острые и ядовитые, повисли в воздухе. Я не стыдилась своего прошлого – я давно смирилась с ним. Но из её поганого рта оно звучало грязно, как пощёчина, которой не увидишь, но чей жгучий след остаётся на коже.

Светка, моя соседка, которая затащила меня сюда, наконец, встрепенулась. Её лицо побледнело.

– Лиза, это ж… уголовная статья, – тихо, но чётко вставила она.

– Ой, я вас умоляю! – фыркнула Лиза, с презрением глядя на нас обеих. – Мы же их вернём, это просто шутка. Или ты теперь у нас законник? Если струсила так и скажи.

Её тон был лёгким, но глаза оставались холодными и решительными. Никакой «шутки» в них не было – только вызов и наслаждение от абсолютной власти над ситуацией.

– Хорошо, – согласилась я тогда, закусив внутреннюю дрожь. Не в моих правилах было отступать. Гордыня оказалась глупее страха.

Подойти к их столу просто так было невозможно. Их было пятеро, и они образовали непробиваемый частокол спин, плеч и затылков. Ключи – заметная связка с брелоком в виде серебряного ската – лежали прямо перед Орловым, на бархатной обивке дивана. Моя задача казалась невыполнимой.

Но я увидела шанс. Официант с подносом, гружённым колой и льдом, прокладывал путь к соседнему столику. Секундная неразбериха, смех, движение. Я влилась в этот поток, будто направляясь куда-то мимо, сердце колотилось так, что, казалось, его слышно даже через музыку.

И тут один из его приятелей, толстый, краснолицый, неуклюже потянулся за упавшей сигарой. Его локоть зацепился о бокал, и тёмная лужица виски разлилась по столику прямо на штаны Орлова. Последовала мгновенная реакция: всеобщее «охуеть!», хохот, метание салфеток. Орлов, с проклятием отскочив, скидывал пиджак. Взгляды всей его компании были прикованы к этой комичной суете ровно на три секунды.

Этих секунд мне хватило. Рука, будто чужая, метнулась вперёд. Пальцы обхватили холодный металл, сдёрнули связку с бархата – и спрятали её за пазуху, под тонкую ткань блузки, которая тут же прилипла к коже от холода и пота. Я не бежала. Я медленно, отступая шаг за шагом, растворилась в толпе у танцпола, пока за моей спиной ещё гремел скандал с пролитым виски.

Я швырнула ключи Лизе почти, что в лицо. Та с хохотом подхватила их на лету, сияя самодовольной победой. Что было дальше – я не в курсе. Я уже бежала, врываясь во влажную, спёртую ночь, будто вынырнув из-под воды.

И вот он здесь. Держит меня так, будто я вещь. Игрушка, которая посмела его обокрасть. Он настиг меня буквально сразу, как я вырвалась из этого ада.

Мысль билась в висках, тупая и неотвязная: как он меня вычислил так быстро? Я мелькнула в толпе тенью, растворилась в ночи. Это было невозможно.

Озарение ударило, как обухом по голове, холодное и ясное.

Лиза. Конечно, Лиза.

Она не просто хотела унизить – ей было мало публичного позора. Ей нужно было гарантированное уничтожение. Сдать с потрохами, подставив под удар такого, как Орлов. А я, как последняя дура, повелась на её сладкую, отравленную приманку. Сама вложила ей в руки нож, который она тут же воткнула мне в спину.

И самым горьким было осознание, что я, зная её ненависть, всё равно шагнула в эту ловушку. Добровольно.

Он грубо тряхнул меня – резко, коротко, с такой силой, что у меня зубы щёлкнули, а в висках ударила тупая волна. В его глазах не было ни капли веселья от той «шуточки». Только холодная, отточенная ярость.

– У тебя два варианта развития событий, – произнёс он. Голос оставался клинически спокойным. – Вариант А: я передаю все собранные данные видео с камер клуба, показания свидетелей, вещественное доказательство – отпечатки на ключах в правоохранительную систему. Вероятность твоего отчисления – 94%. Вероятность судимости – 88%. Долгосрочный ущерб твоим перспективам – почти сто процентов.

Он сделал паузу, давая цифрам врезаться в сознание.

– Вариант Б: ты компенсируешь ущерб не через правовую систему, а через наказание. Тридцать суток персональной коррекции поведения.

Теперь он ставил меня перед выбором, холодным и неумолимым, как стальной капкан. Или он пишет заявление в полицию – и тогда мне конец. Клеймо воровки, судимость, вылет из универа, битая жизнь. Или… или полное подчинение. Наказание, какое выносят провинившемуся ребёнку, лишая его воли, а не свободы.

Я металась между двумя безднами, и каждая казалась глубже предыдущей. Что хуже? Позорное клеймо на всю жизнь, от которого не отмыться? Или тридцать дней унижений в его полной власти, но с призрачным шансом выйти сухой из воды и доучиться в университете, ради которого я горбатилась, вырываясь из детдома, – или остатки достоинства, которые он наверняка сотрёт в порошок за этот месяц?

Мысль о полиции сводила желудок в ледяной ком. Но мысль о его руках, его взгляде, его абсолютной власти над каждым моим шагом, словом, вздохом – вызывала такую волну отвращения и животного страха, что ноги подкашивались.

– Выбирай тип расплаты.

– Это была шутка! – моё оправдание, вылетевшее в сотый раз, повисло в воздухе хрупким и никчёмным.

Я пыталась достучаться, но его взгляд был гладким, как бронестекло, отражающим лишь моё же отчаяние.

– Выбирай.

– Хорошо… – сдалась я, и слово это обожгло горло, как кислота. Месяц – всего лишь тридцать дней. Я же выживу? Ведь иначе – конец. Другого пути просто не существует.

Я закрыла глаза. Мир за веками был тёмен и тих. Ненадолго. Открыла.

– Вариант Б, – выдохнула я едва слышно. Это был не голос, а лишь тень звука, но она перерезала всё – и мою прежнюю жизнь, и будущее, каким я его знала.

В его глазах вспыхнуло то самое холодное, безрадостное удовлетворение, которого я и боялась. Ни тени удивления. Он знал, что я выберу. С самого начала знал.

– Разумное решение, – произнёс он, наконец-то разжимая пальцы. Но свобода, к которой я так рвалась, оказалась иллюзорной. Рука тут же ухватила меня за запястье – уже не как за добычу, а как за собственность. Хватка была твёрдой, методичной, не оставляющей сомнений в новом статусе.

– Правило первое, – сказал он, доставая сигарету. Зажигалка щёлкнула один раз. – Ты говоришь, только когда тебя спрашивают. Правило второе: твоё мнение никого не интересует. Правило третье…

Он сделал глубокую затяжку, и кончик сигареты ярко вспыхнул, освещая его скулы и холодный прищур.

– Ты существуешь по моему четкому расписанию. Учебу не трогаем – твой шанс выжить в этой жизни мне, в общем-то, безразличен. Но всё остальное время – моё. Ты отзываешься на мой звонок не позднее третьего гудка. Являешься туда, куда скажу, и делаешь, что велят. Поняла?

Это была не просто диктатура. Это было тотальное вторжение. Он оставлял мне лишь тонкую, хрупкую скорлупу нормальной жизни – лекции, библиотеку – чтобы я держалась за неё, как утопающий за соломинку. А всё остальное, всё живое и настоящее, отбирал.

Я кивнула, боясь, что голос сорвётся в неподконтрольный стон.

– С завтрашнего дня, – продолжил он, словно читая мои мысли. – Ты на связи 24/7. Если возьмёшь трубку позже, не явишься в течение часа после вызова – расторжение договора и немедленная реализация Варианта А.

Это был не просто набор правил. Это была архитектура рабства, выстроенная за несколько минут.

– Ясно, – прошептала я.

Он посмотрел на меня несколько секунд, оценивающе, будто проверяя подлинность смирения. Потом кивнул в сторону, отпуская меня.

– И запомни – я теперь твой главный предмет. И экзамен будет каждый день. А теперь иди.

И я пошла. Шла, не оборачиваясь, чувствуя его взгляд у себя между лопаток. В голове чётко и яро, как метроном, отбивало новый ритм жизни: Третий гудок. Час на дорогу. Молчание.

Общежитие встретило меня пьяным смехом из соседней комнаты и запахом дешёвой лапши. Мой мир сузился до этих стен. До ожидания звонка. До вопроса, который грыз изнутри пуще страха: Что он захочет?

И самый страшный ответ, который приходил в голову: Всё. Он захочет всё.

А начал он с того единственного, что у меня ещё оставалось – с моей воли. И, кажется, уже выиграл.

Глава 2

Всю ночь я ворочалась, так и не сомкнув глаз. Ожидание было хуже пытки – тихое, назойливое, разъедающее изнутри. Мозг, обезумев от страха, пытался анализировать, раскладывать по полочкам бессмыслицу происходящего. Зачем ему это все? Очередная игрушка для скучающего мажора? Способ потешить самолюбие? Или… что-то похуже? Что-то, о чём моё воображение отказывалось даже думать, натыкаясь на слепую стену ужаса.

Я шла по университетским коридорам, ощущая себя призраком. Мир вокруг плыл в туманной дымке недосыпа. Зевота предательски вырывалась раз за разом, сводя челюсть. И тут мои стеклянные, уставшие глаза поймали знакомый силуэт. Лиза. Она стояла у окна, беззаботно что-то щёлкала в телефоне, улыбаясь.

Ярость вспыхнула в мгновение ока. Не огненная, а ледяная – острая и ясная. Она подставила меня, зная, во что это выльется. Она с наслаждением толкнула меня в эту яму. И сейчас, пока я живу в аду её сочинения, она улыбается.

Мыслей не было. Была лишь белая, кричащая пустота, заполненная одним инстинктом. Не взвешивая последствий, не думая о безумии этого поступка, я сорвалась с места.

Я действовала на автомате. Рука сама сжала ремень тяжёлого рюкзака свисавшего с плеча. Шаги стали быстрыми, твёрдыми, гулко отдаваясь в каменном коридоре. Она ещё не видела меня, не подозревала о буре, что надвигалась на неё в лице заспанной, затравленной тени.

Но я уже видела. Видела, как удар этим грузом книг и ноутбука придётся точно между её лопаток. Или как мои пальцы вцепятся в её идеальные волосы. В этот миг мне было всё равно. Она должна была поплатиться. Хотя бы за один из тех тридцати дней, что она у меня украла.

Я не соображала, я действовала. Резкий толчок двумя руками в её плечи – и Лиза отлетела к стене, ударившись спиной. Её телефон с глухим треском разбился об кафель.

Не дав ей опомниться, я вцепилась ей в волосы и коротко, жёстко дёрнула на себя. В её глазах мелькнула паника, а затем – звериная злость. Она не закричала. С хриплым всхлипом она вцепилась в меня стараясь оттолкнуть.

Я не отпустила её волосы. Вместо этого я сильнее прижала её голову к стене и резко тряхнула.

– Сука! – вырвалось у неё.

– Запомни, – мой голос прозвучал низко и ровно, без дрожи. – В детдоме не только воруют. Там ещё и за себя постоять учат.

Я не стала её бить. Я дала ей прочувствовать беспомощность. Отпустила волосы, и её голова бессильно упала. И, не оглядываясь на её фигуру у стены, пошла дальше по коридору.

Всё было напрасно. Этот взрыв ничего не изменил. Лиза отряхнётся, купит новый телефон. А я… Я всё так же была в клетке.

Я ушла, оставив её среди осколков телефона и собственного унижения. Агрессия была потрачена. Осталось только ожидание звонка.

Звонок раздался ровно после последней пары. Вибрация в кармане отозвалась в висках резким, тревожным стуком. Я взяла трубку после второго гудка.

– Через пять минут у служебного входа за главным корпусом. – Его голос в динамике звучал сухо и деловито, без эмоций. Ни приветствия, ни угроз. Просто приказ. – Опоздаешь – начнём сначала.

Соединение прервалось. Я посмотрела на экран, потом на свои дрожащие руки. И я пошла в пасть зверя.

Он ждал, прислонившись к чёрному внедорожнику. В дневном свете он казался другим – не ночным хищником из клуба, а просто парнем из богатой семьи. Дорогая, но не кричащая куртка, кроссовки. Только взгляд оставался прежним – оценивающим, холодным, лишённым любопытства.

– Садись, – кивнул он в сторону пассажирской двери.

Это был не вопрос. Я села. Салон пах новой кожей. Запах чужой, отлаженной жизни. Он завёл мотор, и машина тронулась с места мягко, почти бесшумно.

– Первое задание, – сказал он, не глядя на меня, следя за дорогой. – Молчание. Ты не говоришь ни слова, пока мы не приедем. Не задаёшь вопросов. Не пытаешься что-то понять. Просто едешь. Это проверка на послушание. Справишься – усложним. Не справишься – вернёмся к варианту А. Понятно?

Я кивнула, глядя в окно на мелькающие улицы. В горле стоял ком. Молчание. Самое простое и самое сложное. Мой мозг, всё ещё кипящий от столкновения с Лизой, теперь вынужден был заглохнуть, замереть, подчиниться.

Куда он меня везёт? Что будет дальше? Эти вопросы бились, как птицы о стекло, но не имели выхода. Оставалось только смотреть в окно и слушать тихий гул мотора, который увозил меня всё дальше от знакомого мира. В неизвестность, купленную за тридцать дней молчаливого рабства.

Мы остановились у высотки в элитном районе. Стекло и бетон, холодное сияние даже при дневном свете. Что меня ждёт в этой каменной коробке, знал, наверное, только он. Мы вышли из машины, и я почувствовала, как по спине пробегает холодок – не от страха, а от абсолютной отстранённости этого места.

– Идём, – небрежно бросил он, уже направляясь к стеклянным дверям. Не оглядываясь, не проверяя, следую ли я.

Я пошла. Мои шаги отдавались эхом в пустом подземном паркинге, а его почти не было слышно. Лифт, обшитый тёмным деревом, мягко понёс нас вверх. Он молчал. Я молчала. Правило работало.

Дверь открылась не ключом, а бесшумным сканером отпечатка. Легкий щелчок – и мы вошли. Он переступил порог первым, я последовала, и пространство, захватившее меня, на секунду лишило дыхания.

Это была не квартира. Это был воплощенный принцип. Территория тотального контроля. Воздух был холодным, отфильтрованным, без единой посторонней ноты – ни запаха еды, ни пыли, ни жизни. Только легкий химический оттенок чистящих средств и, возможно, морозного стекла.

Все подчинялось единой, давящей геометрии. Светлые тона – не теплые, а клинические: оттенки белого, серого, чернильно-черные акценты. Паркет отполирован до зеркального блеска, в котором, казалось, отражались не предметы, а сама пустота. Мебель – минималистичные блоки из кожи и матового металла, расставленные с такой точностью, что напоминали разметку на шахматной доске. Ни одной лишней детали. Ни случайно брошенной книги, ни скомканной подушки, ни следа от чашки на идеальной столешнице из темного камня.

Даже свет был частью системы. Он лился не из видимых источников, а из скрытых панелей вдоль потолка, заливая комнату ровным, безжалостно ясным сиянием, в котором негде было спрятать тень или собственную не идеальность.

Это была не обитель. Это был операционный стол, архив или лаборатория. Место, где любое вторжение, любая пылинка или живое дыхание должно было быть немедленно замечено, проанализировано и устранено. И я, в своих потрепанных кроссовках, с бьющимся сердцем и мыслями, сбившимися в клубок страха, чувствовала себя самым чудовищным нарушением этого безупречного, мертвого порядка.

– Правило второе, – сказал он, переведя на меня тяжёлый, оценивающий взгляд. В его глазах не было усталости – только концентрация, будто я был очередной задачей, требующей решения. – Ты здесь, чтобы наводить порядок. Поняла?

Он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до минимума. Его тень накрыла меня, перечеркнув холодный свет скрытых панелей.

– Поняла, – выдохнула я, заставив себя опустить глаза. Мой взгляд уперся в идеально ровную, зеркальную поверхность пола, в которой смутно отражалось мое же испуганное лицо.

Уборка? Мысль пронеслась короткой, истеричной искрой. Что тут убирать? Воздух на молекулы раскладывать? В этой стерильной, вымершей пустоте не было ни пылинки, ни намёка на беспорядок. Только геометрическое совершенство, давящее тишиной и бессмысленностью задачи.

Он развернулся и исчез в лабиринте белых коридоров. За ним мягко захлопнулась дверь, а щелчок замка – точный и негромкий, как звук взводного механизма в дорогих часах – отчеканил в тишине.

Я осталась стоять одна в центре бесшумного зала, вдыхая воздух, лишённый не только запахов, но и, кажется, самой возможности их появления. Чистота здесь была не просто состоянием – она была принципом. Это был не просто беспорядок, а сама идея хаоса, которую требовалось искоренить. Возможно, суть была не в уборке, а в процессе. В подчинении. В бессмысленном, ритуальном действии, которое должно было стереть мою волю так же, как тряпка стирает несуществующую пыль с безупречных поверхностей.

Мне предстояло навести порядок в царстве, где он уже был доведён до Абсолюта.

Но чем дольше я стояла, тем яснее понимала. Дело было не в пыли. Дело было в ритуале. В бессмысленном, унизительном действе, которое должно было, как шлифовка, стереть мои острые

углы, мою ярость, моё «я». Ему нужно было не чистое пространство. Ему нужен был послушный инструмент, отполированный до состояния идеальной, бездумной глади.

И эта мысль была страшнее любой грязи.

Мой взгляд метнулся по комнате, выискивая хоть малейший изъян. Паркет – зеркальная гладь. Стены – безупречная белизна. Даже воздух казался отфильтрованным от самой возможности пыли. Паника, тихая и липкая, начала подползать к горлу. Не справишься – Вариант А. Эти слова ударили, как током.

Нет. Не сейчас. Я не дам ему этого удовольствия.

Я двинулась – не к шкафу, не за тряпкой, а к огромному окну. Подошла вплотную, пока отражение не расплылось. И увидела их. Едва заметные, почти призрачные – отпечатки пальцев на стекле. Чьи? Его? Неважно. Это был дефект. Нарушение в его стерильном мире.

Облегчение, острое и почти горькое, ударило в виски. Есть работа.

Я нашла на кухне (идеальной, сияющей хромом) микрофибру и спрей с едва уловимым запахом спирта и зелёного чая. Вернулась к окну. Первое движение тряпкой по стеклу – и я почувствовала себя идиоткой. Я стирала невидимые глазу следы в помещении, которое и так ослепляло чистотой.

Но я втирала. Тщательно, квадрат за квадратом, снимая несуществующую грязь. Потом опустилась на колени перед низкой полкой из светлого дуба. На ней лежало три книги в одинаковых тёмных переплётах, выровненные по одной линии. Я вынула каждую, протерла под ней полку пылесборником (идеально чистым), затем протерла корешки книг и поставила их обратно с ювелирной точностью, добиваясь абсолютной параллельности краю.

Это была медитация безумия. Каждое движение – тихое, выверенное. Я полировала уже сияющую ручку двери. Поправляла идеально лежащий в вазоне камешек. Дышала мелко, чтобы не запотели поверхности.

Я не наводила порядок. Я исполняла ритуал. Ритуал покорности. Я доказывала ему, что готова тратить силы, время и остатки самоуважения на борьбу с призраками. На то, чтобы поддерживать иллюзию его контроля над самой пылью, над атомами, над воздухом.

И самым унизительным было осознание, что, пока я это делала, в этой пустыне из стекла и бетона появился единственный настоящий источник беспорядка.

И это была я.

Ровно через три часа механический щелчок замка разрезал тишину. Он вышел из спальни. Вымытый, переодетый в просторную футболку и мягкие штаны, он казался другим человеком – хозяином, проверяющим работу безликой службы уборки. Но взгляд оставался прежним – холодным сканером.

Он молча начал обход. Его шаги были беззвучны на звенящем паркете. Он скользнул взглядом по стыкам панелей, по поверхности стола, остановился у барной стойки. Провёл подушечкой указательного пальца по чёрному граниту, затем посмотрел на палец. Идеально. Он не искал недостатки. Он ожидал их найти.

Воздух сгустился, пока он молчал. Я стояла, чувствуя, как под его взглядом каждая мною протёртая поверхность внезапно кажется сомнительной, недоделанной. Я видела, как он подошёл к дивану, и у меня внутри всё сжалось в ледяной ком.

Он остановился. Наклонился ниже. И замер.

– Безобразно, – сказал он, наконец, глядя прямо на меня.

У меня ёкнуло внутри.

– Пятно, – он указал под диван. – Под диваном. Там, где кайма. Видишь?

Я не видела. Я опустилась на колени, почти прильнув лицом к полу. И тогда, в косом отблеске от окна, увидела его. Крошечное, фиолетовое пятнышко. Оно было невидимо с высоты человеческого роста. Его нельзя было заметить, просто протирая пол. Нужно было ползать. Искать с фонариком.

Я замерла, уставившись на эту микроскопическую точку. В горле встал ком. Было ли оно там три часа назад? Или появилось, пока я отворачивалась? Или… он сам его создал? Капнул чернилами, вином, чем-то ещё, чтобы был повод? Чтобы доказать, что мой труд, моё послушание, мои три часа тихого безумия – ничего не стоят. Что я всегда буду ошибаться. Всегда буду в долгу.

– Я… я не заметила, – прозвучал мой голос, хриплый и чужой.

– Три часа, а ты даже не догадалась отодвинуть мебель, – произнёс он без эмоций. – Это халтура. Наказание.

Он подошёл к холодильнику, достал бутылку минеральной воды и протянул её мне.

– Вылей.

Я замерла, не понимая.

– Вылей на пол. Туда, где только что вымыла. И вытри. Не тряпкой. Рукой. Поняла?

В горле встал ком. Это было уже не унижение, а ритуал слома. Разрушение смысла моей только что сделанной работы. Чтобы я запомнила – мой труд ничего не стоит. Ничего не значит.

Я взяла бутылку. Открутила крышку. Холодная вода хлынула на блестящий паркет, растекаясь лужей. Я опустилась на колени, положила ладони в эту лужу и стала вытирать её по полу, чувствуя, как ледяная влага просачивается через ткань джинсов. Мои движения были механическими, лицо – каменным.

Он наблюдал, откинувшись на барной стойке, скрестив руки на груди. Не с издевкой, а с холодным научным интересом, будто фиксировал ход эксперимента.

– Запомни, – сказал он тихо. – Безупречно – это безупречно. Полмиллиметра, одна пылинка, одно пятнышко – это уже провал. Ты теперь живёшь без права на провал.

Я закончила, встала. Джинсы на коленях потемнели от воды.

– Свободна, – махнул он рукой. – Завтра звонок. Будет новое задание. И научись отодвигать мебель.

Я вышла в подъезд. Лифт спускался вниз, и я смотрела на своё отражение в полированных стенах. На мокрые колени. Я не чувствовала ярости. Только глухую, всепоглощающую усталость и чёткое понимание: это была не уборка. Это была первая лекция. И я её провалила.

Дорога до общаги стёрла всё – и остатки адреналина, и остроту унижения, оставив лишь тяжёлую, свинцовую пустоту.

Захлопнув дверь нашей комнаты, я прислонилась к ней спиной, шумно выдыхая, выпуская воздух, который, казалось, держала в себе все эти часы.

Светка тут же оторвалась от ноутбука. Её взгляд пробежался по моей фигуре – по мокрым коленям джинсов, по зажатым плечам, по лицу, на котором, наверное, всё было написано.

– Янка, что случилось? – её голос сорвался на полушепот, полный неподдельной тревоги. – Где ты была? Ты вся… какая-то.

От её искреннего беспокойства стало ещё хуже. Горько, обидно, стыдно. Потому что я не могла ничего объяснить.

– В аду, – коротко бросила я, отталкиваясь от двери и с силой швыряя рюкзак на свою кровать. Он тяжело плюхнулся на одеяло.

Я не стала раздеваться. Просто повалилась рядом с рюкзаком, уткнувшись лицом в подушку, и закрыла глаза, надеясь, что темнота заберёт хоть часть этой тяжести. Но за закрытыми веками я снова видела блестящий паркет, фиолетовое пятнышко и холодную воду, растекающуюся под ладонями.

В комнате повисло напряжённое молчание. Я чувствовала на себе взгляд Светки, её немой вопрос, который висел в воздухе гуще дыма.

– Янка… – она начала осторожно, но я резко перебила, не поворачиваясь.

– Не надо, Свет. Ничего. Всё нормально.

Голос прозвучал хрипло и неубедительно даже для меня самой.

Я услышала, как она осторожно привстала, как скрипнула её кровать.

– Это из-за Лизы? – спросила она шёпотом. – Я видела, как ты… как вы…

«Видела, как я на неё набросилась». Она не договорила. Я зажмурилась сильнее. Пусть думает, что это из-за Лизы. Пусть думает, что это просто девчачья ссора, а не… не то, во что это на самом деле превратилось.

– Забудь, – проскрежетала я сквозь зубы. – Это не важно. Просто оставь меня в покое, ладно?

Я услышала, как она медленно села обратно, как снова застрекотала клавиатура, но теперь уже без прежнего ритма – неуверенно, с паузами. Она волновалась. И от этого ком в моём горле сжимался ещё туже.

Я лежала и смотрела в стену, слушая, как за окном глохнет вечерний город. Телефон лежал на тумбочке, и каждые пять минут я краем глаза проверяла, не потух ли экран, не пропустила ли я вибрацию. Этот кусок пластика и стекла стал моим надзирателем, тюремщиком, который был со мной даже здесь, в моей же комнате.

Светка, наконец, сдалась.

– Ян сходить за чаем, хочешь? – спросила она тихо.

Я мотнула головой, всё ещё не оборачиваясь. Она вздохнула, и я услышала, как дверь тихо открылась и закрылась.

Когда я осталась одна, я, наконец, перевернулась на спину и уставилась в потолок. «Безупречно – это безупречно». Его слова отдавались в голове, как эхо в пустой пещере. Я проиграла сегодня не потому, что не справилась с уборкой. Я проиграла потому, что позволила ему установить правила игры, в которой не могло быть победы. Игра, где судья – он, а критерии – всегда меняются.

Рука потянулась к телефону. Я включила экран. Без новых сообщений. Без пропущенных. Только время, неумолимо отсчитывающее секунды до конца этого дня. И до начала следующего.

Первый день из тридцати закончился.

Что меня ждёт завтра – я узнаю завтра. У него, похоже, был целый учебный план. И сегодняшний урок я усвоила назубок: бесправие начинается не с цепей, а с твоего собственного молчания.

Глава 3

Проснувшись, первым делом я потянулась за телефоном. Пустой экран. На мгновение я облегчённо выдохнула.

Светка уже бегала по комнате, роняя что-то и подбирая. Сначала искала серьги, потом – ту самую, по её словам, любимую кофточку.

Я лежала и наблюдала за её перемещениями. Завидовала её беспечности. Её самому обычному утру. Тому, которого у меня больше не было.

В голове крутилось одно и то же: «Что он сегодня выкинет?» Мысль грызла, не отпуская. Я с трудом оторвала себя от кровати, натянула, что попало, и поплелась в универ. Ноги еле волочились, а внутри все сжималось в комок. Вокруг кипела обычная жизнь – кто-то смеялся, кто-то торопился на пары. А у меня в кармане лежал телефон, который в любую секунду мог превратиться в приговор.

И приговор настиг меня ровно на второй паре, среди тишины аудитории резкая, сухая вибрация телефона как сигнал тревоги. Она заставила меня молниеносно дернуться на месте, ещё до того, как мозг успел понять, что происходит. Сердце упало, а потом рванулось в бешеной гонке, ударившись о рёбра. Острая, холодная паника подкатила к самому горлу, сдавив его.

Цифры на экране светились ядовито-зелёным. Не звонок. Сообщение.

Я схватила телефон так, будто он был раскалённым. Ладонь вспотела моментально.

Сообщение было от неизвестного номера. Без слов. Только адрес. Улица и номер дома. И подпись: «20:00.Будешь».

Игра продолжалась. И на этот раз правила были ещё менее ясны, а ставки – ещё более пугающими.

Я забила адрес в навигатор. Сердце ёкнуло – это был тот самый элитный комплекс, его квартира. Уборка? Вряд ли. Интуиция, тупая и настойчивая, шептала: нет. Сегодня всё будет иначе.

Ровно в 20:00 я зашла в его квартиру.

Орлов стоял у окна спиной ко мне, вглядываясь в огни города. Он был один.

– По расписанию, – произнёс он, не оборачиваясь. – Это хорошо.

Он повернулся. На нём были простые чёрные штаны и серая футболка, на ногах – носки. Он выглядел… обыденно. И от этого становилось ещё страшнее.

– Твоё задание на сегодня – внимание, – сказал он, подходя к кофейному столику. На нём лежал только один предмет: толстая книга в твёрдом переплёте. «История государства Российского» Карамзина. – Ты будешь читать. Вслух. Для меня.

Я смотрела на книгу, не понимая.

– Я буду работать, – он кивнул в сторону ноутбука, стоящего на полу у дивана. – Мне нужен фон. Монотонный, негромкий, не отвлекающий. Ты будешь читать ровным голосом. Без эмоций. Без ошибок в ударениях. Без вздохов и без одышки. С начала и до тех пор, пока я не скажу «стоп». Если ты собьёшься, запнёшься, если в твоём голосе появится раздражение, сон или ноты жалости к себе – мы начнём главу заново. Поняла?

Это была пытка иного рода. Не физическая, не угрожающая, но безупречно унизительная в своей абсурдности. Он превращал меня в живой, говорящий прибор, лишая последних остатков индивидуальности. Мой голос, моё время, моё сознание должны были раствориться в монотонном потоке архаичных слов, становясь просто частью его комфортного фона.

Он сел на пол, прислонившись к дивану, открыл ноутбук. Я осталась стоять.

– Начинай с предисловия – сказал он, уставившись в экран.

– «Предисловие. История в некотором смысле есть священная книга народов…»

Я взяла тяжёлую книгу в руки, открыла первую страницу. Голос, когда я начала читать, прозвучал неуверенно и чуть дрожал.

– Громче и ровнее, – поправил он, не отрывая взгляда от экрана. – Я не должен прислушиваться.

Я сделала вдох, выпрямила спину и продолжила, заставляя слова течь ровным, безжизненным потоком. Я читала о варягах и славянах, глядя в окно на далёкие огни машин. А он сидел в четырёх метрах от меня, погружённый в свою работу или её видимость, пока мой собственный мир сужался до строчек на пожелтевшей бумаге и необходимости не сбиться. Каждое слово было

кирпичиком в стене моего нового заточения – бесшумного, интеллигентного и от того более бесчеловечного.

Я не знаю, сколько прошло времени – час, два, три. Книга в руках казалась свинцовой. Горло першило и саднило от непрерывного, монотонного звука. За окном чёрная бархатная ночь.

Мой организм, доведённый до предела, этой немыслимой декламацией, начал бунтовать. В голове затуманилось, губы стали сухими и липкими. Сознание то цеплялось за слова («…и предпринял поход на греков…»), то соскальзывало в пустоту, и тогда в голосе проскальзывала хрипота или пауза затягивалась на долю секунды дольше положенного.

– …и предпринял поход… – голос внезапно сорвался в лёгкий, непроизвольный кашель. Я едва подавила его, но пауза вышла.

Он не поднял головы. Его пальцы продолжали бесшумно стучать по клавиатуре.

– С начала абзаца, – произнёс он ровно, как диктофон.

Внутри что-то оборвалось. Не злость, а глухая, бессильная тоска. Я откашлялась, сглотнула ком в горле – слюны почти не было – и начала заново. Голос звучал ещё более надтреснуто и безжизненно.

Но тело уже не слушалось. Сухость во рту стала невыносимой. Язык прилипал к нёбу. Мне отчаянно нужен был глоток воды. Хотя бы один. Просто остановиться и сделать глоток.

Я читала, но мысли уже путались. Я ловила себя на том, что смотрю не в книгу, а на стеклянную дверь балкона, за которой медленно розовел небосвод. На стол, где стоял графин с водой. Он был полон, и капли конденсата стекали по его гладким бокам. Каждая из них казалась пыткой.

Я сделала ещё одну, более долгую паузу, чем нужно, просто чтобы сглотнуть хоть что-то. Глаза сами поднялись на него – на его сосредоточенный профиль, освещённый голубоватым светом экрана.

Он почувствовал мой взгляд. Его пальцы замерли. Он медленно повернул голову. Его глаза были ясными, бодрыми, без тени усталости.

– Ты отвлекаешься, – констатировал он. – Тебе что-то нужно?

Это был не вопрос, а ловушка. Признание нужды было бы слабостью, нарушением правил его безупречного, самодостаточного мира.

Я опустила глаза обратно в книгу, стиснула челюсти.

—Нет, – прохрипела я. – Ничего.

– Тогда продолжай, – сказал он и вернулся к своему экрану. – И постарайся не сбиться. Рассвет – не оправдание.

Я вцепилась взглядом в строчки, заставляя себя снова и снова вести ровный, бездушный поток слов. Слюны не было. Горло горело. Но я читала. Пока за окном не рассвело окончательно, и комната не наполнилась холодным, безразличным светом нового дня, который не принёс никакого облегчения.

– Стоп.

Его голос, ровный и отчётливый, словно выстрел прогремел в застывшей тишине. Он прозвучал так неожиданно после бесконечных часов моего монотонного бормотания, что я словила себя на мысли – не глюк ли это? Может, я уже начала слышать то, чего нет, от усталости и обезвоживания?

Но нет. Он закрыл ноутбук с тихим щелчком и потянулся, с лёгким хрустом в плечах. Звук был самым обыденным в мире, и от этого реальность его приказа врезалась в сознание с новой силой.

Я замолчала на середине слова. Горло, привыкшее к механическому движению, резко сомкнулось, вызвав новый приступ сухого, рвущего кашля. Я подавила его, прикрыв рот корешком книги. Глаза неотрывно смотрели на него, ожидая следующей команды, следующей ловушки.

Он встал, прошёл мимо меня к тому самому графину. Я слышала, как льётся вода, как звенит стекло. Он вернулся с двумя стаканами. Один поставил на стеклянный столик перед диваном. Второй… второй протянул мне.

– Выпей, – сказал он просто. – Ты хрипишь. Мне неприятно это слушать.

Я смотрела на стакан, на чистую, холодную воду, в которой отражался свет из окна. Это не была милость. Это была гигиеническая процедура. Почистить инструмент, чтобы он лучше работал в следующий раз.

Мои руки дрожали, когда я взяла стакан. Я выпила залпом, не чувствуя вкуса, только ледяной поток, обжигающий пересохшее горло и приносящий почти болезненное облегчение.

– Второй урок завершён, – произнёс он, отпивая из своего стакана и глядя на меня поверх края. – Ты научилась подчинять своё тело базовой задаче. Пока что плохо. Очень плохо. Твоя концентрация – на нуле, выносливость – смехотворна. Но начало положено.

Он поставил стакан.

– Ты свободна до завтра. Я напишу. Не опаздывай. И выспись. Завтра мне нужен более качественный инструмент.

Он повернулся и ушёл вглубь квартиры.

Я стояла посреди гостиной, с пустым стаканом в дрожащей руке, под безразличным взглядом огромного окна. «Инструмент». Он нашёл точное слово. Меня выключили. До следующего раза.

Глава 4

Последующие дни были не просто хуже. Они были другой реальностью, сконструированной его изощрённым и холодным рассудком. Он не применял физическое насилие – в этом не было необходимости. Он ломал меня методами тоньше и страшнее.

День третий начался с молчания. Не того, что было правилом, а полного, тотального. Я должна была находиться в его присутствии, но не издавать ни единого звука – ни вздоха, ни скрипа половицы, ни урчания в животе от голода. Мы сидели в той же самой квартире, он читал что-то на планшете, а я должна была просто существовать, стараясь даже дышать тише. Попытка сглотнуть слюну, звук которой казался мне оглушительным, обернулась дополнительным часом «тренировки» позже вечером – стоянием в углу лицом к стене, пока он ужинал.

День четвертый был посвящён еде. Он заказал ужин в дорогой ресторации – несколько блюд, каждое из которых было маленьким произведением искусства. Мне было позволено всё это, сервировать и подать. А затем – наблюдать, как он ест. Медленно, смакуя. Мне не досталось ни крошки. «Голод – лучший учитель внимательности, – сказал он, отодвигая тарелку. – Завтра ты будешь накрывать на стол ещё тщательнее. Потому что твой ужин зависит от того, насколько идеально ты вымоешь посуду после моего».

День пятый стёр последние границы. Он привёл меня в просторную, пустую комнату с зеркалом во всю стену. «Твоё задание – простоять здесь шесть часов. Не двигаясь. Смотря на себя. Если пошевелишься, если зажмуришься, если отвернёшься – начнём сначала. И прибавим время». Это была пытка не телом, а сознанием. Шесть часов в тишине наедине со своим отражением, в котором с каждым часом проступало всё больше пустоты, усталости и отчаяния. К концу я уже не видела себя. Видела лишь оболочку, которую он методично очищал от воли, достоинства и самой сути.

К вечеру пятого дня, когда он наконец отпустил меня, я шла по улице, не чувствуя ног под собой. Мир вокруг потерял чёткость и смысл. Я реагировала только на вибрацию телефона – рефлекс, выдрессированный до автоматизма. Его приказы стали единственной осью, вокруг которой вращалась моя вселенная. Он не просто отнимал моё время. Он перестраивал мою нервную систему, превращая меня в прибор, реагирующий только на один источник команд.

И самое страшное было в том, что это работало.

На шестой день я проснулась с чётким, холодным знанием: сегодня я сломаюсь.

Он приказал быть у него к девяти утра. В холодильнике, лежала единственная бутылка дорогой воды. Рядом с ней – записка на идеальном белом листе: «Твоё утро. До моего пробуждения».

Это значило – стоять. Ждать. В полной тишине. Пока он спит.

Первые два часа я ещё пыталась играть по правилам. Я стояла у панорамного окна, смотрела на город, пыталась считать машины или вспоминать стихи из школьной программы. Но город был чужим, а строчки путались и рассыпались. В голове оставался только белый шум усталости, накопленный за предыдущие дни, и острый, животный голод – ведь вчера я так и не получила свой ужин.

Потом начались галлюцинации. Не визуальные, а тактильные. Мне начало казаться, что по моим ногам ползают мурашки, что с потолка капает вода на макушку, что за спиной кто-то тихо дышит. Я

вздрагивала, оборачивалась – никого. Тишина была настолько громкой, что в ушах начинало звенеть.

К полудню моё тело начало отключаться. Колени подкашивались, я ловила себя на том, что начинаю раскачиваться из стороны в сторону, как маятник. Чтобы не упасть, я упёрлась лбом в холодное стекло окна. От собственного дыхания на нём оставался мутный кружок. Я смотрела, как он появляется и исчезает. Это было единственное доказательство, что я ещё жива.

И тогда последние остатки разума, измученные, избитые, устало махнули мне рукой и отступили. Осталась только первобытная, детская ярость и всепоглощающее отчаяние.

Я не кричала. Звук, который вырвался из моего горла, был тихим, хриплым, похожим на стон раненого зверя. Я оттолкнулась от окна, пошатнулась и пошла – не к выходу, а прямо к холодильнику и открыла его. Вынула ту самую бутылку воды. Просто стояла и смотрела на неё, чувствуя, как дрожь нарастает изнутри, заполняя всё тело, выплёскиваясь наружу.

А потом я швырнула её на идеально чистый пол. Бутылка не разбилась, она с глухим, тупым ударом отскочила и покатилась, оставляя за собой мокрый след, разбрызгивая драгоценную воду.

Это был акт абсолютного, бессмысленного бунта. Я наблюдала за этим, и меня начало трясти всё сильнее. Я подошла к столу, схватила со стола вазу с какими-то дорогими сухими ветками – и швырнула её в стену. Хрусталь разлетелся с восхитительно громким, звонким хрустом, рассыпавшись тысячей осколков по полу.

Я не останавливалась. Я открывала шкафы и смахивала с полок безупречно расставленную посуду. Тарелки, чашки, блюдца – всё летело на пол, разбиваясь в мелкую, звонкую крошку. Я рвала на части те самые белые, идеальные салфетки. Я опрокинула стул.

Я уничтожала. Методично, яростно, беззвучно рыдая, я разрушала эту стерильную, безупречную тюрьму, которая за шесть дней стала мне ненавистнее любых стен.

Я не слышала, как открылась дверь в его спальню. Я увидела его только тогда, когда уже стояла посреди поля боя, тяжело дыша, со слезами, текущими по лицу, с окровавленными от осколков пальцами.

Он стоял на пороге, в одних спортивных брюках. На его лице не было ни гнева, ни удивления. Был… интерес. Холодный, аналитический интерес, как у учёного, наблюдающего за ожидаемой реакцией подопытного.

– Наконец-то, – тихо сказал он. – А то я уже начал сомневаться в твоей прочности.

Но меня уже было не остановить. Вид его спокойного, оценивающего лица стал последней искрой. Я бросилась вперёд с беззвучным, хриплым выдохом, занеся сжатый кулак.

Я не успела даже сделать полноценный шаг.

Его реакция была мгновенной, отточенной и пугающе эффективной. Он не отступил. Он сделал короткий, резкий шаг навстречу. Его левая рука парировала мой удар в запястье, сбивая траекторию, а правая в тот же миг вцепилась мне в предплечье. Он провернул меня на месте с нечеловеческой силой, и моя спина с глухим ударом врезалась в стену рядом с дверным проёмом. Воздух вырвался из лёгких. Прежде чем я успела вдохнуть, его предплечье упёрлось мне в ключицу, пригвоздив к стене. Всё заняло меньше двух секунд.

Я оказалась в жёстком, неумолимом захвате, полностью обездвиженная. Моё запястье было вывернуто в болезненном, но не ломающем сустав, положении. Любая попытка дёрнуться отзывалась острой болью в плече. Я могла только тяжело дышать, глядя в его лицо, которое теперь было в сантиметрах от моего. В его глазах не было ни гнева, ни даже раздражения. Была холодная, клиническая констатация факта.

– Всё? – спросил он тихо. Его дыхание было ровным, будто он только что не провёл молниеносный болевой приём. – Выпустила пар?

Я попыталась вырваться, рванув плечом, но его хватка лишь стала железнее, заставив меня скривиться от боли.

– Не надо, – сказал он почти с сожалением. – Ты только себе хуже сделаешь. Я потратил на тебя шесть дней. Не хочу начинать с физиотерапии.

Он продержал меня так ещё несколько мгновений, давая осознать полную бесполезность сопротивления, а затем – так же резко, как и начал – отпустил. Он просто разжал пальцы и отступил на шаг, освобождая пространство.

Я сползла по стене на пол, обхватив онемевшую руку. Не из-за слёз, а от шока и адреналина, я дрожала всем телом.

– Убирай, – произнёс он тем же ровным тоном. – Всё до последнего осколочка. И, Яна… – он сделал паузу, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая, ледяная усталость. – Больше никогда не нападай на меня сзади. Или спереди. Вообще никогда. Это единственное правило, за нарушение которого у меня нет педагогических методов. Только очень быстрые и очень болезненные. Поняла?

Он не стал ждать ответа. Развернулся и ушёл в спальню, оставив меня сидеть среди руин моего собственного срыва. А его реакция показала мне пропасть между нами не только в социальном статусе, но и в абсолютной, физической власти.

Не вставая с пола, я равнодушным взглядом обвела пространство. Разбитая ваза, осколки, мокрый пол, сметённая со стола посуда. Картина тотального разрушения, которое уже ничего для меня не значило.

Всё. С меня хватит.

Мысль пришла не как откровение, а как холодный, неоспоримый факт. Лучше тюрьма. Лучше клеймо, скандал, вылет. Лучше что угодно, чем эти изощрённые, методичные пытки, отнимающие не тело, а саму душу по крупицам.

Я чувствовала, как ладонь горит – там, должно быть, впился осколок, когда я швыряла посуду. По ребру руки стекала тонкая, тёплая струйка, падая капля за каплей на безупречный ранее паркет, оставляя тёмные, почти чёрные пятна. Мне было плевать. Пусть пачкает. Пусть остаётся след. Пусть он видит.

Я не стала подниматься. Не стала искать тряпку или веник. Я просто сидела, прислонившись к стене, и смотрела на свои дрожащие, испачканные кровью руки. Это были руки загнанного зверя, дошедшего до точки, где страх уже отступил, оставив после себя лишь пустоту и тихую, ледяную решимость.

Я ждала, когда он выйдет. Чтобы посмотреть ему в глаза и сказать одно-единственное слово: «Полиция». Чтобы разорвать этот абсурдный контракт, даже если разрыв будет стоить мне всего.

Я не знала, сколько времени просидела так на полу. Может, десять минут, может, полчаса. Шок сменился апатией, а потом – странным, чистым спокойствием. Решение было принято. Всё остальное было уже неважно.

Дверь в его спальню, наконец, открылась. Он вышел, уже переодетый – в тёмные джинсы и простую чёрную футболку. Его взгляд скользнул по разгрому, по моей фигуре на полу, по тёмным каплям на паркете. Он остановился в двух шагах от меня, засунув руки в карманы.

– Ты ничего не убрала, – констатировал он. В его голосе не было упрёка. Была та же усталая констатация, что и раньше.

Я подняла на него глаза. Не испуганно, не ненавидяще – просто посмотрела. И увидела в его взгляде, не ожидаемую ярость, а… что-то похожее на разочарование. Как будто я не справилась с финальным, самым важным экзаменом.

– Нет, – тихо сказала я. Мой голос звучал хрипло, но ровно. – И убирать не буду.

Он слегка приподнял бровь, ожидая продолжения.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как струйка крови на руке уже подсохла, прилипнув к коже.

– Пиши заявление. Звони в полицию. Делай что хочешь. – Я поднялась с пола, опираясь на стену. Ноги дрожали, но выдержали. – Я выбираю тюрьму.

Последние слова повисли в тишине звонкие и окончательные, как удар гонга.

Он не ответил сразу. Он изучал меня – моё выпрямленное, несмотря на дрожь, тело, моё бледное, но решительное лицо. Мой взгляд, в котором не осталось ни страха, ни ненависти, только пустая, холодная решимость.

И тут произошло нечто неожиданное. Уголки его губ дрогнули. Не в ухмылке. Это была едва уловимая, странная гримаса, в которой было что-то от усталости, что-то от… уважения?

– Тюрьма, – медленно повторил он, словно пробуя это слово на вкус. Он покачал головой. – Нет, Яна. Тюрьмы не будет.

Я замерла, не понимая. Это был ещё один тест? Ещё более изощрённая игра?

– Ты прошла, – сказал он просто, как констатируя погоду за окном. – Первый круг. Тот, где ломают. Ты сломалась. Истерика, бунт, готовность на всё – это и есть финальная стадия. После неё возможны два варианта: либо человек превращается в овощ, либо… в нём появляется сталь. Готовая к ковке.

Он шагнул ближе, я невольно вжалась в стену, но он лишь протянул руку – не чтобы ударить или схватить. В его пальцах был маленький, плоский предмет. Ключ-карта от этой квартиры.

– Уборка, чтение вслух, голод, неподвижность – это была не цель. Это был процесс. Очистка. Теперь, когда всё старое, вся эта детдомовская оболочка ярости и обиды, наконец, треснула и осыпалась… – он бросил взгляд на осколки вокруг, – …можно начинать работу с тем, что осталось. Если, конечно, ты ещё хочешь выжить не просто как жертва, а как кто-то больше.

Он положил ключ-карту на край разбитого стола.

– Вот моё предложение, – его голос приобрёл чёткие, деловые интонации. – Ты не отрабатываешь кражу. Ты отрабатываешь этот погром. Оценка ущерба, работа дизайнера, моральный вред – я округлю до полутора миллионов. Ты будешь приходить сюда, и выполнять задачи. Чёткие, измеримые. Без игры в молчание и стояния в углу.

– У тебя есть выбор. Сейчас. Ты берёшь эту карту. Остаёшься здесь до утра. А завтра начинаешь приходить сюда не как жертва, а как ученица. Чтобы научиться, никогда больше не оказываться в том положении, в котором оказалась сегодня. – Он сделал паузу, давая словам впитаться. – Или ты уходишь. И я звоню не участковому, а своему адвокату. И мы подаём заявление о преднамеренной порче имущества в особо крупном размере. С видеозаписью с камер наблюдения, которую я, конечно, предусмотрительно установил. Это уже не условный срок за мелкую кражу. Это колония. Для тех, кто не умеет держать себя в руках.

Он отступил, заложив руки за спину, превратившись из мучителя в холодного переговорщика.

– Зачем тебе всё это? – вырвалось у меня. Вопрос жёг изнутри. Я подняла взгляд с ключа на его лицо. – Зачем? Какая тебе разница, сломаюсь я или стану сильнее?

На его лице не дрогнул ни один мускул. Только в глубине глаз, будто в неподвижной воде, мелькнула тень чего-то сложного – скуки, любопытства, давней личной обиды, которую он давно превратил в топливо.

– Считай это моим личным развлечением, – ответил он ровным тоном. – Инвестицией в интересный эксперимент. Или искуплением за старые грехи. Или просто скукой. Мои мотивы не должны тебя беспокоить. Беспокойся лучше о том, какой из двух путей выберешь ты. Один ведёт в камеру, где ты будешь гнить, вспоминая, как тебя ломали. Другой – в адскую кузницу, из которой ты выйдешь перекованной. Если, конечно, не сломаешься окончательно в процессе.

Он повернулся и ушёл в спальню, оставив дверь приоткрытой. Намёк на то, что в гостевой комнате меня, возможно, ждёт постель. Или очередная ловушка.

Он не хотел сломать меня насмерть. Он хотел переплавить.

И теперь мне предстояло решить, готова ли я зайти в эту печь.

Я подошла к столу. Пальцы, испачканные кровью, дрогнули над пластиком. Взяла. Он был холодным и невесомым.

Рабство или тюрьма. Старое уравнение больше не работало. Теперь оно звучало иначе: гибель или перерождение.

Я медленно повернулась и пошла не к выходу, а вглубь квартиры, мимо приоткрытой двери в его спальню. Из-за неё лился узкий луч света и доносился тихий, мерный стук клавиатуры. Он работал. Как будто ничего не произошло. Как будто не было ни истерики, ни погрома, ни ультиматума.

Гостевая комната оказалась такой же минималистичной и бездушной: большая кровать с белым бельём, тумбочка, пустой шкаф. Окно без штор. Я закрыла дверь, но не стала её запирать. Замок с этой стороны отсутствовал – намёк был понятен.

Я села на край кровати. Тело ныло, голова была тяжёлой и пустой. Я смотрела на свои руки. На царапины, на подсохшую кровь, на дрожь, которую не могла остановить. Эти руки только что разрушали. А завтра… Завтра им предстояло начать что-то строить. Или просто научиться держать оружие, которое он даст.

Глава 5

Проснулась я глубокой ночью – не от кошмара, а от звенящей, абсолютной тишины. Она была гуще и тяжелее любого звука. Осторожно сев на кровати, я вся обратилась в слух. Ни скрипа, ни шагов, ни мерного дыхания за стеной.

Я отворила дверь гостевой и выскользнула в коридор. Квартира была погружена в полумрак, освещённый лишь тусклым светом уличных фонарей, льющимся из панорамных окон. Я едва ступала по холодному полированному паркету, обходя пространство. Его нигде не было.

Куда можно пойти в такую ночь? В бар, в клуб, к очередной «веселой» компании? В его случае – куда угодно. Мир был его личным буфетом, открытым двадцать четыре часа в сутки.

Воспользовавшись ситуацией, я прямиком направилась в ванную. Смыть с себя тот ад – липкий пот страха, запах пыли от разбитой посуды, призрачное ощущение его рук на запястьях – было острой, почти физиологической необходимостью.

Я заперла дверь и включила воду на полную мощь. Почти кипяток. Пар быстро заполнил пространство, скрыв зеркало. Я скинула с себя грязную, пропахшую чужим пространством одежду и залезла под обжигающие струи. Вода смывала грязь, сбивая её в чёрные капли, которые уносились в слив. Я стояла, склонив голову, и просто позволяла воде литься по спине, по шее, по всклокоченным волосам, смывая день за днём накопленного унижения.

Только здесь, в грохоте воды, я позволила себе тихо, беззвучно пореветь. Не от боли, а от колоссального, вселенского утомления. От осознания, что завтра всё начнётся снова. Но уже по новым, неизвестным правилам.

Я мылилась с остервенением, стараясь стереть с кожи даже память о его прикосновениях. Когда вода стала прохладной, я вышла и завернулась в огромное, невероятно мягкое полотенце. Оно пахло чужой, дорогой химией. Я избегала смотреть в зеркало, всё ещё затянутое паром. Не хотела видеть своё отражение. Не хотела знать, кто смотрит на меня оттуда теперь и толкнула дверь ванной, всё ещё кутаясь в полотенце.

И наткнулась прямо на него.

Он стоял в полуметре от двери, прислонившись к косяку в просторном коридоре. На нём были те же чёрные спортивные брюки и футболка. В руке он держал высокий стакан с темной жидкостью и льдом. От него пахло ночным воздухом, холодным ветром и дорогим виски.

Мы замерли. Я – с мокрыми волосами и чужом полотенце, с каплями воды, стекающими по ногам на пол. Он – собранный, спокойный, с безразличным любопытством во взгляде, будто изучал случайную диковину.

– Не нашла халат? – спросил он, сделав небольшой глоток. Его голос был низким и слегка хриплым от ночи или алкоголя.

Я инстинктивно потянула полотенце выше, к горлу, хотя это было глупо. Стыд ударил в щёки жаром, резко контрастируя с прохладой кожи.

– Я… – голос сломался. Я не нашла, что сказать. «Я думала, тебя нет»? Звучало бы как оправдание. Я просто стояла, чувствуя, как обнажённость стала в сотню раз уязвимее без одежды.

Он медленно обвёл меня взглядом – оценивающе, без пошлости, но и без смущения. Как будто осматривал купленную вещь после доставки.

– Ложись спать, – сказал он, оттолкнувшись от косяка.

Он исчез в темноте коридора, направляясь в спальню. Я стояла на месте, пока звук его шагов не стих, а затем медленно, как автомат, поплелась обратно в гостевую. Полотенце казалось теперь не защитой, а частью униформы.

Одеваться вновь в грязную одежду было отвратительно. Ткань пахла пылью, потом и страхом. Я надела нижнее белье и уже натягивала свою старую, мято-серую футболку как дверь гостевой без какого-либо стука резко распахнулась.

Я замерла на месте, держа в руках джинсы, на полпути к тому, чтобы их надеть. Он стоял на пороге, одной рукой опираясь о косяк. В другой он держал сложенную стопку ткани.

– Выбрось это, – он кивнул на мою грязную одежду, которую я собиралась надеть.

Затем он перекинул стопку через порог прямо на пол передо мной. Наверх легли простые чёрные спортивные леггинсы, под ними – серая футболка из плотного мягкого хлопка. Всё новое, с этикетками.

– Это не подарок, – сказал он, видя, как я смотрю на вещи. – Это рабочая форма. На завтра. И на все последующие дни, пока ты здесь.

Он оглядел меня – полуодетую, с вытаращенными от неожиданности глазами, с джинсами в руках.

– Десять минут, – отрезал он. – Выходи в гостиную. Начинаем сейчас.

Он вышел, оставив дверь открытой. Я стояла, глядя на аккуратную стопку новой одежды, на полу. Это был очередной ход. Лишить меня даже этого – привычной, хоть и грязной, оболочки. Заменить её на что-то, что принадлежало ему. Что было частью его правил.

Я медленно опустила свои старые джинсы на пол. Подобрала леггинсы. Ткань была непривычно мягкой и эластичной. Футболка пахла чистотой. Одеваясь, я чувствовала, как старое «я» – злое, гордое, затравленное – остаётся в той куче тряпья на полу. А новая оболочка облегала тело, как вторая кожа, напоминая, кому оно теперь принадлежит. Или кому должно научиться принадлежать, чтобы выжить.

Ровно через десять минут я вышла в гостиную. Он ждал, стоя посреди комнаты.

– Первое практическое занятие, – сказал он. – Учись слушать. По-настоящему. Не просто слова. А всё, что между строк. Начнём с тишины. Она тебе ещё пригодится.

– Стой здесь. Лицом к окну.

Я заняла указанное место. Он потушил основной свет, оставив лишь слабую подсветку по периметру потолка. За стеклом плыл ночной город, но теперь его огни казались чужими и бесконечно далёкими.

– Закрой глаза, – последовала следующая команда.

Я повиновалась. В темноте под веками другие ощущения обострились до болезненности. Я слышала его почти бесшумные шаги по полу, шелест его одежды, тихий звон льда в стакане, который он, должно быть, взял снова.

– Теперь слушай не меня. Слушай пространство. Шум вентиляции. Гул лифта в шахте. Свой пульс в висках. Отслеживай каждый звук, но не цепляйся за него. Пропускай через себя.

Это было безумно. Глубокой ночью, после всего пережитого, он заставлял меня медитировать. Но я понимала подвох. Это была не медитация. Это была тренировка осознанности. Умения отключать внутренний диалог – тот самый, что кричал о страхе, унижении, ярости – и полностью фокусироваться на внешнем.

– Дыши ровно, – его голос донёсся слева, ближе, чем я ожидала. Я чуть не дёрнулась. – Не реагируй. Просто заметь, откуда звук. Оцени дистанцию. Представь траекторию моего движения.

Я пыталась. Сначала в голове была каша. Потом, постепенно, сквозь хаус мыслей начали проступать отдельные звуковые нити: равномерный гул системы кондиционирования, редкий гудок машины с улицы, его дыхание где-то сзади справа.

– Хорошо, – прошептал он прямо у моего уха.

Я вздрогнула всем телом, глаза сами распахнулись. Он стоял в сантиметре, не касаясь меня.

– Реакция есть. Контроля – ноль, – констатировал он. – Значит, слушала ты себя, а не пространство. Начинай снова.

Он отошёл. Я снова закрыла глаза, стиснув зубы. На этот раз я пыталась не просто слышать, а сканировать. Представлять комнату в звуках.

– Что я делаю сейчас? – его вопрос повис в тишине.

Я замерла, вслушиваясь. Ничего. Абсолютная тишина.

—Стоишь, – неуверенно выдохнула я.

—Где?

Я мысленно нарисовала карту. Звук последних шагов… – У стены. Слева от выхода из гостиной.

Молчание. Потом – один тихий, одобрительный щелчок языком.

—Лучше. Открывай глаза.

Он стоял именно там, где я сказала. Его лицо было непроницаемым, но в позе читалась… удовлетворённость? Как у тренера, чья собака наконец-то выполнила команду.

– Первый урок: мир говорит с тобой всегда. Даже когда тихо. Ты просто разучилась его слушать, забив голову своим страхом. Завтра продолжим. Теперь – спать. В шесть подъём. Бег.

Он указал на гостевую.

Я шла обратно в комнату, чувствуя странную пустоту в голове. Не потому что не о чём думать, а потому что навязчивые, изматывающие мысли на время отступили, вытесненные простой, конкретной задачей: слушать. Это было так же изнурительно, как и всё предыдущее, но по-другому. Он не ломал. Он… перезагружал. Стирал старые программы, чтобы начать установку новых.

Лёжа в темноте, я уже не ворочалась. Я просто лежала и слушала. Шум города. Собственное сердцебиение. Тишину в квартире. И где-то за двумя стенами – почти неразличимое шуршание страниц. Он читал. В три часа ночи.

И впервые за эти несколько суток адского кошмара у меня не было сил его ненавидеть. Было только леденящее осознание, что процесс, гораздо более страшный, чем простое унижение, уже запущен. И обратного пути нет.

Ровно в шесть утра дверь гостевой распахнулась. Он стоял на пороге, уже одетый для бега – в тёмных шортах, футболке и с пульсометром на запястье.

– Вставай. У тебя пять минут на то, чтобы обуться и быть у входной двери.

Голос был ровным, без следов ночного бдения. Мой собственный сон был тяжёлым и без сновидений, как кома. Я встала, ощущая каждую мышцу, каждую царапину. Я натянула свои старые кроссовки – чистить их мне ещё не приказывали, – и через четыре минуты стояла у лифта.

Он молча кивнул, мы спустились. Утренний воздух был холодным и резким, он обжигал лёгкие. Город только просыпался.

– Твоя задача – не отставать, – сказал он, не глядя на меня, и рванул с места рысью.

Это был не бег. Это было испытание. Он задал бешеный, ровный темп, рассчитанный явно не на новичка. Через пять минут у меня в боку закололо, через десять – дыхание превратилось в хриплые всхлипы, а ноги стали ватными. Он бежал в полутора метрах впереди, не оборачиваясь, будто я была его тенью, которая вот-вот отстанет и растворится в утренних сумерках.

Я думала, что сдамся. Что рухну на асфальт, и пусть делает что хочет. Но где-то на пятнадцатой минуте, когда сознание уже начинало плыть от нехватки кислорода, включилось что-то другое. Не упрямство. Не гордыня. Чистая, животная злость на его непоколебимую спину. На его ровное дыхание. На всю эту несправедливую, вывернутую наизнанку реальность.

Я собрала остатки сил и сделала рывок. Не чтобы догнать – это было невозможно. Просто чтобы не сойти с дистанции. Чтобы не дать ему удовольствия видеть, как я ломаюсь на этом, самом простом уровне.

Мы бежали вдоль набережной. Он вдруг резко свернул в небольшой сквер и остановился у питьевого фонтанчика. Я едва не врезалась в него, пошатнувшись, и схватилась за холодный металл, чтобы не упасть. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди.

Он наклонился, попил, вытер рот. Потом посмотрел на меня. На моё багровое от напряжения лицо, на судорожно хватающий воздух рот.

– Неплохо, – произнёс он. В его голосе не было похвалы. Был анализ. – Выносливость ниже среднего, техника дыхания отсутствует, шаг короткий и тяжёлый. Но есть упорство. Его можно использовать.

Обратный путь был адом. Каждый шаг отзывался болью во всём теле. Но я бежала. Потому что это было единственное, что я сейчас могла контролировать. Скорость своего падения или своего, пусть и крошечного, продвижения вперёд.

Когда мы вернулись в квартиру, я стояла, согнувшись, упершись руками в колени, и чувствовала, как по спине струится пот. Он же лишь слегка вспотел.

– Подними голову, – сказал он. – Никогда не показывай слабость, даже если умираешь. Особенно если умираешь.

Я выпрямилась, закусив губу от боли в боку.

– Сегодня после пар жду тебя здесь. – Он отчеканил фразу, уже разворачиваясь к двери в спальню. – Не опаздывай.

Дверь закрылась. Я осталась стоять посреди просторного коридора. В ушах стучала кровь. После пар. Значит, сегодня мне позволено вернуться к призраку нормальной жизни. К лекциям, к шуму в коридорах, к Светке. Это была не милость, а очередной тактический ход.

Я побрела в гостевую комнату. Мои старые, грязные вещи лежали комком на полу. Я быстро собрала их, не глядя, и, не раздеваясь и не принимая душ, выскользнула из квартиры. Лифт спустился вниз бесшумно. Я шагнула на улицу, и утренний воздух обжёг лёгкие.

С последней пары нас отпустили на час раньше, и я решила воспользоваться этой неожиданной подачкой судьбы. Не думая, почти на автомате, я свернула в сторону общаги.

Я буквально ворвалась в нашу комнату. Светки не было. Тишина и знакомый запах плесени и дешёвого чая встретили меня как старые друзья, от которых уже успела отвыкнуть.

Я действовала быстро, почти судорожно, будто готовилась к эвакуации, а не к возвращению в свою же жизнь. В рюкзак полетели чистые носки, запасная футболка, тёплый свитер (в его квартире от кондиционера веяло ледяным сквозняком). Рука сама потянулась к зарядке от ноутбука – и я решила взять и сам ноутбук. Вдруг выдастся час тишины, и удастся что-то сделать для себя? Для учёбы? Эта мысль казалась одновременно наивной и необходимой, как глоток воды в пустыне. Кусок нормальности, который я могла прихватить с собой в этот странный новый режим.

Закрыв рюкзак, я оглядела комнату. Всё было на своих местах, но выглядело каким-то призрачным, ненастоящим. Как декорация из прошлой жизни. Я больше не чувствовала себя здесь своей. Но и там, в той стерильной квартире, своей я чувствовала себя ещё меньше.

Я вздохнула, натянула рюкзак на плечо – теперь он был тяжелее не только вещами, но и этим непонятным грузом между двух миров.

Дорога обратно казалась короче. Я уже знала маршрут. И это осознание – что у меня теперь есть маршрут из одного пункта «А» в другой пункт «А», оба из которых были ловушками, – заставляло горько усмехнуться про себя. Я бежала не на свободу. Я бежала сдаваться. Но на своих условиях, с ноутбуком в рюкзаке, как последним амулетом прежней себя.

Лифт поднялся на нужный этаж. Я приложила ключ-карту к считывателю. Замок щёлкнул. Я толкнула дверь и замерла на пороге.

Вместо ожидаемой тишины меня встретил низкий, вибрирующий гул.

Он стоял посреди гостиной, спиной ко мне, в наушниках с массивными амбушюрами. Перед ним на полу был расстелен лист оргстекла, а на нём – разобранный до винтика сложный механизм. Робот? Дрон? Я не могла понять. В руках у него была пневмодрель, но он не сверлил, а аккуратно, с хирургической точностью, что-то выправлял.

Я сбросила рюкзак и кроссовки. Он не обернулся. Я ждала, стоя в прихожей, чувствуя себя лишней. Наконец, он выключил дрель, снял наушники и, не глядя на меня, бросил через плечо:

– Видишь ящик у стены?

Я увидела. Огромный пластиковый контейнер с прозрачной крышкой. Внутри – хаос из проводов, микросхем, плат, датчиков, моторчиков.

– Твоя задача на сегодня, – он повернулся, вытирая руки тряпкой. На его лице не было ни усталости, ни раздражения – лишь холодная, сфокусированная энергия. – Рассортировать. Провода – по типу и длине. Платы – по количеству контактов и маркировке. Датчики – по типу сенсора. Всё разложить на столе. Без ошибок.

Я смотрела на контейнер, потом на него. Это была не слежка, не психологическая пытка. Это была монотонная, кропотливая, почти идиотская работа.

– Зачем? – сорвалось у меня.

– Потому что я так сказал, – ответил он просто. – И потому что тот, кто может навести порядок в хаосе чужих мыслей, должен сначала научиться наводить его в хаосе предметов. Это тренировка внимания, системного мышления и терпения. Качества, которых у тебя ноль.

Он указал на стол, где уже лежали стопки пустых коробок и этикетки.

—На всё – три часа. Каждые сорок пять минут – десятиминутный перерыв. Во время перерыва – молчание. Ни телефона, ни мыслей. Просто сиди и смотри в окно. Начинай.

Он снова надел наушники, включил дрель и отвернулся, погрузившись в свой механизм.

Я подошла к контейнеру и открыла крышку. Запах олова, пластика и пыли ударил в нос. Я погрузила руки в прохладную груду электронного хлама. Это было абсурдно. Унизительно. Но в этом была чёткая, железная логика, против которой не было аргументов.

Я начала разбирать. Красный провод, синий провод, витая пара, шлейф. Микросхема на двадцать контактов, на сорок, на шестьдесят. Датчик движения, датчик температуры, датчик освещённости. Мир сузился до тактильных ощущений, до визуального поиска отличий, до монотонного раскладывания по кучкам.

Через сорок пять минут он, не оборачиваясь, поднял руку с поднятым пальцем – сигнал. Я встала, подошла к окну и уставилась на серое небо. Мозг, привыкший метаться между страхом и яростью, сначала пытался буксовать, но потом, не найдя пищи, начал понемногу утихать. Было только небо, стекло и тишина, нарушаемая лишь тихим жужжанием его инструментов.

Потом – снова к контейнеру. Снова провода, платы, датчики.

Это не было скучно. Это было гипнотично. И в этом гипнозе, в этой механической работе под его безмолвным надзором, я начала понимать суть его «перековки». Он не просто ломал. Он перезагружал нервную систему. Сначала – через стресс и боль. Теперь – через монотонность и концентрацию. Стирая старые паттерны, чтобы на его месте построить новые.

К концу третьего часа мои пальцы слегка дрожали от напряжения, но на столе лежали аккуратные, рассортированные ряды компонентов. Хаос был побеждён. И в этой маленькой, бессмысленной победе над кучкой электронного мусора было странное, горькое удовлетворение.

Он выключил дрель, снял наушники и подошёл к столу. Обвёл взглядом мою работу. Ничего не сказал. Просто кивнул.

– Завтра, – сказал он, – будем собирать из этого фильтр. Научишься паять. Он повернулся, чтобы вернуться к своему механизму, но задержался, бросив через плечо: – Теперь у тебя есть выбор. Остаться здесь или вернуться в свою общагу.

Он склонился над столом, снова погружаясь в работу, будто только что предложил выбрать чай или кофе.

А я застыла, парализованная этим простым вопросом. Выбор. Тот самый, которого у меня не было с самого начала. И теперь, когда он был так небрежно брошен к моим ногам, я не знала, что с ним делать.

Остаться здесь? В этой стерильной, чужой квартире, где каждый предмет напоминал о его власти, но где царил странный, гипнотический порядок? Где можно было три часа молча разбирать провода, не думая, о долгах, о стыде, о будущем?

Или вернуться в общагу? В свой старый, душный ад, где всё было знакомо: запах плесени, тревожные взгляды Светки, груда немытой посуды, давящее чувство, что я застряла на дне жизни и никогда не выберусь?

Раньше это не было выбором. Там было больно, грязно и унизительно. Здесь было страшно, холодно и… продуктивно. Безумно, но именно так. Здесь что-то происходило. Со мной что-то делали. Пусть ломали, пусть перестраивали – но это было движение. А там было лишь топтание на месте в собственной немощи.

Я посмотрела на него. Его спина была напряжена, всё внимание поглощено тонкой работой. Он уже забыл обо мне. Для него выбор был очевиден. Или это была очередная проверка?

Я медленно выдохнула, ощущая вкус металлической пыли на губах. Я подошла к прихожей, взяла свой рюкзак. Он был тяжёлым, набитым эхом прошлой жизни. Я взглянула на дверь, потом – на его неподвижную фигуру в глубине комнаты.

И повесила рюкзак обратно на крючок.

Я не осталась потому, что хотела. Я осталась потому, что боялась вернуться к той девушке, которая могла только бунтовать и ломать. Та девушка умерла здесь, в этой квартире, среди осколков хрусталя. А та, что сортировала провода, была пока лишь бледной тенью. Но у тени был шанс научиться паять. У тени был завтрашний день, расписанный по минутам. А у девушки из общаги – только бесконечное, беспомощное «сегодня».

Я развернулась и тихо прошла в гостевую комнату, закрыв за собой дверь. Выбор был сделан. Не между свободой и рабством. А между двумя видами несвободы. И я выбрала ту, в которой был хотя бы призрак контроля и странное, пугающее ощущение, что я учусь на что-то влиять. Хотя бы на правильную раскладку проводов.

Глава 6

Всё неожиданно выпавшее свободное время я потратила, уткнувшись в ноутбук. Деньги, а точнее их отсутствие. На карточке лежало чуть больше трёх тысяч – сумма, превращавшаяся в ноль после пары поездок на такси к нему и обратно. Даже на дешёвые макароны и проездной на месяц этого бы не хватило.

Я зашла на знакомый, полуподпольный студенческий форум. Работой это назвать было смешно: «помощь» с рефератами, контрольными, чертежами. Цифровой цех по производству чужих знаний. Оплата – копеечная, часто с задержкой, но это было хоть что-то. Мой ник «Яндекс.Реферат» уже обрёл жалкую известность среди лентяев и неудачников нашего и соседних универов. Скорость, аккуратность, отсутствие вопросов – мои козыри. В день приходило по 3-4 заказа. Мозоль на указательном пальце правой руки была моей настоящей профессорской мантией.

Учёба всегда давалась мне легко. Слишком легко. В детдоме книги были моим побегом из реальности, а в школе хорошие оценки – единственным способом доказать, что я не просто «социальный балласт». Я схватывала на лету, могла за ночь прочитать и законспектировать то, на что другим нужна неделя. Проблема была одна, но жирная, как чёрная дыра: иностранные языки. Английские слова упрямо не хотели складываться в предложения, немецкие артикли казались злой насмешкой, а французское произношение было для меня набором шипящих звуков, издаваемых кипящим чайником. Эта слабость резала мне карьерные (смешно звучащее слово при моей жизни) перспективы и напоминала, что есть области, где упорство и голый интеллект бессильны без основы, которой у меня никогда не было – нормального учителя, практики, погружения.

Я щёлкнула по новому заказу: «Дипломная работа по теме "Особенности перевода неологизмов в IT-сфере (на материале английского языка)"». Сумма смехотворная, объём пугающий. Я почти физически почувствовала, как мой мозг упирается в глухую, языковую стену. Но заказ висел на главной, и отказ означал бы потерю репутации и денег, которых у меня и так не было.

Я вздохнула, открыла гугл-переводчик и десяток лингвистических форумов. Очередная ночь битвы с чужими словами за свои гроши. Пока в соседней комнате тикали часы, разобранные тем, кто, вероятно, никогда в жизни не знал, что такое считать каждую копейку на проезд.

Я погрузилась в дебри чужих мыслей и терминов. «Криптовалютный арбитраж», «фреймворк», «облачная синхронизация» – слова, лишённые для меня смысла, обретали его через пять открытых вкладок и часы мучительного перевода. Это была не работа, а лингвистическое сапёрное поле, где каждая фраза могла взорваться нелепостью и выдать дилетанта.

Вдруг дверь в гостевую открылась без стука. Он стоял на пороге, опираясь о косяк. На нём была та же футболка, что и днём, но теперь она была в пятнах от машинного масла.

– Ты что делаешь? – спросил он, его взгляд скользнул по экрану ноутбука, заваленному окнами переводчика и научными статьями.

– Работаю, – буркнула я, не отрываясь от текста.

Он вошёл и встал сзади, заглядывая через плечо. Его дыхание почти не ощущалось на затылке, но присутствие было таким плотным, что по спине пробежали мурашки.

– Переводчик неологизмов? – прочитал он заголовок. В его голосе прозвучало нечто среднее между удивлением и презрением. – И сколько тебе за это платят?

Я назвала сумму. Он фыркнул – короткий, резкий звук, полный искреннего недоумения.

– Ты тратишь свои единственные свободные часы, свой, как я вижу, довольно неплохой интеллект, на это? – Он обошёл кровать и сел на её край, прямо напротив меня, уставившись так, будто я занималась алхимией, пытаясь превратить свинец в ещё более дешёвый металл. – Это даже не копейки. Это пыль.

– Это деньги, – отрезала я, чувствуя, как закипает злость. – На которые я могу купить еду. Проезд. Хоть что-то своё.

– Своё, – повторил он, словно пробуя это слово. – Вот что тебе нужно? Не сила, неумение постоять за себя. Еда и проезд?

– Когда ты голоден, философия – последнее, о чём думаешь, – выпалила я, впервые за долгое время глядя ему прямо в глаза без страха, лишь с холодной, накопленной обидой.

Он помолчал, изучая меня. Потом медленно покачал головой.

– Неверный расчёт, Яна. Ты торгуешь самым ценным, что у тебя есть – временем и умственной энергией – за гроши. Ты решаешь симптом, а не болезнь. Болезнь в том, что ты позволяешь миру оценивать свой труд так низко.

Он встал и вышел из комнаты. Я сидела, сжав кулаки, готовая кричать, что у меня нет выбора. Что мир именно такой. Что он, сытый и обеспеченный, ничего в этом не понимает.

Через минуту он вернулся. В руках у него был планшет. Он разблокировал его, что-то быстро пролистал и протянул мне.

– Вот. Аккаунт на бирже фриланса. Высокий рейтинг, история заказов. Технические переводы, аналитика, даже копирайтинг. Средний чек в десять раз выше, чем на твоём помойном форуме.

Я смотрела на экран, не веря. Профиль был реальным, с отзывами, завершенными проектами.

– Это… твой?

– Неважно чей. С завтрашнего дня ты работаешь здесь. Берешь заказы в рамках своих реальных компетенций – история, социология, право, то, что даётся тебе легко. Исключаем языки. Берешь ровно половину от стандартной ставки на этой бирже – это всё равно в пять раз больше, чем ты получаешь сейчас. Вторая половина идёт мне. Я твой… инвестор. Обеспечиваю тебе инструмент и начальный капитал в виде репутации.

Он положил планшет мне на колени.

—Условия те же. Чёткость, сроки, качество. Провалишь проект, испортишь рейтинг – вернёшься к разбору моих проводов на бесплатной основе до тех пор, пока не покроешь убытки. Согласна?

Я смотрела на планшет, потом на него. Это не была помощь. Это был очередной контракт. Более выгодный, но контракт. Он не давал мне рыбу. Он давал удочку и требовал половину улова. И учил, как рыбачить в водах, где водятся более крупные рыбы.

Это было цинично, расчётливо и… безумно эффективно. Как и всё, что он делал.

– Почему? – снова спросила я, уже зная, что не получу честного ответа.

– Потому что голодный и отчаявшийся ученик – плохой ученик, – сказал он просто. – А я вложил в тебя уже слишком много сил, чтобы позволить тебе сломаться из-за какой-то дипломной работы по переводу. Теперь решай. Продолжать жевать чужую пыль за копейки или начать зарабатывать реальные деньги, пусть и отдавая мне половину. Выбор, как всегда, за тобой.

Он вышел, оставив меня наедине с планшетом, на экране которого горел список заказов с такими суммами, от которых у меня перехватило дыхание. Выбора, по сути, не было. И в этом была самая страшная правда. Он снова ставил меня перед очевидным решением, которое лишь казалось свободным. И снова я была вынуждена взять то, что он предлагал, потому что альтернатива была невыносима.

Я медленно закрыла крышку своего ноутбука. Эра «Яндекс.Реферата» закончилась. Начиналась эра чего-то нового, страшного и невероятно прибыльного. С новым хозяином и новыми правилами.

Я осталась сидеть, глядя на потухший экран своего ноутбука и на горящий – планшета. Цифры в графе «бюджет проекта» плясали перед глазами, смешные и нереальные. Пять тысяч. Восемь. Пятнадцать. За одну работу. Не за ворох рефератов, растянутых на месяц.

Рука сама потянулась к планшету. Я открыла первый попавшийся заказ: «Аналитический обзор судебной практики по делам о мошенничестве в сфере IT-стартапов за 2022-2023 гг.». Моя тема. То, что я щёлкала как орешки на парах. Бюджет: двенадцать тысяч. Дедлайн – неделя.

Двенадцать. Шесть – мне. Шесть – ему. За неделю работы. Это был не заработок. Это была… жизнь. На такие деньги можно было не выживать, а жить. Купить нормальную еду, новую обувь, отложить на чёрный день.

Я подняла взгляд на закрытую дверь. Он где-то там, возился со своим механизмом. Инвестор. Хозяин. Надсмотрщик. Назови, как хочешь. Он дал мне не просто работу. Он дал мне рычаг. Принцип, который я уловила ещё во время сортировки проводов: правильная система превращает хаотичные усилия в результат. Мой старый форум был хаосом. Эта биржа – системой. Он просто переключил меня с одной системы на другую, более эффективную, и поставил себя посредником. Гениально и мерзко.

Я приняла заказ. Нажала кнопку «Взять в работу». На экране появился таймер обратного отсчёта: 6 дней 23 часа 59 минут. Сердце ёкнуло – не от страха, а от азарта. Чёткий срок. Чёткая задача. И вознаграждение, которое того стоило.

Я открыла свой ноутбук, закрыла все вкладки с переводчиком и форумами, и запустила поиск судебных решений. Мозг, ещё минуту назад ввязший в чужих неологизмах, с облегчением включился в знакомую стихию статей, кодексов, казусов. Я работала. Но на этот раз работа не была отчаянной попыткой выжить. Это было… инвестирование. Вложение своих навыков с расчётом на дивиденды. Его слова эхом отдавались в голове: «Ты торгуешь самым ценным… за гроши».

В соседней комнате стихли звуки. Потом я услышала, как открывается и закрывается входная дверь. Он ушёл. Оставил меня наедине с его планшетом, его «инвестицией» и моим новым, куда более дорогим, контрактом.

Я проработала несколько часов, пока глаза не начали слипаться. Отложила планшет, выключила свет и легла. Но сон не шёл. В голове крутились параграфы, суммы, условия. И странное, новое чувство – не благодарности, нет. Чувство сделки. Я что-то продала. Часть своей самостоятельности? Или, наоборот, приобрела шанс её построить, пусть и на его условиях?

На столе, рядом с подушкой, тускло светил экран планшета, отсчитывая мои новые шесть дней. Больше я не была бесплатным стажёром, разбирающим хлам. Я была активом, который должен был приносить прибыль. И в этой новой роли было что-то омерзительно-притягательное. Потому что актив имеет ценность. А жертва – нет. Он снова перевернул всё с ног на голову, заставив посмотреть на себя с холодной, экономической точки зрения. И этот взгляд был освобождающим.

Утро субботы началось с резкого, пронзительного звонка будильника на его планшете в половине шестого. Я спала, как убитая, не больше четырёх часов, но тело, уже подчинённое новому ритму, отозвалось мгновенно – резким вздохом и открытыми глазами в потолок.

Несмотря на то, что в голове была вата, а веки слипались, я не позволила себе ни зевка, ни потягивания. Я молча встала, надела ту же спортивную форму молча вышла в прихожую, где он уже ждал, завязывая шнурки.

Мы молча вышли на улицу. Холодный предрассветный воздух обжёг лёгкие, протрезвляя лучше любого кофе. Он кивнул – и мы побежали.

Сегодня темп был другим. Не бешеным спринтом на износ, а жёсткой, размеренной, неумолимой рысью. Темп, рассчитанный не на то, чтобы сбить дыхание, а на то, чтобы вымотать на дистанции. Пять километров, намеченные его спортивными часами, растягивались в бесконечность.

Я бежала, чувствуя каждую мышцу, каждый сустав. Усталость накатывала волнами, требовала остановиться, сдаться. Но я не сдавалась. Я не показывала ему свою несостоятельность. Я просто бежала. Сосредоточившись на дыхании, на ударах кроссовок об асфальт, на его спине, неизменно в двух метрах впереди. Это был наш диалог. Без слов. Его вызов и мой ответ. Ответ, который заключался не в скорости, а в упрямом, молчаливом движении вперёд, даже когда тело кричало от боли.

Мы добежали до того же сквера. Он остановился у фонтана, сделал несколько глотков. Я, тяжело дыша, прислонилась к холодной ограде, чувствуя, как по лицу струится солёный пот.

– Сегодня лучше, – сказал он, вытирая рот. Не похвала. Констатация факта. – Выносливость растёт. Но техника всё ещё ужасна. Ты тратишь в два раза больше сил, чем нужно.

Он подошёл вплотную, и я невольно отступила на полшага. Он проигнорировал это движение.

– Корпус прямой, – сказал он, и его руки легли мне на плечи, выпрямляя их. Ладони были тёплыми, сухими, весомее, чем казалось. От этого простого, безличного касания по спине побежали мурашки, смесь неловкости и чего-то острого, запретного. – Не раскачивайся.

Его пальцы скользнули вдоль моей позвоночника, проверяя линию, и замерли на пояснице. Я застыла, стараясь дышать ровно, чувствуя, как жар от его прикосновения прожигает тонкую ткань футболки.

– Шаг от бедра, – продолжил он, и его рука опустилась, легла на внешнюю сторону моего бедра, чуть выше колена, направляя движение. – Чувствуешь? Отсюда импульс. Не отсюда. – Он шлёпнул ладонью по моему колену, и я вздрогнула. Касание было коротким, деловым, но от него по коже разлилось странное, смущающее тепло.

– Руки, – он встал передо мной, взял мои запястья и согнул мне локти под правильным углом. Его пальцы обхватили мои руки, и на секунду наши ладони соприкоснулись. Я почувствовала грубоватую кожу его пальцев, и сердце неприлично гулко стукнуло где-то в горле. – Работают вдоль тела. Вот так.

Он отпустил мои руки, и они повисли в воздухе в выученной позиции, будто он оставил на них отпечаток.

– Повтори сто метров. Медленно. Контролируй форму.

Я побежала. Но теперь я бежала не просто через усталость. Я бежала сквозь странное, навязчивое эхо его прикосновений. Казалось, я всё ещё чувствую давление его ладоней на плечах, на бедре, теплоту его пальцев на запястьях. Это было глупо. Неуместно. Это была всего лишь коррекция техники. Но моё тело, отозвалось на эту механическую поправку смущённой, предательской дрожью где-то глубоко внутри.

Обратный путь стал пыткой нового рода. Каждый шаг я сверяла с его инструкциями, и с каждым движением в памяти всплывало ощущение его рук, поправляющих меня. Это сбивало, отвлекало, заставляло краснеть даже в потоке ледяного ветра.

Когда мы вернулись, я была мокрая от пота и смущения. Он, казалось, ничего не заметил.

– Душ. Завтрак. В девять – пайка, – бросил он. – Надеюсь, твоя концентрация будет лучше, чем во время бега. Ты сегодня витала в облаках.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и прошмыгнула в ванную, сжигая щёки под ледяными струями душа, пытаясь смыть с кожи не только пот, но и это нелепое, стыдное воспоминание о его руках. Это было слабостью. А слабостей в его системе быть не должно.

Я вышла на кухню, всё ещё чувствуя на коже призрачное эхо его рук. На столе стояли две тарелки с вполне нормальным, даже аппетитным омлетом с овощами и ломтик цельно зернового хлеба. Пахло вкусно. Но вместо облегчения внутри всё сжалось. Ничего просто так у него не бывало.

Он уже сидел, но не ел. Руки лежали на столе, пальцы сложены в спокойную, но чёткую геометрию. Он смотрел на меня.

– Садись, – сказал он.

Я села. Еда дразнила запахом. После бега желудок ныл.

– Правило, – начал он. – Ты ешь не тогда, когда хочешь. И не так быстро, как можешь. Ты ешь осознанно. Ты контролируешь процесс. Каждый кусок. Каждое движение челюсти.

Он взял свою вилку, медленно, почти церемонно отломил кусочек омлета.

—Видишь? Не набиваю рот. Кладу ровно столько, чтобы комфортно жевать. Жую. Не глотаю, пока полностью не пережую. Считаю. Примерно тридцать жевательных движений на один укус.

Он продемонстрировал. Его челюсти двигались медленно, ритмично. Это выглядело неестественно, как замедленная съёмка.

– Теперь ты. Начинай.

Я послушно взяла вилку. Наколола кусок поменьше его. Поднесла ко рту. Попыталась жевать медленно, считать. Это было невыносимо. Голод и инстинкт требовали скорее проглотить, набить желудок. А я должна была превратить еду в ритуал, в упражнение на терпение.

– Медленнее, – поправил он, наблюдая за мной, как тренер за подопечным. – Не торопись. Еда никуда не убежит. А твой желудок привык к панике. Мы его отучим.

Я заставила себя замедлиться. Каждый кусок омлета, который в обычной жизни исчез бы за секунды, теперь приходилось растягивать на минуту. Вкус, сначала яркий, начинал приедаться, становиться просто текстурой, массой.

– Хорошо, – сказал он, когда я, наконец, проглотила первый кусок. – Так всегда. Завтрак, обед, ужин. Никаких перекусов на бегу, никаких булок в библиотеке. Ты принимаешь пищу. Это действие. И, как любое действие, оно требует осознанности и контроля. Понимаешь?

Я кивнула, уже предвидя, как буду мучительно долго жевать каждый кусок в университетской столовой под странными взглядами окружающих.

– Цель, – продолжил он, возвращаясь к своей тарелке и своему методичному ритуалу, – не в еде. Цель – в дисциплине. Если ты сможешь контролировать это – самый базовый, животный инстинкт, – ты сможешь контролировать что угодно. Гнев. Страх. Жалость к себе.

Мы доели в тишине, нарушаемой только тихим звуком вилок и моим внутренним счётом. Омлет был вкусным, но я его почти не почувствовала. Вся моя энергия ушла на контроль. На то, чтобы не сломаться и не начать есть как нормальный голодный человек.

Когда тарелки опустели, он отпил воды и посмотрел на меня.

– Теперь иди, готовь стол для пайки. Инструменты в шкафу. И помни: контроль начинается с мелочей. С вилки. С вздоха. Со слова. Теперь твоя очередь.

Я встала, чувствуя странную тяжесть в желудке – не от еды, а от напряжения. Он снова выиграл. Он превратил простой завтрак в поле битвы, где я боролась сама с собой. И проиграла, подчинившись его правилам. Потому что иначе нельзя было получить еду. Потому что в его мире даже право насытиться, нужно было заслужить, пройдя испытание.

В голове стучало одной навязчивой, чёткой мыслью, отбивающей такт вместе с пульсом в висках: Он псих. Мажористый псих. Настоящий, с приветом.

Это было не оскорбление, а холодный, диагностический вывод. Всё, что он делал – не просто жестокость или желание унизить. Это была выверенная, безупречно логичная в его извращённой вселенной система. Система переплавки человека. С бегом, пайкой, контролем за пережёвыванием пищи. Он не получал от этого удовольствия в привычном смысле. Он… проводил эксперимент. Смотрел, как трескается материал, и пытался его спаять по-новому. С безумным, ледяным любопытством учёного, которому плевать на страдания подопытной крысы, если результат подтвердит гипотезу.

Мажористый псих. Потому что только у человека, который с пелёнок имел всё и не знал слова «нельзя», могла возникнуть такая, с позволения сказать, педагогическая методика. Только тот, кто никогда по-настоящему не боялся, не голодал, не был загнан в угол, мог считать, что слом и последующая сборка – это благо. Роскошная, дорогая игрушка – человеческая психика – попала ему в руки, и он с упоением разбирал её на винтики, чтобы посмотреть, как она устроена, и попробовать собрать лучше.

Я мыла свою тарелку, глядя на струю воды, и эта мысль не давала покоя. Он не монстр. Монстр был бы проще. Он – патологичен. И самое страшное было в том, что его патология работала. Я чувствовала себя… перезагруженной. Пустой, но готовой к приёму новых данных. И это было страшнее любой злости.

Я вытерла тарелку досуха (новое правило: после себя не должно оставаться ни капли) и пошла готовить стол для пайки. Псих. Но псих, который, возможно, был единственным, кто не видел во мне жертву, пусть его видение было кривым, как зеркало в комнате смеха. Он видел материал. И это, чёрт побери, было уже больше, чем видели во мне другие.

Глава 7

Я разложила на кухонном столе, застеленном силиконовым ковриком, всё, как он сказал: паяльную станцию, припой, канифоль, пинцет, и аккуратные ряды рассортированных накануне компонентов. Воздух пахло сладковатой канифолью и ожиданием новой, непонятной пытки.

Он подошёл, осмотрел раскладку, кивнул – без одобрения, просто констатация соответствия инструкции.

– Первое правило электроники, – начал он, включая паяльник. – Порядок. Хаос рождает дым и брак. Второе правило – терпение. Спешка оплачивается сгоревшими дорожками и слезами. Третье – уважение к температуре. Ты управляешь огнём, а не он тобой.

Он взял плату и небольшой резистор.

—Смотри. Очищаю контакт. – Он провёл жалом с канифолью по ножке детали, и тонкая дымка побежала вверх. – Наносим припой. Точечно. Видишь, как он растекается? Это – правильный контакт. Не шарик, не сопля, а аккуратный, блестящий холмик.

Его движения были точными, быстрыми и без единого лишнего жеста. Это был не ремесленник за работой, а хирург, проводящий ювелирную операцию. Он припаял резистор, отложил плату в сторону.

– Теперь ты. Возьми этот конденсатор. И эту плату.

Он протянул мне деталь и плату. Я взяла их, стараясь не выронить. Пинцет в моих пальцах казался неуклюжим и тяжелым.

– Не дыши на жало, – сказал он, когда я неуверенно поднесла паяльник. – И не бойся. Страх передаётся через руку. Дрожишь – получится горелая дыра.

Я попыталась повторить его движения. Очистить контакт. Жало шипело, касаясь канифоли. Пахло горелым. Я поднесла припой… и капля олова упала мимо, на плату, образовав некрасивый бугорок.

– Слишком долго, – констатировал он. – Жало перегрело контакт, припой не взялся. Счищай и начинай заново.

Он показал, как счищать олово оплёткой. Мои пальцы дрожали. Вторая попытка – снова неудача. Припой лег комком.

– Ты давишь, – сказал он спокойно. – Расслабь кисть. Представь, что держишь не инструмент, а… ну, не знаю, карандаш. Ты же рисовать умеешь? Это то же самое. Точное, лёгкое касание.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь выгнать из головы его пристальный взгляд и навязчивую мысль о его психической неадекватности. Расслабила руку. Поднесла жало. Касание. Капля припоя… растеклась ровным, блестящим пятачком вокруг ножки конденсатора.

– Нормально, – произнёс он. – Теперь вторую ножку. И помни: между пайками – пауза. Дай плате остыть. Уважай материал.

Я припаяла вторую ножку. Получилось чуть криво, но контакт был. Я отложила плату, чувствуя странное, крошечное удовлетворение, как будто только что завязала шнурки впервые в жизни.

– Не останавливайся, – сказал он, ставя передо мной новую плату и несколько деталей. – Собери простейший фильтр по этой схеме. – Он положил рядом листок с нарисованными от руки символами и стрелочками.

Я погрузилась в процесс. Мир сузился до жала паяльника, до крошечных деталей, до необходимости не дрогнуть рукой. Это была медитация под принуждение. Мозг, ещё недавно бунтовавший и анализировавший его психическое состояние, отключился. Осталось только действие, точность и тихий, шипящий звук пайки.

Я не знала, сколько времени прошло. Но когда я поставила последнюю деталь и отложила паяльник, он взял мою плату, повертел в руках, поднёс к свету.

– Грязно, – сказал он. – Флюс не смыт, пайки неодинаковые, тут возможен холодный контакт. – Он указал на одну из точек. – Но… схема собрана, верно. И ни одна дорожка не сожжена. Для первого раза – терпимо.

Он положил плату обратно на стол.

—Убери рабочее место. Всё до блеска. А потом можешь идти. Завтра – теория. Будем разбираться, как эта штуковина, которую ты только что собрала, вообще работает.

Он ушёл, оставив меня наедине с остывающей паяльной станцией и запахом припоя, въевшимся в пальцы. Я смотрела на свою кривую, но рабочую плату. Он снова сделал своё чёрное дело. Он дал мне задачу, которую можно было решить. И в процессе её решения сломал ход мыслей, заставив сфокусироваться на чём-то конкретном, осязаемом. На чём-то, что я могла сделать своими руками и что, в конечном счёте, имело смысл.

Псих.

Да. Но псих, который учил меня не просто выживать, а создавать. И в этом был самый изощрённый и опасный подвох.

Доехав до общаги, я не пошла в свою комнату. Ноги сами понесли меня в сторону круглосуточного магазина у метро. Есть хотелось дико, до дрожи в коленях. Тот пресный омлет, съеденный под его гипнотически-неторопливым взглядом, давно переварился, оставив после себя пустоту, которую нужно было срочно, срочно заполнить.

Моя территория. Мои правила. Этот тихий, злой бунт стучал в висках. Я не собиралась жевать по тридцать раз. Я не собиралась думать о «топливе». Я хотела еды. Настоящей. Грязной, вкусной, запретной.

Я рванула в магазин. Яркий свет, запах хлеба и колбасы ударили в нос, вызвав слюноотделение. Я схватила корзинку и пошла вдоль полок, почти бегом, бросая внутрь всё, чего мне так не хватало: пачку пельменей, банку шпрот, булку мягкого белого хлеба, плавленый сырок, плитку шоколада. Каждый предмет был маленьким актом неповиновения. Вот это – за контроль за пережёвыванием. Это – за пайку. Это – за его холодный, оценивающий взгляд.

На кассе я расплатилась наличными, частью тех самых денег, что лежали у меня в кармане с незапамятных времён, и выскочила на улицу с шуршащим пакетом. В груди бушевало странное, смешанное чувство – и победы, и стыда, и дикого голода.

Я ворвалась в свою комнату. Светки не было. Я захлопнула дверь, скинула куртку и, даже не садясь за стол, прямо на краешек кровати, развернула пакет.

Первым делом я впилась зубами в булку, оторвав огромный, мякишистый кусок. Он застрял во рту, сладкий и воздушный. Я не жевала. Я почти глотала. Потом – пельмень, холодный, прямо из пачки. Потом – кусок шоколада, который растаял на языке мгновенно.

Это был не приём пищи. Это было обжорство. Месть. Попытка вернуть себе то, что он отнял – право есть, как хочется, быстро, жадно, бездумно. Каждый кусок был глотком свободы. И каждый следующий кусок начинал казаться всё более пустым, пресным, пока в горле не встал ком – не от еды, а от осознания, что этот бунт жалок. Что я прячусь тут, в своей конуре, и набиваю желудок дешёвой едой, чтобы доказать что-то только себе. А он, в своей стерильной квартире, наверняка даже не вспомнит, что я сегодня ела омлет. Для него это был просто урок. А для меня – война.

Я отодвинула полупустой пакет, чувствуя тяжесть в желудке и горечь во рту. Не от шпрот. От унизительной ясности. Его правила были сильнее. Потому что они имели цель. А мой бунт был просто вспышкой слабости, детской истерикой. Я вытерла руки, свернула пакет и швырнула его под кровать. Победа оказалась похожей на поражение. А вкус свободы – на привкус дешёвого шоколада и стыда.

Утром, перед тем как ехать к нему, я зашла в столовую возле общаги и съела огромную порцию гречневой каши с гуляшом и два бутерброда с колбасой. Плотно, быстро, с вызовом. Он не телепат, – твердила я себе, заглатывая еду, почти не жуя. Он не узнает.

Дорога до его дома прошла в странном, нервозном ожидании. Чего? Я и сама не знала. Разоблачения? Какого-то скрытого наказания? Или, что было страшнее, полного равнодушия – будто мой ночной бунт и правда был настолько ничтожен, что даже не стоит внимания.

Я приложила ключ-карту. Дверь открылась. В квартире пахло, кофе. Он стоял у кухонного острова, вчитываясь во что-то на экране планшета. На столе уже лежали две тарелки. Снова омлет. Снова овощи. Снова хлеб.

Он поднял на меня взгляд. Обычный, деловой, без тени упрёка или насмешки.

—Опоздала на семь минут, – констатировал он. – Дорога или завтрак в столовой затянулся?

У меня похолодело внутри. Он не мог знать. Не мог. Это была уловка. Проверка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.