Аника Ледес
За что сгорели наши звезды

Глава 1

Новогодняя ночь. Чужие руки, чужие губы, чужая кожа. Все это должно было стать фоном, белым шумом, сквозь который я давно научилась проваливаться. Но сегодня снова что-то сломалось.

Пробили куранты. Зал взорвался пьяными криками «С Новым годом!». Я сидела на скрипящем красном диване, и сквозь улыбку чувствовала, как что-то внутри затягивается ледяной пленкой. Престарелый гендиректор букмекерской конторы, чье дыхание пахло тошнотворной смесью дорогого коньяка и тонзиллита, уже полчаса втолковывал мне, почему он бьет свою жену и детей.

– Она стерва! А дети – неблагодарные сопляки! Я им все дал, а они…

Его липкая щека прижалась к моему плечу. Губы, сырые и холодные, присосались к ключице. Волна мурашек, острая и противная, пробежала по спине. Я машинально сделала глоток шампанского, пытаясь смыть ком тошноты, подкатившей к горлу. Он не помог.

– Вот бы моя жена была такой понимающей, так скандалов у нас бы и не было.

Я допила шампанское до дна, будто оно было моим лекарством. Пустой бокал слишком шумно ударился о деревянный столик, позвенев пару секунд. Гуляя взглядом вокруг, я пыталась отвлечься от лапающего меня старика. Многие гости мирно общались по углам о своих делах в сфере бизнеса, торговли, политики и прочих неинтересных мне темах. Кто-то, перепив, начал переходить на повышенные тона, но легкая музыка частично заглушала скандалы.

Мой гендиректор, прощупав меня вдоль и поперек, уже подозвал прекрасную мулатку. Она с улыбкой присела на диванчик по другую сторону от старика. Продолжая держать меня одной рукой за ягодицу, старик принялся целовать плечо мулатки, а затем повел нас за собой на второй этаж. Мы с девушкой устало переглянулись. Всего на секунду. Этой секунды хватило, чтоб я разглядела в ее глазах ту же усталую покорность, которую видела и в своих. Упавшие на мгновение маски вернулись на свое место, не позволяя больше никому увидеть в наших лицах ни тени недовольства.

Конечно же, старик с садистскими наклонностями привел нас в БДСМ-комнату. Он знал правила – деньги вперед – и выложил заранее подготовленные пачки на тумбу.

– Ну давайте, красавицы, порадуйте меня.

Его голос прозвучал как скрежет железа. Мы начали двигаться, как запрограммированные манекены – целуясь без желания, раздеваясь без стыда. Мои пальцы онемели, словно чужие. Я видела со стороны, как две девушки сплетаются на кровати, увешанной ремнями и блестящими наручниками. Это были не мы. Это были куклы, которых готовили к ритуалу.

Как только мы перешли к делу, старик достал свой вялый член и, трогая себя, схватил дилдо – бездушный силиконовый предмет, от которого я уже заранее чувствовала жгучую боль. Он трахал нас им по очереди, и каждый толчок был не возбуждением, а насилием. Его причитания – «Хорошие девочки», «Похотливые сучки» – липли к коже, как паутина. Я слышала их сквозь заложенные уши.

Подвесив Кару на ремни, он заставил меня хлестать ее. Я смотрела на свое поднятое запястье, будто наблюдая за движением механизма. Я знала, как бить, чтобы не оставить синяков, куда направить удар, чтобы он был эффектен, но безвреден. Кара кричала, и я понимала, что это игра, спектакль, в котором мы обе были и актрисами, и реквизитом. Наши взгляды иногда встречались, и в них не было ни боли, ни стыда – только усталая договоренность вытерпеть это.

– А теперь ты, – его голос вернул меня в тело на мгновение, ровно настолько, чтобы почувствовать холод металла, когда он фиксировал мои запястья и лодыжки.

Его губы, грубые и влажные, прикоснулись к самой нежной коже, щетина кололась, как иглы. Через пару минут язык и щетина слились в одно ощущение – жжение, будто меня натирают наждачной бумагой. Я издавала сладкие стоны, глядя в потолок, где темнело зеркало. Там, в отражении, была другая девушка – с растрепанными русыми волосами, искаженным маской удовольствия лицом и пустыми глазами. Это была не я. Я парила под потолком, мне было спокойно и тихо.

Ему быстро наскучила моя неподвижность. Он нацепил на соски зажимы, и когда они впились в кожу, в тело вернулась острая, рвущая боль. Следом щелкнул замок – цепь от зажимов зафиксировали на ремне. Каждое движение теперь отзывалось огненным импульсом в груди. А двигаться приходилось – Кару, внутрь которой были вставлены шарики с током, заставляли хлестать меня кнутом. Если удар был слабым, она вздрагивала от разряда. Если сильным – я дергалась, и боль в груди пронзала меня с новой силой.

Этот сад растерзанных тел, стонов и блеска металла плыл передо мной, как дурной сон. Лишь когда старик кончил, и щелкнули замки, освобождая мои онемевшие конечности, душа с грохотом ввалилась обратно в тело. Оно встретило ее болью – в растерзанной коже, в ноющих мышцах, в глубоких, еще не проступивших синяках.

После этого кошмара мы с Карой отправились в курильную зону и, потягивая сигареты, обсуждали этот секс, будто телешоу. Будто не мы были на месте этих двух актрис.

– Это было кошмарно. Что же как не повезло с клиентом? – Спросила она, выдыхая облачко дыма в ночное небо, на котором не угасали фейерверки.

– А когда хоть одной из нас везло?

Кара рассмеялась, блеща ослепительно белым цветом зубов.

– Никогда.

Ощущая ужасное жжение и наклевывающиеся синяки, я затушила сигарету, воспользовалась мятным леденцом, подмылась в душе и пошла обратно в зал. Остаток ночи я провела в компании еще двоих мужчин, снова нарвавшись на тройничок. Снова душа вылетала и вселялась обратно. Снова я мечтала быстрее оказаться дома.

В ванной я лежала, вжавшись всем телом в мрамор, и смотрела, как в воде, словно виражи, разносятся разводы от засохшей крови. Жжение между ног было теперь фоном, ровным и тупым, как свет за окном. Я терла кожу мочалкой до красноты, пытаясь стереть память о прикосновениях, но они въелись глубже – в подкожный слой, в самую мышечную память. От них нельзя было отмыться.

Сумка на тумбе была единственным твердым фактом в этом расплывчатом мире. Я расстегнула молнию и дотронулась до пачек купюр. Пальцы узнали шершавую бумагу, и на секунду что-то внутри щелкнуло – короткая, условная вспышка удовлетворения. Деньги. Они были реальны, осязаемы. Они были оправданием.

Раньше этого хватало. Раньше я верила, что продаю только тело, а душу прячу где-то глубоко, в неуязвимом сейфе. Но в прошлом году щелкнул тот самый рубильник, и я осознала: от меня осталась лишь оболочка, которая умеет стонать по заказу, улыбаться через боль и смотреть на себя со стороны. И это – самая одинокая трагедия из всех возможных. Никому не интересная, никому не нужная.

Я – добровольный узник в этой золотой клетке. Клиенты отвратительны, но их деньги – это воздух, которым я дышу. Единственный способ существовать в мире, который не оставил мне других вариантов.

Снотворное сработало не сразу. Я проваливалась в тяжелый мрак, где снова слышались причитания старика и звон цепей. Проснулась в четыре дня, и первым ощущением было не облегчение, а та же самая, знакомая тяжесть на душе. Она ждала меня, как верная собака. Светом во тьме была лишь подруга. Она могла вырвать меня из реальности, заставить закрыть глаза на мои кошмары.

– Я тебе завтрак приготовила, – крикнула Рокси с кухни, услышав, как я включила новостной канал.

Потянувшись, я спустилась к ней и, поблагодарив ее, уселась за завтрак в виде тоста с авокадо и индейкой, хоть в горло не лез даже кусок. Ради нее я запихивала в себя эту еду. Она же продолжала стоять у гарнитура, наблюдая за моими движениями своими глазами-изумрудами.

– Как новогодняя ночь прошла?

Она уже знала ответ. Знала цену тех денег, что я платила за наше с ней существование. Но я всё же показала Ро свои посиневшие запястья, щиколотки и единичные синяки по телу.

– Миранда дала тебе выходные, надеюсь?

– Дала. Ро, знаешь… – Я хотела рассказать ей о том самом склизком чувстве, которое снова начало обволакивать чернотой мою душу, но почему-то не смогла. Может, я не могла признаться себе в том, что эскорт убивает меня, а, может, просто не могла в этом признаться Ро.

– М? – Склонила голову подруга.

– Да, ничего. Пойду поиграю что ли. Еще раз спасибо за завтрак, – послала я воздушный поцелуй подруге и направилась в свою комнату. Я не должна показывать ей, что мой механизм постепенно выходит из строя.

Распластавшись в кресле, и устало вздохнув, я зашла в CS2, дождаясь подбора команды. На минутку зародившееся хорошее настроение от выходного дня и проведения его за любимой игрой, быстро сменилось в противоположную сторону. Я очень старалась ради повышения в рейтинге, но глупость команды не давала мне оторваться от суровой реальности. «Место женщины – на кухне». Одна фраза, после которой меня выгнали голосованием, и я закричала. Закричала на этот чертов мир. Закричала на себя.

Такой мелочи хватило, чтоб вывести меня из равновесия. Выбить воздух из лёгких и желать одного: в следующей жизни родиться кем-то более значимым.

Пока закипал чайник, а я, наоборот, остывала, на телефоне вспыхнуло имя: «Миранда». По телу пробежали мурашки – не холодные, а липкие, тревожные. Рука сама потянулась отключить звонок, но пальцы застыли в сантиметре от экрана. Не сейчас. Только не сейчас.

Но не ответить – значит подписать себе приговор. Выгоревшую эскортницу, которая еще и капризничает, долго не терпят. Я и так на грани, выпрашивая себе передышки. А спрос и так угасает с каждым месяцем. Миранда любит повторять, тыкая своим маникюром: «Детка, в нашем бизнесе пенсия в двадцать четыре. Готовь запасной аэродром».

Мне двадцать три. Я уже чувствовала себя развалиной. В девятнадцать график был расписан на месяц вперед. Сейчас – тишина. Один, от силы два вызова в неделю, не считая этих адских праздников.

Телефон звонил назойливо, требовательно. Я сделала глубокий вдох и поднесла его к уху.

– Слушаю, – голос прозвучал плоским, выцветшим.

– Эли, спасай! – в трубке верещал ее натренированный на энтузиазм голос. – На этот вечер вызов есть. Дэбби должна была ехать, но слегла. Все девочки на корпоративах. Добавили стриптиз, и секс по тройному тарифу с условием, что сможешь уложить в постель. Проблемный какой-то. Девственник и социофоб. Через три часа.

Я закрыла глаза, чувствуя, как где-то глубоко внутри с тихим щелчком захлопывается капкан.

–Угу, – выдавила я, и это прозвучало как стон.

– Ты моя спасительница! Адрес и данные клиента скину сообщением. – Завершила разговор Миранда.

Чай заварился, отдав воде терпкость бергамота. Я машинально нашла адрес, подсчитала время – двадцать минут, значит, есть еще пара часов, чтобы собраться с мыслями и надеть привычную маску.

В розовом полумраке комнаты Рокси пахло сладким парфюмом. Она сидела на своей «кровати принцессы» – ложе, утопающем в балдахинах и бархатных подушках, – и тонкой иглой вышивала крестиком какой-то сложный узор.

– Чего такая грустная? На вызов уезжаешь? – спросила она, наконец подняв на меня глаза.

– Да.

Рокси свесила с кровати свои длинные ноги, отложила пяльцы и взяла у меня стакан. Ее пальцы были холодными. Как и всегда.

– С чем чай?

– С бергамотом.

Я встретилась с ней взглядом. Ее глаза, полчаса назад яркие и насмешливые, стали тусклыми, выцветшими. За пять лет я научилась читать каждую тень на ее лице. И лишь один человек мог испортить настроение этой жизнерадостной девушке.

– Отец?

– Угу, – она одним этим словом выдохнула всю свою усталость.

Мне не нужно было ничего объяснять. Этого человека, его тяжелую, давящую энергетику, я запомнила с первой же встречи.

– Ро, сколько можно это терпеть? – сорвалось у меня, но я тут же пожалела. Ее лицо дрогнуло, в глазах мелькнула знакомая обида. – Ладно, прости. Не отвечай. Все как-нибудь утрясется.

Я произнесла это автоматически. Мы обе знали – ничего не утрясется. Я предлагала ей миллион выходов, но она не хотела ничего менять, предпочитая откупаться от него ценой своей зарплаты.

– Терпения тебе и маме, – тихо добавила я, потому что больше сказать было нечего.

Внезапно телефон коротко завибрировал в моей руке. Неизвестный номер. В сообщении – фотография парадного входа в наше агентство. Снято с угла, будто украдкой. Лёд прокатился по спине. Я одним движением заблокировала номер.

–Эл, – тихо сказала Рокси, уставившись на мой экран. – Это… сталкер?

– Не имею понятия, – я почувствовала, как по телу разливается липкая, знакомая тревога.

– Что-то случилось? – ее голос стал жестче.

– Нет. Но предчувствие – дерьмо.

Допив чай, я отправилась отмывать с себя остатки себя настоящей. Душ, макияж, тщательная маскировка синяков – привычное перевоплощение. Я не стала брать свою машину, вызвав такси. Опыт научил: одна девочка из агентства приехала на личном авто, и клиент, параноидальный тип, выследил ее потом по номеру. Решил «перестраховаться» – чтобы она никому не болтала. Ее нашли в коме. А его вовсе не нашли. Урок был усвоен железно.

Таксист остановился у подножья стеклянного небоскреба, холодного и безразличного.

– Приехали, – буркнул он, отправляя меня в промозглый вечер.

Я оплатила поездку и направилась к лифту. Казалось, прошла целая вечность, когда я наконец-то достигла сорок третьего этажа. За это время я успела полностью проверить свой внешний вид, подкрасить губы, ответить на кучу сообщений.

«Ненавижу небоскребы», – пронеслось у меня в голове.

Дверь открылась не сразу. Пришлось звонить дважды. Когда он наконец появился – высокий, угноватый, с нездоровой кожей, – он выглядел так, словно его ударили по голове.

Он замер в проеме, уставившись на меня широко раскрытыми глазами. В них не было ни понимания, ни отказа. Казалось, он даже не дышит.

– Добрый вечер. Ты Дин Вуд? – спросила я, слаще улыбаясь и делая легкий шаг вперед.

Мое движение будто разбило его ступор. Он инстинктивно, почти неуклюже отпрянул, освобождая проход. Его тело сделало это само, пока мозг все еще зависал.

–Д-да… – прохрипел он, и его растерянный взгляд проводил меня внутрь, будто он сам не понимал, как это произошло.

С улыбкой входя в квартиру и легко касаясь ладонью груди парня – простая рабочая тактильность, – я ожидала чего угодно, но не отчаянной попытки избежать моего прикосновения. Это выглядело и смешно, и печально. Почему печально? Тройной тариф с таким клиентом мог и не состояться.

Серость и стерильность квартиры создала лишь одно впечатление: что в ней вовсе никто не живёт. Словно лишь изредка заглядывает уборщица, чтоб вылизать эту квартиру до полного обезличивания.

– Включишь музыку? – Спросила я, ища глазами парнишку.

Он все еще стоял у двери, впиваясь пальцами в своей телефон. Я уже не знала, смеяться мне или плакать. И все же этот суетливый скромный парнишка был гораздо комфортнее в работе, нежели богачи с корпоратива.

– Расслабься, – мягко сказала я, снимая с его головы капюшон безразмерной худи. Он позволил провести себя к дивану цвета бетона. – Хочешь поговорить или посмотреть танец?

–Вы… умеете танцевать? – его голос дрогнул. Он смотрел на меня через стекла старомодных очков, и в его широко раскрытых, встревоженных глазах я разглядела удивительный цвет – голубизну морской волны с прожилками белой пены.

– Конечно. Давай что-нибудь ритмичное.

Он сменил трек. Знакомый голос, почти неразличимый за автотюном. Я выбросила образ этого призрачного исполнителя из головы, сглотнула комок в горле, поймала бит и пошла волной по безупречному ламинату. Лицо Дина пылало таким румянцем, что я испугалась за его самочувствие. Сбросила шубу, осталась в короткой красной юбке и топе – мой стандартный «комплект для спортсмена». Но, кажется, я впервые ошиблась с аудиторией.

– Простите, у вас слишком короткая… – он не договорил, сглотнув.

Я присела ему на колени, начала тверкать. Он замер, не в силах отвести взгляд, но его поза кричала о панике.

–Тебе некомфортно?

–Немного, – он поджал губы и нервно рассмеялся.

Я прекратила танец, но не сдалась. Повернулась к нему лицом, все еще сидя на нем, и провела его руками по своим бокам, опуская на бедра. Его пальцы задеревенели. И тут он посмотрел на меня. По-настоящему. Впервые. Не уворачиваясь. И в этих глазах, в этой морской бездне, мелькнуло что-то… знакомое. Откуда?

–Может… поговорим? – тихо попросил он, аккуратно отодвигая меня.

–Хорошо, – улыбнулась я, отодвигаясь, в то время как внутри все горело от унижения. Неужели я уже настолько непривлекательна, что даже такие… неловкие мальчики мной брезгуют? Мысль впилась в сознание, как заноза.

– О чем поговорим? – спросила я, окончательно поняв, что тройной тариф сегодня не светит, и удобно устроилась на диване, сохраняя дистанцию.

– Чем Вы занимаетесь?

Я проморгалась. Это был либо самый тупой, либо самый провокационный вопрос из всех возможных.

– Эскорт, – выдохнула я, смотря прямо на него. – Разве не очевидно?

– И тебе… нравится это?

Вопрос ударил в самое нутро. Нравится? Это как спрашивать, нравится ли дышать в противогазе, когда вокруг угарный газ. Нет, не нравится. Но это – единственный известный мне способ не задохнуться.

– Да, вполне, – солгала я, проводя длинным ногтем по его ключице. Жест, отточенный до автоматизма.

– А ногти… – он вдруг перевел взгляд на мои руки. – На левой короткие, а на правой – длинные. Почему так?

Кровь отхлынула от лица. Никто, никогда не обращал внимания на такие мелочи. Клиенты видели в целом упаковку, а не детали. И это было слишком странно.

– А что? Не нравится? – выдавила я, и в голосе прозвучала непрошенная хрипотца.

– Н-нет! – он вспыхнул. – Просто… я видел, что у стримерш, которые игры транслируют, часто такой маникюр. Для клавы удобно.

В его голосе не было ни капли подвоха. Только робкое любопытство. Стены внутри меня дрогнули.

– Наблюдательный, – сказала я, и на этот раз улыбка вышла почти настоящей. – Да, я тоже игры люблю.

– Правда? – его глаза округлились. – Во что?

– В основном CS2. В Genshin или Once human могу забежать, но редко.

Его лицо преобразилось. Робость как рукой сняло, голубые глаза загорелись таким чистым, детским восторгом, что мне стало не по себе. Это была не та пошлая искра вожделения, к которой я привыкла. Это было что-то другое, почти пугающее своей искренностью. Он не в себе?

– Киберспортивные турниры смотришь? – выпалил он.

– Некогда, но раньше смотрела пару раз, – пожала я плечами.

Он вдруг подскочил с дивана.

– Хочешь… я кое-что покажу?

Я кивнула, и он повел меня на второй этаж. Я шла сзади, анализируя каждый его шаг. Не похоже на ухаживания. Слишком напряжен. Когда он распахнул дверь, я замерла.

Комната-святилище. В полумраке, под тусклой синей подсветкой, на полках стояли ряды кубков и медалей. На стенах – фотографии с турниров. Два мощных компьютера расположились на столе напротив.

– Это невероятно, – прошептала я, и в голосе прозвучало неподдельное уважение. Я коснулась его плеча. Он не отпрянул. – Ты восхитителен.

–Я надеялся… что ты поймешь, – он сказал это так, словно вручал мне самое сокровенное.

И в этот момент я поняла: он не пытался меня соблазнить. Он пытался до меня достучаться. До большего, чем мой образ. И эта капля настоящего человеческого контакта в море профессиональной фальши была настолько горькой и сладкой одновременно, что перехватило дыхание.

– Хочешь, сыграем? – предложил он, с надеждой глядя на меня.

– Нет, спасибо, – я мягко опускаясь в геймерское кресло. Нужно сохранить дистанцию. – Лучше расскажи, как ты, такой стеснительный, на сцену выходишь?

–Я? – он удивился, будто никогда об этом не задумывался. – Там за тебя болеют фанаты. Это заряжает. А когда хейтят – тяжело, но психолог помогает. А на фан-встречи я почти не хожу. – Он замолчал, снял очки и начал нервно протирать линзы. – А с Вами… Тяжело общаться.

– Не надо волноваться, – сказала я, и в голосе впервые за вечер прозвучала неподдельная, нерабочая мягкость. – Я всего лишь собеседник. Можем говорить о чем угодно.

Он молча смотрел на меня, и в его взгляде было столько незащищенности, что стало неловко.

– Чай? – вдруг предложил он, ломая возникшее напряжение.

– Да, – кивнула я. – Горячий, пожалуйста.

Он кивнул и бесшумно исчез за дверью, словно призрак в собственном доме. Я осталась сидеть, прислушиваясь к его шагам, но их не было слышно. Тишина стала давить, и через пару минут я поднялась, решив последовать за ним – от скуки, от нервного напряжения.

Проходя мимо соседней двери, я замерла. Она была приоткрыта всего на пару сантиметров. Что-то дернуло меня заглянуть внутрь. Мне не потребовалось больше света, не потребовалось подходить ближе. Я узнала себя.

Стена. Вся в фотографиях. Моих фотографиях. Не в гламурных рабочих снимках из моего профиля. Нет. Из самых глубин «Инстаграма». Где я ещё чувствала себя живой и могла искренне улыбаться для фото. Они были распечатаны на матовой бумаге, аккуратно, бережно развешаны, словно постеры кумира.

Воздух вылетел из легких, словно от удара. Пол поплыл у меня под ногами. Этот жалкий, неуклюжий паренек… Этот стеснительный мальчик… В один миг он превратился в самого настоящего маньяка. В сталкера.

Руки задрожали. Я сжала кулаки, вонзив ногти в ладони. Боль вернула к реальности.

«Не сейчас. Ни единой эмоции. Если он увидит мой страх, это спустит курок. Он вооружен? Дверь на выход закрыта? Нет, кажется, нет. Агентство знает адрес. Значит, надо играть. Дожить до конца вызова и уйти. Спокойно уйти».

Я глубоко вдохнула, выровняла спину и натянула на лицо свое самое бесстрастное, рабочее выражение. Когда я вышла на кухню, голос звучал на удивление ровно:

– Чай готов?

Оставшееся время я провела как во сне. Я улыбалась, кивала, а сама мысленно составляла карту квартиры. Нож на кухне. Тяжелая ваза. Но угрозы не было. Он был все тем же нервным парнем, который боялся до меня дотронуться. И это пугало больше всего – эта пропасть между его внешним обликом и той комнатой.

Когда время истекло, я собралась так быстро, будто за мной гнались.

Он молча проводил меня до двери, теребя рукав своей худи.

– Спасибо за… компанию, – его голос сорвался на полуслове.

Я лишь коротко кивнула, уже поворачиваясь к лифту. Но что-то заставило меня обернуться.

И я поймала его взгляд. Те самые глаза, цвета морской волны. Но теперь в них не было ни паники, ни стеснения. Только бесконечная, всепоглощающая грусть. Глубина этой тоски была такой бездонной, что по моей спине побежали мурашки. Я резко отвернулась, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

«Кто ты, черт возьми?»

Глава 2

Ни одно утро не было по-настоящему добрым после ситуации шестилетней давности. И это не было исключением. Солнечный луч, упершийся в веко, казался личным оскорблением. Я лежала, прислушиваясь к гулу в ушах – тому самому, что всегда накатывал после особенно мерзких вызовов, будто мозг отказывался переваривать пережитое и просто генерировал белый шум. В горле стоял ком – невыплаканные слезы, непроговоренные слова, сдавленный крик.

Спортзал был нашим с Рокси местом, где можно выжечь из себя боль. Вывести ее вместе с потом и учащенным дыханием. Но сегодня даже скрип беговой дорожки звучал для меня как скрежет по нервам.

– Эл! – выдохнула Ро, не сбавляя темпа, ее голос пробился сквозь мою апатию, как луч света в подвале. – Ты до скольки сегодня?

Казалось, я физически ощущала, как в голове с трудом проворачиваются шестеренки, переводя вопрос в понятную форму.

– До шести вроде, потом психолог.

Собственный голос прозвучал плоским, выцветшим, словно его обработали наждачной бумагой.

Ее глаза вспыхнули азартом, и этот внезапный огонь в полумраке моего мира был почти болезненным.

– Пошли со мной в стрип-клуб! Там один тип крутится, клипы снимает. Уже троим девчонкам с прошлой смены предложил. Говорят, сегодня опять придет.

Я почувствовала, как что-то тяжелое и холодное переворачивается у меня внутри. Мысль о том, чтобы куда-то идти, надевать маску, снова быть на виду, вызывала физическое отвращение, легкую тошноту.

– А я тебе зачем? – В голосе прозвучала неподдельная, усталая искренность. Я действительно не понимала. Мое присутствие казалось мне таким же неуместным, как похороны на свадьбе.

– В смысле? – она сбавила скорость, склонив голову. Ее брови поползли вверх от удивления.

– В прямом. – И в воздухе повисла тишина, густая и неловкая.

Она спрыгнула с тренажера, и капли пота на ее лбу заблестели под солнечными лучами. Подойдя вплотную, она окутала меня запахом дорогого дезодоранта и пота. Похоже, до нее наконец дошло, что за моим вопросом не стоит шутка, а лишь глухая стена усталости.

– Понимаешь… Я вчера налажала. Он меня не взял. – В ее голосе прозвучала редкая уязвимость, но она тут же сменилась привычным напором. – Может, ты… поговоришь с ним?

«Поговоришь». Слово отозвалось тупой болью в висках. Вся моя жизнь сейчас состояла из «разговоров» – с клиентами, с психологом, с самой собой. Еще один диалог казался неподъемной ношей.

– Ро, у меня и своих дел по горло, – выдохнула я, глядя куда-то мимо нее.

– Ну, Э-эл, какие еще дела? Играть в свои игры или что? – она сложила брови домиком, и в ее глазах читалось неподдельное беспокойство, смешанное с легким раздражением. – Ты давно никуда не выходила! Тебе нужно развеяться. Нет, тебе это просто необходимо!

Она била в самую точку. Ее слова, как иглы, пронзали защитную оболочку апатии. Она была права. Я давно не выбиралась из дома. Я не просто не хотела – я боялась. Боялась, что мир снаружи, с его ярким светом и громкими звуками, окончательно добьет мои онемевшие чувства. Но в ее глазах я увидела не просто просьбу – я увидела спасательный круг, который она пыталась мне бросить.

– Ладно, – сдалась я, с шумом выпустив воздух, который, казалось, держал меня на плаву. Это было усталое признание – возможно, она права. Возможно, единственный способ не сойти с ума – это заставить себя двигаться.

– Ты моя лучшая! – она сияла, уже запрыгивая на тренажер для пресса, и ее энергия была такой заразительной, что уголки моих губ дрогнули в подобии улыбки. – Как вчерашняя ночь? – бросила она, пыхтя от усилий.

– Как? – переспросила я скорее сама у себя. Как описать то, что не укладывается в слова? – Нормально.

Что еще я могла сказать? «Да, знаешь, была у парня, который коллекционирует мои фото из „Инстаграма“? Звучало бы как бред параноика. И незачем ей говорить об этом. У нее и своих демонов хватало. Мои профессиональные кошмары, мои ночные терзания и эта липкая паутина страха, что опутывала меня все туже с каждым днем, пусть остаются при мне. Это был мой личный ад, и делиться им значило рисковать единственным светом, что у меня был – ее беззаботной улыбкой.

Мужчина средних лет с наклевывающейся сединой на поредевших волосах и одутловатым лицом уже ждал меня на входе в банкетный зал. Сухо приложившись губами к моей руке, он повел меня внутрь светлого помещения, украшенного цветами и золотом. Мы расположились возле фуршетного стола, обсуждая вкус блюд. Вокруг царила стандартная светская атмосфера: приглушенная классическая музыка разносилась по большому залу в пастельных тонах, повсюду стояли кучки чего-то обсуждающих людей, ароматы дорогого парфюма смешивались с запахом стоящей на столиках еды. Все казалось совершенно обычным, но меня смутило одно: эскортниц в этом месте не было. Да и то было неуместно, поскольку мероприятие больше дружеское и семейное: званый ужин в честь помолвки.

– У Вас невероятная внешность. Просматривая анкеты, я был в восхищении, увидев Вас, – сказал мужчина, опуская руку с моей талии к пояснице. – Очень похожи на свою мать в молодости.

Этот человек не говорил. Он буквально бил словами под дых. Пресс напрягся в ожидании следующего удара, но лицо все еще держало «рабочую» улыбку. Потянув декольте платья чуть выше, я с тем же вежливым тоном спросила:

– Благодарю, но откуда Вы знаете мою мать?

– Неужели забыла меня?

Мужчина поравнялся со мной лицом к лицу, усмехаясь во все зубы. Мне же смешно не было. От волнения заложило уши, что я и не услышала объявления выхода помолвленной пары. Когда же они вышли в центр зала, я получила очередной удар. В этот раз он вышел еще более убийственным: Роберт Томпсон – человек, лишивший нашу семью всего, что она имела, – вышагивал со своей будущей супругой под аплодисменты. Увидев меня, он приветственно кивнул, а я больше не могла держать лицо от панического страха. Уголки моих губ поползли вниз, а в глазах наверняка стоял неподдельный ужас. И его невозможно было скрыть.

– Алек Хилл… Вы же тот самый дадюшка Алек? – Каждое слово давалось с трудом.

Человек, что работал на моего отца, пока тот варился в незаконных делишках. Человек, который перешел на сторону Роберта Томпсона, позволив лишиться нашей семье всего. Человек, которого я никогда прежде не видела, но слышала о нем достаточно, чтоб отступить на шаг.

– Не переживай, – вновь приобняв меня за талию и притянув обратно на место, сказал Алек, – я просто хочу кое-что обсудить. Ты же все еще общаешься со своим папочкой?

– Нет. – Вернула я свое лицо, снова улыбаясь этому человеку, но во рту была ужасная сухость, что зубы буквально прилипали к щекам.

– Твой папочка вернулся.

Почва ушла из-под ног, и я провалилась в тихий, ледяной вакуум. Я не могла поверить в сказанное. Я хотела сбежать из этого места. От этих людей. Мужская рука прижала меня сильнее, не позволяя сделать ни шага.

– Твой отец лезет на нашу территорию. Мы этого не допустим. Поэтому улыбнись фотографу.

Перед глазами мелькнула вспышка, затем вторая. Поплыли лица людей, закружился зал. Пол начал движение, словно карусель. Устоять я смогла лишь благодаря Алеку Хиллу, крепко державшему меня.

– Это все? – Спросила я, пытаясь вернуть контроль над собой.

Но о каком контроле могла идти речь? Эти люди снова врываются в мой мирок, который я с таким трудом строила последние шесть лет. Они могут уничтожить даже эти крохи, что остались у меня. Они способны абсолютно на все. А если отец вновь связался с наркобизнесом – этим людям я была нужна лишь в качестве приманки. Снова.

– Нет, конечно. Думаешь, я так просто поверю в то, что ты ни о чем не знаешь? – Грубо посмеялся он. – Раз уж он вернулся в страну, значит, и ты, и твоя мать должны об этом знать. И наверняка вы обе этому способствуете.

– Вы не тронете ее. Не посмеете… – Хотела завопить я, но голос прозвучал лишь хриплым шепотом.

– Посмеем, – плавно опустил мужчина свою тяжелую руку на мое бедро, улыбаясь прямо в лицо. Улыбка больше походила на оскал дикого зверя.

И я больше не могла держаться. Учащенное дыхание. Тошнота. Паника. Ноги унесли меня в туалет. Дрожащие пальцы не попадали по кнопке вызова. Телефон упал экраном вниз, пустив две трещины по экрану. Лишь подняв его, я смогла наконец-то набрать номер, но телефон матери был выключен.

Я хотела кричать. Кричать от своего бессилия перед настигшим меня прошлым. Кричать от страха, который переполнял меня. Кричать от кошмаров, что принес этот чертов год всего за два дня.

Минута. Крупная дрожь била по рукам.

Пять минут. Скуренная сигарета, и плевать на табличку «не курить».

Десять минут. Создание начало приобретать очертания ясности.

«Нет, Эли. Все в порядке. Сегодня не день звонка. Она не ждёт, что ты ей позвонишь. Они бы не добрались до нее… Или добрались? Это Томпсон. Человек, разрушивший нашу семью. Он мог. Он силен. Надо проверить».

Постепенно начиная чувствовать опору под собой, я отправилась обратно в зал. Я не шумела – не посмела бы портить торжество самого Роберта Томпсона. Сдержанно, с гордо поднятой головой я направилась к Алеку Хиллу, зажимая в кулак все еще подрагивающие пальцы. Хилл встретил меня с тем же оскалом и тем же приглашением к фуршету.

– Где она? – Голос выровнялся. Я смотрела за реакцией, следила за словами.

– Ух, какая пугающая. Что, не смогла дозвониться? – Насмехался он надо мной.

«Блеф?».

– Где она?

– У папочки можешь спросить.

«Да, определенно блеф. Но это слишком низко для империи Томпсона. Он бы не стал так мелочиться. Если бы хотел – поймал бы за углом и допросил. К чему тогда этот цирк? Лишь ради фотографии Хилла со мной?». – Пыталась я понять суть этого хода, но не могла его разглядеть. Томпсон все предусматривал, всегда был впереди.

– Нет, не могу. Он не выходил на связь шесть лет. Мама тоже не имеет понятия, где он. Мы разорвали все контакты, – искренне отвечала я. – Мы с ним никак не связаны.

– Хорошо. Я услышал тебя. Можешь идти.

«Так просто?». – Этот вопрос так и не вырвался из моего горла. Я просто ушла.

Ледяной воздух проникал в лёгкие, выгоняя из них оставшуюся панику. Пальцы, все ещё подрагивая, достали пачку сигарет и зажигалку, но даже эти лёгкие предметы оказались слишком тяжёлыми. Зажигалка упала в снег и отказалась поджигать сигарету, зажатую между зубов.

«Черт», – это слово вырвалось не громким возгласом, а сдавленным шипением. Я с силой швырнула непокорную зажигалку об асфальт, и треск пластмассы отозвался едва слышным щелчком в оглушительной тишине моего отчаяния. Казалось, даже неодушевленные предметы ополчились против меня.

– Огоньку? – Предложил чужой голос за спиной.

Передо мной стоял незнакомец, его лицо растворялось в зимних сумерках. Безразличная доброта в его тоне была почти оскорбительной. Разве он не видел, что я разваливаюсь на части?

– Да, пожалуйста, – выдавила я, и мой голос прозвучал хрипло.

Незнакомец поднес к кончику сигареты крошечный язычок пламени. Мой взгляд зацепился за это дрожащее светлое пятно в сгущающихся сумерках. Я сделала глубокую, жгучую затяжку, и дым, словно едкий наркоз, заполнил легкие. На секунду мир сузился до этого горького вкуса и тлеющего конца. Тошнота и паника отступили на шаг, уступая место дремучему, химическому спокойствию. Этот яд был моим щитом.

Незнакомец что-то начал говорить, но его слова долетали до меня как сквозь толстое стекло. Я была погружена в вязкую трясину своих мыслей. Не глядя на него, лишь кивнув в пустоту, я развернулась и пошла прочь, оставив его и его недосказанную фразу позади.

Ветер, который до этого помогал остыть, теперь рвал на мне одежду с жестокостью живого существа. Он хлестал по лицу ледяными плетьми, и я подставлялась ему, жаждая этой боли. Я шла, не разбирая дороги, не желая вызывать такси. Я хотела, чтобы холод проник глубоко в кости, выжег изнутри весь этот ужас. Я мечтала заболеть, слечь с пневмонией, с чем угодно – лишь бы получить законную отсрочку. Неделю, всего одну неделю, когда мне не придется надевать маску и подставлять свое тело под чужие прикосновения. Я просто хотела тишины и спокойствия, но понимала, что единственный покой, доступный мне, – это покой полного истощения.

Внезапно в сумке завибрировал телефон. Звонок прозвучал как сигнал тревоги. Я инстинктивно швырнула окурок, и он, описав дугу, исчез в сугробе. Сердце заколотилось в предчувствии беды. Взглянув на экран, я увидела имя «Мама». Пальцы, окоченевшие от холода, с трудом нашли кнопку ответа.

– Мама! – мой голос сорвался на высокой, неестественной ноте, выдав все напряжение. Я тут же попыталась взять себя в руки. – У тебя все хорошо? – спросила я уже тише, но внутри все сжалось в тугой пружине.

– Милая, что с твоим голосом?

Услышав ее ровный, знакомый до боли тон, что-то внутри оборвалось. Волна такого стремительного облегчения накатила на меня, что на мгновение перехватило дыхание. Проблемы никуда не делись, но самый страшный кошмар – что с ней что-то случилось – не сбылся.

– Мам, – я понизила голос почти до шепота, – Томпсон и Хилл снова активировались. Ты ведь помнишь все меры безопасности?

– Да… – в ее голосе зазвучала тревога. – Но с тобой все в порядке?

«Нет. Со мной ничего не в порядке. Меня преследуют, мне угрожают, а мое тело продается по частям». Но вслух я сказала лишь:

– Да, конечно. А ты будь осторожнее. Не забудь «переехать».

«Переехать». После каждого звонка мама меняла геолокацию. Я же не воспользовалась мерами безопасности, которые установил отец перед исчезновением. Моя юношеская глупость – нежелание жить вдали от города – сыграла со мной злую шутку. Я не пряталась в безопасном месте, как мама. Не «переезжала». Я была уверена, что этим людям больше нет дела до меня.

В трубке повисло молчание, и в нем я почувствовала всю глубину ее одиночества и страха. Мне до боли захотелось обнять ее, уткнуться лицом в ее плечо, как в детстве. Ее голос, такой родной и неуверенный сейчас, разрывал мне душу. Комок подкатил к горлу, а глаза предательски наполнились слезами. Мне было невыносимо тяжело от этой дистанции, от осознания, что мы обе – заложницы прошлого, которое устроил отец.

– Береги себя, – прошептала я, сжимая телефон так, что треснувший экран впился в ладонь, и разъединила вызов.

Тишина, наступившая после, была оглушительной. Я прошла еще один квартал, но теперь ноги были ватными, а резкий порыв ветра принес не облегчение, а лишь леденящее чувство полной потерянности. Холод больше не был желанным наказанием, он стал просто холодом. Довольно. Я остановилась, сгорбившись, достала телефон и вызвала такси. Битва за сегодняшний день была проиграна, и оставалось только отступить.

Алек Хилл. Его цель была ясна – проверить, выйду ли я на отца. Фотография – лишь доказательство нашей «встречи». Но метод… Слишком прямолинейно. Не в стиле Томпсона. Он либо уничтожает, либо плетет паутину в тишине. Открытые угрозы – не его почерк. Значит, этот ход был частью чего-то большего. Чего-то, чего я не видела.

«Прослушка?».

Я вытряхнула все из сумки на кровать, ощупала подкладку, проверила швы. Ничего. Только крошки от печенья и фантики от любимых конфет. Глупо. Эти люди не станут играть в такие примитивные игры.

Оставшиеся часы до психолога я провела в своих мыслях, не зная, как усмирить свое нестабильное состояние. Мне было слишком тревожно, чтоб заняться хоть каким-то делом или просто поспать. Час за часом я просто гоняла в голове эту встречу, не понимая, что за ней стояло на самом деле.

– К черту. Даже думать об этом не хочу, – пробурчала я в подушку, пытаясь просто выбросить эту встречу из головы.

Уютный кабинет, пропахший запахами кожи и аромапалочек. Снова Вайолет встретила меня профессиональной, легкой улыбкой. Такой легкой, что свело легкие. В моей жизни не было ничего легкого.

– Здравствуйте, Элин, есть что-то, чего Вы хотели бы сегодня обсудить в первую очередь? Может, события прошлой недели?

Я задумалась, хотя темы для обсуждения были. И было их много. Однако тема отца и криминала – табу. Об этом я не говорила совершенно никому, не желая впутывать в столь опасное дело.

– Сталкер, – сказала я сперва лишь одно слово для точного определения грядущей темы. – Кажется, за мной следят.

– Это серьезное заявление. Для начала я бы посоветовала обратиться в полицию, если у Вас есть доказательства.

– Их нет. Только фотография. Эта, – я показала разбитый экран телефона, на который неизвестный номер прислал мне фото моего агентства.

– Вам наверняка очень тревожно, но давайте сперва разберемся: есть ли другие подтверждения того факта, что это именно сталкер, а не чья-либо шутка? – Лицо Вайолет было серьезным.

«Шутка?» – внутри все сжалось в тугой, болезненный комок.

Но слова уже полились сами собой, будто этот комок упал на пол и начал распускаться. Я рассказала каждую деталь встречи с Дином Вудом. Каждую его странность. Женщина кивнула, протягивая мне кружку теплого какао.

– Да, ваши чувства обоснованны, его поведение ненормально. И да, вам стоит быть настороже. Но давайте подумаем: для чего сталкеру раскрывать свою личность и вызывать Вас? Тем более зная, что у него на стене коллекция Ваших фотографий?

– Вызывал не он. Это был сюрприз от коллег.

– Это важный момент. Он не проявлял инициативы. Его поведение, как вы его описали – замкнутость, стеснение – больше говорит о социальной тревоге, чем об агрессии. Возможно, он ваш поклонник, и ваше неожиданное появление смутило его до глубины души.

Она говорила разумные вещи. Логичные. И от этого по коже бежали ледяные мурашки.

– Он… испугался меня, – медленно проговорила я, подбирая слова. – Когда я вошла, он был в ужасе.

– Элин, для человека с тревожным расстройством внезапное появление незнакомца, да еще и… Девушки, которой он, возможно, восхищается – это мощнейший триггер. А фото агентства… Оно анонимное. Это мог быть кто угодно.

«Мог быть кто угодно». Но это был он. Я знала. Я чувствовала это всеми фибрами души, всеми синяками на теле. Это знание сидело во мне черной, тяжелой глыбой. Наверняка это часть плана Томпсона.

– Так что же мне делать? – спросила я, и мой голос прозвучал сломлено. – Ждать, пока «кто угодно» пришлет следующее фото? Или пока этот «тревожный поклонник» не передумает бояться и не решит… напомнить о себе?

– Рациональные шаги, Элин. Смените номер. Усильте настройки приватности. И я серьезно: сообщите для начала хотя бы в ваше агентство. У них должен быть протокол для таких ситуаций. Они заинтересованы в вашей безопасности.

Сообщить Миранде? «Здравствуйте, я была у клиента, который оказался моим фанатом и распечатал мои публичные фото». Это звучало бы как каприз. Меня бы высмеяли. Это был тупик.

– Да, – сказала я, опустив взгляд в кружку. – Вы правы. Рациональные шаги.

Я солгала, и мы обе это понимали. Агентство не спасет. Полиция рассмеется. Я была одна с этим знанием, что кто-то собрал пазл из моей жизни и вставил его в рамку своей реальности.

– И как мне перестать это чувствовать? – в голосе прорвалась отчаянная нота. – Эта мысль, что кто-то наблюдает…

– Что вас больше всего пугает в этой ситуации? Беспомощность? Потеря контроля?

«Да, беспомощность. И потеря контроля. Это как тогда… Когда я тоже ничего не контролировала».

И в тот миг все привычные опоры рухнули. Ее вопрос был неумолим. Это был не прорыв сквозь стену, а тихое, методичное подкапывание под нее. Свет погас. Занавес открылся, погружая меня туда, где я быть не хотела. Откидывая на шесть лет назад.

6 лет назад

– Мам, я не хочу водителя! Хочу сама за руль! Зачем мне эти охранники? Папа точно ресторанами владеет, а не стал внезапно главой картеля?

Мама стояла у холодного камина, отводя взгляд. Я заметила ее отросшие корни – странно, она всегда была идеальна и не позволяла себе показывать миру истинный цвет волос.

– У отца серьезный бизнес, конкуренты. Это для твоей безопасности.

– Я просто хочу водить машину. Если тебе будет спокойнее, так пускай на заднем со мной катаются эти чертовы охранники.

– Элин, пожалуйста, не спорь. – Мама осела в кресло, уставившись в камин, отчего я сразу же смекнула, что разговор окончен.

Она в последнее время часто была на взводе, абстрагируясь от окружающего ее мира. Даже на идеально молодом для ее лет лице начали вновь наклевываться мимические морщины, а, значит, она пропускала сеансы к косметологу. С мамой явно происходило что-то неладное. Она никогда прежде не позволяла себе забывать про свой внешний вид.

– Мам, прости, – протянула я, присаживаясь перед ней на корточки.

– Эли, я очень прошу тебя, будь аккуратнее. Я понимаю, что тебе хочется свободы, но… Подожди еще немного.

– Хорошо, – натянула я улыбку, поцеловала маму в щеку, и убежала переодеваться в форму.

Поняв, что уже опаздываю, я вылетела из нашего «дворца» и нырнула на заднее автомобиля, отправившись в «элитную» школу. На самом же деле она ничем не отличалась от обычной, кроме роскошного фасада, богатеньких детишек и курсов с определенным уклоном. Ну, и эта школа открывала перед выпускниками больше возможностей. Наверно, она все же многим отличалась от государственной.

У кованых ворот меня уже ждал Лиам, выпуская свои клыки в приветственной улыбке. И я вспыхнула. Как спичка. Лицо загорелось, взгляд начал бегать по фасаду школы – лишь бы не ловить этот теплый, но хищный взгляд.

– Привет, ну, как там с машиной, все в силе?

– Ага, если бы. Эта опека меня добивает, – трагично ответила я, ведь мы хотели сегодня съездить на тусовку к Бэйси. Самым интересным на ней всегда были гонки по территории заброшенного завода. Победитель получал право выбрать себе любой приз, еще и деньги сверху, а меня, как всегда, без охраны не пустили бы. Ладно бы они просто наблюдали, так нет, еще и о каждом шаге отцу докладывают. Если я перебирала алкоголя, тогда меня тут же забирали и увозили домой.

– Так ты можешь, – предложил Лиам, вздернув брови. Вызов был брошен, а я была готова согласиться.

Не знаю, по какой причине его лицо оказывало на меня такое влияние, но факт оставался фактом. Ради него я была готова на все.

– У меня в телефоне трекер отслеживания. Камеры повсюду, как и охрана.

– Оставишь телефон дома. Вылезешь из окна спальни, а я тебя на тачке заберу. Поучаствуешь на моей.

– Ты доверишь мне ее… Свою малышу? Правда?

– Конечно. Ты отлично водишь.

Прежде чем отправиться на занятия, мы дождались Мию, и только втроем направились в класс. Я с нетерпением ждала окончания учебы, но именно этот день казался нескончаемым, как это обычно бывает перед грандиозным событием. На уроках я только и могла представлять грядущую тусовку, а все перемены болтала с Мией и Лиамом.

Мия принялась рассказывать о планах на выходные, а я старательно поддерживала с ней разговор, чтобы не выдать свое помешательство на лучшем друге. Конечно, подруга знала все мои мысли и чувства. С ней мы часто устраивали ночевки, обмениваясь секретами и глубокими тайнами.

И все было как обычно. До последнего урока. Лицо Лиама – обычно сияющее нахальной улыбкой, – было серым и остекленевшим. Таким я его видела лишь после очередных побоев его отца. Но даже тогда в его глазах тлел бунт. Сейчас – ничего. Только плоский, выцветший ужас.

Я хотела перехватить Лиама на выходе из школы, но он перехватил меня быстрее.

– Эли, послушай. Это серьезно… Твой отец… Ты знаешь, чем он занимается?

Мир накренился.

– Ресторанами, – выдавила я, и сама услышала, как глупо это прозвучало в напряженной тишине между нами. – Лиам, отпусти. Ты пугаешь меня.

Он не отпустил. Его лицо исказилось гримасой, будто ему физически больно.

– Он… – Слова вырывались с трудом, рвано, словно его тошнило ими. – Твой отец – наркоторговец.

Я хотела рассмеяться, сказать, что шутка очень смешная. Но лицо парня исказилось неподдельной болью. Во рту вмиг пересохло. Я попыталась дернуться, но его хватка была стальной.

– Хватит! – мой голос сорвался на визг. – Это дерьмо не смешно! Какие наркотики? Как ты вообще…

Он достал телефон. Мелькнуло фото. Размытый кадр, но я узнала отца. Его позу. Его часы. Он стоял над столом, заваленным аккуратными килограммами белого порошка. Не муки. Не сахара. Мозг отказывался складывать картинку. Это был монтаж. Подстава. Бред.

– Эли… файлы… – Он почти не дышал, его взгляд бегал по стене, по потолку, куда угодно, только не на меня. – С его компьютера… Это единственный способ тебя спасти. Всех вас.

Меня затрясло от злости. Это звучало как плохой шпионский боевик.

–Ты совсем офигел? Какие файлы? Ты думаешь, я поверю в эту хрень?

–Мой отец как брат твоему! Он пытается вытащить вас из этой ямы! Это единственный шанс!

Я ничего не понимала. Я не верила в сказанное. Я просто смотрела на Лиама, ожидая фразы на подобии: «Да я шучу».

Но он этого не сказал.

Я смотрела на него, на этого красивого, испуганного мальчика, и не видела в его глазах ни капли лжи. Только панику. И от этого становилось еще страшнее.

Я вырвала руку и убежала в машину к своему водителю-охраннику.

– Генри, поехали домой.

Я не могла усидеть на месте. В голове крутилась одна мысль: «Это ложь. Сейчас мама все опровергнет, и все закончится». Я ворвалась в дом.

– Мама! Ты где?!

– На кухне!

Я влетела туда и вцепилась в нее, как утопающий.

– Он врет, да? Лиам все врет? – выпалила я, захлебываясь слезами. – Про папу… про наркотики…

Она замерла. Ее лицо вытянулось, а в глазах появилась тревожная, чужая тень.

– С чего ты… это взяла? – голос у матери был тихим и каким-то хрупким.

– Лиам рассказал! Так это правда?! – я уже почти кричала, тряся ее за руку.

Мама молча повела меня в гостиную, усадила в кресло и налила какао. Руки у нее дрожали.

– Да, – она произнесла это слово так, будто оно обжигало ей губы. – Но твой отец… он просто запутался. Все наладится.

«Нет. Это неправда. Она лжет». Во мне все перевернулось.

– Наладится? – я засмеялась, и смех вышел горьким и истеричным. – Он же преступник! Почему ты ничего не сделала?!

– Эли, ты не понимаешь…

– Конечно не понимаю! – я вскочила и швырнула кружку об пол. Стекло разлетелось брызгами, а коричневая лужа растеклась по полу.

Я смотрела на этот хаос, на испуганное лицо матери, и меня вдруг затрясло от ужаса и стыда. Я развернулась и убежала в свою комнату, громко хлопнув дверью. И тогда уже разревелась по-настоящему, взахлеб, пока не опустошилась вся. И в этой пустоте осталась только одна, простая и страшная мысль: «Лиам сказал, что может помочь. Больше некому. Я пасу свою семью».

Наше время

– Элин, – вырвала меня из кошмара Вайолет своим теплым голосом, – если Вам тяжело говорить сейчас, мы можем поговорить об этом на следующем сеансе.

Голос психолога был как спасательный круг, брошенный в бурное море памяти. Я сделала резкий, судорожный вдох, словно вынырнув из-под воды. Пальцы впились в колени, пытаясь нащупать твердую почву настоящего.

«Я здесь. Сейчас. Мне двадцать три. Я не та глупая девчонка».

Но обман был слишком явным. Стены кабинета казались хлипкими, готовыми рухнуть и обнажить ту самую гостиную с неразожженным камином.

– Нет, – выдохнула я, и голос мой был чужим, сорванным. – Уже поздно останавливаться.

Я посмотрела на Вайолет, и впервые за все сеансы позволила ей увидеть не циничную эскортницу, не измотанную девушку, а того самого запуганного подростка, который до сих пор живет у меня внутри. Которого я не в силах выгнать из тела. Не в силах заткнуть его.

– Я ему поверила. Лиаму. Я украла у отца очень важные данные. Думала, что спасаю семью. – Горькая усмешка вырвалась у меня наружу. – Меня подставили. Мне испортили жизнь. Я не смогла закончить школу. Я не смогла пойти в колледж. А семейство предателей живёт свою лучшую жизнь. Они забрали у нас все. Все. Буквально все.

Я замолчала, давая Вайолет сложить пазл. Но она уже все поняла.

– И этот парень… Дин… – медленно начала она, и я кивнула, не давая ей договорить.

– Он не просто сталкер. Он – напоминание. Что за мной всегда кто-то наблюдает. Что меня всегда используют. Из-за него я снова чувствую себя беспомощной. И теряю контроль над собой и своей жизнью.

Я поднялась с кресла, чувствуя, как подкашиваются ноги. Но внутри больше не было паники.

Я посмотрела на разбитый экран телефона, где все еще была та самая фотография.

– Спасибо, Вайолет. На сегодня… на сегодня все.

Я вышла из кабинета, оставив за спиной тепло и безопасность. Но теперь я несла с собой не слепой ужас, а холодную ясность. От прошлого не сбежать. И от настоящего тоже. А, значит, пора что-то менять. Пора переставать быть жертвой. И пора взглянуть своему страху в глаза.

Вернувшись домой, я наткнулась на молчание. Рокси сидела на подоконнике, и в его свинцовом отражении ее лицо казалось высеченным изо льда. Воздух в прихожей был густым и горьким, словно я принесла с собой весь ядовитый смрад этого дня.

– Ты опоздала, – ее голос был ровным, без упрека, но в этой ровности таился укор. Острее, чем прямой выпад.

В горле застрял комок. Я забыла. Выбросила из головы свое обещание, как выкидываешь на помойку надоевшую, но дорогую безделушку. Мне так смертельно не хотелось никуда идти, что каждая клетка тела кричала от протеста. Но как объяснить это Ро? Мир криминала все еще табу.

– Да, – выдавила я, отводя взгляд. – Прости. Замоталась.

– Ничего. Собирайся быстрее. Еще успеем.

Ее легкость была пыткой. Она существовала в параллельной вселенной, где самые страшные проблемы – это опоздание на вечеринку. А я тащила за собой шлейф из грязи и страха.

– Ро, слушай… – я сделала последнюю, жалкую попытку отступить, голос сорвался.

Но она, закатив глаза с театральным вздохом, тут же перебила:

– Даже не начинай. Хватит киснуть в четырех стенах. Ты сгниешь тут, как овощ.

Ее пальцы впились в мои волосы, нежно и властно потрепав их. А затем она взяла меня за запястье – тем самым, на котором еще виднелись следы от наручников – и потянула за собой. Ее прикосновение обожгло, но я позволила ей тащить себя. И сделала то, что умела лучше всего – натянула на лицо улыбку, беззвучную маску благодарности за это насилие, которое называлось заботой.

Мы вошли в стрип-клуб, в котором я когда-то работала вместе с Рокси. Атмосфера здесь всегда была дружелюбной и тёплой, словно в читательском клубе. Только вместо книг – свежие сплетни. В гримёрке меня встретили с объятиями и возгласами: «Как же я скучала», которые заглушил шумный лай музыки. Басы отдавались болью в измученном мозгу, но я быстро выпила таблетку и начала готовиться к своему выступлению.

Со стороны донесся знакомый хриплый басок, прорезавший шум гримерки:

– Элин Роуз!

Я обернулась. Бэн. Не просто владелец клуба, а человек, чья рука когда-то вытащила меня со дна. Он дал мне не просто работу, а убежище. Позволял ночевать в своем кабинете, когда мне было некуда идти. Кормил, прикрывал от проблемных клиентов и никогда не задавал лишних вопросов. Его доброта была безусловной, а потому – подозрительной.

– Бэн! – мое тело среагировало быстрее мысли – я вскочила и бросилась к нему, уткнувшись лицом в пиджак, пахнущий дорогим табаком и одеколоном. – А ты раздался в животе.

Его хрипловатый смех был заразен. Его тяжелые ладони похлопали меня по спине, но уже через секунду он отстранил меня, чтобы окинуть оценивающим, деловым взглядом с головы до ног.

– Ну а ты только хорошеешь, – произнес он, и в его голосе зазвучали привычные нотки делового азарта. – Прямо звезда Голливуда. Слушай, нужна твоя помощь. Репер… Или не репер. Черт с ним. Договорись с ним. Уговори взять на съемки всех наших девочек, а не только избранных.

Я вздохнула, по-старому осуждающе покачав головой, но улыбка не сошла с лица – отработанный, почти дочерний жест.

– И с чего ты решил, что он меня послушает?

– Так он именно твой типаж искал. Если угодишь – точно согласится взять всех. Сможешь его обаять – он за тобой, как шелковый, пойдет. А за три дня съемок он отстегнет нам столько, что хватит на полгода вперед. Представляешь?

В горле встал ком. «Твой типаж». Эти слова прозвучали как приговор. Но я лишь покорно кивнула, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

– Ладно, – выдавила я. – Постараюсь.

– Вот и умница! – Он весело хлопнул в ладоши, и этот звук прозвучал как щелчок кнута, подгоняющий меня к выходу на арену. – Вперед, заряжай!

Давно я не надевала эту пошлую униформу. Бархат и стразы впивались в кожу, как иголки, напоминая о жизни, которую я пыталась похоронить. Было не просто неловко – было унизительно. Но ради Бэна, ради Рокси… Я готова была проглотить этот ком стыда. Готова была заставить свое тело двигаться.

Да, была. Ровно до того мгновения, пока дверь в кабинку не закрылась за мной, и я не встретилась взглядом с призраком.

Пронзительные карие глаза, в которых когда-то тонула, скользнули по мне с холодным, безразличным аппетитом. Взгляд, выхватывающий товар, а не душу. Его язык лениво провел по острому клыку – привычный жест хищника, ожидающего зрелища. От этой простой, животной гримасы во рту пересохло, а сердце замерло, слово его сжали в ледяном кулаке.

Я не могла сдвинуться с места. Ноги стали свинцовыми, вдавливая меня в липкий пол. Всё, что осталось от той ясности, что я унесла от Вайолет, рассыпалось в прах. Не осталось ни силы, ни гнева – только всепоглощающий ужас. Ужас от того, что он смотрит. Смотрит и не узнает.

– Имя? – его голос, знакомый до каждой интонации, прозвучал скучающе и высокомерно, отскакивая от стен, как пощечина.

Воздух застрял в легких. Мир сузился до щели.

– Рокси Стил.

Глава 3

Басы впивались в ребра, заставляя вибрировать не только пол, но и кости, выстукивая ритм того ада, в который я добровольно вошла. Стены кабинки, обтянутые дешевым бархатом, были не просто преградой – они были гранью между двумя вселенными. В одной – я, застывшая статуя с пляшущим под кожей нервным током. В другой – он. Запах секса, алкоголя и дорогого парфюма, которым он теперь душился, сплелся в удушливый коктейль, говорящий не о веселье, а о циничном потреблении.

Я ощущала все с болезненной, хирургической остротой. Каждая ворсинка на ковре, каждый блик на хромированном шесте, каждая микротрещина в лаковом покрытии дивана. Мозг, не в силах обработать главное – его лицо, – цеплялся за эти мелочи, как утопающий за соломинку.

– Чего ждешь? Время ограничено. – Его голос прозвучал как скрежет железа по стеклу. Он усмехнулся, и эта усмешка скользнула по моей коже ледяной волной. – Автограф дам, если заслужишь танцем.

Автограф. Внутренне я дико захохотала. Этот звук застрял где-то в пищеводе, превратившись в спазм. Да, конечно. Раньше я хранила его записки, брошенные на уроке через целый ряд. А теперь. Теперь должна была зарабатывать его росчерк. Жизнь выписала такой изощренный, такой порочный круг, что от его геометрии перехватывало дух.

Я представляла нашу встречу сотни раз. Это была моя ночная лихорадка, мой несбыточный кошмар. В этих фантазиях он рыдал у моих ног. Он оправдывался, путая слова. Он гордо проходил мимо. Но ни в одном, даже самом страшном сне, он не смотрел на меня так – взглядом, которым смотрят на вещь. На товар. В его глазах не было ни ненависти, ни узнавания, ни даже простого любопытства. Была лишь скучающая пресыщенность. Я была для него пустым местом, и это оказалось больнее любой ненависти.

Сознание отчаянно пыталось надеть спасительную, привычную маску. «Он просто клиент. Просто очередной распущенный мажор. Просто тело, просто работа». Но эти слова разбивались о память тела. О нервные окончания, которые помнили прикосновение этих рук – не покупное, а желанное. О мышечную память, хранившую его объятия. Я была расколота: в меня вселились две девушки. Одна – эскортница на вызове. Другая – восемнадцатилетняя дура, которую предали самым бесчеловечным образом. И сейчас вторая смотрела на первую с таким ужасом и стыдом, что хотелось выскрести себя изнутри.

Движения мои были топорными, деревянными. Я смотрела куда угодно – на бордовую стену, впиваясь в нее взглядом, как в икону; на сияющий шест, моля его ослепить меня; на потертый диванчик, представляя, как проваливаюсь сквозь него. Лишь бы не видеть его. Лишь бы не видеть, как тень моего палача танцует под похабную музыку.

И тогда прозвучала его просьба. Обыденная, циничная. Снять лифчик. И щит, который я с таким трудом выстраивала, рассыпался в прах.

Нет. Он не «просто клиент». Он – архитектор руин, в которых я теперь живу. Он – человек, который взял мою жизнь, перевернул ее, как перчатку, вытряхнул из нее все светлое и бросил под ноги. И он не смеет сидеть здесь, в этом узилище пошлости, с таким высокомерным спокойствием на своем проклятом, прекрасном лице.

– Лифчик сниму, если возьмешь всех девочек в свой клип, – мой голос прозвучал чужим, но в нем была сталь. Я отзеркалила его фразу, и это был мой первый, крошечный выстрел.

– Окей, без проблем. – Он рассмеялся. Этот смех, когда-то заставлявший меня таять, теперь вонзился в ребра осколками стекла. – Ты мне нравишься, Рокси Стил. Иди сюда.

Я подошла, как натренированный пудель. Улыбка застыла на моем лице маской из гипса. Я уселась, заглядывая в его карие глаза, застланные пеленой алкоголя и равнодушия. Их полная, абсолютная пустота была страшнее любой агрессии. Он не узнал. Не увидел в чертах «Рокси Стил» черт той девушки, чью душу он растоптал. Вблизи это осознание ударило с новой, нечеловеческой силой.

– Короче, смотри. Я беру всех, а ты сейчас мне отсосешь.

– Договор был только на лифчик.

– Ну, не. Не согласен… – его речь была сбивчивой, пьяной. – Маловато за те бабки, что я отвалю. Твои сиськи видел почти каждый, кто был здесь. А вот этими губами… – Он провел обжигающе горячим пальцем по моей губе.

Это прикосновение стало электрическим разрядом. По телу пробежала не просто дрожь – целая буря, смесь отвращения, гнева и старой, предательской памяти. Эти губы мечтали коснуться кожи этого человека.

А теперь он оценивал их, как оценивают производительность инструмента.

«Иди к черту». Фраза рванулась из груди, но уперлась в зубы. За нее вцепились образы: Рокси с ее сияющими глазами, Бэн с его отеческой ухмылкой. Я была на крючке их надежд.

– Я прекрасно чувствую, что ты только что трахался в этой кабинке. Может, сделаю тебе миньет после съёмок? – я пыталась торговаться, вернуть себе иллюзию контроля, но звучало это жалко и похабно.

– Хм, ну давай так. Забились. Зови своего босса, – сказал он, но как только я поднялась, готовая вырваться из этой удушающей кабинки, он схватил меня за руку. – Хотя, стой. Все-таки отсоси сейчас. И после съемок тоже.

В этот миг все обрушилось. Весы качнулись. На одной чаше – Рокси, Бэн, их мечты, мой долг. На другой – последние крупицы того, что когда-то было мной. То, что он еще не уничтожил до конца.

Отсосать человеку, который разрушил мою жизнь? Позволить ему использовать мое тело как плату за благополучие подруги? Нет. Цена была слишком высока. Внутри что-то щелкнуло – тихо и окончательно.

Я выбрала себя.

Резким движением я скинула его руку, будто стряхивая с себя ядовитую грязь.

– Исчезни.

Воздух в кабинке стал густым и безкислородным. Я уже не видела его блаженного, самодовольного лица. Я видела лишь пятно, расплывающееся в глазах от надвигающихся слез ярости и боли. Почему он? Почему он дышит этим воздухом, смеется, живет, а я вот здесь, в этом аду, который он для меня приготовил?

Сердце, вырвавшееся из клетки груди, колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Я вылетела за дверь, в оглушительный грохот клуба, но и он не мог заглушить гул в собственной голове. Я пыталась поймать воздух, но легкие отказывались работать.

И тогда чья-то чужая рука схватила меня за талию, потащила в сторону. Голос что-то говорил, навязчивый и прилипчивый. Но я не слышала слов. Музыка превратилась в сплошной давящий гул. Голоса слились в один адский хор. Стробоскопы, словно молоточки, били по зрачкам, выжигая сетчатку. Крепкая хватка не давала вырваться, впиваясь в плоть, и это было последней каплей.

Ноги подкосились, и мир резко ушел из-под ног.

Я не чувствовала удара о липкий пол. Не чувствовала боли в коленях. Я лишь ощутила, как что-то тяжелое и горячее подкатило к самому горлу, сдавив его мертвой хваткой. Это было сердце. Оно вернулось на место, но только для того, чтобы разорвать меня изнутри. В ушах стоял оглушительный звон, и в нем я поняла, что чувствует загнанный зверь, когда капкан наконец-то смыкается на его лапе. Последний бастион пал. Шесть лет я бежала, а он нашел меня здесь, на дне, и даже не потрудился узнать.

А дикие руки все пытались меня затащить куда-то, пытались поднять на ноги. Я же была, словно тряпичная кукла. Все проходящие мимо, обходили нас стороной. И никто не предложил мне свою помощь.

– Мистер, я заберу ее? Она немного не в себе, – услышала я голос, такой теплый и близкий. Такой светлый.

Рокси подняла меня на ноги и увела в гримерку. Она спрашивала меня о чем-то, но я не понимала, о чем. Слова проходили мимо меня. Они ускользали, словно тень, которую невозможно удержать.

Пять минут и стакан холодный воды мне потребовались, чтоб снова начать разбирать человеческую речь.

– Эли, что он с тобой сделал? – Заботливо спросила подруга, заключая в объятия.

– Ничего.

– Тогда что произошло?

– Ничего, – закричала я, желая, чтоб меня просто оставили в покое, но тут же пожалела. – Прости, Ро. Я пойду.

Не понимая, чьи вообще вещи надеваю, я выбежала из душного клуба на свежий воздух, замораживающий меня изнутри. Отчего-то я не могла сделать ни шага, опускаясь на порог входа для персонала. Дым сигареты стал надеждой на исцеление. Но его не пришло. Эта чертова злость не вытеснялись. Ее, дремлющую, пробудили словно дракона. И теперь этот дракон хотел сожрать все на своем пути, совсем забывая, что на выходе стоят лучшие охотники.

Томпсон. Наверняка это была его очередная атака. И я, разбитая, сломленная, ничего сделать с этим человеком не могла. Я – никто.

«Снег пошел», – сглотнув горечь табака, заметила я и улыбнулась небу. На щеках что-то леденело. Это были слезы, которым я не позволила пролиться в кабинке.

Сознание выдернули из липкой трясины сна. Голос Миранды в трубке был острым шилом, вонзившимся прямо в висок.

–Шесть вызовов.

Я мысленно перевернулась на другой бок, пытаясь уцепиться за остатки забытья, но тут же получила новый удар под дых.

–Так, смотри, завтра у тебя Дин Вуд в два часа дня. Без допуслуг. Потом три дня Лиам Томпсон…

Голос стал фоновым шумом, сквозь который пробились только эти два имени. Дин Вуд. Лиам Томпсон. Они столкнулись в моем сознании, как два айсберга в кромешной тьме. Один – с его стеной из моих украденных улыбок. Другой – с лицом, которое я когда-то любила до тошноты и которое стало маской моего предательства.

Истерический смешок сорвался с губ – короткий, сухой, похожий на лай. Истерический смешок сорвался с губ – короткий, сухой, похожий на лай. Это был звук ломающейся внутри пружины. Я вжала его обратно, и он застрял в горле колючим комом.

–Можешь отдать эти вызовы Анне или Патрисе?

–Надо обговорить с клиентами.

–Окей. Позвони, как обговоришь.

Я бросила телефон на подушку, как раскаленный уголь, и перевернулась, пытаясь найти позу, в которой тело не чувствовало бы себя грузом на дне морском. Не успело сознание снова поплыть, как телефон завибрировал, заставляя все внутренности сжаться в один тугой узел.

– Эли, оба отказали. Сказали, никаких замен.

Голос Миранды был ровным, как лезвие гильотины. В нем не было вопроса, было констатация факта: ты – винтик, и твое место предопределено.

–Откажи им. Им обоим. Скажи, что я занята.

–Сдурела? Мне не нужны проблемы. Что-то не устраивает – ищи себе другое агентство.

В горле встал ком. Готова ли я? Готова ли снова распластаться, как тряпка, позволить этим людям – одному с его больной одержимостью, другому с его холодным предательством – снова использовать мое тело как территорию для своих игр?

«Нет». – Словно щелчок, прозвучало внутри. Вчерашняя ясность из кабинета Вайолет, хрупкая, как первый лед, вдруг закалилась.

– Я увольняюсь.

Тишина в трубке была оглушительной. А внутри меня все пело. Это не было эйфорией. Это было чувство падения в пропасть, но с абсолютной уверенностью, что у меня за спиной выросли крылья.

– Чего?

– Я увольняюсь. – На этот раз голос не дрогнул. В нем звенела та самая сталь, что поселилась в моих костях.

Впервые за долгие месяцы я улыбнулась – не рабочей, натянутой улыбкой, а настоящей, горькой и освобождающей. Склизкое чувство – вечный спутник – отхлынуло, оставив после себя легкие мурашки, бегущие по рукам. Мне даже стало смешно – я представила лицо Миранды, ее идеальный маникюр, сжимающий телефон в бешенстве.

– Отлично. Отрабатываешь эту неделю и можешь быть свободна.

–Миранда! Я увольняюсь сейчас же. – В голосе появилась ледяная тишина, и она удивила даже меня саму. Это был голос другой женщины.

–Хм, нет.

–Да.

Я положила трубку. Тишина комнаты обрушилась на меня, но теперь она была не давящей, а звенящей.

«Они же не придут и насильно не отвезут?» – пронеслась паническая мысль. Я сглотнула. Горько. Но смех, что подкатывал к горлу, был уже иным – не истерическим, а почти торжествующим. Безумие? Возможно. Но это было мое, личное, выстраданное безумие.

На кухне пахло кофе. Рокси, закутанная в свой махровый халат, хохотала над сериалом, залившись румянцем. Этот звук был таким нормальным, таким прочным и земным, что я на мгновение застыла в дверном проеме, чувствуя, как острая, режущая зависть смешивается с щемящей благодарностью. Ее мир был так прост: смешная шутка, вкусный кофе, радость от новой роли в клипе. В ее мире не было стен из фотографий и призраков из прошлого.

– Доброе утро. Чего тебе не спится? – спросила я, и голос мой прозвучал хрипло от невысказанного.

Она не ответила, не отрываясь от экрана. И я тут же поняла – она не дуется. Она просто увлечена. В этом была вся Рокси. Она не таила обиды, она их просто не держала в себе. Они испарялись, как утренний туман.

– Ро, ну прости. Я не хотела на тебя кричать. Так вышло.

Она обернулась, и ее лицо озарила такая широкая, бесхитростная улыбка, что у меня заныло сердце.

–Да ладно тебе! Я уже забыла. – Ее способность жить настоящим моментом была для меня одновременно спасательным кругом и доказательством, что я сама сломана безвозвратно. Мы жили в параллельных реальностях, и лишь ее доброта была тем тоннелем, что связывал их.

– Слушай, по новостям видела… Алек Хилл. Кто он такой?

Кровь отлынула от лица. Я упёрлась взглядом в подругу, не в силах понять, откуда она узнала это имя.

– Ты его знаешь?

– Нет. По телеку показали, что ты устроила скандал с владельцем сети ресторанов Алеком Хиллом. Что случилось? – Склонила Рокси голову, отставляя свой стакан подальше.

Ресторанов. Тех самых, что должны были перейти мне по наследству. В подполье которых отец разработал инновационный наркотик. Тот самый наркотик, что стал причиной смерти нашей семьи. Теперь эти рестораны принадлежали Хиллу.

И я просто замерла. Рот не открывался. Слова не выходили, как бы я ни пыталась начать шевелить языком.

– Что? – Только и выдавалось из груди.

Я судорожно открыла новостную ленту в браузере. И там стояла я. Жалкая. Ошарашенная. С глубоким декольте и без капли достоинства. Комментарии бились в голове, словно ложка по кастрюле. Шумно и пронзительно. Никто не поддержал меня. Каждый верил, что «очередная шлюха просто захотела испортить репутацию влиятельному человеку». Но теперь скандал с агентством мне не грозил. Лишь окружающие время от времени будут тыкать мне в лицо своими упреками. И то маловероятно. Цель крылась гораздо глубже.

– Эл, ты в порядке? – Подскочила с дивана Рокси, схватив меня за плечи. – Эл!

– Да. Да, все хорошо. Просто поскандалили. Ничего особенного.

И подруга поверила. Она верила каждому моему слову. Ее эгоизм и беззаботность не позволяли долго думать о скрытых проблемах других. Пока они не на поверхности, она не заметит горе или страдание другого человека. Даже если с этим человеком она прожила пять лет под одной крышей.

– Ну ладно, тогда слушай. Не знаю, что ты вчера наговорила тому красавчику, – она запрыгала на диване от восторга, – но он сказал, что я ему дико понравилась! Берет в клип! И всех наших девчонок! Ты мой талисман удачи!

Она не знала, чего мне стоило выдержать взгляд тех карих глаз. Не видела, как ее же именем сжималось в комок то, что когда-то было мной. Она видела только результат: ее мечта сбылась. И в ее простодушной радости не было ничего, кроме чистой, искренней благодарности.

– Кстати, а что с тобой вчера произошло? – спросила она, наливая мне кофе. – Это же не из-за того мужика?

Я взяла чашку, чувствуя, как тепло проникает в озябшие пальцы.

–Это он, Рокси. Это… Томпсон. Лиам Томпсон.

Она замерла с кофейником в руке, ее глаза округлились от неподдельного шока.

–Стой… Тот мужик?

–Что? Нет, – я с горькой усмешкой покачала головой. – Этот исполнитель, который набирает девочек. Это он.

–То есть этот красавчик, – она медленно поставила кофейник, – на самом деле… последний урод? Ну что за несправедливость! – Она плюхнулась на место, и на ее лице расцвела такая комическая, нарочитая обида, что я невольно рассмеялась. Она делала это для меня. Чтобы отвлечь. Чтобы рассмешить. Чтобы вернуть в ее простой и понятный мир.

– Угу, – я сделала глоток кофе. Он показался мне пеплом.

–Он узнал тебя?

–Нет. Я назвалась твоим именем.

Ее лицо озарилось хитрой, почти детской ухмылкой.

–Гениально! Вот же кусок…

–Ро, – я нервно рассмеялась, поджимая под себя ноги. – Черт с ним. Просто снимись в его клипе и заработай денег.

–Ты уверена? – в ее голосе вдруг прозвучала тревога. Искренняя, глубокая. Она готова была отказаться от своей мечты, от безграничной любви к себе, если мне это причиняло боль.

Этот простой, незамысловатый жест верности растрогал меня до слез, которые я тут же проглотила.

–Абсолютно. Более того… Он вызвал меня. Поэтому ты нужна мне на этих съемках.

–Что? – ее возмущение было мгновенным и жарким, как вспышка. – Да он вообще охренел?! Это просто отвратительно! У него вообще есть чувство стыда?

–Не думаю, – я пожала плечами, и странное спокойствие накатило на меня. С ней рядом все казалось возможным. Даже противостояние призракам.

Она выругалась, взглянула на часы и подскочила, как ужаленная.

–Черт, я опаздываю! Эл, мы вечером все обсудим, хорошо? С ним разберемся!

–Да, конечно, – я кивнула.

Она вылетела из кухни, бросив на бегу: «Люблю тебя!», и дверь захлопнулась. Грохот отозвался в тишине, оставив меня в одиночестве. Но сейчас оно казалось терпимым. Потому что в нем, как далекий, но неизменный маяк, светилась ее простая и крепкая душа. И этот свет был сильнее любой моей тьмы.

Телефон завибрировал, и этот визжащий звук пробил тишину кухни, словно дрелью по стеклу. Не номер, а неизвестный. Снова. Сердце, только что успокоившееся после утра с Рокси, снова сорвалось с места, дико заколотившись где-то в основании горла. Еще одна фотография. Мой порог. И на нем – розовый пакет, кричаще-нелепый, как клоун на похоронах.

«Элачка, эта мой падарак для тибя».

Сообщение, написанное с нарочито-идиотскими ошибками, вызвало не страх, а приступ тошнотворной ярости. Это была пытка. Медленная, изощренная. Кто-то играл со мной, как кошка с мышью, считая меня полной дурой.

«Дин, – прошипела я сквозь стиснутые зубы, впиваясь ногтями в столешницу. – Думаешь, этот дешевый фарс кого-то обманет? Я знаю. Это ты».

Я рванула к окну, резко дернув штору. Шторы. Солнце слепило, отражаясь от снега, но улица была пустынна. Ни души. Только старый сосед напротив копался в гараже. Обыденная, предательская нормальность, за которой скрывался кошмар.

Дверь открылась с глухим стуком. Я не вышла, а застыла на пороге, сканируя пространство. Воздух был холодным и колючим. Пакет лежал там, где его сняли на фото. Внутри – уродливый плюшевый медведь с стеклянными пуговицами вместо глаз и дешевый парфюм, от которого запершило в носу даже на расстоянии. Но не это заставило кровь стынуть в жилах.

Тень. От лиственницы в моем же саду падала одна тень. Но чуть в стороне, притворяясь частью рисунка снега, лежала вторая – более тонкая, вытянутая. Человеческая. Кто-то стоял там. Прятался. И наблюдал. Сейчас, в этот самый момент, чьи-то глаза, полные Бог знает чего, были устремлены на меня, на мой дом, на мой порог.

Я захлопнула дверь с такой силой, что звонко звякнул стеклянный витраж. Замок щелкнул, но это не принесло облегчения. Замок не мог защитить от этого всевидящего, незримого присутствия. Пальцы дрожали, срываясь с кнопок телефона.

– Немедленно приезжайте! – мой голос прозвучал чужим, сдавленным. – И записи с камер! Все, за последний час!

Бросив трубку, я прислонилась спиной к холодной стене, пытаясь загнать обратно в легкие воздух, который стал густым, как сироп, и не хотел поступать в кровь. Легкость, которую подарила Рокси, растворилась без следа, оставив после себя вакуум, заполненный липким, первобытным страхом.

«Ждать? Как загнанное животное в клетке? Нет. Я не позволю».

Крадучись, как вор в собственном доме, я двинулась в комнату-спа, из окна которой был виден весь сад. Сердце колотилось, отдаваясь в висках оглушительным боем барабанов. Я приникла к стеклу, затаив дыхание.

Никого. Только следы. Два ряда – к дереву и обратно. И эти следы кричали о наглом, безнаказанном вторжении громче любого крика.

«Только спокойствие, – пыталась я вдохнуть сама в себя эту ложь. – Дыши. Все хорошо. Ты в безопасности».

Но это не работало. Разум твердил одно, а все мое тело, каждая клетка, пронизанная инстинктом выживания, выло от ужаса.

Когда приехала охрана, в их глазах я прочитала лишь скучную рутину. Они осмотрели пакет, кивнули в сторону следов.

– Мисс, мы все проверили. Это был курьер. Бани Питт. Добрый малый, безобидный. Просто… отсталый в развитии. Бывают у него причуды.

«Причуды? – внутри меня что-то оборвалось. – Поддельные документы, значит? Отлично сыграно, „Бани Питт“».

Но когда я увидела запись с камер, по спине пробежал ледяной пот. Косолапая походка, грузная фигура. Это был не Дин. Совсем не он. Значит, их было двое? А может, трое? Кто этот человек? Что ему нужно? И какую игру ведет Дин со своей стеной из фотографий? Они оба работают на Томпсона? Эта мысль, сплетающая все нити в один смертоносный клубок, сдавила горло.

– Мисс, вы же понимаете, что для передачи в полицию нет ни единого основания? – его голос был апофеозом безразличия.

– Да, – выдавила я.

«Он просто оставил подарок и спрятался. Ничего страшного. Абсолютно ничего», – твердила я себе, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Но это была ложь. Страх стоял за моим плечом, его ледяное дыхание обжигало шею. Он шептал, кричал, требовал спасаться.

Если закон бессилен, если стены моего дома прозрачны для этих тварей, значит, защищаться придется самой.

Звонок в службу безопасности был отчаянной попыткой вернуть себе иллюзию контроля.

– Ко всем углам. Камеры. Сигнализацию. Немедленно.

– Наши специалисты будут через два дня, – прозвучал сладкий, запрограммированный голос в трубке.

Два дня. Сорок восемь часов в этой стеклянной ловушке, где за каждым деревом может таиться чья-то тень. С охраняемой территорией, которая оказалась мыльным пузырем. Это было не смешно. Это был приговор.

И тогда страх, доведенный до точки кипения, внезапно переродился. Он не исчез – он кристаллизовался, затвердел в груди черной, обжигающей глыбой чистейшей, беспощадной ярости. Яростное, немое рычание вырвалось из моей груди.

Неужели так сложно? Неужели в этом мире нельзя просто запереть дверь и быть в безопасности? Неужели за каждый глоток спокойствия нужно платить такой кровью, таким унижением, такой вот, вот этой вот дикой, всепоглощающей злобой?

Я стояла посреди своей кухни, в своем дорогом, прекрасном доме, который в одночасье стал полем боя, и вся моя сущность, измотанная, истерзанная, сжалась в один стальной кулак. Хватит. С меня хватит.

Спустя пару часов, когда адреналин выгорел, меня накрыло с новой силой. Я сидела на кухне и чувствовала, как по стенам ползет серая, липкая паутина отчаяния.

Сталкер. Томпсон. Миранда.

Для начала стоило разобраться хоть с одной проблемой. С агентством.

Рука сама потянулась к телефону. Не чтобы жаловаться. А чтобы услышать голос, который знал меня до того, как я сломалась.

–Булочка, – ее голос в трубке был как плед в холодный день. – Заедешь за мой или мне приехать?

Она все поняла без слов. Как всегда.

– Заеду.

Машина всегда была моим коконом, убежищем. Я вела ее почти на автомате, пока городские пейзажи за стеклом сливались в серую размытую полосу. «Уехать бы», – пронеслось в голове призрачной мыслью. Просто исчезнуть. Но я ехала за Мией, за своим якорем.

Дверца машины распахнулась, впустив вихрь морозного воздуха и знакомый, успокаивающий аромат ее духов. – Эли! – Мия влетела на сиденье, и ее объятие было не просто быстрым – оно было спасательным кругом, брошенным в бушующее море моего отчаяния. Кратким, до боли крепким. Никаких слов. Она всегда читала мою душу по глазам, и сейчас в ее взгляде я видела не жалость, а готовность к бою.

– Закинем вещи и поедем? – мой голос прозвучал сипло, будто я прошла сквозь песчаную бурю.

– Конечно. – Она откинулась на сиденье, и мы поехали. Тишина в салоне не была пустой – она была насыщенной, плотной, как ткань, сотканная из лет дружбы и взаимного понимания. Это было мое единственное прибежище.

– Не жалеешь, что ушла? – спросила я, вцепившись в руль, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Вопрос висел в воздухе, тяжелый и риторический.

Она не ответила сразу, дав ему прочувствоваться.

– Ни секунды, – выдохнула она наконец, и в этих двух словах была сталь, которой так не хватало моей сломленной воле. – И мое мнение все еще неизменно. Беги, Эли. Пока не стало поздно. Это не «элита», – она с силой, почти с яростью, показала кавычки в воздухе, – это скотобойня. Красивая, пахнущая деньгами, но скотобойня.

Ее слова, будто раскаленный гвоздь, вошли в самое нутро. Я сглотнула подкативший к горлу горький ком.

– Я… я уже решила. Ушла. Сегодня.

Мия резко повернулась ко мне, и салон наполнился оглушительной тишиной, взрывной волной от сказанного.

– Правда? – ее шепот был похож на выдох утопающего, увидевшего землю.

– Угу, – кивнула я, сворачивая к приюту. Попытка улыбнуться превратилась в болезненную гримасу. – Я быстро. Забегу к Вики. Потом поговорим.

И вот оно – мое личное солнце, пробивающееся сквозь тучи. Вики прыгала на пороге, ее маленькая фигурка излучала столько энергии, что казалось, она вот-вот взлетит.

– Эли, Эли! Привет!

Ее голосок, чистый и звенящий, был единственным лекарством, способным растопить лед в моей груди. Я присела перед ней, и весь мир сузился до сияющих, доверчивых глаз и улыбки с дырочками от выпавших зубов.

– Привет, зайка моя, – мой голос наконец смягчился, став своим. – Смотри, что я тебе принесла. – Я протянула ей отдельный пакетик, и сердце сжалось от счастья, когда ее лицо озарилось восторгом.

– Вау! Я так-так долго о ней мечтала! – она прошепелявила, вжимая в грудь новую куклу. Ее маленькие ручонки обвили мою шею в крепком, липком от конфеты объятии. И тут в горле запершило, а глаза наполнились предательскими слезами. Это была та самая, единственная нежность в моей жизни, которая ничего не требовала взамен. Которая любила просто так.

– А я тебе рисунок нарисовала! – она протянула смятый листок. – Это мы с тобой. А сзади – наш домик.

Я улыбнулась, внимательно рассматривая рисунок. Обычный, детский, но в углу затаилась корявая надпись: «Когда станет плохо, расскажи всему миру» и подпись под самим домом: «Наш домик». И эти слова были не изречением ребенка, а чем-то более глубоким.

– А это что значит? – спросила я, и внутри все сжалось в ледяной комок.

– Это тетя вчера посоветовала написать. Говорит, нельзя держать все в себе.

По моей спине пробежала ледяная игла. Тетя? Неужели… его люди? Они добрались и сюда? До самого святого?

– Вики, а это кто? В окне, – я ткнула пальцем в нарисованного человечка.

– А это папа.

– Тоже тётенька посоветовала нарисовать? – я натянула улыбку, чувствуя, как по коже ползет липкий, тошнотворный холод.

– Да.

– Какая прелесть, – выдавила я, и улыбка застыла на лице маской. – Поставлю в рамку.

Внутри приюта на меня обрушился привычный хаос – крики, смех, десятки вопросов. Я раздавала подарки, автоматически улыбалась, гладила детские головы, а сама чувствовала, как пол уходит из-под ног. Поймав взгляд заведующей, миссис Бин, я подошла, показывая рисунок.

– Кто эта женщина? Та, что вчера приходила? – в голосе прозвучала запинка.

Миссис Бин, милая и ничего не подозревающая, лишь удивленно покачала головой.

– Кроме семьи, забиравшей Кэтти, никого не было. Может, она и посоветовала? Очень хороший совет, между прочим. Нашим детям важно учиться доверять.

Я кивнула, делая вид, что успокоилась. Но внутри все кричало. Слишком большое совпадение. Слишком.

Передав деньги для приюта, я вернулась в машину, Мия сразу все поняла. Ее взгляд был тяжелым и знающим.

–Итак, ты решила уйти, – констатировала она. Не вопрос, а факт.

–Да, – я тронула с места. Голос звучал чужим. – И отказала Миранде в шести выездах на эту неделю.

Мия посмотрела на меня с таким сочувствием, что мне стало физически больно.

– Булочка, ты же не собираешься просто не явиться? – в ее голосе была мольба.

– Собираюсь.

– Черт, Эли… – она с силой провела рукой по лицу, словно пытаясь стереть ужас. – Это не просто плохо. Это самоубийство.

– Да что они могут? – в моем голосе прозвучала надрывная, детская надежда. – Миранда же просто менеджер!

Я была в этом так уверена. Пока не увидела, как белеют костяшки ее сжатых пальцев.

– Нет, не просто, – ее голос стал тихим и страшным. – Агентство крышуется Кимом. А ты – его чертова любимица. Позвони и соглашайся. Сейчас же.

– Что? Он что, не просто важный клиент? – во мне все похолодело.

– Эли, ты вообще хоть что-то пыталась разузнать об этом агентстве? – в ее вопросе прозвучало не упрек, а отчаяние.

И я промолчала. Промолчала, потому что никогда не пыталась. Мне было страшно знать. Я просто работала, закрыв глаза на реальность.

– Что они с тобой сделали? – наконец выдавила я.

– Все, – ее слово прозвучало как похоронный колокол. – Все мои счета арестовали. За «незаконное получение средств». Потом были штрафы по налогам. Потом – иск. Они засудили меня до нитки, Эли. Я год выплачивала долги. Год.

Тишина в салоне стала густой, как смола, давящей на барабанные перепонки. Я слышала, как бешено колотится мое сердце, вырываясь из груди. Мы обе знали, почему она молчала все эти годы. Потому что я, в своем слепом отчаянии, полезла бы в петлю, чтобы ей помочь. А она… она берегла меня. Берегла, пока саму ее методично уничтожали.

И я поняла, что подруга не шутит. Словно в подтверждение ее слов, мне пришло исковое заявление от адвоката агентства. А что я могла? Лишиться всех денег, что зарабатывала почти пять лет? Снова упасть на дно ямы, из которой так долго вылезала, терзая свое тело? Облегчение, что сопровождало меня весь день, исчезло за один момент. Слизь. Снова она вернула свои владения. Лишь ледяная маска осталась на моем лице, не показывая ни капли разочарования или ужаса. Я просто осознала всю безысходность, словно муха в паутине.

–Слушаю, – ее голос был сладким, как сироп, и ядовитым, как цианид.

–Я… все поняла. Шесть клиентов, и я свободна? Без судов?

–Да, Элин. Первый – завтра, Дин Вуд. Не опаздывай.

Она положила трубку. Я свернула на обочину и уткнулась лбом в руль. Мир плыл.

Рука Мии легла на мое запястье, ее пальцы нащупали пульс.

–Все в порядке? – ее голос был тихим.

–Да. Шесть дней, и я свободна.

Почему же тогда у меня внутри было так, будто меня заживо хоронят? Казалось, судьба решила надо мной открыто смеяться, проверяя на прочность. Новый год не принес за собой ничего хорошего. Только новых проблем. Даже рядом с подругой я не могла забыть о том, что творилось в моей жизни.

– Булочка, – погладила меня по спине Мия, заключая в объятия и согревая своим теплом. – Все хорошо.

– Эли… – в трубке послышался ее голос, влажный, заплетающийся, пьяный до потери пульса. – Я в хлам… Забери меня, прошу…

Холодная струя страха пробежала по моему позвоночнику.

– Ро, ты где? – мой собственный голос прозвучал резко, почти по-командирски.

– В «Хэли Бэли»… – она простонала, и связь оборвалась.

В груди что-то упало и разбилось. Рокси. Моя беззаботная, сияющая Рокси, которая всегда была маяком. И сейчас она там, одна, беспомощная, в этом змеином клубке. Мой собственный ужас, мои паранойи и призраки – все это в один миг смялось, отодвинулось куда-то на задворки сознания, уступая место единственной, кристально ясной и жгучей цели: достать ее. Спасти.

Я резко повернулась к Мие, и она, увидев мое лицо, поняла все без слов.

– Поможешь забрать Рокси? – в моем вопросе не было просьбы. Это было заявление.

– Конечно, – ее ответ прозвучал так же быстро и четко. – Что случилось?

– Сама не знаю. Но что-то плохое.

Я выжала педаль газа в пол. Машина рванула с места, с визгом врезаясь в ночь. Городские огни слились в сплошные огненные полосы. Сердце колотилось в такт оборотам двигателя, отчаянно стуча «жива-жива-жива». Два раза я проносилась на красный, заставляя таксистов давить по тормозам и орать что-то вслед. Один раз мы вильнули между двумя фурами, и Мия вскрикнула, впившись пальцами в панель. Но я не сбавляла скорость. В критические моменты мое тело и рефлексы всегда действовали на опережение, пока разум цеплялся за обрывки паники.

Затормозив с визгом шин прямо у входа, мы выпрыгнули из машины и бросились к двери, где стояла непробиваемая стена из мышц в черном костюме.

– Там моя подруга! Ей плохо! Пустите! – мой голос сорвался на визгливый, почти звериный крик, в котором смешались все оттенки паники. Каждая клетка тела требовала проломить эту дверь, пройти сквозь этого человека. Готова была вцепиться ему в лицо, лишь бы он убрался с дороги.

Охранник лениво окинул нас уставшим взглядом, будто мы были назойливыми мухами.

– Да-да, конечно. Сегодня все так говорят, – он тягуче протянул слова, осматривая наши простые пуховики и джинсы с нескрываемым презрением. – Но другие хотя бы приоделись. Серьезно?

В его тоне было столько ядовитого высокомерия, что у меня перехватило дыхание.

– В смысле? – выдавила я, чувствуя, как по лицу разливается жар от ярости и бессилия. – Это же общедоступное заведение! Нет, разве?

Он просто проигнорировал меня, отвернувшись. Этот жест, это полное игнорирование нашего отчаяния, было хуже любой грубости. Он не просто не пускал – он стирал нас в порошок.

– Чувак, свали, – резко бросила Мия, ее терпение лопнуло. Она рванулась вперед, но охранник железной хваткой впился ей в плечо.

– Это закрытое мероприятие, девушки. Прошу вас уйти, – его голос стал низким и опасным.

– Позовите организатора! – потребовала я, все еще пытаясь действовать в рамках какого-то подобия логики.

– Автограф хотите попросить? – он усмехнулся, и эта усмешка резанула по нервам, как стекло.

– Да что ты несешь?! – прорычала Мия, с силой вырывая руку. – Что там за звезда такая, что даже войти нельзя?!

Охранник наклонился вперед, и на его лице появилась ухмылка человека, сообщающего сакральное знание.

– Серьезно, не знали? Лиам Томпсон.

Имя прозвучало не громко, а тихо, но оно ударило с такой силой, что земля ушла из-под ног. В ушах зазвенело. В висках застучало. Весь воздух вокруг стал густым и бескислородным.

Лиам Томпсон.

Не просто тень прошлого. Не случайное совпадение. Он был здесь. И Рокси была там, у него в лапах. Это не было несчастным случаем. Это была расставленная ловушка, и мы, как идиотки, сами в нее примчались.

Город-миллионник внезапно сжался до размеров этой проклятой двери. Весь этот безумный мир, со всеми его Алеками Хиллами, Динами Вудами и сталкерами, внезапно обрел свой эпицентр, свою черную дыру. И она была здесь. И она носила его имя.

Похолодевшими пальцами я до боли сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль вернула к реальности. Острую, ясную, леденящую.

Я выпрямилась во весь рост, и мой взгляд, тяжелый и безразличный, встретился с взглядом охранника.

– Скажите, – мой голос прозвучал тихо, но с такой стальной холодностью, что его ухмылка наконец сползла с лица, – что пришла Элин Роуз.

Пара секунд, и мы уже внутри. Музыка била по ушам, стробоскопы резали глаза. В этом хаосе я сразу увидела его. Он стоял, прислонившись к стене, в окружении девушек и парней, и смотрел прямо на меня. Но он волновал меня в последнюю очередь.

– Привет, – словно лис, подкрался этот недоумок ко мне.

– Где Рокси? – Строго спросила я, сразу отметая его неуместный флирт.

– Даже не поздороваешься, Эли? – Он все еще произносил мое имя не так, как другие, ставя ударение на последнюю букву. Черт. Почему я все ещё обращала на такое внимание?

– Где она?

Он повел нас через ад. Тела, сплетенные в немыслимых позах, запах пота, алкоголя и чего-то химического. Я шла, чувствуя, как по коже бегут мурашки, а локоть Мии был твердой точкой опоры в этом безумии.

Рокси лежала на диване в лаунж-зоне, без сознания, бледная.

–Ро, – я тронула ее за плечо, пытаясь скрыть дрожь в пальцах. – Просыпайся.

Она что-то пробормотала, ее взгляд был мутным и невидящим.

– Говнюк, что ты ей подмешал? Она не из тех, кто употребляет, – прошипела Мия, угрожающе надвигаясь на Лиама.

– Я – ничего. За других говорить не могу.

– Вставай, идем в туалет.

Она снова промычала нечто нечленораздельно. Я постаралась поднять ее, но то было бесполезно. Она не могла даже опереться на ноги.

– Я отнесу.

– Не трогай ее! – Нервно рявкнула я. – Рокси, ну же, прошу тебя.

Лиам мягко подвинул меня и понес Ро в туалет, где я помогла ей промыть желудок и успела поймать, когда она едва не упала головой в грязный унитаз.

– Милая, надо было идти с тобой. Прости, – шептала я, поглаживая Рокси по темным волосам. – Поехали домой.

Мы с Мией подхватили нашу подругу под руки и повели, а точнее поволокли в машину. Уложив ее на заднее сиденье, я ощутила за спиной чье-то присутствие. Нет, не чье-то. Совершенно точно это был Лиам, которого я даже спустя шесть лет могла отличить от других по одному лишь ритму дыхания и аромату его любимых нот в парфюме.

– Мы можем поговорить?

– Нет. И впредь не подходи ко мне даже в купленное тобой время.

И мы уехали. Всю дорогу меня трясло. От страха за Рокси. От ненависти к Томпсонам. От бессилия перед Мирандой.

–Останешься?

–Конечно. Чай?

–Да, – кивнула я. – Посиди с ней.

На кухне я стояла, уставившись на кипящий чайник, и пыталась собрать осколки себя в нечто целое. Не получалось. Я принесла чай, и мы сидели рядом со спящей Рокси, говоря о всяких легких глупостях, избегая серьезных тем. Не потому, что боялись, а потому, что в ту ночь нам было нужно просто быть – вместе, в тишине, под защитой старой, как мир, дружбы. И этого было достаточно, чтобы дышать.

Рокси открыла глаза ровно в семь утра, словно в ее голове встроен безупречный швейцарский механизм. Я всегда завидовала этим внутренним часам, которые работали даже после химической атаки на ее организм. Она медленно, словно под водой, перевела на нас взгляд, и на ее лице не было ни тени удивления – лишь тупая, всепоглощающая апатия.

– Мне так плохо, – ее голос был хриплым шепотом, будто горло протерли наждачной бумагой.

– Еще бы, – не удержалась я, и в моем голосе прозвучала не просто усталость, а горькая, накипевшая за ночь обида. – Сколько раз я тебе говорила не брать ничего от незнакомцев?

– Да, я тоже это тебе говорила, – Мия скрестила руки на груди, и в ее тоне была не просто поддержка, а солидарность в этом бессильном гневе.

– Он был таким красавчиком! – в голосе Рокси прорвалась надрывная нота, смесь восторга и отвращения. – Я не могла ему ни в чем отказать. Эти черные волосы, черные глаза…

– Ро, он вообще-то тебя наркотой напичкал, а ты его восхваляешь? – Мия резко поднялась и уселась на край ее «кровати принцессы», впиваясь в подругу испепеляющим взглядом. – Тебя еще не отпустило, что ли? Ты в своем уме?

– Все нормально, – Рокси бессильно махнула рукой, и этот жест вызывал щемящую жалость. – Просто я давно таких парней не встречала. Жаль, что он оказался мудаком.

– Самосохранение на высоте… – я с силой провела рукой по лицу, чувствуя, как накатывает волна бессильной ярости. – Удивляюсь, как ты дожила до своих двадцати двух.

Ро с трудом повернулась на спину, пытаясь приподняться, и это простое действие далось ей с таким трудом, что у меня сжалось сердце.

– Что ты вообще забыла на вечеринке Томпсона? – вопрос вырвался у меня тихо, но в нем был весь мой страх, вся накипевшая за последние дни паранойя. Это был не упрек. Это была мольба – дай хоть какое-то разумное объяснение, скажи, что это не та ловушка, в которую я мысленно уже тебя поместила.

– Я не знала, что это его вечеринка, – она ответила так просто, так искренне, что стало еще страшнее. – Девчонки позвали… Таблеточку от головы, пожалуйста.

Я молча протянула ей воду и таблетку, которую загодя положила в карман. Знала. Заранее знала, в каком состоянии она будет, и от этого осознания в горле вставал ком. Мы всегда убираем последствия ее безрассудства.

– Больше я не пью, – прошептала она, глотая таблетку. – И до конца года никаких тусовок. Клянусь.

– Ага, – Мия язвительно фыркнула, но в ее глазах читалась та же усталая тревога. – А завтра уже на следующей вечеринке будешь принимать напитки от очередного красавчика.

Мы разошлись по комнатам, чтобы поспать. Я зашторила окна, превратив комнату в подобие склепа, и улеглась в постель. Но сон не шел. Он был миражом. За окном занимался новый день, который должен был привести меня к нему. К Дину. До встречи оставалось всего ничего, и я позволила себе проспать лишь до часа дня, проснувшись в состоянии, в тысячу раз худшем, чем-то, в котором ложилась. Каждая клетка тела кричала о перегрузе, ум умолял о пощаде, но время – безжалостный надсмотрщик – тянуло меня с постели, к шкафу, к гриму. К маске.

К Дин Вуду я взяла перцовый баллончик. Маленький, холодный, умещающийся в ладони цилиндрик, ставший символом моей новой, жалкой решительности противостоять своим врагам. Раньше я полагалась на протоколы агентства. Теперь – только на него.

В этот раз мне не хотелось проклинать небоскребы. Я молилась, чтобы лифт не останавливался. Чтобы он унес меня куда-нибудь в стратосферу, подальше от этой реальности. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Каждый шаг по коридору отдавался эхом в пустоте внутри.

Я позвонила. Дверь открылась почти мгновенно, словно он ждал за ней. Он стоял с румянцем на щеках, но сегодня этот румянец казался мне не стеснением, а знаком возбуждения хищника, чувствующего приближение добычи.

–Привет, – он неловко махнул рукой, и этот жест, такой неуклюжий, бесконечно раздражал. Игра. Все это была игра.

–День добрый. Не ожидала, что ты вновь захочешь провести время со мной. – Голос мой прозвучал на удивление ровно.

Дин проводил меня за стол, на котором в этот раз стояла аппетитная на вид еда, причем наверняка из хорошего ресторана.

«Наверняка отравлена. Либо снотворное подмешал», – первая мысль была именно такой.

По центру в вазе стоял небольшой букет пионов. Я совершенно не понимала, что вообще происходит, но его стиль точно не сочетался с плюшевой игрушкой и дешёвым парфюмом, что были поставлены на мой порог. Либо он хотел, чтоб я так думала.

– Элин, я не знаю… – Дин запнулся. – Ты видела те фотографии, да?

«И какой здесь правильный ответ? Стоит ли мне лгать? Или пора начать разъяснять ситуацию?».

Внутри боролись два голоса. Один, холодный и циничный, приказывал молчать. Другой, истерзанный и испуганный, выл от бессилия и молил о ясности. Я устала бояться. Устала от этой войны на два фронта – с миром и с самой собой.

– Да. – Это слово вырвалось тихим, но четким выстрелом.

Он склонил голову, и в его позе была уничижительная покорность.

–Понимаешь, я давно влюблен в тебя. Ещё со школы. И это не то…

–Мне плевать. – голос сорвался, зазвучал хрипло и резко. – Это чертовски странно. И ненормально.

Он поджал губы, наклонив голову еще ниже.

«Игра».

–Да, я понимаю. Ты не должна была этого видеть.

Его слова сработали в моем мозгу как спусковой крючок. «Не должна была видеть». Угроза. Прямая угроза. Терять было нечего. Я решила спровоцировать его, вывести на чистую воду. Как Алек Хилл выводил меня.

–Это твоих рук дело? – я показала ему на телефоне фотографию агентства и порога моего дома. Пальцы под столом сжимали баллончик так, что кости белели. Мое единственное оружие. Жалкое, но единственное.

– Что? – он поднял на меня взгляд, и в его глазах читалось неподдельное недоумение.

«Врёт».

–Дин, что ты на самом деле хочешь от меня? Тебя прислал Томпсон? – Руки затряслись, выдав всю мою ненавистную слабость. Мир, который я выстраивала по кирпичику все эти годы, рушился на глазах, и я была не инженером, а жалким прорабом на развалинах собственной жизни. Я делала первые шаги к свободе и чувствовала, как проваливаюсь в пропасть. Но я должна была верить, что смогу разобраться. Иначе зачем все это?

– Элин, что это? Какой Томпсон? – он встал, и его движение показалось мне угрожающим. Порог был перейден.

–Не подходи! – мой голос прозвучал как предсмертный хрип. Я направила на него баллончик, и моя рука дрожала, но была непреклонна. Линия фронта проходила здесь, через этот стол.

И тогда случилось неожиданное. Он не набросился. Не закричал. Не попытался меня обезоружить. Он замер. Медленно, очень медленно, он поднял руки в жесте, который должен был означать мир. И так же медленно опустился обратно на стул. Его глаза, эти предательские глаза цвета морской волны, смотрели на меня с той же всепоглощающей грустью, что и в прошлый раз. И в них, к моему ужасу, я не увидела ни капли лжи. Только боль. И страх. Страх передо мной? Или за меня?

– Хорошо, – прошептал он, и его голос дрогнул. – Я не тронусь с места. Обещаю.

И в этот момент я поняла самую ужасную вещь. Я не знала, кто передо мной – жертва или палач. И эта неопределенность была страшнее любой прямой угрозы.

Глава 4

Невыносимо было смотреть на этого человека, так легко сдавшегося под моим напором. В его покорности была какая-то извращенная жестокость. Мне бы стало легче, если бы он зарычал, бросился на меня, вырвал этот жалкий баллончик – тогда бы все встало на свои места: я жертва, он монстр. Простая, чистая арифметика страха. Но нет. Он просто держал свои длинные, нервные пальцы на столешнице, растерянно смыкая брови, и от этого что-то щемящее и знакомое шевельнулось в глубине памяти, чтобы тут же быть задавленным волной ярости.

– Итак. Что ты хочешь? – Медленно опуская баллончик, но все ещё сжимая рукоятку до хруста в суставах, спросила я. Голос прозвучал чужим, вымороженным изнутри.

– Просто хотел извиниться и… пригласить на церемонию награждения, – тихо ответил он, и его голос сорвался на полуслове, словно он и сам понимал нелепость этого предложения в данных обстоятельствах.

Воздух вылетел из моих легких, словно от удара в солнечное сплетение. Церемония награждения. Зал, полный людей, свет софитов, его победа. И я – в качестве кого? Его талисмана? Трофея? Это был не абсурд, это было кощунство.

– Ты смеёшься надо мной? – выдохнула я, и в горле запершило от надвигающейся истерики. – Я говорю про эти странные фотографии и нелепые подарки! Что ты ими пытаешься добиться?

Он посмотрел на меня так, словно я заговорила на древнем, забытом языке, на котором изъясняются только призраки. Полная, абсолютная, физически ощутимая растерянность.

– Какие… подарки? – Он медленно, как во сне, потянулся к моему телефону, лежавшему на столе. – Элин, я не… У меня даже нет твоего номера. Я написал тебе один раз в «Инстаграме». После той встречи. Только чтобы извиниться.

И тут я почувствовала это. Первый крошечный сдвиг. Трещину в монолите моей уверенности. В его голосе не было ни капли той маслянистой, притворной искренности, к которой я привыкла у клиентов. Была лишь чистая, незамутненная путаница и нарастающая, как гул в проводах перед бурей, тревога. И это бесило меня еще сильнее, потому что ломало все мои защитные схемы.

– Не ври! – мой голос дрогнул, предательски выдав внутреннюю дрожь. Я снова ткнула экраном ему в лицо, будто хотела физически вогнать в него эти доказательства. – Вот это! «Элачка, эта мой падарак для тибя».

Он внимательно, почти прищурившись, всмотрелся в сообщение. И… тихо, горько усмехнулся. Этот звук был полон такого недоумения и боли, что по моей коже пробежали мурашки.

– Нет. – Он покачал головой, и его взгляд, вернувшийся ко мне, был внезапно ясным и острым. – Это не я. Я бы так не написал. Я бы… – он запнулся, и румянец снова залил его щеки, – я бы умер от стыда.

И в этот миг что-то перевернулось. Весь мой гнев, всё напряжение, что я принесла сюда, как щит и меч, вдруг повисло в воздухе, лишившись цели, и рухнуло мне на плечи неподъемной, усталой тяжестью. Мозг, путаясь в тягучих, словно расплавленная пластмасса, мыслях, отчаянно пытался выстроить новую версию реальности. Фото агентства, вызов, фотографии из «Инстаграма», кривое сообщение… А если это не он? Если это все же Бани Питт? Если пазл, который я так уверенно собирала, оказался не тем, и все детали от разных картинок?

Мозг, путаясь в тягучих, словно жвачка, мыслях, совсем перестал отличать правду от лжи. Весь мой гнев, всё напряжение, что я принесла сюда, направленное на него, вдруг повисло в воздухе, лишившись цели.

Я молчала, сжимая баллончик. Он смотрел на меня, и в его глазах медленно проступало понимание. Понимание того, что происходит что-то чудовищное.

–Элин, – тихо сказал он. – Ты хочешь сказать, что кто-то преследует тебя?

Я не ответила. Горло сжалось так сильно, что нельзя было сделать и глотка. Я просто стояла, ощущая, как комната начинает медленно плыть, а единственной точкой опоры остается холодная пластмасса в моей потной ладони.

Он не враг? Тогда кто? И что это за фото в его комнате? С чего вообще начинается такая больная, кривая любовь? Мне отчаянно нужно было понять, куда я попала – в логово маньяка или в убежище еще одного странного, но не опасного потерянного человека.

– Дин, – заставила я себя говорить, и имя наконец сорвалось с губ, обжигая их. – Что это за фото в твоей комнате? С чего ты вообще… влюбился в меня?

Он приоткрыл рот, но звук застрял где-то глубоко внутри. Он застыл, и в его широко распахнутых, полных надежды глазах я увидела то самое знакомое выражение – то самое, что когда-то заставляло мое сердце биться чаще в совершенно другой жизни. И от этой внезапной, украденной у прошлого искры, внутри все оборвалось и похолодело.

Дин. Шесть лет назад.

«Быстрее. Нужно быстрее бежать. Если уйду дальше, они меня не поймают».

Лёгкие колотило от скорости шага, сошедшего на бег.

«Нужно было срочно убежать. Хоть куда».

– Эй, урод, иди сюда. – Свист за спиной заставил встать и не рыпаться.

Бежать было поздно. Они меня уже увидели. Восемь ребят возвышались надо мной. И они не были выше. Они просто были сильнее. Их жесткий смех совсем не веселил меня. Их руки не дрогнули перед ударом. Ногами они вталкивали меня за кусты, чтоб никто из учителей не видел происходящего. Люди просто шли мимо. А я просто надеялся, что хоть один из них придет на помощь.

– Давай бабки.

– Ты глухой? Бабки гони.

Мелочь и пара купюр выпали из дрожащих рук. Они забрали все, что было. Папа будет зол. Мама тоже.

Смех стал громче. Удар ботинком пришелся в ребра. Меня перекосило от боли, и я упал. Разбил колени. Испачкал брюки.

– Не надо. Пожалуйста, – взмолился я, чем вызвал больше смеха.

Остальное запомнилось с трудом: удар за ударом, мои мольбы о пощаде, слезы, смешанные с кровью. А ещё грязная куртка, которую я буду оттирать влажными салфетками, чтоб мама не ругала.

– Завтра чтоб принес больше. Понял? – И снова удар по голове.

Меня тошнило. Все тело ныло. Я не мог нормально вздохнуть. Восемь смеющихся фигур напоследок заткнули мной тихий стон и снова начали пинать.

– По лицу не бей! Идиот. – Сказал кто-то.

И вот появилась Элин Роуз. Словно добрая фея. Размытый силуэт в моих глазах. Она пыталась остановить ребят. Пыталась противостоять толпе. Взрослый мужчина за ее спиной поднял меня на руки и отнес в машину. И мне уже было все равно, что это за люди и куда они везут меня, лишь бы не оставаться за этими кустами.

Я впервые увидел в глазах человека тепло, что было обращено ко мне. Даже холодная рука Элин, что держала мою, казалась теплее остальных рук.

– Мы отвезем тебя в больницу. Все хорошо, – успокаивала меня она. Но не успокоила.

– Нет. Пожалуйста, оставьте меня на остановке. Я сам.

– Ты уверен?

– Угу.

Мне ни в коем случае нельзя было тревожить родителей. Если бы они узнали, что я попал в больницу, наказали бы ещё сильнее. Поэтому нельзя.

Сердце больно укололо, когда Элин начала вытирать мое лицо от крови. Она даже куртку и штаны немного оттерла. Подбородок задрожал от незнакомого чувства. Это была доброта, которой я никогда не получал и, казалось, не заслуживал.

Я был плохим ребенком: не был красив, как того хотела мама, и даже не мог заниматься спортом, как того хотел папа. Я – разочарование. Я – никто.

Дин. Настоящее время.

Мне всегда казалось, что в моей жизни не будет ничего, кроме побоев. И я с этим смирился. Лишь Элин подарила мне свет, подарила тепло в салоне своей машины.

На следующий день, к моему удивлению, от меня все отстали и больше не подходили. Это было чудо. Чудо феи, которая меня спасла.

– И все? Просто спасла от хулиганов?

«И все? , – не понимал я. – Для нее это пустяк?».

Да, лишь в этот момент все встало на свои места. Что было для меня целой книгой, для нее было абзацем.

– Ты стала той, кто протянул мне руку помощи. И ты была единственной за четырнадцать лет. Я просто… Просто хотел восхищаться тобой издалека.

Не мог поверить я в происходящее. Та девушка, которая была для меня всем, сейчас угрожала перцовкой, словно я маньяк. И это была моя вина. Зачем я вообще развесил эти фотки?

– Поэтому вызвал? – Холодно спросила она. Слишком холодно. И всему был виной я. И команда.

Если бы не парни из команды… Я бы смотрел на эти фотографии и видел в Элин свое спасение. А теперь она здесь – та, о ком я так долго думал. Та, кто подарила мне добро.

– Это была случайность. Думаешь, если бы я… пригласил тебя, – подобрал я правильное слово, – я бы не закрыл дверь в свою комнату?

– В этот раз тоже? Тоже случайность?

Оправдания мне не было. Я посмел вызвать ее, как эскортницу, а не попытаться встретиться иначе. Я выбрал самый простой вариант и все испортил.

Я опустил глаза на экран телефона, на котором все ещё светилась фотография подарка на пороге дома Элин. Я понимал ее страх. Она боялась кого-то, кто ее преследовал. И ее ненависть в мою сторону оправдана. Только вот я не хотел, чтоб она ненавидела меня. Я хотел все исправить.

– Нет. Ты не отвечала мне. Я хотел объясниться.

Как же стыдно было объясняться в этом нелепом поступке. Идиотском и детском поступке. Но я все ещё мог хотя бы попытаться загладить свою вину.

– Я могу помочь? – Поймал я взгляд той самой феи, но теперь ее глаза не горели. У феи вырвали крылья. Она больше не парила. Она ползала по этой земле.

– Нет. Помоги сперва себе. Я больше не та, кого ты встретил шесть лет назад. Не стоит зацикливаться на одном человеке.

И она ушла. Хлопок двери стал символом конца. Конца истории, которая даже не успела начаться.

– Какой же я… – Закричал я в ладони, складываясь пополам и сползая по стене.

«Я не хотел. Не хотел, чтоб наша встреча была такой. Какого хрена вообще?».

Сердце не успокаивались ни на секунду, пока Элин была рядом. Ее взгляд, ее движения – все стало другим. Она стала другой. И я в этом ее винить не мог. Я догадывался про эскорт, но не был уверен, что она попала именно туда.

Прокрутив эти две нелепые встречи в голове ещё раз, я схватился за волосы.

«Нахрена ты ее вызвал, кретин? Только все хуже сделал», – винил я себя за этот идиотский поступок.

И все же я соскреб себя с пола и понес в кабинет. Надо было тренироваться. Скоро начнется турнир. Мне нужно быть в форме. Только мысли о моей глупости не отпускали.

– Я могу тебе помочь? – Передразнил я себя и ударил по лбу. – Да, Дин, после этих фоток она точно захочет от тебя помощи.

«Идиот».

Эли

Встреча с Вайолет была мне просто необходима. Ее уютный кабинет, ее глубокий голос – это то, что могло дать мне новый толчок в мое новое будущее: будущее без эскорта, которое тревожило меня потенциальной бедностью. Мне были необходимы деньги, как и любому другому человеку. Только Томпсон-старший сделал все, чтоб официальной работы у меня не было никогда. Он сделал все, чтоб лишить моего отца сильной наследницы. Чтоб лишить меня будущего.

И вот, я снова пью какао в кожаном кресле моего психолога. Запах шоколада уносит меня в прошлое, в которое так хочет проникнуть Вайолет. А я решаюсь начать свой рассказ, даже краем затрагивая табу.

– Элин, Вы готовы работать над своим прошлым?

– Да. – Одно короткое слово стало очередным прорывом. Очередным освобождением моей души из грязного болота.

6 лет назад

Данные скопированы. Флешка в трясущейся руке молит о том, чтоб я не делала этого. Но я делаю. Сбегаю из дома и мчусь навстречу Лиаму, уже ожидающему меня у соседнего дома. Щеки горят. В глазах надежда. Я верила в то, что он спасет нашу семью. Мистер Томпсон всегда любил меня, любил моих отца и маму.

Я никак не могла перевести дыхание от страха смешанного с гордостью за свой отчаянный поступок. Я могла помочь семье выбраться из проблем, созданных отцом.

Лиам вывернул на оживленную трассу, но в другую сторону от города.

– Лиам, мы куда? – Не понимала я.

– На вечеринку. Ты же хотела на нее попасть, – ответил он, показывая всю свою нежность улыбкой с ямочками.

– Но флешка…

– Мы успеем. Не переживай. Вот, лучше выпей это и успокойся, – протянул он мне бутылку пива.

Взгляд, отказывающийся смотреть мне в лицо, казался озабоченным. Закусанная острым клыком губа покраснела от крови.

Конечно же, я без каких-то вопросов выпила предложенный напиток, ведь ее дал мне Лиам. Он не мог передать меня.

Напряженное тело парня напрягалось с каждой секундой все сильнее, пока мир за лобовым стеклом становился мыльным, мысли были ватными и расползались, как только я пыталась их поймать. Звуки доносились будто из-под толстого слоя воды, а затем мое сознание отключилось. И лучше бы оно больше никогда не включалось, ведь медленно поняв веки, я увидела возле себя какого-то мальчишку. Толпа людей: журналисты, репортёры, медработники, полиция – они о чем-то шумно говорили. Мое тело не подчинялось совершено. Слабость была сильна настолько, что я и рукой пошевелить не могла. На столике темной комнатки лежали шприцы и ампулы с неизвестным мне содержимым.

Все случилось в один миг: мне скрутили руки и уволокли в полицейскую машину. Там меня стошнило, как только автомобиль тронулся с места. Люди в форме что-то говорили мне, но я не понимала ничего. Я была где-то далеко. Разбирать слова я начала лишь в участке, когда меня бросили за решетку на сколотый плиточный пол, как какую-то преступницу. Я больно поранила колено и схватилась за него.

– Вам пиздец. Отец придет и… – Голос, который должен был быть жестким и уверенным, больше походил на мычание.

– Папаша твой доигрался. Теперь никто его не отмажет, – рассмеялся один из полицейских. – Кто бы мог подумать, что его дочурка будет накачиваться его же наркотиками.

– М? Мой папа владелец сети ресторанов.

– Да-да, рассказывай. Мы тебе верим.

Наконец-то я могла двигать и руками, и ногами, но координация оставляла желать лучшего. Устроившись на скамье возле неприятной на вид женщины, я ждала своего отца, который совсем скоро появился в дверях. Я верила, что это какая-то ошибка. Я верила, что папа, как обычно, спасет меня. На решение вопросов у него ушло не больше часа. Долгого и мучительного часа. А затем он забрал меня с собой.

– Что ты натворила? – Прорычал отец, едва мы сели в машину.

Он осмотрел мои глаза и вены, скорчив лицо словно от физической боли, но через секунду взгляд стал отстранённым. На его лице начали появляться первые морщины, чего я не замечала раньше, ведь даже живя с ним в одном доме, виделись мы крайне редко.

– Пап…

– Телефон… Почему ты не взяла с собой телефон?

– Я хотела тебя спасти!

В моем помутненном сознании еще совершенно не было понимания произошедшего, а пришло оно только в понедельник, когда директор школы исключил меня. Пресса шумела о том, что произошло с дочерью наркоторговца и ни одна школа не посмела принять меня, опасаясь скандала.

Я не понимала, что происходит: почему у нас изъяли дом, почему странные люди приходили к отцу и о чем-то его допрашивали. Я не понимала, почему Лиам не помог нам, почему он предал меня, но ответа на этот вопрос я получить не могла. Лиам исчез. А следом исчез и отец, спрятав маму в домике в горах. Он требовал меня ехать вместе с мамой, но я просто сбежала. Я спряталась от семьи, отказываясь иметь с отцом что-то общее. Это из-за него я лишилась всего. Из-за его дел мной воспользовались и выбросили, как гнилой кусок еды. И эта гниль начала расти. Эта гниль захватила мой мозг, проросла в душе, осела на лёгких.

Настоящее

– Конечно же, план о наследовании ресторанного бизнеса отца остался неисполненным, а потому мне пришлось придумывать для себя другой план по существованию в этом мире. Благодаря Мие, которая тоже лишилась через пару месяцев всего, я попала в хороший стриптиз-клуб, ведь танцевала я очень даже неплохо. Бэн даже позволил мне жить прямо на месте работы, узнав о всей ситуации. Это было лишь до того момента, пока я не заработала себе на съем квартиры, – заканчивала свою историю я, даже не смея посмотреть в лицо своего психолога. – Мама порадовалась за мои успехи в карьере «официантки», ведь рассказывать о реальном месте работы я ей не собиралась. Потом я накопила деньги на увеличение груди и губ, брала курсы по стрип-пластике и танцам на пилоне. Тогда спрос на меня и вырос. Мия ушла в эскорт, а я пошла за ней. И вот. Я сейчас здесь. В вашем кабинете.

Наверно, это чувство испытывают люди, проповедующиеся священникам. Лёгкость, чувство полноты дыхания и незажатых лёгких. Сперва каждое слово давалось мне с трудом, но чем глубже мы проникали в мою память, тем легче текли слова. Будто грязная река с промышленными отходами.

– Элин, теперь я знаю, как нам работать.

Она не двигалась, давая мне время услышать тишину, что наступила после моего монолога. Воздух в кабинете больше не был густым от моих невысказанных тайн. Он был пустым и холодным, как комната после того, как из нее вынесли всю мебель.

–Вы рассказали историю жертвы, – голос Вайолет был мягким, но не утешающим. Он был… констатирующим. – Девушку, которую предали. Которую использовали. Чью жизнь сломали другие люди. Лиам. Его отец. Система. Это правда. Но это не вся правда.

Я сжала пальцы на коленях. Легкость испарилась, уступив место знакомому напряжению.

–Я хочу, чтобы мы сосредоточились на одном моменте. Не на предательстве Лиама. Не на исчезновении отца. На том, что было до. На решении, которое вы приняли, держа в руке флешку.

Я смотрела на нее, не понимая.

–Вы сказали: «Я могла помочь семье». «Я могла спасти». Элин, почему эта ответственность лежала на вас? Семнадцатилетней девочке?

Во рту снова появился горький привкус.

–Потому что… они ничего не делали! Мама закрывала глаза, отец врал! Кто-то должен был!

–Кто-то должен был спасти их от них самих? – Она наклонилась вперед. – Вы взяли на себя роль спасителя. И когда план рухнул, ваша ярость на Лиама и отца была такой сокрушительной еще и потому, что под ней скрывалась ярость на саму себя. За то, что не спасла. За то, что не смогла контролировать то, что контролировать было невозможно.

Тишина снова повисла в воздухе, но на этот раз она была громовой. Она била по ушам. Она была правдой.

–Ваша жизнь не была сломана тогда, Элин. Она была переписана. Вас заставили поверить в вашу версию событий: «Я – жертва обстоятельств». И вы построили свою личность на этом. Ваша профессия, ваше недоверие, ваш уход от тела – это все стены этой крепости. Крепости под названием «Жертва».

Мои ноздри расширились. Дышать стало нечем.

–Вы не жертва, Элин. Вы – заложник. Заложник собственного прошлого. И ключ от этой клетки… – она сделала паузу, и ее взгляд стал безжалостно-острым, – не в том, чтобы найти и наказать Лиама – он, наверняка, и сам был жертвой. Не в том, чтобы выяснить, кто такой Дин, ведь он, вероятно, ваш фанат. И даже не в том, чтобы простить отца, ведь ему наверняка и не нужно Ваше прощение. Ключ – в том, чтобы вернуть себе ту ответственность, которую вы на себя взяли тогда. Осознанно. И сложить ее с себя.

–Я… не понимаю, – прошептала я, и голос мой сорвался. Это был голос семнадцатилетней девочки.

–Вы не могли контролировать их действия – Лиама, Томпсона, отца. Но вы всегда контролировали свою реакцию. Сначала – реакцию жертвы. Бегство. Оцепенение. Саморазрушение. Теперь… – Вайолет обвела рукой кабинет, будто показывая на весь мой новый мир. – Вы начали контролировать ее по-другому. Вы увольняетесь. Вы противостоите сталкеру. Вы рассказали мне эту историю. Ваш страх сейчас – это не страх жертвы. Это страх человека, который заглядывает за стены своей крепости и впервые видит, что там, возможно, нет монстров. А есть просто… жизнь. Страшная, неуправляемая, но ваша.

Я закрыла глаза. Перед ними проплыли лица: Лиам с его нахальной улыбкой, Дин с его растерянным взглядом, Рокси с ее безудержной жизнерадостностью.

–Что мне делать? – спросила я, и в этот раз в моем голосе не было сломленности. Был голод. Жажда инструкции к той свободе, которую она мне только что показала.

– Следующий шаг – самый сложный, – сказала Вайолет. – Мы будем учиться отличать ответственность за других от ответственности за себя. Вы не можете контролировать, придет ли вам другой «подарок». Но вы можете контролировать, как вы на это реагируете. И здесь мне видится один очень конкретный, физический путь.

Она сделала паузу, давая мне осознать сказанное.

– Ваше тело стало для вас врагом. Местом, куда вы сбегаете, или которое пытаетесь игнорировать. Местом, через которое над вами совершают насилие – как физическое, так и психологическое. Пора вернуть его себе. Через силу. Я настоятельно рекомендую вам найти секцию самообороны.

Я замерла, мысленно примеряя эти слова на себя. Это прозвучало так просто. Слишком просто. Будто это могло хоть как-то помочь мне.

– Речь не о том, чтобы вы могли победить каждого нападающего, – продолжила Вайолет, словно читая мои сомнения. – Речь о том, чтобы ваше тело запомнило: оно может защищаться. Что у него есть право на ответ. Что вы не просто обязаны бежать или замирать. Этот навык – самый прямой способ дать вашей психике сигнал: «Я не беспомощна. Я могу отвечать за свою безопасность». Это та самая ответственность за себя, воплощенная в мышечной памяти.

Она посмотрела на часы.

–На сегодня достаточно. Вы проделали титанический труд. Пора позволить этому усвоиться. И подумать о моем предложении.

Я вышла из кабинета. Не с ледяной ясностью, как в прошлый раз, и не с оглушительной пустотой. Из дверей психолога я вышла… налегке. Но долго ли проживет эта лёгкость в моем теле? В прошлый раз ясность исчезла через пару часов. А сейчас? Сколько лёгкость сможет просуществовать в моем мраке?

Да, с плеч свалился гранитный груз, который я тащила все эти шесть лет. Дышала я не грудью, а всем телом, и воздух был не ледяным, а свежим, обновляющим. Чувство вины, стыда и бессилия, это липкое, удушающее покрывало, отпустило меня. Но проблемы никуда не делись. Дин, Лиам, сталкер, агентство – все это осталось там, за дверью. Но надолго ли? До очередного «подарка»?

Я достала телефон. Уверенным, твердым движением большого пальца я открыла браузер и вбила в поиск: «Курсы самообороны». Потом, не останавливаясь, открыла новую вкладку: «Самооборона для женщин» и записалась на этот идиотский курс. Пойду ли я на него? Не знаю. Но я сделала этот шаг. Крохотный. И, возможно, ничего не значащий. Моя ясность была хрупкой, как первый лед. И она прожила мало. Как я этого и ожидала.

Вторник стал для меня днем, который мог помочь справиться со своим страхом или, наоборот, убить меня окончательно. Каждая клетка моего тела кричала, что верен именно второй вариант. Я оказалась в неравных условиях, как и в стрип-клубе: Лиам – звезда мирового масштаба, а я – одна из десятков нанятых красоток, собранных для его клипа, живое напоминание о том, как низко я пала по его милости.

Заброшенный завод – тот самый, на котором раньше проводили гонки и до которого я не доехала в ту роковую ночь, – дышал на меня ледяным дыханием прошлого. Он стал ещё мрачнее спустя шесть лет, будто впитал в себя всю мою подступившую к горлу горечь. На старте трека уже стояли пять новеньких спорткаров, заготовленных для съемок, их лакированный блеск вызывающе контрастировал с ржавчиной моих воспоминаний.

Лишь Рокси, которая шла бок о бок со мной, ее плечо было единственной теплой точкой в этом ледяном мире, не давала мне впасть в отчаяние.

–Эл, ты как?

«Отвратительно. Меня трясет изнутри, а сердце застряло где-то в горле, колотясь вперемешку со страхом и ненавистью», – мысленно выдохнула я, но сказать об этом не смогла, не в силах обременять ее своим токсичным ужасом.

–Нормально, – выдавила я, и это слово обожгло губы своей фальшивостью.

Около съемочной группы стоял он: красивый и уверенный в себе. Его уверенность была осязаемой, почти физической силой, давящей на меня. Красивый настолько, что все вокруг смотрели лишь на него. Ни одна девушка не могла оторвать глаз от тех хищных клыков и ямочек, которые легко сводили с ума. Но не меня. Не теперь. Для меня эта красота была лишь упаковкой для яда.

– О, звёздочки мои пришли! – замахал руками Бэн, подзывая к себе.

И я ощутила взгляды всех людей на себе и Рокси.Это было привычно, но вот одна пара глаз – его глаза – жгла меня насквозь, как раскаленная сталь. Ноги, которые вновь хотели застыть, превратиться в камень и провалиться сквозь землю, я заставила идти. Лицо, которое хотело застыть в гримасе ненависти, я заставила улыбаться, ощущая, как эта маска трещит по швам.

Бороться со страхом было не так просто, как мне казалось после кабинета Вайолет. Уверенность и легкость, такие хрупкие, быстро исчезали перед лицом прошлого, что так настырно лезло в мое настоящее.

«Лиам, наверняка, и сам был жертвой», – всплыл в голове голос Вайолет, словно спасательный круг, который тут же тонул в море моего гнева.Жертвой? Возможно. Но это не меняет сути предательства. Он даже не попытался поступить иначе. Просто предал. И этот удар до сих пор отзывался тупой болью в груди.

– Привет, – услышала я голос «мировой звезды», как только мы с Рокси подошли к толпе.

«Привет?» – внутри меня все оборвалось.Этот голос, который я когда-то ждала с трепетом, пробрал меня до холодных мурашек своим беззаботным тембром. Лишь за это короткое, до ужаса обыденное слово, мне хотелось ударить его по надменному лицу, оставить на его идеальной коже след моего отчаяния.

– Что надо делать? – спросила я, и мой голос прозвучал плоским, лишенным всяких эмоций, будто я была роботом на дистанционном управлении.

– Переоденьтесь вместе с другими девочками в старом цеху.

В том самом здании, где когда-то проводила вечеринки Бэйси, уже собрались стилисты и визажисты. Нам раздали костюмы, которые были явно не для зимы. Если, конечно, не планировалось подхватить воспаление лёгких или цистит.

Всем было безразлично наше здоровье, ведь главное – показать во всей сексуальности взятые в аренду тела. Мы были живым реквизитом, и эта мысль вызывала тошнотворную волну унижения. Куртки, которые мы надевали за кадром, приходилось снимать, как только появлялась необходимость очередной девочки в кадре. Все, что от нас было нужно, так это елозить в откровенных костюмах по машинам, тверкать и красить губы на передних сидениях авто. Каждое движение было пыткой, пародией на желание, в котором у меня выжгли душу.

Одной из девочек поручили «открыть гонки», махнув флагом. Пятеро же сели по машинам на пассажирские места. Я – кто бы сомневался – оказалась с Лиамом.

– В тот день ты так и не поучаствовала в гонках. Эти ребята настоящие профи. Можешь посоревноваться с ними, если хочешь.

Я проигнорировала это предложение, ощущая, как по спине пробегает холодная игла ярости, уставившись в боковое стекло, разглядывая гонщика за рулем соседнего авто. В моих глазах не было интереса: просто хотелось смотреть куда угодно, лишь бы не на Томпсона. Гонщик подмигнул мне и спросил, занята ли я этим вечером. Его взгляд, привычно-оценивающий, скользнул по моей оголенной коже. Закрыв глаза, чтоб не сорваться, не закричать от накопившегося бессилия, я медленно выпустила воздух из лёгких. Нервный тик начал содрогать веко левого глаза противной дрожью.

–Занята, – ответил Лиам и закрыл окна авто.

Что-то во мне затрещало.Мои зубы непроизвольно скрежетнули от злости, от этой показной, удушающей опеки, будто я была его вещью, но зарычавший мотор и включившаяся камера, наведенная на нас, заставили «сексуально» извиваться. Терпеть такие клипы не могла, где надо безостановочно вертеться, будто у тебя глисты. Мое тело двигалось на автомате, пока разум витал где-то далеко, в безопасном небытии.

От одной и той же песни на повторе меня уже начинало подташнивать, хотя за автотюном я почти и не различала голоса Лиама. Но он был рядом. Его присутствие было плотным, густым, как смог, которым я дышала. От этого тошнило ещё сильнее.

– Отлично, следующая сцена, – крикнул клипмейкер.

Мы поехали по трассе, и, как я и ожидала, Лиам решил завести разговор со мной.

– Замёрзла?

Я проигнорировала глупый вопрос.Он в шубе. Я в водолазке и шортах. Мне точно не могло быть тепло. Он же прибавил температуру на панели.

«Удивительная смекалка», – ядовито пронеслось в голове.Его забота была столь же фальшивой, как и моя улыбка перед камерой.

– Я не знал, чем это закончится. Отец меня заставил это сделать. Он угрожал мне.

Голос Лиама стал тихим, словно он извинялся за украденную конфету. Только вот украдена была далеко не конфета, а три судьбы одной семьи. И его шепот не вызывал ничего, кроме нового витка ярости, острой и режущей, как лезвие.

– Мне тебя пожалеть надо? Бедненький, папочка заставил… Вот же жалость, блять! Стал звездой, любимцем миллионов, – яд выливался, словно из клыков кобры. – Тогда где ты был? Где ты – такой несчастный – был все эти шесть лет, если не виноват? – рассмеялась я, и этот смех прозвучал хрипло и горько. Я корила себя за то, что не проигнорировала его очередную попытку завести разговор.

–Он отправил меня заграницу. Запретил звонить и писать тебе… – Голос Лиама стал ещё тише. Веки дрожали, словно он был готов заплакать.

«Актер. Зря не в кино подался».

Это было просто нелепо.Настолько нелепо, что хотелось смеяться с этих объяснений, с его горького выражения лица, но вместо смеха внутри поднималась черная, удушающая волна отчаяния.

–Для чего ты это устроил?

–Ты про клип?

–Вау, смышленый, – сарказм капал с каждого слова, словно кислота.

Карий взгляд, на этот раз не затуманенный, столкнулся с моим. Сердце бухнуло. Шумно. Горько. Оно не забилось чаще – оно просто упало в пропасть, оставив после себя ледяную пустоту.

–Вперёд смотри. Я не хочу разбиться.

–Эли. – И снова ударение на последний слог. Это имя, сказанное его голосом, стало пыткой. Я не хотела слышать этого обращения. Оно осталось в прошлом для той семнадцатилетней девочки. Той, которую он же и убил.

–Элин, – поправила я Лиама, и мой голос наконец дрогнул, выдав всю накопленную боль. – Ударение на первую букву имени.

–Эли, – шумно выдохнул он и продолжал называть меня так, как хочется ему, – я просто хочу объясниться.

Снова объяснения.Сначала один, потом второй. Мне не были нужны объяснения. Они были бесполезны, как зонтик в эпицентре урагана. Я хотела лишь одного – спокойствия. Тишины. Чтобы все это закончилось.

–Зачем? Мне это не нужно.

–Отец. Он снова нацелился на тебя. И фотография с Хиллом – не просто для разрушения твоей репутации. Отец хочет выманить твоего отца… Эли, он хочет играть тобой до конца. И это только начало.

Глава 5

Мне стало смешно. Лиам думает, что я ещё этого не поняла? Думает, что я не увидела давления его отца?

– Ты считаешь меня идиоткой?

– Я хочу привлечь твое внимание к проблеме.

«Привлечь внимание». Словно я не живу внутри этой проблемы. Словно мое тело не стало полем боя в этой войне, которую начал его отец. Все мужчины в моей жизни были марионетками в чужих руках. Отец, чьи амбиции меня сломали. Клиенты, покупавшие куски моего тела. И вот он – Лиам, красивая кукла на ниточках папочки, пытающаяся изобразить самостоятельность.

Мысленно я перебирала варианты, как карты в колоде, каждая – отравленная. Зачем Томпсон-старший так откровенно давил на меня через Хилла, если теперь выпускает своего сынка с его жалкими оправданиями? Чтобы я, измученная и загнанная, сама бросилась в его объятия в поисках защиты? Или чтобы, оттолкнув Лиама, я окончательно осталась одна, беззащитная перед настоящим ударом? Эта игра была слишком многослойной, и от ее осознания в висках застучало.

– Я вижу проблему, – сказала я, глядя в заснеженное окно, где мир сливался в белую полосу. – И я разберусь с ней сама.

Я потянулась к ручке, желая вырваться из этой металлической коробки, пахнущей его дорогим парфюмом и ложью. Но его рука легла на дверь, мягко, но неумолимо, заблокировав выход. Пространство салона сжалось до размеров клетки.

– Ты не видишь ее, Эли, – его шепот был обжигающе близким. Он пах роскошью и предательством. – Ты не понимаешь, что будет дальше…

Он осекся, и в этой обрывающейся фразе было больше правды, чем во всех его предыдущих словах. В его глазах промелькнула тень настоящего, дикого страха. Не за меня. За себя. Он боялся того, что проболтался.

– Я разберусь сама, – повторила я, и в голосе зазвенела сталь, которую я оттачивала все эти годы в борьбе за выживание.

Я отвернулась, но кожей спины чувствовала его взгляд. Он прожигал ткань куртки, пытался прочитать по напряжению плеч, куда я смотрю, о чем думаю. Этот взгляд преследовал меня до конца съемок. Он был как прицел. И с каждым его лучом, ложившимся на меня, в голове складывался самый чудовищный пазл – тот, где я была не просто жертвой, а разменной монетой в игре, ставки в которой были выше моей жизни. И где Лиам, мой когда-то светлый мальчик, был либо пешкой, либо палачом. И от этой мысли внутри все замирало, цепенея от леденящего ужаса.

Пятница вползла в мою спальню серым, унылым светом, словно совесть, о которой я давно забыла. Даже не открывая глаз, я знала – этот день станет худшим за долгие месяцы. Хуже, чем встречи с Томпсонами, с их холодными, расчетливыми играми. Хуже, чем комната Дина с ее немым криком одержимости. Предстояла встреча с мистером Кимом.

Джаред Ким. Само имя вызывало во рту привкус старческой гнили и безнаказанной жестокости. Ему под семьдесят, и его садизм – это не горячность, а выдержанный, как вино, яд. Вспомнила нашу последнюю встречу: его пыхтение, алчное, беспомощное, его сморщенное от злости лицо, когда его тело отказалось подчиниться воле. Виноватой, разумеется, оказалась я. Всегда виновата я.

«Недостаточно стараешься, дорогуша».

Отделалась тогда лишь парой синяков и глубоко спрятанной дрожью, которая выходила наружу лишь в полной темноте. Этот человек был слишком влиятелен, чтобы агентство рисковало им ради такой мелочи, как мое физическое или психическое здоровье. И, как выяснилось, он был гораздо большим, чем «слишком влиятелен». Для них он был крышей, а для меня – мучителем. И я была обязана угодить ему сегодня, чтобы уже завтра меня с агентством ничего не связывало.

Я заставила себя подняться. Движения были механическими, отработанными до автоматизма: душ, макияж, тщательная маскировка под живого человека.

«Последний вызов, – твердила я себе, глядя в зеркало на свое бледное отражение. – Дин отменил вызов. Это финишная прямая».

Эта мысль была единственным светом в надвигающемся мраке. Свобода. Неизведанный мир. Я цеплялась за эти слова, как утопающий за соломинку.

Гавань. Пронизывающий ветер с моря, пахнущий солью и тоской. Он ждал меня, этот старый садист, и его поцелуй в тыльную сторону ладони оставил на коже невидимый слой грязи. Я улыбалась, чувствуя, как за этой улыбкой кривится и рвется что-то внутри.

– Проходи, дорогуша, мы организовали зачетную дискотеку! – его хриплый голос резанул слух.

«Дискотека в аду», – пронеслось у меня в голове, когда я спустилась в трюм. Теплый, спертый воздух, пропахший старостью, перегаром и женским парфюмом. И они – еще шесть пар: дряхлые, жадные старики и молодые, пустые девушки. Зеркальное отражение моего собственного падения. В такую погоду – на яхту. Показательная акция власти. Смотри, мол, я могу все. Могу вывезти в шторм и заставить танцевать голышом.

Я повела его к бару, моя рука в его цепкой, костлявой лапе.

«Напиться, – единственная здравая мысль. – Напиться до потери пульса, до состояния овоща. Пусть это время просто провалится в черную дыру».

Я пила, не закусывая, опрокидывая стопку за стопкой элитного алкоголя, который обжигал горло, но не мог сжечь ком отвращения в груди. Музыка была громкой и безвкусной, но скоро она превратилась в просто гул, фон для нарастающего кошмара.

Их руки. Сухие, шершавые, покрытые пятнами. Они ползали по мне, как пауки, бесцеремонные и настойчивые. Я смотрела на других девочек, и в их глазах, блестящих от алкоголя, я видела то же самое – оцепенение, за которым пряталась вселенская усталость.

– Девочки! Танцы голышом! – кто-то выкрикнул, шлепая пачкой купюр о стеклянный стол.

Это был сигнал. Мы, как хорошо обученный кордебалет, начали раздеваться. Движения были выверенными, соблазнительными, но внутри я была куском льда. Я видела свое отражение в темном стекле иллюминатора – бледное тело, натянутая улыбка, пустые глаза. Это была не я. Это была кукла, которую готовили к ритуалу.

– Потритесь друг о друга! – старики захрипели, слюнявя толстые губы. – Целуйтесь!

Я отвернулась, поймав взгляд одной из девочек. Мы молча обменялись взглядом – короткой, отчаянной искрой понимания в этом аду. Затем она захихикала, играя свою роль. И я заставила свое тело извиваться, притворяясь, что это возбуждает. Я закрыла глаза, пытаясь сбежать. И в темноте за веками возникло другое лицо. Улыбающееся. С ямочками на щеках. Лиам.

«С ума сошла?» – с яростью отрезала я сама себя, вышвыривая этот образ прочь. Он не имел права здесь быть. Он был частью другого кошмара.

Я снова хваталась за рюмку, намеренно проливая часть липкой жидкости на грудь, чтобы мистер Ким, причмокивая, слизывал ее. Физиология как услуга. Отключиться. Просто отключиться.

Но следующий удар реальности был грубее и болезненнее. Два костлявых пальца грубо, без прелюдий, впились в меня. Я поперхнулась, воздух перехватило. Оргия. Они затеяли оргию. Хаотичное, жалкое сплетение морщинистых, дряблых тел и молодой, продажной плоти. Голоса стариков слились в оглушительный, похотливый гул.

– Давайте! Трогайте друг друга!

–Прыгай на мне, красоточка!

–Дай попробовать себя!

Я стояла, оглушенная этим хором, чувствуя, как последние опоры рушатся, а пол уходит из-под ног. Это был не просто вызов. Это было жертвоприношение.

Внезапная грубая сила отбросила меня на пол. Острая боль в бедре, удар головой о ковер. Прежде чем я успела сообразить что-либо, жилистая рука впилась в мои волосы и потащила, как мешок с тряпьем, в сторону каюты. Я, беспомощно цепляясь каблуками за ворс ковра, увидела в иллюминаторе лишь бесконечную, равнодушную черноту океана. Бежать было некуда. Кричать – бесполезно. Из салона доносились хриплые вопли и приторный смех – там шло свое пиршество, и моя судьба никого не интересовала.

– Он встал! – его хриплый, пропитанный алкоголем и тщеславием возглас прозвучал как приговор. – Давай, соси. Глотай полностью. Хорошая девочка.

Последние слова прозвучали с леденящей душу фамильярностью, словно он дрессировал собаку. Его ладонь со звонким, унизительным шлепком обожгла кожу. Затем его пальцы – сухие, шершавые, с грубыми ногтями – снова впились в меня, не неся ничего, кроме боли. Я вжалась в пол, пытаясь отстраниться, но он, пыхтя, приник к моему телу ртом. Его дыхание было тяжелым и зловонным.

– Сочненькая… молоденькая… – он бормотал, словно пробуя блюдо. – Я сейчас оттрахаю тебя так, как никто не трахал.

Мое горло сжалось.

«Отключись, – приказала я себе. – Просто отключись».

Я заставила свой голос работать, выдавив из себя хриплый, неестественный стон.

–Давай, жеребец. Оттрахай меня.

Я старалась не дышать, чтобы не чувствовать запах его немытого тела, смешанный с запахом чистого постельного белья – дуэт, ставший для меня символом всего самого омерзительного. Когда он пристроился сзади, его пыхтение стало хриплым и прерывистым. Он снова дернул меня за волосы, и крик вырвался сам собой – короткий, животный, от чистой боли. Его тело было дряблым и тяжелым, а его полуэрегированный член в сухом, натирающем презервативе причинял лишь жгучую боль.

– Блять! Работай, сука! – очередной шлепок, на этот раз с такой силой, что по коже поползло огненное онемение.

Я заставила свое тело двигаться, подпрыгивая на нем с показным, отчаянным рвением. Но я чувствовала, как подо мной его плоть становится все более вялой, безжизненной. Его тщеславие не выдержало этого провала.

– Ты, мелкая мразь, даже работу свою выполнить не можешь? – он с рыком рванул мои волосы, заставляя меня склониться над его брюхом, и начал с силой насаживать мое лицо на его мягкий, отвратительный член.

Вот тогда меня охватил настоящий, первобытный страх. Не страх боли, а страх смерти. Он был сильнее меня, старше, и его ярость была слепой и беспощадной. Лежа на нем, я судорожно нащупала телефон. Миранда.

«Он сумасшедший, он убьет меня!».

Ответ пришел мгновенно, холодный и безразличный:

«Ты уже уволена».

Мир сузился до размеров этой каюты.

«Мия… Рокси… возьмите трубку… кто угодно…» – молилась я про себя. Но они не взяли. Пальцы уже набирали другой контакт. Дин. Непрочитанное сообщение в Instagram. Одержимый, странный Дин. В нем была хоть какая-то искаженная одержимость мной. Значит, он должен прийти. Должен. Я нажала запись голосового сообщения, но телефон выскользнул из дрожащих пальцев и с глухим стуком упал под кровать. Сердце упало вместе с ним.

«Оно не отправится».

– Мразь! Ты должна сдохнуть! Бестолковая шлюха!

Его пальцы снова впились в меня, но теперь с такой силой, что я почувствовала, как рвутся ткани внутри. Боль была острой, раздирающей.

–Прошу… остановись… – взмолилась я, и тут же его ладонь со всей силы врезалась мне в щеку.

Искры взорвались в глазах, комната поплыла.

–Почему ты не течешь, сука?! Я, блять, лучший мужик, а ты не течешь?!

Последние остатки надежды испарились. Я отчаянно сползла с кровати, пытаясь вырваться. Ударила его ногой в челюсть, почувствовав под каблуком неприятный хруст. Он взревел и всем своим тучным телом навалился на меня, придавив к полу. Воздух вырвался из легких. Я кричала, но мой крик тонул в грохоте музыки из салона. Я плакала, и слезы текли по вискам, смешиваясь с потом и страхом.

А потом раздался тот самый звук – хрустальный, звенящий, звук бьющегося стекла. И по щеке, вслед за слезами, потекла другая жидкость. Густая, теплая, с резким, знакомым запахом железа. Это была не просто кровь. Физическое подтверждение того, что игра окончена, и началась охота.

Каким-то чудом, пока он, ругаясь, сбрасывал с кровати осколки, я доползла до телефона. Нащупала его. Липким от крови пальцем нажала «отправить». Затем – кнопку блокировки. Последнее, что я увидела перед тем, как сознание поглотила черная пустота, – его искаженное ненавистью, пьяное лицо, склонившееся над моим телом, и его язык, с наслаждением облизывающий мою окровавленную кожу.

Я пришла в себя от прикосновения. Не человеческого, а стерильно-холодного, в резиновой перчатке. Надо мной склонилась женщина в белом, а у изголовья стоял темный, безликий силуэт в форме. Мир плыл, звуки доносились будто из-под воды.

– Мисс Роуз, вы в больнице. С вами всё будет в порядке. – Голос медсестры был ровным и безразличным, как шум аппаратуры. – Сейчас мы должны провести осмотр для сбора доказательств. Это важно.

Вспышка фотоаппарата на мгновение ослепила меня, выхватывая из полумрака детали: кафельный пол, металлические края кровати. Щелкали пробирки, шуршали пакеты. Я лежала неподвижно, чувствуя, как мое тело – мое избитое, оплеванное, изнасилованное тело – перестает быть моим. Его превращали в карту преступления, в набор улик, в экспонат. Моя боль, мой стыд, мое унижение аккуратно упаковывались в стерильные контейнеры, чтобы отправиться в лабораторию.

А потом темнота снова сомкнулась над моей головой, засасывая обратно, в омут, где не было ни боли, ни страха, а только безразличная, черная пустота.

Сознание возвращалось обрывками. Яркий, режущий свет сквозь веки. Глухой, ватный гул в ушах, в котором тонули все звуки. Я не понимала, где я, не помнила, кто я. Существовала лишь боль – тупая, разлитая по всему телу, и острая, пульсирующая в виске.

В липкой дымке я различила склоненную над собой фигуру в белом халате, холодное прикосновение стетоскопа. И еще одну – темную, массивную, застывшую в дверном проеме. Охранник. Смутное, детское чувство облегчения шевельнулось во мне: «Он меня защитит». И с этой бредовой, наивной мыслью я снова провалилась в небытие.

Но как же жестоко я ошибалась.

В следующий раз я пришла в себя окончательно. Тело было тяжелым, чужим, будто налитым свинцом. Каждый мускул ныл, голова раскалывалась на части. Но сознание было ясным, как лезвие. И первое, что я увидела, – Мию. Она сидела на стуле в другом конце палаты, у самой двери, рядом с тем самым охранником. И не двигалась с места.

– Булочка, ты как? – ее голос был хриплым, будто она плакала много часов. Она даже не попыталась встать, приблизиться. – Не отвечай. Этот урод… Черт, Эли, все будет хорошо.

Ее слова были бессвязными, обрывочными. Они не складывались в картину. Я не понимала. Не понимала, почему она далеко, почему смотрит на меня с таким странным, щемящим сочетанием жалости и тревоги.

– Мия, о чем ты вообще? – мой собственный голос прозвучал слабо и сипло.

Она не ответила. Вместо этого ее взгляд метнулся к охраннику и обратно ко мне – быстрый, предупреждающий. И в этот миг в памяти, как вспышки кадров кошмара, возникло все: яхта, хрип старика, боль, звон разбиваемой бутылки, вкус крови на губах. Весь ужас обрушился на меня разом, заставляя сердце бешено колотиться.

– Мисс, вам пора уходить, – раздался из дверного проема низкий, безразличный бас.

– Минуточку, – тихо, почти умоляюще, сказала Мия и снова обернулась ко мне. Ее глаза были полны слез. – Эли, главное – не нервничай. Просто отдыхай и набирайся сил. Они тебе понадобятся.

И она ушла. Быстро, не оглядываясь. Оставив меня в леденящем одиночестве, наедине с этим стражем и с гнетущим предчувствием. Это был не визит поддержки. Это было предупреждение. Но к чему готовиться? Я ведь была жертвой. Жертвой, которую должны защищать.

Судорожно, игнорируя боль, я стала шарить руками по тумбочке, ища телефон. Его не было. Паника, острая и холодная, сжала горло. Я прикоснулась к голове – сквозь волосы прощупала толстый слой бинтов. Повязка. Значит, это все не было сном.

– Мне кто-то объяснит, что здесь вообще происходит? – голос сорвался на крик, когда я попыталась резко подняться.

Мир поплыл, ноги подкосились, и я с глухим стуком рухнула на холодный плиточный пол. Охранник, неспеша, с видом человека, выполняющего рутинную обязанность, подошёл ко мне. Его лицо было испещрено морщинами усталости, а под глазами висели тяжелые, синеватые мешки.

– Мисс, это для вашей же безопасности. Не нужно переживать, – произнес он ровным, лишенным всякой эмпатии тоном.

От этих слов по спине побежали ледяные мурашки. Безопасности?

– Мне… мне нужно в туалет, – выдохнула я, понимая, что это единственный способ ненадолго уединиться.

– Я сопровожу вас.

Он подал руку, не глядя на меня, и буквально отнес меня, как вещь, до унитаза. Дверь он не закрыл, прислонив ее к косяку. Он не смотрел прямо на меня – он уставился в экран своего телефона. Но я знала. Я чувствовала кожей его рассеянное, равнодушное внимание. Я слышала мерный, тикающий звук его наручных часов, заглушавший все остальные шумы.

Я сидела там, пытаясь заставить свое тело работать, и понимала, что это – худшее унижение. Хуже, чем грубые руки на яхте. Там было насилие, ярость, нечто горячее и животное. Здесь же было холодное, системное, обесчеловечивающее наблюдение. Я была не пациентом, не пострадавшей. Я была объектом. Вещью, за которой присматривают. Для этого человека мой стыд, моя боль, моя потребность в уединении были всего лишь помехой в его смене.

Я хотела в туалет, чтобы спрятаться. Чтобы, наконец, остаться наедине со своими мыслями и страхом. Но даже здесь, в самом укромном месте, для меня не было покоя.

Смириться с охранником я не смогла, просто истощила запас сил на борьбу с реальностью, которая оказалась прочнее моего черепа. Я научилась не встречаться с ним взглядом, дышать тише, двигаться медленнее, словно узница в камере, привыкшая к присутствию надзирателя. Это была не покорность, а тактика выживания. Экономия ресурсов для настоящей битвы, природу которой я еще не понимала.

Но чего мое измотанное сознание действительно не могло обработать, так это появления Лиама Томпсона.

Он возник в дверном проеме, как призрак из самого болезненного сна, с огромным, нелепым букетом белых лилий. Цветы смерти. Цветы невинности, которой во мне не осталось и следа. Мой «телохранитель» мгновенно преградил ему путь, и на несколько минут комната превратилась в немой спектакль: Лиам, отчаянно жестикулируя, говорил по телефону с кем-то, чьего тихого голоса я не слышала. И – о чудо – две минуты спустя ему разрешили войти.

Я молча наблюдала, как он переступает порог, несущий с собой запах зимней улицы. Он положил цветы на тумбочку, словно напоминание о прошлом. Как на каждый мой день рождения вплоть до семнадцатилетия. И раньше это казалось мне самым ценным подарком, а сейчас – самым абсурдным.

– Эли, как ты? – его голос был тихим, насыщенным заботой. В его белых, искусственно окрашенных волосах таяли снежинки, словно слезы, которых не было в его глазах. А в глазах… в глазах была вина. Та самая, которую я когда-то хотела в них увидеть. Теперь она казалась подтверждением моей слабости.

– Что ты тут забыл? – мой собственный голос прозвучал плоским, выгоревшим. Я была так смертельно утомлена от этих поворотов, от этой бесконечной пытки под названием «моя жизнь».

– Я узнал, что ты попала в больницу.

– Папочка сообщил? – я не смогла сдержать едкой усмешки.

Он проигнорировал укол, приблизился и сел на стул. Слишком близко. Настолько близко, что я почувствовала исходящее от него холодное тепло. И это было нарушением всех негласных правил. Даже Мие и Рокси не позволяли подходить так близко. Почему ему – можно? Ответ был очевиден.

– Нет. Эли, я… Блять, – он с отчаянием провел рукой по волосам, и капли влаги брызнули на мое лицо. – Я виноват. Очень виноват. Клянусь, я не общаюсь больше с отцом без надобности.

Внутри меня что-то дрогнуло. Какая-то малая, глупая часть, все еще носящая имя семнадцатилетней Эли, жадно ухватилась за эти слова. Но основная часть – Элин Роуз, прожившая шесть лет в аду, – лишь похолодела. Это был слишком красивый, слишком удобный рассказ. Предатель, спасшийся от злого отца. Сказка для дурочек. От Томпсона-старшего спастись было невозможно. И Лиаму в том числе.

– Еще раз спрошу: ты что тут забыл? – я впилась в него взглядом, не давая себе слабины.

– Я хотел тебя предупредить об этом старике.

Горький, истерический смешок подкатил к моему горлу.

–Тебе не кажется, что ты немного опоздал? – я медленно провела рукой по бритой макушке, где под стерильной повязкой скрывались швы. – Урок уже окончен.

– Эли, я о другом, – он наклонился еще ближе, и его шепот стал зловеще тихим, интимным, словно мы были сообщниками. Его глаза метнулись к неподвижной фигуре охранника и вернулись ко мне, полные нового, леденящего смысла. – Он хочет обвинить тебя в нападении на него. Этот офицер – не твоя охрана.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.