Тея Рив
Без десяти восемнадцать

Глава 1. Нарушение протокола.

2033 год. Октябрь. Зона «Шлюз».

Стена плакала. Не метафорически — с шершавой поверхности позднесоветской штукатурки сочились капли конденсата, оставляя тёмные, похожие на следы пальцев дорожки. Шепот прижала ладонь к бетону. Холодно. Влажно. И тихо — та неестественная, густая тишина, которая бывает только в забытых местах, где даже эхо боится нарушить покой.

За её спиной, в проёме заваренных арок «Шлюза», копошились Механики. Шестерёнка, их глава, отдавала приказы отрывисто, как стучал бы её любимый отбойный молоток: «Лом — сюда. Фонарь — выше. Если несущая — отступаем. И где зонд?» — добавила она, бросая взгляд на груду инструментария. Шестерёнка всегда следовала протоколу: сначала щуп, камера на древке, потом уже ломы и кувалды. Она была девушкой девятнадцати лет, невысокой и коренастой, с жесткими, коротко подстриженными волосами цвета тёмного дерева. Лицо её, скуластое и упрямое, носило отпечаток вечной усталости, а в уголках губ залегли морщинки раздражения — на мир, который вечно ломался. Её руки, даже в перчатках, казались сильными и точными в движениях. Они расширяли жизненное пространство, как это делали раз в полгода. Искали старые коммуникации, запасы, просто ещё несколько квадратных метров, чтобы дышать свободнее. Западное крыло было последней terra incognita Улья, граничащей не с другим общежитием, а с миром «до». Миром, который кончился.

Шепот была здесь неофициальным наблюдателем от Тихонь. Её общежитие ценило знание, а что может быть ценнее знания о том, что скрывают стены? Девушка восемнадцати лет, худая и тихая, Шепот казалась почти прозрачной в полумраке коридора. У неё были большие, светлые, серые глаза, которые смотрели не на людей, а сквозь них, будто читая текст на невидимой стене. Движения её были бесшумны, а в потрёпанном блокноте она делала пометки лёгким, почти не давящим на бумагу почерком: «29.10.2033. Расширение в секторе 7-Запад. Команда Шестерёнки. Настроение — сосредоточенное, с элементами раздражения у Ключа (он хотел идти с Туристами на вылазку). Воздух статичный, пахнет плесенью и страхом. Не своим. Старым. Как из замочной скважины в прошлое».

— Есть полость! — крикнул кто-то, и металлический звон лома сменился глухим, пугающим гулом.

Шепот вздрогнула. Звук был неправильный. Не пустота, а… резонанс. Как будто стена была не стеной, а барабанной перепонкой огромного уснувшего существа.

Механики замерли. Даже Шестерёнка на секунду прервала свой бесконечный диалог с паяльником. В свете фонарей плясала пыль, вырвавшаяся из свежей дыры. За ней была не тьма, а слабый, мерцающий голубоватый свет. Как от экрана.

— Что за чертовщина? — пробормотал Ключ, самый молодой из Механиков, и шагнул вперёд.

— Стой! — голос Шестерёнки прозвучал как щелчок выключателя. — Протокол. Сначала зонд, потом ты.

Но было поздно. Ключ уже просунул голову в пролом, отшвырнул кусок гипсокартона и застыл. Спина его напряглась, словно он увидел не пустую комнату, а пропасть.

— Там… — его голос сорвался на фальцет. — Там кто-то есть.

Тишина в коридоре стала абсолютной. Шепот перестала дышать. В ушах зазвенело. «Намёк», — мелькнуло в голове. Ощущение, будто само пространство натянулось, как струна. Механики схватились за инструменты — не для ремонта, а для защиты.

Шестерёнка, не теряя холодного выражения, взяла фонарь и подошла к пролому. Свет скользнул внутрь, выхватывая из темноты фрагменты комнаты.

Шепот увидела: маленькое помещение без окон. Стены, обитые чем-то мягким, потускневшим. Стол. На столе — прямоугольный монитор, его мерцающий голубоватый свет был единственным источником освещения в этой каморке. На экране мигала зелёная строка. У стены — аккуратные башенки из пустых жестяных банок, обёртки от питательных батончиков. Всё расставлено с болезненной геометрической точностью. И кровать. На краю кровати сидело существо, отвернувшись к стене, сгорбленное, будто пытавшееся слиться с мягкой обивкой.

Оно не было Мэном. Мэны никогда не сидели так — в этой позе затаившегося, пойманного зверька.

— Эй! — крикнул Ключ, и его голос, громкий в тишине, заставил существо вздрогнуть.

Оно медленно, с неестественной, механической осторожностью повернуло голову. Свет выхватил лицо мальчика. Лет шестнадцати на вид. Бледная, почти прозрачная кожа, на которой синевато проступали тонкие сосуды у висков. Крупные, очень тёмные глаза, казавшиеся несоразмерно большими на истощённом лице, зажмурились от боли. Длинные, спутанные волосы цвета тёмного мёда спадали на плечи. Черты лица могли бы быть тонкими и красивыми, но сейчас они были застывшей маской животного испуга. На нём была серая, выцветшая пижама с полустёртым логотипом «Нью-Терра».

Он зажмурился — резко, болезненно, прикрыв глаза длинными пальцами. Не сразу. Сначала был момент ошеломлённой задержки, будто мозг обрабатывал сигнал: свет, чужой, больно. Потом — реакция, отпрянул, съёжился, спрятав лицо в колени.

— Выключи! — рявкнула Шестерёнка, но было поздно.

— Протокол изоляции нарушен, — раздался голос из-под прикрытого руками лица. Плоский, лишённый интонаций, но теперь в нём слышалась дрожь — не эмоциональная, а физическая, как у человека на холоде. — Идентифицируйте себя. Каков текущий год?

Шепот почувствовала, как по спине побежали мурашки. Не от страха, а от чего-то большего. От встречи с призраком. Этот голос… он звучал так, как пахло в «Коридорах Призраков»: пылью, мелом и ушедшим временем.

— Текущий год 2033, — ответила Шестерёнка, её прагматизм был непробиваем. — Ты кто? Как ты тут оказался?

Существо на кровати медленно, с трудом разжало пальцы. Оно снова посмотрело, но теперь щурясь, моргая часто-часто, словно его глаза, пять лет видевшие только тусклый свет монитора, отказывались воспринимать яркий луч и очертания человеческих фигур. Оно поднялось, движение было угловатым, сбивчивым, как у манекена на расшатанных шарнирах.

— 2033, — повторил мальчик, и в плоском голосе вдруг появилась трещинка, едва уловимая дрожь. За ним последовал тихий, механический шёпот, будто считывающий данные с внутреннего экрана: «Ошибка системы. Пять лет, один месяц, четырнадцать дней». Он сделал шаг вперёд, в рассеянный теперь свет из пролома, и снова заморгал, уже не от боли, а от переизбытка ощущений. Как ночное животное, внезапно оказавшееся на полуденном солнце. — Я… заключённый карантинной зоны «Нью-Терра». Протокол «Омега». Меня зовут… — он запнулся, глаза метнулись к экрану, будто ища подсказку. — Меня зовут Кирилл. Но вы… вы должны быть взрослыми. Где взрослые?

«Где взрослые?» Вопрос прозвучал так наивно и так по-детски, что у Шепот на мгновение перехватило дыхание. Но потом она взглянула в его глаза — недетские, переполненные не эмоцией, сломанной логикой, — и поняла. Он спрашивал не о возрасте. Он спрашивал о системе. О тех, кто в его законсервированном мире носил галстуки, белые халаты, форму охраны и право отдавать приказы. Он смотрел на замасленную куртку Шестеренки, на лом в руке Ключа и не видел в них «взрослых». Видел самозванцев, занявших место исчезнувших богов.

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неудобный. «Где взрослые?» — этот вопрос каждый в Улье задавал себе в тишине, но произносить его вслух было табу. Это был вопрос, от которого начинало ныть место, где когда-то была вера в то, что большие всё знают и всё исправят.

— Взрослых нет, — жёстко сказала Шестерёнка. — Есть Улей. А ты теперь его часть. Выходи.

Кирилл моргнул и тихо повторил. - Нет?

Реликт, мысленно тут же нарекла его Шепот — сделал шаг, споткнулся о край кровати и чуть не упал. Он поймал себя рукой о стену, и Шепот увидела, как его пальцы впились в мягкую обивку. Не от страха. От необходимости почувствовать что-то твердое, реальное. Он вышел в свет фонарей, моргая, как ночное животное. На нём была серая, выцветшая пижама с логотипом «Нью-Терра». Он выглядел хрупким, как артефакт из коллекции Архива, который вот-вот рассыплется от прикосновения.

— Его нужно в карантин, — сказала Шестерёнка, уже составляя в голове список: медпункт, проверка на инфекции, наблюдение. — И сообщить Скале.

Реликт вдруг резко повернул голову, услышав новое слово.

— Скала? — повторил он. — Геологическое образование или код?

Ключ фыркнул, но в его смешке было больше нервного напряжения, чем веселья. Шестерёнка лишь сузила глаза, как будто перед ней была не человек, а непонятная, потенциально опасная схема. Шепот же смотрела на бледное лицо, на глаза, в которых мелькали не эмоции, а быстрые, невидимые расчёты. Этот… объект. Этот мальчик. Он был ошибкой. Чужеродным телом в отлаженном организме Улья. Он не знал ни кличек, ни общежитий, ни «Намёка». Он спрашивал про «коды» и «протоколы».

И в этот момент Шепот, чьё предназначение было наблюдать и записывать, почувствовала не просто интерес, а холодный, острый страх. Не за него. За них всех.

Потому что стена была нарушена. И вместе с пылью и странным голубым светом в Улей впустили Призрака. Призрака самого первого дня. Призрака вопроса, на который не было ответа.

Шепот смотрела на это бледное лицо, на глаза, в которых мелькали не эмоции, а быстрые, невидимые расчёты, и понимала его главный мотив в этот миг: базовая, животная потребность понять новые правила. Он цеплялся за протоколы и вопросы как утопающий за соломинку, потому что за ними — пустота, крушение всей его прежней, логичной вселенной. Его вопрос «Где взрослые?» был не ностальгией, а отчаянной попыткой найти утраченную систему координат, управляющую программу мира, которая дала сбой.

А на «Доске Правды» в Чаше, среди объявлений о дежурствах в Теплице и находках Туристов, уже через час появится новая записка, выведенная аккуратным почерком Линейки: «Обнаружен новый житель. Кличка: Реликт. Происхождение: внутреннее. Статус: карантин. Правило новое: не спрашивать о «до». Не вспоминать при нём.»

Но некоторые правила, как и некоторые стены, будучи однажды нарушенными, уже не могли защитить ни от чего.

Глава 2. Карантин и тени.

2033 год. Октябрь. Медпункт «Бункер».

Воздух в медпункте пах лекарствами, пылью и страхом. Не тем острым, кричащим страхом первых дней, а приглушённым, впитавшимся в стены за пять лет — страх перед тишиной, перед пустотой за окнами, перед собственными снами. Именно сюда, в бывшую процедурную, поместили Реликта.

Комната была маленькой, без окон, с голыми стенами, выкрашенными некогда в жизнеутверждающий салатовый цвет, теперь потускневший до цвета болотной тины. Мебель свели к минимуму: койка с жёстким матрасом, стол, стул. Дверь с толстым стеклянным окошком, за которым постоянно маячила тень дежурного. Его не запирали — протокол карантина Улья подразумевал добровольную изоляцию на три дня для всех вновь прибывших. Но для Реликта эта добровольность была фикцией. Для него весь мир за дверью был зоной строгого режима.

Он сидел на краю койки, спиной к стене, колени подтянуты к подбородку. Поза была защитной, но взгляд — аналитическим. Его глаза, уже немного привыкшие к рассеянному свету лампы под потолком, методично сканировали комнату. Он составлял каталог: «Помещение 3.14 (условное обозначение). Площадь ≈ 9 кв.м. Освещение: одна лампа накаливания 60 Вт, коэффициент полезного действия низкий. Влажность: повышенная. Биологические признаки: плесневые колонии в углу у потолка, тип Aspergillus, предположительно. Источники опасности: нулевые. Источники информации: нулевые».

Информации не хватало. Это было мучительно. Его мир пять лет был кристально ясен: экран, клавиатура, голос ИИ-интерфейса по имени «Система», который отвечал на вопросы в рамках учебных баз данных. Там были причины и следствия, теоремы и аксиомы. Здесь же царил хаос непонятных сигналов.

Он слышал звуки Улья: отдалённый гул голосов из Чаши, металлический лязг из мастерских, чьи-то быстрые шаги за дверью. Каждый звук заставлял его внутренне вздрагивать и тут же пытаться классифицировать: «Агрессия? Нет, акустический профиль не соответствует. Социальное взаимодействие? Вероятность 67%». Но что стояло за этим взаимодействием? Какие правила, какие цели?

Дверь приоткрылась. Реликт инстинктивно вжался в стену. Вошла не Шестерёнка и не Шепот. Вошла девушка, которую он ещё не видел, лет двадцати. Её нельзя было спутать с другими. Мягкие, округлые черты лица, словно созданные для улыбки, тёплые карие глаза, в которых, однако, жила постоянная, привычная грусть — словно она носила в себе печаль за всех сразу. Рыжеватые волосы были собраны в небрежный, живой пучок, из которого выбивались пряди. Она двигалась плавно, бесшумно, а от неё пахло чем-то чистым и простым — свежим хлебом и сушёной ромашкой. Она несла поднос. Запах донёсся первым — тёплый, мучной, сложный. Не похожий на стерильный запах его питательных смесей.

— Привет, — голос у неё был мягким, тёплым, как плед. — Я Нянька. Принесла поесть. Это наша каша. С ягодным вареньем из Теплицы.

Она поставила поднос на стол. Реликт не шелохнулся. Он наблюдал. «Женщина. Приблизительный возраст: 20 лет. Биомеханика движений плавная, неагрессивная. Мимика: уголки губ приподняты, брови не сведены — сигнал «дружелюбие» или «симуляция дружелюбия». Объект в руках: керамическая миска (примитивное производство), деревянная ложка. Угрозы не представляет».

— Ты должен есть, — сказала Нянька, не приближаясь. — Или тебе нужно твоё… питание из банок?

— Питательная смесь «Нутриплюс» сбалансирована по составу, — отчеканил Реликт, не отрывая от неё глаз. — Эта… субстанция. Её химический состав неизвестен. Риск пищевого отравления или аллергической реакции возрастает на 83%.

Нянька улыбнулась, но в уголках её глаз собралась лёгкая грусть.

— Мы все её едим уже пять лет, — сказала она. — Никто не отравился. Попробуй. Хоть ложку.

Она сделала шаг назад, давая ему пространство. Реликт измерил расстояние между ними — три метра. Достаточно для манёвра в случае угрозы. Он медленно сполз с койки, движения всё ещё угловатые, и подошёл к столу. Запах стал сильнее. В мозгу вспыхнула ассоциация из глубины памяти, из «до»: школьная столовая, шум, такой же тёплый, дрожжевой запах. Эмоция, связанная с воспоминанием, была недоступна, но сам факт распознавания был важен.

Он взял ложку, простерилизовал её движением салфетки (автоматизм, выработанный в изоляции), зачерпнул немного каши. Поднёс ко рту. Вкус был… сложным. Горячим, зернистым, сладковато-кислым от варенья. Это не была информация, это было ощущение. Непривычное, почти навязчивое. Он проглотил.

— Нутритивная ценность приемлема, — констатировал он, но рука снова потянулась за ложкой.

Нянька наблюдала, и эта грусть в её глазах стала глубже. Она видела не подростка, а ребёнка, заново узнающего мир. Застрявшего ребёнка.

— Как тебя зовут? — спросила она тихо.

— Кирилл, — ответил он, не глядя на неё, изучая текстуру каши. — Но Шепот присвоила мне идентификатор «Реликт». Это кажется общепринятым.

— Кирилл — хорошее имя, — сказала Нянька. — А Реликт… это не идентификатор. Это кличка. Так здесь принято. Это как… второе имя. Ближе.

— Зачем? — Реликт поднял на неё глаза. — Имя — уникальный идентификатор личности. Зачем дублировать его менее точным термином?

— Потому что имена остались там, — Нянька кивнула в сторону, за стены Улья. — А здесь мы… другие. Клички — это про то, кем мы стали здесь. Ты вот Реликт. Ты — кусочек того, что было. Найденный, ценный, но чужой. Пока что.

Он перестал есть, анализируя её слова. «Логическая ошибка: самоидентификация не должна зависеть от географического положения. Эмоциональный подтекст: клички как механизм дистанцирования от травмирующего прошлого. Гипотеза: отказ от имён — попытка создать новую социальную реальность».

— Я понимаю, — сказал он вслух, и это была полуправда. Он понимал схему, но не чувствовал её.

— Тебя завтра осмотрит наш медик, — сменила тему Нянька. — Потом, если всё в порядке, ты выйдешь из карантина. Скала хочет тебя видеть.

— Скала. Глава. Фундаментальная структура, — произнёс Реликт, вспоминая обрывки разговоров Механиков. — Его алгоритм принятия решений? На чём основана его власть?

Нянька снова улыбнулась, но теперь с лёгкой усталостью.

— Не на алгоритме. На опыте. На том, что он держал нас всех на плаву, когда мир рухнул. Здесь так не работает. Здесь… нужно чувствовать.

— Чувства ненадёжны, — возразил Реликт. — Они субъективны, иррациональны, ведут к ошибкам.

— А без ошибок нет жизни, — тихо сказала Нянька. Она собрала поднос. — Отдохни. Завтра будет тяжёлый день.

Она вышла, оставив дверь приоткрытой. Реликт остался один с миской каши и с нарастающим внутренним смятением. Его разум, отточенный на решении задач, столкнулся с проблемой, у которой не было чётких условий. «Цель: интеграция в систему «Улей». Переменные: неизвестны. Правила: неформальны, основаны на «чувствах». Риски: высокие». Он чувствовал не страх, а фрустрацию учёного перед непознаваемым явлением.

Его рука потянулась к груди, где под пижамой лежал единственный артефакт его прошлой жизни — маленькая флешка, на которую он в последние секунды перед отключением основного питания сбросил часть данных «Системы», включая логи изоляции. Он не сказал о ней Механикам. Инстинкт самосохранения, глухой и нелогичный, подсказывал: информация — это валюта. И единственное преимущество.

В тот же вечер, в Чаше, под сводами стеклянного потолка, где уже зажигались самодельные лампы-грибки Творцов, собирался совет.

Неофициально. Без звона в колокол, без объявления на Доске Правды. Но все ключевые тени сошлись у убитого фонтана.

Скала, стоящий неподвижно, как и его прозвище. Мужчина двадцати трех лет, самый старший из Ранних. Высокий, широкоплечий, он не столько стоял, сколько нависал над пространством. Лицо с резкими, словно высеченными из гранита чертами, со следом усталости, вбитым глубоко под глаза. Короткие тёмные волосы, шрам над левой бровью — память о битве за запасы в первую зиму. Он не носил отличий, но его молчание обладало весом и плотностью. Он был не отцом, а фундаментом, и все это знали.

Рядом - Звонок, беспокойно переминающийся с ноги на ногу. Парень двадцати одного года, но выглядевший моложе из-за своего вечного, суетливого движения. Худой, жилистый, с веснушчатым лицом и взъерошенными светлыми волосами, которые торчали во все стороны, будто он вечно ходил против ветра. Но главное — глаза. Ярко-зелёные, беспокойные, с жёлтыми искринками вокруг зрачков, отчего взгляд казался то насмешливым, то пронзительно-острым. Он был одет в нелепую мешанину — полосатые гольфы, короткие штаны, пятнистая кофта наизнанку. Он не стоял на месте, а вибрировал на нём, словно его током било.

Напротив - Линейка с её вечным блокнотом и Шестерёнка, вытирающая руки о тряпку. Чуть в стороне сидел Следопыт, от которого пахло холодом и пылью внешнего мира.

— Данные, — сказала Линейка, не глядя на них, уткнувшись в записи. — Мужчина. Приблизительный возраст по медосмотру — восемнадцать лет. Мышечная атрофия средней степени, признаки дефицита витамина D, сенсорная гиперчувствительность. Речевые паттерны указывают на высокий интеллект и глубокую социальную депривацию. Инфекций нет. Вывод: карантин можно снять завтра.

— Интеллект — это хорошо, — проворчал Следопыт. — Но он смотрит как на насекомых. Как на объекты. Он не видит людей. На вылазке такой не выживет. В бою — тем более.

— Он и не для вылазок, — парировала Шестерёнка. — Его логика. Она… чистая. Не замусорена страхами и глупыми ритуалами. Он за час разобрался в схеме вентиляции котельной, которую мы три месяца читали. Он — инструмент.

— Люди — не инструменты, — тихо, но чётко сказала Нянька, подойдя к кругу. Она не была официально приглашена, но её присутствие было неизбежно, как восход солнца. — Он ребёнок. Испуганный, сломанный ребёнок в теле взрослого. Его нужно поместить в Гнездовье. Дать тепло, дать время.

— В Гнездовье? — фыркнул кто-то из теней. — Чтобы он напугал малышей своими учебниками по квантовой физике? Он дисбаланс. Его место у Тихоней или у Механиков. Где его странность будет функциональна.

— Его место там, где он не нанесёт вреда системе, — раздался голос Скалы. Все замолчали. Он говорил редко, и каждое слово весило тонну. — Он — неизвестная переменная. Мы не знаем, почему система изолировала его. Мы не знаем, что он знает. Его рациональность — это обоюдоострый меч. Он может починить генератор. А может рассчитать, как эффективнее утилизировать слабых, если ресурсы иссякнут.

В воздухе повисло тяжёлое молчание. Все думали об этом, но никто не решался произнести вслух.

— Он ищет взрослых, — внезапно сказал Звонок. Все взгляды устремились к нему. Он перестал ерзать и стоял необычно прямо, его глаза, обычно бегающие, теперь были пристально устремлены в пустоту где-то над фонтаном. — Он спрашивал. Не ностальгически. Системно. Как о недостающем элементе управляющего контура. Это… важно.

— Что ты чувствуешь, Звонок? — спросил Скала. Его вопрос не был насмешкой. В Улье знали — суматошность Звонка иногда была маяком, указывающим на подводные камни.

— Напряжение, — прошептал Звонок. — Новое. Острое. Как запах озона перед грозой. Он принёс его с собой. Он — живой вопрос. А вопросы здесь… имеют свойство разъедать стены посильнее плесени.

Скала медленно кивнул.

— Решение. Завтра он выходит. Определяем его во временный статус при Механиках. Шестерёнка, он будет под твоей ответственностью. Он полезен — используй. Он опасен — изолируй. Нянька, — он повернулся к ней, — у тебя будет доступ. Попытайся дать то, что даёшь другим. Но без фанатизма. Линейка, внеси в правила: «Реликт» — официальная кличка. Все вопросы о его происхождении и «до» — только через совет. Туристам удвоить наблюдение за периметром. Его появление не должно остаться незамеченным для Дрейфующих.

Он говорил, и его слова становились новой реальностью, обрастая плотью приказов и обязанностей.

— А я? — вдруг спросил Звонок, снова вернувшись к своему ёрзающему состоянию. — Мне с ним что, не общаться?

— Общайся, — сказал Скала, и в его глазах мелькнула искра чего-то, почти похожего на усталую иронию. — Ты же наш предохранитель. Посмотри, не перегревается ли эта новая схема.

Совет разошёлся, растворившись в полумраке Чаши. Только Скала остался стоять у фонтана, глядя на мерцающие огни в окнах общежитий — на этот рукотворный, хрупкий улей жизни посреди мёртвого города.

А в медпункте Реликт, закончив кашу, подошёл к двери и прильнул к стеклу окошка. В коридоре горел тусклый свет. И вдруг в самом его конце, на границе теней, он увидел фигуру. Человека, который, казалось, танцевал на месте — подпрыгивал, крутился, размахивал руками. Это длилось несколько секунд.

Потом фигура резко замерла, повернулась и посмотрела прямо на него, сквозь темноту коридора и стекло окошка. Нельзя было разглядеть лицо, но Реликту почудилось, что тот не улыбается. Напротив, его лицо в тени было серьёзным и сосредоточенным, а зелёные глаза, казалось, светились собственным холодным светом, сканируя, оценивая. Это был взгляд не шута, а хищника или учёного. Потом фигура помахала рукой — жест был уже привычно-дурашливым — и скользнула в боковой проход, растворившись.

Реликт отшатнулся от двери. Сердце забилось чаще — не от страха (страх требовал распознавания угрозы, а угроза не была классифицирована), а от возбуждения. «Новый наблюдаемый субъект. Поведение не соответствует паттернам «Мэн» или рационального жителя «Улья». Код: «Звонок» (из контекста разговоров Механиков). Гипотеза: элемент системы, предназначенный для ввода хаоса и тестирования устойчивости. Требует изучения».

Он лёг на койку, уставившись в потолок. В голове звучал голос «Системы» из его изоляции, холодный и ясный: «Протокол «Омега» активирован. Цель: сохранение образца. Все внешние связи разорваны. Ожидание деактивации…»

Деактивация наступила. Его выдернули из пробирки и бросили в аквариум к диковинным, непредсказуемым рыбам. Они смотрели на него, а он на них. И между ними лежала пропасть в пять лет, один месяц и четырнадцать дней. Пропасть, которую он должен был измерить. Не чувствами. Логикой.

Но первая трещина в этой логике уже появилась. Он вспомнил вкус каши. И тёплый, грустный голос Няньки. Это были данные нового типа. Шумные, избыточные, мешающие вычислениям.

За дверью, в Улье, жила своя жизнь, неведомая и сложная. А на «Доске Правды» под записью Линейки кто-то неизвестный, мелким, угловатым почерком, уже дописал:

«Реликт найден. Стены помнят. Вопросы просыпаются. Кто следующий?»

Надпись стёрли до утра. Но вопрос повис в воздухе, как эхо от удара по стене в заброшенном крыле.

Глава 3. Алгоритм адаптации.

2033 год. Октябрь. Отсек Механиков.

Шестерёнка ввела Реликта в отсек как новый модуль — без церемоний, без представления. Она указала на узкую койку у дальней стены, между стеллажом с радиодеталями и стеной, испещрённой схемами вентиляции.

— Твоё место. Правила: не трогай инструменты без спроса. Не заходи в красные зоны. Вопросы задавай чётко. Ошибешься — исправишь. Механики ценят функцию, — она окинула его оценивающим взглядом, будто сканируя на предмет скрытых неисправностей. — Твоя функция пока не определена. Будешь помогать. Наблюдать. Учиться.

Реликт кивнул, фиксируя данные: *«Отсек 4-В. Коллектив: 11 человек. Средний возраст: 18,1 лет. Доминирующая ценность: эффективность. Иерархия: линейная, основана на компетенции. Лидер: Шестерёнка (статус подтверждён). Риски: возможны испытания на прочность со стороны младших членов группы».*

Его первым испытанием стал завтрак. В общей кухне Механиков пахло металлом, маслом и тушёной крупой. Реликт сел в конце стола, стараясь занять минимальный объём пространства. К нему присоединился Ключ — тот самый, что первым заглянул в пролом.

— Так ты — Реликт, — протянул Ключ, разглядывая его, как диковинный механизм. — Пять лет в коробке. И что, только с компьютером общался?

Реликт кивнул. Внутри него шла тихая война. Тринадцатилетний Кирилл, который помнил, как это — дразнить одноклассников, бояться контрольной, смеяться до слёз над глупым видео, — этот мальчик жадно ловил интонации Ключа, пытаясь угадать правила игры. Но его глушил голос восемнадцатилетнего узника, пять лет говорившего только с ИИ: «Социальное взаимодействие. Цель: установление иерархии или получение информации. Требуется стандартный ответ».

— С ИИ-интерфейсом «Система», — уточнил Реликт. — Он предоставлял доступ к образовательным базам данных, контролировал жизнеобеспечение и вел логи.

— И о чём вы говорили?

— О квантовой механике, термодинамике, истории Древнего Рима..., — выдал он стандартный ответ. Но потом, поймав на языке забытое слово, добавил тише. — ...и о звёздах. «Система» показывала симуляцию неба.

В его голосе, когда он сказал «о звёздах», прозвучала не информация, а сломанная ностальгия по красоте, которую нельзя объяснить формулой.

Ключ фыркнул:

— А о людях? О том, как драться, или как понять, нравишься ли ты девчонке?

— Эти темы не входили в учебную программу.

— Понятно, — Ключ отломил кусок хлеба. — Значит, ты как новый процессор без драйверов. Тебе тут всё придётся загружать с нуля.

Реликт записал в уме: «Метафора „процессор/драйверы“ указывает на попытку субъекта Ключ адаптировать новую информацию к знакомой ему понятийной схеме. Вероятно, это форма социального тестирования».

— Какой драйвер требуется в первую очередь? — спросил он серьёзно.

Ключ засмеялся, но смех был беззлобным.

— Начни с самого простого: не называй людей «субъектами». У нас тут имена. Вернее, клички. Я — Ключ. Вон тот, с паяльником, — Болт. Девушка, что разбирает двигатель, — Гайка. Понял?

— Понял. Идентификаторы, основанные на профессиональной принадлежности или внешних признаках. Эффективно для быстрой категоризации.

Ключ покачал головой:

— Да забудь ты свою эффективность. Просто запомни.

Первый рабочий день начался с поломки водяного насоса в котельной. Шестерёнка привела Реликта на место, где несколько Механиков уже копошились вокруг разобранного агрегата.

— Давление падает, — сказала Шестерёнка. — Подшипник стёрся, но запасных нет. Нужно или найти аналог, или переделать вал.

Механики спорили, сверялись с чертежами, найденными в старых архивах. Реликт стоял в стороне, наблюдая. Его глаза скользили по деталям, по схемам на стенах, по лицам людей. Он видел не только механизм, но и динамику группы. «Субъект «Болт» говорит громче и чаще перебивает. Субъект «Гайка» делает паузы перед ответом. Вероятность конфликта: низкая. Доминирование в дискуссии: Болт».

— Можно вопрос? — тихо сказал Реликт.

Все обернулись.

— Говори, — разрешила Шестерёнка.

— Почему вы ищете аналоги подшипника в имеющихся запасах, вместо того чтобы рассчитать возможность изготовления нового из имеющихся материалов? У вас есть токарный станок. Есть сталь марки Ст3 в кладовой на третьем уровне. Её прочности достаточно для вала при условии термообработки. Расчетная нагрузка не превышает…

Он замолчал, увидев их лица. Не враждебность — изумление.

— Откуда ты знаешь про сталь на третьем уровне? — спросила Гайка. — Туда месяц назад только пробрались.

— Я изучил схемы школы, хранящиеся в памяти «Системы», — начал он, но запнулся. Вывалить всю правду? Раскрыть свою слабость, свою зависимость от голоса в компьютере? Нет. Это его личная территория, его якорь. — Я… хорошо запоминаю. Со старой карты. Я сопоставил их с текущей картой Улья, которую видел на «Доске Правды». — Он сказал это, опустив глаза. Это была его первая в новой жизни осознанная полуправда, сказанная не из логики, а из инстинкта — защитить своё единственное тайное преимущество.

Шестерёнка прищурилась.

— Ты можешь нарисовать схему?

— Могу, — Реликт взял кусок мела и на свободном участке стены начал выводить чёткие линии: контуры подвалов, переходы, отметки с указанием материалов. Механики столпились вокруг, шепчась.

— Так вот где старый склад! — пробормотал Болт. — Мы думали, там обрушение.

— Обрушение было частичным, — сказал Реликт, не отрываясь от рисунка. — Но доступ возможен через вентиляционную шахту с восточной стороны. Её сечение достаточно для человека.

Шестерёнка молча смотрела на схему, потом на Реликта.

— Хорошо. Болт, Гайка — проверяйте. Реликт, ты идёшь с ними. Покажешь.

Это была первая миссия. Первое доверие.

Путь в старый склад лежал через «Недра» — подвальный лабиринт, где гудели трубы и шаги отдавались эхом. Реликт шёл впереди, освещая путь фонарём. Его движения были точны, маршрут — выверен. Болт и Гайка шли сзади, перебрасываясь краткими репликами.

— Он как навигатор. Ни разу не усомнился.

— Жутковато. Словно он здесь уже был.

Реликт слышал, но не реагировал. Он был сосредоточен на другом — на ощущениях. Здесь, в глубине, «Намёк» был силён. Воздух вибрировал не только от машин — в нём плыли обрывки чего-то иного: смутные образы, вспышки воспоминаний, не его собственных. Он видел, как тени на стенах иногда складывались в очертания людей в спецовках, слышал отдалённый гул голосов, говорящих о давлении, о температуре, о сменах, которые никогда не закончатся.

— Ты в порядке? — спросила Гайка, заметив, как он на секунду замер.

— Здесь присутствуют аномальные сенсорные сигналы, — сказал Реликт. — Вы их не воспринимаете?

Болт и Гайка переглянулись.

— Намёк. — коротко сказал Болт. — Намёк. Чувствуешь? Он здесь сильный. У кого дар — те видят чётче, но и обычные иногда ловят краем глаза. Ты... видишь что-то конкретное?

— У меня нет данных о наличии «дара». Я лишь констатирую отклонения от фоновых сенсорных параметров.

Гайка покачала головой:

— Ладно, неважно. Показывай дальше.

Они нашли шахту. Она была узкой, тёмной, но, как и предсказывал Реликт, проходимой. Болт полез первым, потом помог Гайке. Реликт поднялся последним, его угловатые движения мешали, но холодная логика побеждала: он рассчитал каждую точку опоры.

Склад оказался капсулой времени. Здесь, под слоем пыли, лежали ящики с инструментами, катушки провода, банки с краской, и — в дальнем углу — несколько запаянных металлических коробок с надписью «Запчасти. Подшипники».

— Нашёл! — крикнул Болт.

Гайка улыбнулась, впервые глядя на Реликта не как на странность, а как на удачу.

— Работает. Спасибо.

Они взяли коробки и двинулись обратно. По дороге Болт спросил:

— А что ещё ты помнишь из «до»?

Реликт задумался.

— Я помню расписание. Звонки на уроки. Запах мела. Голос учителя физики. И… — он запнулся, поймав внезапный, яркий образ. — И окно в моей комнате в изоляторе. Оно было забрано решёткой. Но через него иногда садилась птица. Воробей. Я рассчитал периодичность её прилёта с точностью до минуты.

Он сказал это без эмоций, как констатацию факта. Но в его голосе была какая-то новая нота. Почти человеческая.

Гайка посмотрела на него внимательно.

— А ты давал ему имя?

— Нет. Это было бы иррационально.

— А мы вот иррациональные. У меня в общежитии живёт кошка. Зову её Вилка.

Реликт промолчал, обрабатывая информацию. «Присвоение имени нечеловеческому существу — механизм эмоциональной проекции. Повышает чувство контроля над средой. В условиях стресса — адаптивная стратегия». Но где-то в глубине, за барьером логики, шевельнулось смутное понимание: он тоже теперь был «Реликт». И, возможно, это имя значило для других что-то большее, чем идентификатор.

Вечером, после успешного ремонта насоса, Шестерёнка допустила Реликта к работе с журналом учёта ресурсов. Он сидел за столом, внося данные в таблицу, когда в отсек влетел Звонок. Механики застонали, но без злобы.

Он влетел как вихрь, но, оказавшись внутри, будто выключил часть своего двигателя. При свете лампы Реликт разглядел его лучше: острый, веснушчатый нос, тонкие, подвижные губы, которые сейчас растянулись в улыбке, но не достигавшей глаз. А глаза… ярко-зелёные, с теми самыми жёлтыми искорками, сейчас прищурились, изучая Реликта с расчётливым, почти хищным интересом.

Его визит не был случайным. Звонок искал слабые места в системе Улья — социальные, логические, магические. Реликт, со своей чужеродной логикой, был идеальным «стресс-тестом». И если этот тест покажет трещины… значит, Звонок был прав в своих подозрениях. Его дурашливость была прикрытием для полевого исследования, а Реликт — новым и многообещающим образцом.

— Опять ты, Звонок! Опять весь в пыли!

— Принёс вам сокровище! — Звонок вытащил из кармана странный предмет — кусок стекла с припаянными к нему проводами. — Нашёл у старых радиолюбителей. Может, пригодится?

Шестерёнка вздохнула:

— Оставь на столе. И не трогай ничего.

Звонок положил предмет, но его глаза уже бегали по комнате, пока не остановились на Реликте. Он подошёл, присел на корточки рядом, так близко, что Реликт инстинктивно отклонился.

— Ты — новая шестерёнка, — сказал Звонок, подмигнув. — Я видел, как ты смотрел на меня из медпункта. Интересно, да? Что это за дурацкий танец?

Реликт кивнул.

— Да. Я классифицировал ваше поведение как «тестовый сигнал». Вы проверяли мою реакцию.

— Умно! — Звонок засмеялся. — А можешь угадать, зачем?

— Для определения степени угрозы. Или для установления контакта в невербальной, безопасной форме.

— Или просто потому что скучно! — Звонок вскочил. — Знаешь, что я чувствую, когда смотрю на тебя?

— Нет.

— Напряжение. Ты как туго натянутая струна. Звенишь на частоте, которую никто не слышит. Но я слышу. — Он наклонился, и на секунду его лицо стало серьёзным, почти взрослым. — Будь осторожен. Струны иногда лопаются. — Кстати, насчёт твоего склада… отличная находка, — сказал Звонок на пороге. — Прямо как в старых учебниках: «ищи, где не искал». Интересно, что ещё можно найти, если знать, где и как искать.

И с этим он исчез.

Реликт остался один. Фраза «где и как искать» прозвучала не как болтовня. Это был намеренный сигнал. Бросок удочки. Звонок не просто наблюдал. Он вёл свою игру и, кажется, предлагал Реликту в ней участвовать. Впервые за пять лет одиночества Реликт почувствовал не тоску по людям, а острый, интеллектуальный вызов, исходящий от другого человека. Это было страшнее и интереснее любой задачи от «Системы».

Позже, лёжа на своей койке, Реликт обрабатывал данные дня. Успех с насосом повысил его статус среди Механиков. Контакт со Звонком добавил новую переменную. Нянька заходила днём, принесла тёплый свитер — «чтобы не мёрз». Это был акт заботы, не обусловленный практической пользой. Он не мог объяснить его логически, но физическое тепло свитера было осязаемо.

Он достал флешку, спрятанную под матрасом. На экране старого планшета, который дала ему Шестерёнка, он открыл файлы. Среди них был журнал изоляции. Последняя запись гласила:

Дата: 15.09.2028. 14:23.

Событие: Активация протокола «Омега».

Причина: Обнаружение биологической угрозы уровня 4.

Изоляция камеры: полная.

Цель: Сохранение незаражённого образца.

Примечание: Образец К-7 (Кирилл) находится в состоянии эмоционального стресса. Седация не применяется. Обучение продолжится.

«Незаражённого образца». Значит, система считала, что угроза — биологическая. Но что это была за угроза? И почему она поразила только взрослых? И почему дети остались «незаражёнными»?

Он посмотрел на схему Улья, нарисованную на стене напротив. Этот мир был построен на тайне. На сознательном незнании. И он, Реликт, был теперь частью этого мира. Но его разум, воспитанный на принципах тотальной ясности, не мог примириться с незнанием. Это был зуд, который нельзя было почесать.

Он закрыл глаза. В ушах стоял гул «Недр», смешанный со смехом Звонка, с тихим голосом Няньки, со спором Механиков. Это был хаос. Шум. Но в этом шуме начинала проступать структура. Социальная, эмоциональная, иррациональная. И он, против своей воли, начинал её изучать. Не как учёный — как участник.

Он выключил планшет. В тишине отсека доносилось тяжёлое дыхание спящих Механиков. Он был среди них. Но снова — один. С тайной. И теперь, похоже, не единственный, кто её ищет.

Глава 4. Без десяти восемнадцать.

15 сентября 2028 года. 14:17.

«Нью-Терра». Кабинет дежурного администратора.

Александру было без десяти дней восемнадцать. Он стоял у окна в кабинете дежурного администратора — том самом, где позже будет жить Скала — и смотрел, как на парковке «Нью-Терры» застывал мир.

Сначала это было похоже на шутку. Уборщица Мария Ивановна, которая всегда ворчала на разбросанные фантики, замерла с мокрой тряпкой в руке, её лицо стало гладким, как у восковой куклы. Тряпка упала на асфальт с тихим шлёпком, но она не наклонилась, не подобрала. Просто стояла, уставившись в пространство перед собой, губы шевелились, повторяя что-то беззвучное. Александр прижался лбом к прохладному стеклу. Что с ней?

Потом учитель физики, Дмитрий Сергеевич, шёл от корпуса с папкой под мышкой, степенный, уверенный, в своих вечных очках в тонкой оправе. Он сделал три шага по дорожке, замедлился, остановился. Папка соскользнула, бумаги рассыпались веером. Дмитрий Сергеевич медленно, как в замедленной съёмке, опустился на бордюр, уселся, положил руки на колени и уставился в асфальт. Прямо в лужу от вчерашнего дождя. Не моргнул.

Из радиоприёмника на столе администратора хрипел голос диктора, перебиваемый помехами: «…повторяем, экстренное сообщение. Зафиксирована вспышка аномального психофизиологического состояния, условно обозначенного как TORP-28. Симптомы: резкая утрата эмоционального… когнитивного… рекомендуется не покидать…» Голос оборвался на полуслове, сменившись ровным, монотонным гулом, а затем и вовсе стих. Тишина в кабинете стала вдруг оглушительной.

Александр отшатнулся от окна. Сердце забилось где-то в горле, сухо и гулко. Он обернулся к двери, ведущей в холл. За ней — тишина. Не та, благодушная, послеобеденная тишина школы-пансиона, а тяжёлая, звенящая, как перед грозой. Потом её разорвал первый крик. Детский, высокий, пронзительный — из столовой. Потом ещё один, сдвоенный, из коридора на втором этаже. Голоса не звали на помощь. Они выли от ужаса, чистого и первобытного.

Взрослые.

Мысль ударила, холодная и ясная. Он бросился обратно к окну. На парковке теперь стояли, сидели или медленно бродили по крошечным кругам ещё несколько фигур. Охранник дядя Серёжа возле будки делал шаг вперёд, шаг назад, снова вперёд, его рука тянулась к пустому пространству на поясе, где обычно висела рация. Повариха тётя Люда из столовой медленно шла от своего старенького «Жигулёнка» к служебному входу, неся перед собой на вытянутых руках сумочку, будто поднос. Её лицо было пустым.

Но прежде чем он успел это осознать, из-за двери кабинета донёсся не только детский плач. На секунду в общем гуле отчётливо различился взрослый, срывающийся на крик мужской голос — возможно, учителя из соседнего кабинета: «Что со мной? Я не могу...» — голос оборвался, словно его перерезали. И сразу же следом — глухой, мягкий звук падающего тела. Потом — ещё один приглушённый стук, уже из дальнего конца коридора. И ещё. Эти звуки сливались в жуткую симфонию падения. Не крики боли, а короткие выдохи, обрываемые внезапной, абсолютной тишиной. Звуки того, как целый мир взрослых, с их расписаниями, приказами и опекой, рухнул на пол. И смолк.

Мэны.

Слово пришло само, откуда-то из глубины мозга, уже классифицирующего угрозу. Не люди. Манекены. Все они двигались. Но это не было движением живых людей... Это было функционирование. Автоматизм, лишённый цели. Манекены на расшатанных шарнирах.

Позже он узнает, что те, кто упал в коридорах, были по-тихому оттащены в ближайшие классы и оставлены там, чтобы не травмировать младших. Но в тот момент он думал лишь о живых.

Александр сглотнул комок, застрявший в горле. Ему было почти восемнадцать. Он был почти взрослым. Старшим в пансионе. Дежурным старостой на этой неделе. В кармане лежал ключ от кабинета и список поручений от воспитателя Анны Петровны, которая сейчас… где она? В учительской? Или тоже на парковке, застывшая, с гладким лицом?

«Почти» в эту секунду весило целую жизнь. Весь груз оставшихся лет, который теперь обрушился на его плечи. В ушах звенело. Крики за дверью стали чаще, переходя в общий гул паники. Кто-то бежал по лестнице. Послышался звук бьющегося стекла.

Инстинкт кричал одно: дверь. Дверь — это граница. Стена. Защита.

Он сделал шаг от окна. Потом другой. Ноги были ватными, но слушались. Не чтобы бежать. Чтобы закрыть её. Он подошёл к тяжёлой деревянной двери, ведущей в главный холл — ту самую Чашу, — и толкнул её. Она не была на замке. Из-за неё уже доносился нарастающий шум: плач, вопли, топот. Он высунул голову.

Холл был полон детей. Младшие, из начальной школы, метались, кто-то ревел, прижавшись к стенам. Несколько подростков постарше пытались их успокоить, но сами глаза у них были круглыми от животного страха. В проёме арки, ведущей в столовую, стояла девчонка лет четырнадцати — Лиза, кажется, из восьмого — и беззвучно открывала рот, указывая пальцем внутрь. Там, в столовой, за раздачей, продолжали двигаться тени в белых халатах. Механически раскладывали что-то по тарелкам. Ничего не замечая.

— Анна Петровна! — закричал кто-то. — Где Анна Петровна?!

Александр втянул голову обратно и захлопнул дверь. Звук захлопнувшейся тяжёлой створки на секунду заглушил хаос. Его пальцы нашли холодный металл ключа. Дрожали. Вставить в скважину получилось со второго раза. Повернуть — с третьего. Глухой щелчок замка прозвучал как выстрел.

Он запер дверь. Отгородился. От той стороны, где всё стало чужим.

Это был первый протокол. Самостоятельный. Никем не утверждённый. Никакой «Системы», только инстинкт скалы, которая должна выдержать первый удар, даже не зная, откуда он прилетит и сколько их будет.

Он прислонился лбом к прохладному дереву двери, пытаясь перевести дыхание. За спиной, в кабинете, тикали часы. На столе лежали журналы, ручка, рация, которая теперь молчала. В окне отражалось его собственное бледное лицо с слишком широко открытыми глазами.

Дети — по эту сторону, — пронеслось в голове. — Те, кто уже в здании. В столовой, в классах, в спальнях. Остальных… остальных не достать. Всё.

Но это была ложь. Он сразу это понял. Не «всё». Только начало. Начало того, что будет длиться. Начало ночи, которая пришла посреди дня.

Он оттолкнулся от двери, подошёл к столу, взял рацию. Нажал кнопку вызова.

— Дежурный учитель, приём. Анна Петровна, приём.

Тишина. Только шипение пустого эфира.

— Охрана, пост первый, приём. Дядя Серёжа, приём.

Ничего.

Он бросил рацию на стол, она отскочила и упала на пол. Звук падения был жалким и ничтожным.

Из-за двери доносились приглушённые крики. Кто-то бил в дерево кулаком.

— Открой! Там повар… он как зомби! Открой!

Александр зажмурился. Его мозг, перегруженный адреналином, начал нащупывать первые контуры плана. Ресурсы. Безопасность. Контроль.

Он подошёл к окну снова. На парковке теперь было больше Мэнов. Они не собирались вместе, не общались. Каждый был в своём крошечном, бессмысленном цикле. Уборщица всё так же стояла. Охранник шагал туда-сюда. Подъехала ещё одна машина, из неё вышел мужчина в костюме, сделал несколько шагов и застыл, уронив портфель. Мир за стеклом превращался в живую диораму безумия.

А в здании были дети. Сотни детей. От малышей из детсадовского корпуса до таких, как он, почти взрослых. Все в панике. Все без защиты.

Его взгляд упал на ключи, висевшие на стене за столом. Ключи от классов, от спортзала, от складов, от того самого заброшенного крыла, которое считалось аварийным и было заперто наглухо. Его память, цепкая и логичная, вытащила цифры: по спискам, в основной школе и детском саду на территории должно быть около тысячи человек детей и персонала. Персонал теперь… не в счёт.

Он взял ключи. Металл был холодным и тяжёлым. Весом ответственности, которую ему не дарили, не вручали. Она просто упала на него, как бетонная плита.

Внезапно свет в кабинете мигнул и погас. На секунду. Потом зажёгся снова, но уже тусклее. Генератор. Автоматика должна была переключиться на резервное питание. Значит, где-то там, в городе, уже всё остановилось. Или скоро остановится.

Он подошёл к двери, прислушался. Крики стали тише, но не от того, что паника улеглась. От бессилия. От усталости. От понимания, что кричать некому.

Александр повернул ключ в замке и открыл дверь.

Холл предстал перед ним в новом свете. Не в прямом — свет здесь тоже был аварийным, тусклым, — а в смысловом. Он увидел не просто сборище испуганных детей. Он увидел ресурсы и угрозы. Увидел будущие проблемы.

К стене возле фонтана прижались трое малышей лет шести-семи, обнявшись, тихо всхлипывая. Рядом с ними стояла девочка постарше, лет тринадцати, с твёрдым, бледным лицом, — та самая, что потом станет Нянькой, — и гладила одного из них по голове, что-то шепча. Её глаза встретились с Александром. В них не было паники. Была усталость. И вопрос.

У лестницы собралась кучка подростков. Парень с гитарой за спиной — будущий Пачка — что-то горячо доказывал, размахивая руками. Рядом стояла худенькая девочка с огромной книгой в руках — будущая Шепот — и молча наблюдала. Другие кричали, что нужно бежать, звонить, что-то делать.

А в центре зала, на холодном мраморе пола, сидел мальчишка лет десяти и просто смотрел в потолок, не плача, не двигаясь. Шок.

Александр сделал шаг вперёд. Все взгляды, как намагниченные, прилипли к нему. Он был старшим. Он вышел из кабинета администрации. Он что-то должен был сказать.

Голос не подвёл. Он прозвучал тише, чем он хотел, но твёрдо, без дрожи.

— Всем тихо.

Не все услышали. Гитарный парень продолжал жестикулировать. Александр поднял руку. Резко. Жест был непривычным, почти чужим, но сработал. Шум стих, превратившись в подавленное бормотание.

— Взрослые… вышли из строя, — сказал Александр, подбирая слова, которые не были бы прямой ложью, но и не углублялись в ужас. — Что-то случилось. Пока неясно что. Электричество работает, но могут быть перебои.

— А родители? — сорвался тонкий голосок из толпы.

— Связь не работает. Пока. — Александр избежал прямого ответа. — Сейчас главное — порядок. Паника никому не поможет.

— А что нам делать? — спросил парень с гитарой. В его голосе был вызов, но и надежда. Надежда, что кто-то знает.

Александр окинул взглядом зал. Его мозг работал с холодной, отстранённой скоростью.

— Первое: всех младше десяти лет — в актовый зал. Там мягкие кресла, нет окон на улицу. С ними должны остаться те, кто постарше и может успокоить. — Его взгляд снова встретился с девочкой, которая утешала малышей. Она кивнула почти незаметно. — Второе: нужно проверить столовую и кухню. Еду, воду. Третье: собрать всех, кто находится в здании, здесь, в холле. Никто не остаётся один. Понятно?

Люди кивали. Ужас в их глазах немного отступил, уступая место подобию цели. Им дали задание. Значит, есть кто-то, кто руководит. Значит, есть шанс.

— Как тебя звать? — вдруг спросил Александр девочку с малышами.

— Настя, — ответила она тихо.

— Настя, ты отвечаешь за младших. Собери помощников. Иди в актовый зал, проверь, всё ли в порядке. Запомни главное правило: если видишь взрослых — не подходи, не трогай, не пытайся разбудить. Они… не отвечают. Просто уходи. Поняла?

Она кивнула, её глаза стали ещё серьёзнее.

— Ты, — Александр указал на парня с гитарой. — Как звать?

— Сергей.

— Сергей, ты и ещё двое — со мной. Идём в столовую и на кухню. Остальные — ждите здесь. Не расходитесь.

Он не ждал возражений. Не было времени. Он повернулся и пошёл к арке, ведущей в столовую, не оглядываясь, зная, что за ним идут. Его спина была прямая. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Но снаружи — только решимость.

Это была не храбрость. Это было отрицание альтернативы. Если он сломается сейчас — сломаются все. И тогда начнётся настоящий ад. Борьба за еду, за безопасный угол, может, даже за жизнь. Он этого не допустит. Не мог допустить.

Проходя мимо застеклённой витрины с кубками, он мельком увидел своё отражение: высокий парень в простой футболке и джинсах, с твёрдым, как будто вырубленным из камня, лицом. Он себя не узнал. Это был кто-то другой. Тот, кому предстояло нести этот груз. Тот, кого позже назовут Скалой.

Он вошёл в столовую. Запах еды, тушёной капусты и компота, смешивался с чем-то новым — запахом страха и безумия. За раздаточной линией, в облаке пара, двигались три фигуры в белых халатах. Они резали хлеб, помешивали что-то в котле, раскладывали ложки. Их движения были плавными, точными, лишёнными всякого смысла. Еды уже никто не ждал. Но они готовили.

Один из поваров, полный мужчина с усами, вдруг остановился, поднял голову и посмотрел прямо на Александра. Глаза были стеклянными, пустыми. Губы шевельнулись:

— Суп… сегодня суп гороховый… — пробормотал он ровным, лишённым интонации голосом и снова опустил взгляд, продолжив резать хлеб.

Сергей за спиной Александра сдавленно ахнул.

— Они… они же…

— Не трогай их, — тихо, но чётко сказал Александр. — Не мешай. Они не опасны. Пока.

Он обошёл раздачу, заглянул на кухню. Всё работало. Плиты, холодильники. Мэны-повара выполняли свои циклы. Еды было много. На сегодня. На завтра. А дальше?

Он вышел обратно в столовую, к ребятам.

— Еда есть. Вода течёт. Газ есть. Пока всё работает. Нужно учесть запасы.

— А что с… с ними? — спросила девушка, которая пришла с Сергеем. Её звали Катя. Она смотрела на поваров с ужасом и омерзением.

— Они часть системы теперь, — сказал Александр, и сам удивился своим словам. — Системы выживания. Они готовят, убирают, следят за котлом. Не мешайте им. Запомните это как правило.

Он говорил, а сам думал о другом. О том самом заброшенном крыле. О том, что в изоляторе там, если верить слухам, иногда оставляли самых отъявленных нарушителей. И если система аварийного протокола сработала на изоляцию… мог ли там кто-то оказаться заперт? Нет, бред. Кого могли запереть в пятницу, в учебный день? Да и крыло аварийное, туда не пускают.

Мысль мелькнула и утонула в нарастающем гуле паники за дверью. Сотни живых, кричащих здесь и сейчас, перевесили одну гипотетическую жизнь там и тогда. Не до того. Совсем не до того.

Они вернулись в холл. Настя уже увела малышей. В Чаше теперь было человек сорок — подростки, дети постарше. Они сбились в кучки, тихо переговаривались. Когда вошёл Александр, снова воцарилась тишина.

— Еда есть, вода есть, — громко сообщил он. — Свет может мигать, но генератор работает. Первая задача — переждать сегодня. Ночью будет страшнее всего. Поэтому все, кто остаётся здесь, — дежурства по парам. У каждого поста — фонарь. Никто не спит один. Понятно?

Кивали. В глазах читалась усталость, но и облегчение. Кто-то взял управление. Значит, есть план.

Александр подошёл к окну. На парковке фигуры Мэнов всё ещё двигались. Бесконечные, бессмысленные круги.

Он положил ладонь на холодное стекло. Где-то там был город. Родители. Мир. Всё, что он знал. И всё это теперь превратилось в подобие, в кукольный театр.

Он отвернулся от окна. В кармане его джинсов лежал ключ от кабинета. Ключ от начала. Первый из многих.

За его спиной, в глубине холла, маленький мальчик, тот самый, что сидел на полу, наконец разжал объятия и тихо, прерывисто заплакал. Плач был слабым, но живым. Значит, жизнь ещё не кончилась. Значит, борьба только начиналась.

Александр глубоко вдохнул. Воздух пах страхом, пылью и гороховым супом. Пах будущим. Пах Ульем, которого ещё не было.

Он посмотрел на часы. Прошло два часа с момента, как замолк радиоприёмник. Два часа новой эры.

«Протокол первый: выжить сегодня, — подумал он. — Всё остальное — завтра».

И в этот момент где-то в глубине заброшенного крыла, за двумя замурованными дверьми и слоем звукоизоляции, тринадцатилетний Кирилл услышал шипение в динамиках и голос «Системы»:

«Обнаружена внешняя угроза биологической природы. Активируется протокол «Омега». Полная изоляция. Все связи разрываются. Цель: сохранение незаражённого образца К-7. Начало изоляции: 15 сентября 2028 года, 14:23».

Но Александр ничего об этом не знал. Он знал только, что за дверью — тишина и сотни пар глаз, ждущих от него решения. И он давал его. Одно за другим. Как скала, принимающая на себя удары волн. Пока не сотрётся в песок. Или не превратится в фундамент.

А за окном начал накрапывать холодный, осенний дождь. Он стекал по стеклу, искажая силуэты застывших Мэнов, словно стирая границы между миром, который только что был, и тем, что наступил теперь. Он лил на мир, уснувший на ходу, оставив своих детей одних в холодных, промозглых стенах пансиона под названием «Нью-Терра».

Глава 5. Частота отклика.

2033 год. Ноябрь. Библиотека «Ракушка».

Реликт обнаружил, что тишина имеет вкус. Не метафорой — его язык, отвыкший за годы изоляции от сложных сенсорных нагрузок, теперь улавливал нюансы. Тишина в отсеке Механиков была густой, насыщенной низкочастотным гулом генераторов и металлическим привкусом масла. Тишина в Чаше — разрежённой, наполненной эхом шагов и шёпотом перекрёстных взглядов. А тишина в библиотеке «Ракушка» была иной. Сухой, пыльной, почти священной. Она обволакивала, как саван из старой бумаги.

Он стоял между стеллажами, заваленными книгами с посеревшими корешками. Воздух здесь был неподвижным, будто время, испугавшись внешнего хаоса, спряталось в этом зале и затаило дыхание. Его пальцы скользнули по переплёту энциклопедии по квантовой механике 2015 года издания. Чистый, неиспорченный мир формул. Мир, где всё можно было объяснить, измерить, предсказать. Мир, которого не стало.

— Запыхался, как будто пробежал марафон, но на месте, — раздался голос сзади.

Реликт не вздрогнул. Он уже научился распознавать энергетический след этого голоса — вибрирующий, с лёгкой примесью истерики на высоких частотах. Звонок.

Он обернулся. Звонок сидел на библиотечном столе, поджав ноги, и грыз ноготь. На нём была такая же нелепая одежда как и всегда, но сегодня к ней добавился шарф невообразимо ядовитого цвета, обмотанный вокруг шеи семь раз. Его зелёные глаза изучали Реликта с интенсивностью сканера.

— Наблюдаю, — сказал Реликт. — Собираю данные о системе хранения знаний в Улье. Она неэффективна. Каталогизация отсутствует, принцип размещения — визуально-размерный, что затрудняет поиск на 74%.

— Затрудняет поиск чего? — Звонок спрыгнул со стола и принялся кружить вокруг Реликта, как спутник вокруг неподвижной планеты. — Формул? Ответов? Или подтверждения того, что старый мир был логичнее?

— Знание не имеет срока годности, — парировал Реликт, но в его голосе прозвучала неуверенность, которую он сам не мог объяснить. Эти книги были мертвы. Они описывали законы, которые, судя по всему, перестали работать 15 сентября 2028 года.

— Знание имеет контекст, — Звонок остановился прямо перед ним. — Ты ищешь карту, но мир уже не тот. Реки поменяли русло. Горы сдвинулись. Твои карты ведут в никуда.

— Тогда нужны новые карты. Основанные на наблюдении, — Реликт посмотрел прямо в зелёные глаза. — Мне нужны данные. Измеримые параметры.

Звонок усмехнулся, но в его улыбке не было насмешки. Было что-то вроде… признания.

— Думаешь, я просто бегаю и дергаю всех за ниточки ради забавы? — Он понизил голос до шёпота, который, однако, резал тишину библиотеки острее крика. — Это и есть сбор данных. Только мои приборы — вот они. — Он ткнул пальцем себе в висок, потом в грудь. — И здесь. Когда я разливаю краску у Аккуратов, я не просто хулиганю. Я измеряю отклик. Насколько хрупок их порядок. Как быстро система саморегуляции даст сбой. Когда я прячу ключ у Механиков, я смотрю, насколько их логика зависима от инструментов. А когда дразню Тихонь… я слушаю тишину. Понимаешь? Тишина после шума — она самая громкая. В ней слышно всё.

Реликт обрабатывал информацию. Поведение Звонка, которое он классифицировал как «иррациональное/деструктивное», обретало новую параметризацию. «Субъект Звонок осуществляет эмпирическое стресс-тестирование социальной системы «Улей» с помощью контролируемого ввода хаоса. Цель: определение точек напряжения и порога устойчивости системы. Метод: провокация и наблюдение за эмоциональными и поведенческими откликами».

— Вы — живая диагностическая система, — заключил он вслух.

— Бинго! — Звонок щёлкнул пальцами. — Только диагноз — не простуда. Он про… ну, ты почувствовал в «Недрах»? Про ту субстанцию, которая просачивается сквозь стены. Про Намёк.

Он замолчал, прислушиваясь к чему-то внутри. Его лицо на мгновение исказилось гримасой боли.

— Сейчас, например. Здесь, в «Ракушке». Давление в норме. Но есть… привкус. Горький. Как чернила, смешанные со слезами. Архив, наш хранитель, он плачет тут часто. По ночам. Не внешними слезами. Внутренними. И эти слёзы впитываются в бумагу. И когда ты берёшь такую книгу… ты можешь это почувствовать. Если умеешь.

Реликт вспомнил ощущение в подвале — фантомные голоса, тени. Он не «чувствовал» это так, как, вероятно, чувствовал Звонок. Он регистрировал аномалии.

— Я воспринимал отклонения в сенсорном потоке. Акустические и визуальные артефакты. Но не эмоциональный контент.

— Потому что ты пытаешься услышать ушами, — сказал Звонок. — А надо — кожей. Костями. Тем местом, где у тебя когда-то билось сердце, пока ты не заменил его процессором.

Это была провокация. Но Реликт не отреагировал на эмоциональный выпад. Он уловил суть.

— Вы предлагаете сотрудничество. Объединить ваши качественные наблюдения с моими попытками количественной оценки явления «Намёк».

Звонок широко улыбнулся.

— Видишь? Ты уже учишься. Говоришь «явление», а не «галлюцинация». Первый шаг. Второй шаг — пойти туда, где сигнал сильнее. Где «Намёк» не шёпот, а крик. И где, возможно, лежат ответы на твои вопросы про «протоколы» и «взрослых».

— Котельная? — предположил Реликт, вспоминая самое сильное из своих переживаний.

— Детский сад, — поправил Звонок, и его лицо стало абсолютно серьёзным. — «Призрак». Заброшенный корпус. Там… там ядро. Или рана. Не знаю. Но каждый, кто туда заходит, возвращается с кусочком этой раны в себе. Даже Туристы, которые не боятся ничего, отказываются туда ходить поодиночке. Там плачут дети, которых нет. Там смеются. И там… там самый сильный разрыв между тем, что есть, и тем, что было.

Реликт мысленно вызвал в памяти схему. Отдельное одноэтажное здание. Соединительный переход разрушен. Данных в памяти «Системы» о нём было мало — только план помещений.

— Зачем нам туда? — спросил он.

— Чтобы понять, что держит на плаву этот ковчег, — тихо сказал Звонок. — И что может его потопить. Ты же чувствуешь, да? Трещины. Скала держится, но он устал. Линейка пишет правила для мира, который меняется быстрее, чем её чернила сохнут. Нянька пытается согреть всех, но её собственное тепло на исходе. А младшие… они уже не помнят, какими были взрослые. Они начинают думать, что Мэны — это просто часть пейзажа. Как деревья или стены. И это… это самая опасная мысль из всех.

В его словах была та самая «напряжённость», о которой он говорил. Логика Реликта, скользя по ним, выстраивала мрачную цепочку: Игнорирование природы Мэнов -> потеря бдительности -> возможное нарушение их циклов -> непредсказуемые последствия для стабильности Улья. Гипотеза, требующая проверки.

— Когда? — спросил Реликт.

— Сегодня ночью. После отбоя. Я договорюсь с часовыми. Мы пройдём через «Ничейную землю». Тебе понадобится тёплая одежда и фонарь. И… — Звонок сделал паузу, — оставь свою логику здесь. Там она будет только мешать.

Он развернулся и, пошатываясь, как пьяный, направился к выходу. На полпути обернулся.

— И, Реликт… не говори никому. Особенно Няньке. И уж тем более Скале. Некоторые экспедиции должны быть частными. Иначе они перестают быть экспедициями и становятся… миссиями с одобрения сверху. А это совсем другая частота отклика.

Реликт кивнул. Он понимал. Это был несанкционированный эксперимент. Нарушение протокола. Опять.

Оставшись один, он подошёл к окну библиотеки. Оно выходило во внутренний двор, на ту самую «Ничейную землю», отделявшую главный корпус от тёмного, низкого здания детского сада. Солнце садилось, отбрасывая длинные, уродливые тени. Здание «Призрака» тонуло в них первым, будто его затягивало в трясину сумерек.

Внезапно его взгляд поймал движение. На крыльце главного входа, у «Шлюза», стояла фигура. Скала. Он не двигался, просто смотрел в сторону детского сада. Даже на расстоянии Реликт почувствовал тяжесть этого взгляда. Не страх. Не ностальгия. Ответственность. И что-то ещё… вина? Скала простоял так несколько минут, затем резко развернулся и скрылся внутри.

«Он тоже знает, — подумал Реликт. — Знает, что там что-то есть. И запрещает туда ходить не только из-за опасности. А потому что некоторые двери лучше не открывать».

Но Реликту было необходимо открывать двери. Это было его программой, его сутью. Система изолировала его, чтобы сохранить. Теперь он вырвался и обнаружил, что весь мир стал одной большой изоляционной камерой с красивыми картинами на стенах, которые назывались «Общежития», «Правила», «Улей». А за этими картинами скрывалась та же самая тишина, что была в его комнате. Тишина, полная неотвеченных вопросов.

Он потрогал флешку в кармане. Там, среди прочего, был файл с внешними камерами школы за 14-15 сентября 2028 года. Он ещё не смотрел его до конца. Боялся? Нет. Страх — это эмоция. Он испытывал… логическую предосторожность. Данные могли быть деструктивными для текущей операционной системы его сознания.

Но пора было рискнуть. Если он собирался идти в эпицентр «Намёка», ему нужно было понять природу сигнала. Хотя бы часть.

Он нашёл самый укромный угол в библиотеке, за стеллажом с ветхой детской литературой, включил планшет и запустил видео. Камера была направлена на парковку и часть главного входа. Время: 14:15. Обычная суета пятницы. Родители забирают младших на выходные. Автобусы готовятся к отъезду. Взрослые смеются, разговаривают, курят в отдалении.

14:17. Первый человек — мужчина в костюме, только что вышедший из здания, — спотыкается, хватается за сердце. Садится на бордюр. Его лицо на экране было слишком мелким, чтобы разглядеть детали, но поза говорила о дезориентации.

14:18. Ещё двое. Женщина-учительница роняет папку. Охранник у будки замирает.

14:19. Эффект распространяется, как круги по воде. Люди замирают на ходу, в середине жеста, слова. Нет паники, нет падений (те, что падали в коридорах, были вне поля зрения камеры). Просто… остановка. Затем, через несколько секунд, — возобновление движения. Но другое. Механическое. Циклическое.

Но Реликт смотрел не на них. Его внимание привлекла группа детей, человек восемь, возрастом от десяти до пятнадцати лет. Они только что вышли из здания с рюкзаками, направляясь, вероятно, к автобусам. Когда волна прошла через взрослых, дети остановились, оглядываясь. На их лицах был ужас. Одна девочка, рыжая, пухленькая, заплакала. Мальчик постарше схватил её за руку и потянул обратно к зданию.

И вот тут Реликт увидел его. Мальчика, который не был в группе. Он выскочил из-за угла, видимо, из служебного входа. Лет тринадцати. Худой, в очках, с большим, явно переполненным книгами рюкзаком. Он не бежал к другим детям. Он метнулся через парковку, к дальнему служебному крылу — тому самому, заброшенному. Его движения были паническими, отрывистыми. Он оглянулся только один раз, и даже на плохом качестве видео Реликт увидел на его лице не просто страх, а осознание. Чистое, леденящее понимание того, что происходит. И решимость.

Мальчик скрылся в дверях служебного крыла. Через три минуты эти двери автоматически захлопнулись, и над ними замигал красный аварийный световой сигнал — активация протокола изоляции.

Реликт выключил планшет. Его руки были холодными. Он знал этого мальчика. Это был он сам. Кирилл. Но он не помнил этого. Его воспоминания о том дне начинались с уже запертой комнаты, с голоса «Системы». Что было до этого? Почему он побежал именно туда? Что он понял в тот момент?

Данные не складывались в картину. Они создавали новую загадку. Он был не просто случайной жертвой, запертой автоматикой. Он направлялся в изолятор до полной активации протокола. Как будто знал, что это самое безопасное место. Или… единственно возможное убежище.

Тихо, чтобы не нарушить священную тишину библиотеки, он прошептал:

— Что я видел? Что я знал?

Ответом ему был лишь горький, как чернила и слёзы, привкус воздуха «Ракушки». И далёкий, едва уловимый звук, похожий на детский плач, донёсшийся со стороны двора. Оттуда, где тёмный силуэт «Призрака» уже полностью растворился в ночи.

2028 год. Сентябрь. Ночь после Нулевого Дня. Чаша.

Александр не спал. Спать было нельзя. Сон был роскошью, а он был теперь управляющим обанкротившегося предприятия под названием «Детство».

В Чаше, при тусклом свете аварийных ламп и самодельных свечей, расположились на ночлег около пятиста человек. Младшие, сбившись в кучки под присмотром Насти и нескольких девочек постарше, наконец уснули, изредка всхлипывая во сне. Подростки дежурили у забаррикадированных входов и на лестницах.

Воздух был тяжёлым от страха, пота и отчаяния. Но был в нём и другой элемент — хрупкая, едва зародившаяся воля. Воля к порядку. К системе. К тому, чтобы завтра наступило.

Александр сидел на ступеньках лестницы, лицом к главному входу, и вёл учёт. В потрёпанной тетради, найденной в кабинете администратора, он выводил столбцы: «Имя (кличка)», «Возраст», «Навыки», «Состояние». Имена он записывал настоящие. Клички придут позже, когда имена станут слишком болезненными. Рядом сидел парень, которого все звали Женя, но которому позже присвоят кличку Архив. Он молча наблюдал, его глаза, уже тогда грустные и старые не по годам, запоминали каждую деталь.

— Зачем ты это делаешь? — тихо спросил Женя. — Они же все здесь. Мы видим их.

— Чтобы видеть не лица, а ресурсы, — так же тихо ответил Александр, не отрываясь от тетради. — Лицо может плакать, может бояться. А ресурс — он или есть, или его нет. Вот Настя — ресурс «забота о младших». Её эффективность сегодня — 80%. Завтра, если не выспится, упадёт до 60. Нужно найти ей помощников. Вот Сергей с гитарой — ресурс «отвлечение/поддержка духа». Но сегодня он был в панике, его эффективность была 10%. Завтра, если придет в себя, может вырасти. Нужно дать ему задание, где он почувствует свою пользу. Понимаешь?

Женя смотрел на него с непониманием и ужасом.

— Ты говоришь о них, как о винтиках.

— Винтики сейчас важнее, чем личности, — голос Александра звучал устало, но без колебаний. — Если винтики разлетятся, механизм развалится. А механизм — это мы все. Это тепло, еда, безопасность. Личности подождут. Выживут — будут плакать, вспоминать, тосковать. Не выживут — не будет и личностей.

Он говорил жёстко, но это была не жестокость. Это был щит, который он выковал из собственного страха, чтобы защитить остальных. Женя промолчал, достал из кармана маленькую потрёпанную фотографию — семейный снимок, где он был лет десяти, а рядом улыбались родители. Он погладил её пальцем, потом спрятал обратно, как будто совершив некий ритуал.

— Я буду запоминать, — сказал он вдруг. — Не ресурсы. Людей. Как их звали. Кто что любил. О чём мечтал. Чтобы… чтобы если мы всё-таки… чтобы не забыть совсем.

Александр посмотрел на него. Впервые за этот бесконечный день в его каменных глазах мелькнуло что-то вроде уважения.

— Хорошо, — кивнул он. — Ты будешь нашей памятью. Это тоже ресурс. Важный.

В эту ночь родились не только Скала и Архив. В другом углу Чаши, закутавшись в один плед, сидели двое. Девочка с книгой (будущая Шепот) и мальчик, который беспрестанно ёрзал и что-то бормотал себе под нос (будущий Звонок, тогда ещё просто Жора). Он не мог усидеть на месте, его трясло.

— Перестань, — тихо сказала девочка. — Ты всех нервируешь.

— А ты не слышишь? — прошептал он в ответ, его глаза бегали по теням на стенах.

— Что?

— Они… они не просто застыли. Они… гудят. Как трансформаторная будка. На разных частотах. И ещё… ещё кто-то плачет. Там, наверху. И смеётся. Одновременно. Это неправильно. Всё неправильно.

Девочка прислушалась. Она слышала только храп, шёпот дежурных и вой ветра за стёклами.

— Тебе показалось. Ты в шоке.

— Нет, — он схватил её за руку, и его пальцы были ледяными. — Я чувствую. Здесь стало… Это как плёнка. И за ней что-то есть. Что-то большое. И оно смотрит на нас.

Его голос дрожал, но в нём была не только истерика. Была уверенность. Девочка посмотрела на него, и в её собственном, наблюдательном уме щёлкнул какой-то переключатель. Она не чувствовала того же, но она поверила, что он чувствует. И это было страшнее.

— Молчи, — строго сказала она. — Никому не говори. Они и так на грани. Если ты начнёшь такое говорить… они сломаются. Или сломают тебя. Молчи и слушай. Запоминай, что чувствуешь. Но про себя.

Он кивнул, сглотнув комок в горле. Его суматошность на секунду улеглась, сменившись странной, сосредоточенной серьёзностью. Он стал первым, кто ощутил «Намёк». Не как магический дар, а как проклятие чувствительности в мире, который сошёл с ула.

А у входа в бывшую учительскую, которую превратили в импровизированный лазарет, стояла Настя. Она смотрела на двоих детей, которые не могли уснуть из-за приступов астмы — ингаляторы закончились. Она гладила их по головам, напевая что-то бессвязное, а в голове у неё крутилась одна мысль, простая и ужасная: «Я должна их всех согреть. Всех накормить. Всех защитить. А если не смогу?»

Этот страх — страх не справиться с грузом чужой жизни — станет фундаментом её силы. И её вечной, тихой грусти.

Александр закончил записи, закрыл тетрадь и поднял голову. Его взгляд скользнул по спящим детям, по бледным лицам дежурных, по замурованному входу, за которым был мир Мэнов. Он чувствовал вес каждого вздоха в этом зале. Это был его груз.

«Протокол второй, — подумал он, глядя на потухший фонтан, в чаше которого кто-то уже разложил припасённые на чёрный день сухари. — Создать структуру. Распределить роли. Выжить не сегодня. Выжить завтра. И послезавтра».

Он не знал, что в эту же ночь, в заброшенном крыле, мальчик по имени Кирилл, слушая монотонный голос ИИ, впервые задал «Системе» вопрос, выходящий за рамки учебной программы:

— «Система», определение: «жертва». Примеры осознанной жертвы в истории человечества. И… её биологическая и социальная целесообразность.

«Система», после паузы, выдала сухую справку о камикадзе, пожарных и капитанах, тонущих вместе с кораблём. Кирилл слушал, его лицо в голубоватом свете экрана было непроницаемым. Он что-то вычислял. Строил гипотезы. Вопрос был не праздным. Он видел, как взрослые застывали. И в последний миг, перед тем как пробежать в изолятор, он поймал взгляд одного из них — учителя физики. И в этом взгляде было не безумие. Было… решение. Преднамеренность. И ужасная, вселенская тоска.

Две линии, прошлая и настоящая, сходились в одной точке: в необходимости понять. Чтобы выжить. Или чтобы принять решение, стоит ли это выживание той цены, которую за него заплатили.

А на «Доске Правды», которая тогда была просто куском фанеры, приколоченным к стене, утром появилась первая, написанная рукой Александра, запись:

«Правило 1: Держись вместе. Одному опасно.

Правило 2: Взрослые (Мэны) — часть окружения. Не трогать, не будить, не мешать.

Правило 3: Ресурсы общие. Воровство карается изгнанием из Чаши.

Правило 4: Лидер — Александр. Сомневаешься — спроси его. Не согласен — докажи. Паника — враг».

Под этими правилами, уже утром, чьей-то другой, неуверенной рукой было выведено:

«А что, если они не часть окружения? Что, если они… молитва?»

Надпись стёрли, не допустив сомнения. Но семя было брошено в почву страха. И оно должно было когда-нибудь прорасти.

Интерлюдия. 2023 год. Октябрь. Кабинет директора «Нью-Терры».

— Он не злонамеренный, понимаете? — голос женщины, матери Кирилла, звучал устало и беспомощно. — Он просто… другой. Он не понимает, почему нельзя поправить учительницу, если она ошибается в формуле. Не понимает, почему дети смеются, когда он говорит, что их игра в мяч неоптимальна с точки зрения механики. Он одинок.

Директор, полный мужчина с уставшим лицом, смотрел на папку с тестами. Результаты Кирилла зашкаливали по логике, математике, физике. И были ниже плинтуса по эмпатии, социальным навыкам, пониманию контекста.

— Спектр высокофункционального расстройства, — констатировал он. — Мы не коррекционная школа, Анна Викторовна. У нас пансион для одарённых, но… социализированных. Он страдает. И от этого страдают другие дети.

— Он говорит, что дети — «неэффективные источники информации и непредсказуемые факторы стресса», — всхлипнула мать. — А дома… дома он вычисляет траекторию, чтобы донести чашку из кухни в комнату с минимальными энергозатратами. Он живёт в мире формул. А мы в нём… посторонний шум.

Директор вздохнул. Он видел таких детей. Гениальных и сломленных собственным умом, не умеющим вместить хаос человеческих отношений.

— У нас есть… специальный блок. Для адаптации. Изолятор — звучит жёстко, но это просто комната с усиленным наблюдением, где с ребёнком индивидуально работают психологи и тьюторы. Искусственный интеллект «Система» помогает в обучении по индивидуальной программе. Это может помочь. Дать ему структуру, которую он так жаждет. И оградить от травли сверстников.

— Запереть? — ужаснулась мать.

— Защитить, — поправил директор. — И дать шанс научиться. Хотя бы базовым вещам. Как быть человеком среди людей.

Они подписали согласие. Не со зла. От отчаяния. От незнания, что через пять лет этот «адаптационный блок» станет камерой, а «Система» — единственным собеседником в кромешной тьме нового мира.

В ту же пятницу, 15 сентября 2028 года, тринадцатилетний Кирилл, уже неделю проживающий в изоляторе (по графику: два дня изоляции, один день — попытки социализации в малой группе), решал на планшете сложную задачу по термодинамике. Внезапно он услышал через вентиляцию первые крики. Не детские — взрослые. И в этих криках была не боль, а нечто худшее: растворение. Потерю контроля он понимал. Это было иррационально, следовательно, опасно.

Его логика, быстрая, как процессор, выдала решение: текущее местоположение (изолятор) обладает максимальными признаками безопасности: усиленные двери, автономное питание, фильтры воздуха, связь с управляющим ИИ. Вероятность выживания здесь — 87%. Вероятность выживания в общем хаосе — менее 15%.

Он не побежал к другим. Он побежал глубже в изоляцию. К главному блоку, к комнате с «Системой». По пути он увидел через окно в коридоре учителя физики, Дмитрия Сергеевича. Тот стоял, смотрел на свои дрожащие руки, и на его лице шла борьба — человеческого ужаса против наступающего, неумолимого безразличия. Их взгляды встретились. И в глазах учителя, в последнюю секунду перед тем, как они остекленели, Кирилл прочёл не просто панику. Он прочёл знание. Знание о том, что происходит. Знание о цене. И молчаливое, отчаянное предупреждение.

Кирилл рванул дальше. Дверь в основной блок захлопнулась за ним. Раздался щелчок замков. И голос «Системы»: «Обнаружена внешняя угроза биологической природы. Активируется протокол «Омега»…»

Он сел на кровать, обхватил голову руками. Не от страха. Его ум уже анализировал. «Биологическая угроза, поражающая только взрослых. Избирательность. Возможные механизмы: вирус, нацеленный на зрелый гормональный фон; психотропный агент, воздействующий на сформированные нейронные связи; неизвестный феномен…»

А потом пришла вторая мысль, холодная и ясная: «Они не просто заболели. Они выбрали. Или их заставили выбрать. Но в этом есть намеренность. Жертвенность. Чтобы… чтобы мы остались».

И тогда он задал «Системе» свой первый, не учебный вопрос: «Определение: «жертва»…»

Он был не жертвой обстоятельств. Он был консервой. Образцом, сохранённым системой «старого мира» по его же, этой системы, законам. И теперь, найденный, он должен был решить: что делать с этим знанием? И с миром, который взрослые, возможно, подарили им ценою собственного разума.

2033 год. Глухая ночь. «Ничейная земля».

Реликт шёл за Звонком через промёрзшую, покрытую инеем траву бывшего стадиона. Луна, бледная и холодная, выхватывала из тьмы ржавые каркасы тренажёров и высокий забор с колючкой. Воздух был таким морозным, что резал лёгкие. Он был благодарен за свитер от Няньки.

Звонок шёл без обычной суеты. Его движения были точными, экономичными, как у Следопыта. Он оборачивался лишь изредка, чтобы проверить, идёт ли Реликт.

— Часовые? — тихо спросил Реликт, заметив тени на вышке у забора.

— Сказал, что у меня забарахлил датчик «намёка» и я слышу утечку из «Призрака», которая может приманить Дрейфующих. Проверить надо тихо, чтобы паники не было. Они не любят Дрейфующих больше, чем боятся Скалы. Сделали вид, что поверили. Или им правда интересно. Неважно.

Они подошли к зданию детского сада. Вблизи оно казалось ещё более унылым и заброшенным. Окна были забиты фанерой, на дверях висела массивная цепь с замком, но Звонок беззвучно достал отмычку (откуда?) и через минуту щёлкнул замок.

— Откуда навык? — поинтересовался Реликт.

— В первые годы приходилось выживать, — коротко бросил Звонок. — Не все склады были открыты. Не все консервы лежали на виду.

Дверь со скрипом отворилась, выпустив на них волну спёртого, ледяного воздуха с запахом пыли, затхлости и… чего-то сладковато-молочного. Запах детства, давно сгнившего.

Глава 6. Эхо в "Призраке".

Они вошли внутрь. Звонок включил фонарь. Луч выхватил длинный коридор с облупившимися стенами, расписанными когда-то весёлыми зверюшками. Сейчас улыбки медведей и зайцев казались жуткими гримасами. Пол был усыпан обломками штукатурки и какими-то игрушками — потрёпанным плюшевым зайцем, пластиковой машинкой с отломанным колесом.

— Здесь, — прошептал Звонок, и в его шёпоте впервые зазвучало напряжение, граничащее со страхом. — Давление зашкаливает. Будь готов. Не пытайся анализировать. Просто… плыви.

Они двинулись вглубь. С каждым шагом тишина становилась иной. Она не была пустотой. Она была наполненной. Звуками, которых не было: топотом маленьких ног, смехом, плачем, звоном посуды из столовой, голосом воспитательницы, читающей сказку. Это был не «Намёк» — это был целый хор призраков, наложенный на реальность. Реликт чувствовал, как по коже бегут мурашки. Его логика бессильно буксовала, пытаясь классифицировать одновременные акустические артефакты из разных временных точек.

Они вошли в бывшую игровую. Луна пробивалась сквозь щели в фанере, рисуя на полу полосатые тени. В комнате стояли маленькие столики и стульчики, опрокинутые, покрытые пылью. На одной из стен висел ковёр с изображением Чебурашки, но его контуры плыли, будто сквозь воду.

И тут Реликт увидел. Не глазами. Всей кожей, как советовал Звонок.

Тени в комнате ожили. Не как твёрдые фигуры, а как сгустки света и памяти. Он увидел полупрозрачного мальчика, строящего башню из кубиков. Увидел девочку, качающую куклу в углу. Увидел женщину в фартуке (воспитательницу?), которая медленно ходила между столиками, её лицо было искажено безмерной печалью. Это были не Мэны. Это были отпечатки. Эмоциональные фотографии, вмороженные в самое сердце этого места.

— Это не «Намёк», — выдавил из себя Звонок, его голос дрожал. — Это… «Эхо». Самое сильное, что я видел. Эхо последнего дня. Когда здесь… когда здесь случилось то же самое. Но они были маленькие. Им было страшнее.

Реликт подошёл к одному из столиков. На нём лежала раскраска. Он протянул руку, но пальцы прошли сквозь бумагу, ощутив лишь ледяной озноб. И в этот миг в его сознание ворвался шквал: паника, недоумение, желание к маме, холодок одиночества, резкая, пронзительная боль в висках, а затем… пустота. Смиренная, всепоглощающая пустота. Он отшатнулся, едва не потеряв равновесие.

— Не трогай! — шипел Звонок. — Ты что, с ума сошёл?!

— Я… я почувствовал, — пробормотал Реликт. Его собственный голос казался ему чужим. — Что с ними произошло? Это не TORP-28. Это было… другое. Быстрее. И больнее.

— Я не знаю, — Звонок сжал голову руками. — Но здесь… здесь ключ. Ко всему. Чувствуешь связь?

Реликт почувствовал. Эхо детского сада резонировало с чем-то глубоко внутри него. С тем холодным, логичным местом, куда он спрятал свои детские воспоминания. С чувством изоляции, но и — с чувством цели. Внезапно картинки сложились в гипотезу, дикую, но имеющую внутреннюю логику.

— Допустим... — голос Реликта звучал сухо, но в нём звенела та же напряжённая струна, что и у Звонка. — Допустим, катастрофа была каскадной. Волной. Первый, самый жестокий удар приняли самые слабые. Здесь. Взрослые... не просто заразились. Они его увидели. Или почувствовали сквозь них. И сработал инстинкт... не индивидуальный, коллективный. Стадный. «Прими в себя, чтобы не досталось детёнышам». Они стали... живым щитом. Громоотводом для пустоты. А их циклы... — он замолчал, подбирая слова из своего старого, бесчувственного лексикона, которые теперь наполнялись чудовищным смыслом. — ...не сбой. Это программа сдерживания. Ритуал. Бессознательная молитва, которая держит реальность от окончательного распада. А наша странность... магия... — он посмотрел на свои руки, — побочный эффект. Утечка из этого... поля жертвенной пси-защиты.

Они стояли посреди комнаты призраков, и их открытие висело в воздухе, тяжелое и невыносимое. Если это правда, то Улей был не убежищем выживших, а алтарём. А Мэны — не несчастными жертвами, а добровольными стражами, замурованными в собственных телах, чтобы их дети могли жить, любить, ссориться, взрослеть.

— Мы не можем никому рассказать, — прошептал Звонок. — Если младшие узнают… если они поймут, что их жизнь куплена такой ценой… или если старшие, которые и так еле держатся от вины, осознают, что они не просто выжили, а позволили этому продолжаться… всё рухнет.

Реликт кивнул. Его логика, наконец нащупавшая твёрдую почву, уже просчитывала последствия. Раскрытие тайны приведёт либо к массовому чувству вины и саморазрушению, либо к попытке «освободить» Мэнов, что, вероятно, уничтожит хрупкую магическую экосистему Улья и откроет дорогу истинной сути TORP-28.

— Но мы не можем и молчать, — сказал Реликт. — Незнание тоже разрушительно. Оно ведёт к деградации, к принятию этого состояния как нормы. К тому, что новые поколения будут считать Мэнов частью пейзажа. А это… это кощунство.

— Значит, нужно готовить почву, — заключил Звонок. Его глаза горели в полумраке. — Искать тех, кто сможет вынести правду. И искать… решение. Третий путь. Не продолжать жертву вечно и не обрушивать всё в тартарары. Невозможный путь.

Они посмотрели друг на друга. Безумный интуит и сломанный логик. Два предохранителя в одной системе. В этот момент между ними возникла связь, более прочная, чем любая дружба или договор. Сообщество тайны. Сообщество долга.

— Ладно, — Звонок выдохнул, и его обычная, чуть истеричная энергия вернулась к нему. — Пора валить. Это место высасывает душу. А нам ещё свои души понадобятся.

Они пошли обратно, оставив за спиной комнату, полную тихого плача тех, кому не удалось стать даже Реликтом. Кого не спасла даже жертва взрослых.

На выходе, уже на «Ничейной земле», Реликт обернулся. Здание детского сада стояло чёрным силуэтом на фоне чуть светлеющего неба. И ему показалось, что в одном из окон, там, где была щель в фанере, на миг мелькнуло бледное детское лицо. Оно не было печальным. Оно было знающим. И затем исчезло.

По дороге назад Звонок спросил:

— Ты будешь спать сегодня?

— Нет, — ответил Реликт. — У меня есть данные для анализа. И… мне нужно понять одну вещь.

— Какую?

— Почему система «старого мира» изолировала меня. Не просто как ребёнка. А как… специфический образец. И что в моих данных может быть ключом к «третьему пути».

Звонок хмыкнул.

— Добро пожаловать в клуб, — сказал он. — Клуб тех, кому знания не дают спать по ночам.

Глава 7. Бремя фундамента.

2033 год. Ноябрь. Отсек Механиков. Рассвет.

Они вернулись в Улей на рассвете, проскользнув через пост часовых, которые демонстративно смотрели в другую сторону. В воздухе висела предрассветная зыбкость, и каждый звук — скрип двери, собственные шаги — отдавался в ушах Реликта неестественно громко, как после долгого погружения в воду.

В отсеке Механиков пахло металлом, машинным маслом и сном. Реликт сел на свою койку, спиной к стене, и замер, пытаясь упорядочить хаос, захлестнувший его за последние часы. Его разум, отточенный на решении задач с чёткими параметрами, отчаянно пытался классифицировать пережитое в «Призраке». «Эмоциональный резонансный сброс», «коллективный пси-отпечаток высокой интенсивности», «темпоральные аномалии восприятия» — ярлыки ложились на опыт, но не объясняли его сути. Сути, которая пульсировала где-то за пределами логики, в том самом месте, которое Звонок назвал «кожей и костями».

Он достал планшет и флешку. Голубоватый свет экрана выхватил из полумрака его бледные, неподвижные пальцы. Он больше не искал внешних камер наблюдения. Теперь его интересовали внутренние отчёты — данные «Системы» о нём самом. Файл с личным журналом изоляции открылся после ввода пароля — простого, даты его рождения, которую он уже почти не помнил как свою.

Прокручивая сухие строки отчётов о физиологических показателях и академических успехах, он искал аномалии. То, что могло бы объяснить, почему его изоляция была не просто карантином, а протоколом «Омега» — сохранением образца. Его взгляд зацепился за запись от 20 сентября 2028 года, сделанную через пять дней после Катастрофы:

Образец К-7 (Кирилл). День 5 изоляции.

Наблюдение: Во время стандартного сеанса обучения под фонограмму внешних акустических шумов (индекс: S-28-09-15-CorridorBeta) зафиксирована всплескообразная активность в префронтальной коре (зоны Бродмана 9, 10, 46) и островковой доле правого полушария. Паттерны ЭЭГ соответствуют профилю интенсивного эмпатического отклика на негативно заряженные стимулы (страх, боль, отчаяние). При этом когнитивные тесты, проводимые параллельно, демонстрируют сохранность логических функций и попыток рационализации воспринимаемого аффекта.

Гипотеза: Образец обладает латентной, подавленной в результате длительной социальной депривации способностью к высокоуровневому эмоциональному резонансу, протекающему в фоновом режиме. Когнитивные барьеры выступают в роли защитного буфера, предотвращающего психологическую декомпенсацию.

Рекомендация: Продолжить режим изоляции. Исключить воздействие нефильтрованных внешних эмоциональных полей высокой плотности. Уникальный нейропсихологический профиль подлежит сохранению для возможного последующего изучения и применения.

Реликт отложил планшет. В отсеке было тихо, лишь за стеной постукивал где-то ослабленный клапан. Он сидел неподвижно, но внутри всё перевернулось.

Все эти годы он считал свою холодную ясность — отсутствием. Дефектом, пробелом там, где у других были чувства. Оказалось, всё с точностью до наоборот. Чувства были. Они бились где-то в глубине, за толстым, прозрачным и невероятно прочным стеклом логических конструкций. А его рациональность была не сутью, а системой сдерживания. Клеткой для слишком чуткого, слишком уязвимого зверя, которого мир «до» счёл поломкой и изолировал, а мир «после» — Улей — принял за бесчувственный артефакт.

«Латентный эмпат», — мысленно произнёс он, пробуя на вкус это определение. Оно не было магией в духе Ткача или Часового. Это была иная аномалия. Не умение видеть связи или чувствовать искажения, а умение — нет, даже не умение, а неизбежность — считывать эмоциональный фон. Не контролируемо, а пассивно. Как термометр. Только измерял он не температуру, а боль. Страх. Тоску. И, возможно, ту самую жертвенную решимость, которая, как он теперь подозревал, скрывалась за остекленевшими глазами Мэнов.

Его взгляд упал на стену напротив. Кто-то из Механиков, Ключ или Болт, нарисовал там углём карикатуру: грубые очертания горы, а у её подножия — копошащиеся человечки, строящие домики. Стрелка указывала на гору, и рядом было выведено корявым, но разборчивым почерком: «ФУНДАМЕНТ. НЕ ТРОГАТЬ».

Скала. Александр. Человек, который в первые минуты запер дверь кабинета, а потом открыл её, чтобы взвалить на себя тяжесть сотен жизней. Фундамент, на котором держался весь хрупкий миропорядок Улья. Фундамент, который, по словам Звонка, устал.

Реликт мысленно вернулся к своей гипотезе, сформулированной в леденящем мраке «Призрака». Если Мэны — не жертвы болезни, а стражи, сознательно (или инстинктивно) удерживающие реальность от распада, то их состояние — не статично. Это динамический процесс. Ритуал, требующий неослабевающего напряжения. А раз так, то и фундамент этого ритуала — их коллективная воля — мог давать трещины. Уставать. Иссякать.

Что, если странности, которые фиксировал Звонок, — не просто «Намёк», а симптомы этой усталости? Что, если участившиеся сбои в работе Мэнов, о которых вполголоса говорили Механики, — не случайность, а закономерность? Система, работающая на износ, начинает фонить.

И он, Реликт, со своей только что обнаруженной, дремавшей способностью, был, возможно, единственным, кто мог эту «фонограмму» расшифровать. Не как Часовой, чувствующий искажения поля, а как… переводчик. Тот, кто мог попытаться понять язык этой титанической, молчаливой жертвы.

Мысль была одновременно пугающей и неотвратимой. Он пять лет был консервированным образцом «старого мира». Теперь он становился инструментом для диагностики мира нового. Или, что страшнее, — ключом, который мог либо окончательно запереть дверь, либо открыть её, не зная, что находится с другой стороны.

Он лёг на койку, уставившись в потолок, по которому ползли первые отсветы утра. В ушах, под внешней тишиной, стоял низкочастотный гул — смесь эха из «Призрака», мерного шума котельной и того нового, едва уловимого ощущения, которое появилось после прочтения отчёта. Как будто внутреннее стекло, отделявшее его от мира чувств, дало первую, почти невидимую трещину. Сквозь неё просачивался не звук и не образ, а настроение Улья. Тяжёлое, усталое, пронизанное тонкими нитями страха, солидарности, детской радости и взрослой ответственности. Хаос, который начинал обретать для него структуру не социальных правил, а эмоциональных паттернов.

Он закрыл глаза, но не чтобы спать. Чтобы попытаться — впервые не сопротивляясь, а позволив — настроиться на эту новую частоту. Он искал её следы в памяти: в леденящем отчаянии «Эха» детского сада, в монотонном гуле котельной, где под шумом машин слышался шепот инженерных расчётов и сдержанной паники, в пустом, но не бессмысленном взгляде Мэна-повара. И в том, самом главном, — в последнем взгляде учителя физики, Дмитрия Сергеевича. Тот взгляд, который он тогда, в панике, счёл предсмертным ужасом, теперь, под грузом новых знаний, обретал иное измерение. Это был взгляд не жертвы, а человека, принимающего страшное решение. Взгляд, полный ужаса не за себя, а за того, кто на него смотрит. За него, Кирилла. Предупреждение и благословение одновременно.

Реликт открыл глаза. Рассвет окончательно вступил в свои права, заливая отсек холодным серым светом.

Он был артефактом, хранящим в себе не только данные «старого мира», но и ключ к пониманию мира нынешнего. Ключ, который система «старого мира», по иронии судьбы, так старательно законсервировала, словно предвидела, что однажды он понадобится для самой странной и важной расшифровки.

Завтра — нет, уже сегодня — начиналась новая фаза. Фаза не адаптации и не пассивного наблюдения. Фаза тихой, крайне личной ответственности. Ответственности того, кто, возможно, единственный может услышать тихий стон фундамента, на котором стоит их общий дом. И решить, что с этим знанием делать.

А в Чаше, с первыми лучами солнца, когда обитатели Улья потянулись на завтрак, их взгляды, как всегда, скользнули по «Доске Правды». Под аккуратными колонками дежурств Линейки и свежими объявлениями о распределении ресурсов обнаружилось новое послание. Не на бумаге, не мелом. Оно было нацарапано прямо на дереве доски чем-то острым, возможно, гвоздём или обломком металла. Всего два слова, выведенные угловатым, нервным почерком:

ОНИ СЛЫШАТ.

Стереть граффити сразу не удалось — царапина была глубокой. Его увидели десятки людей. Шёпот пробежал по толпе. Кто-то пожал плечами, кто-то нервно оглянулся. Кто-то — возможно, из Хранителей — замер, вглядываясь в буквы с внезапно похолодевшим лицом.

Надпись стёрли лишь через час, замазав краской. Но вопрос, который она посеяла, уже витал в воздухе, густой и неотвратимый, как запах дыма из мастерских или сладковатый дух варенья из Теплицы.

Кто они?

И что именно они слышат?

Ответа на этот вопрос не было на Доске. Он зрел в тишине карантинной комнаты, в суматошных маршрутах Звонка и в холодном, аналитичном сознании Реликта, который, сам того не ведая, только что сделал первый шаг к тому, чтобы самому стать слухом для тех, кто давно забыл, как слышать.

Глава 8 . Пять часов тишины.

2033 год. Декабрь. Улей.

Зима пришла в Улей неожиданно, хотя все её ждали. Три дня ветер гнал по «Ничейной земле» колючую пыль, а на четвёртый — небо обрушило на школу тонны снега. Он падал густой, мокрой стеной, залепляя окна, гася звуки, превращая привычный мир в ватный, приглушённый кокон.

Для Улья снегопад означал одно: жизнь уходит вглубь. Вылазки Туристов отменились до прояснения. Дежурства у «Шлюза» стали короче и злее. Все жались ближе к источникам тепла — к батареям в коридорах, к печкам-буржуйкам, которые Механики смастерили из старых бочек, к кухне «Котла», где Мэны-повара, не ведая усталости, месили тесто и варили бесконечный суп.

Реликт впервые за месяц с лишним своей жизни в Улье почувствовал нечто, отдалённо похожее на… комфорт. Это слово было неточным, слишком эмоционально окрашенным, но другого не подбиралось. В отсеке Механиков было тепло. Пахло разогретым металлом, олифой и, благодаря Няньке, которая подкинула пару пучков сухой мяты, — ещё и уютом. Работа кипела: чинили фонари, перебирали двигатель от старой газонокосилки (пытались приспособить для зарядки аккумуляторов), штопали куртки.

Ключ, сидевший напротив, возился с особо противным паяльником и искоса поглядывал на Реликта. Тот, как обычно, сидел в углу с планшетом, но сегодня не читал и не считал. Он просто смотрел в окно на падающий снег. Его лицо, обычно застывшее, сейчас казалось чуть более расслабленным, словно белый шум за стеклом отключал внутренние процессы анализа.

— Слушай, Реликт, — не выдержал Ключ. — Ты вообще когда-нибудь отдыхаешь? Ну, просто сидишь, смотришь в одну точку и ничего не вычисляешь?

Реликт перевёл взгляд на него. Вопрос требовал ответа, но ответ был сложен. «Отдых» в его системе координат отсутствовал как понятие. Было «переключение режима активности на фоновые процессы».

— Я наблюдаю за снегом, — сказал он после паузы. — Траектория падения снежинок зависит от температуры, влажности и воздушных потоков. Это стохастический процесс, но в нём прослеживаются закономерности. Это… успокаивает.

— Успокаивает, — хмыкнула Гайка, не поднимая головы от мотора. — Слышишь, Ключ? Он сказал «успокаивает». Человеческое слово.

— Это не… — начал Реликт, но осекся. Слово действительно было произнесено. И оно, кажется, соответствовало действительности.

В отсек, громко топая и отряхиваясь от снега, ввалился Звонок. С него текло, куртка была нараспашку, а в руках он держал что-то завёрнутое в тряпку.

— Механики, привет! Спасайте! — заорал он с порога, будто его режут.

— Опять ты, — беззлобно вздохнула Шестерёнка. — Что на этот раз? Радиоактивный енот?

— Лучше! — Звонок водрузил свёрток на стол. — Радиоприёмник! Старый, ламповый, из учительской на втором этаже. Нашёл за шкафом. Работает, но орёт помехами и ловит только вой. А нам же нужна музыка, правда? А то Громкие совсем заскучали без дискотек, Салют уже на стенку лезет.

Шестерёнка с сомнением оглядела агрегат. Это был монстр пятидесятых годов, с деревянным корпусом и круглым, похожим на глаз, динамиком.

— Ламповый, — задумчиво протянула она. — Лампы, наверное, сгорели. Где мы новые возьмём?

— А ты у нашего «ходячего компьютера» спроси! — Звонок ткнул пальцем в Реликта. — Он в своём бункере пять лет просидел, может, у него в памяти есть, где тут в школе лампы запасные хранились?

Все взгляды устремились на Реликта. Он на мгновение растерялся — быть в центре внимания по приятному, не экстренному поводу было непривычно.

— В подвале, сектор 12-Б, — ответил он автоматически. — Рядом с радиомастерской. Там должны быть запасы для кабинета физики и радиокружка. Если их не разобрали в первые годы.

— Не разобрали, — уверенно сказала Гайка. — Мы туда лазили месяц назад, там всё завалено, но никто до радиоаппаратуры не добрался. Там же одни коробки с какими-то железками.

— Вот видите! — Звонок всплеснул руками. — Он не просто железки считает, он пользу приносит. Давай, Реликт, пошли со мной в подвал, покажешь, где искать. А то я там заблужусь и пропаду, и вы все будете плакать.

— Никто не будет плакать, — буркнул Ключ, но полез за фонарём.

Реликт посмотрел на Шестерёнку. Та едва заметно кивнула — разрешение на незапланированную отлучку.

Поход в подвал оказался совсем не похож на ночную вылазку в «Призрак». Звонок, оставшись без своей таинственной серьёзности, снова стал самим собой — дерганым, громким, сыплющим шутками и нелепыми вопросами. Реликт шёл за ним по узким коридорам «Недр» и чувствовал странное… облегчение. Здесь, в теплом, привычном для Механиков пространстве, не было давящего «Намёка». Только гул труб, запах сухого тепла и свет фонаря, пляшущий по стенам.

— Держи, — Звонок сунул ему в руку вторую часть батона, отломанную по дороге от общей буханки. — Ешь. А то ходишь, как тень бесплотная. Нянька вон вся извелась, говорит, ты почти ничего не ешь.

Реликт взял хлеб. Есть не хотелось, но он откусил, чтобы не спорить. Жевание тоже было процессом, не требующим анализа.

— Почему ты всё время со мной? — спросил он вдруг, жуя.

— В каком смысле? — Звонок, ковырявший отмычкой старый, проржавевший замок на двери в радиомастерскую, обернулся.

— Ты инициируешь контакт. Чаще, чем с другими. Почему?

Звонок замер, перестав даже дёргаться. Он посмотрел на Реликта серьёзно, без обычного дурачества.

— А ты не догадываешься? — спросил он тихо.

— Я могу строить гипотезы. Но предпочту получить данные от источника.

Замок поддался со скрежетом. Звонок толкнул дверь, пропуская Реликта внутрь, и лишь потом ответил, копаясь в пыльных коробках на стеллажах:

— Потому что ты единственный, с кем можно говорить правду. С кем не нужно притворяться. Скала — он на своём посту, он не может позволить себе слабость или сомнение. Нянька — она вся в заботе, если ей сказать правду, она начнёт переживать и пытаться всех спасти, включая нас с тобой. Шепот — она молчит и наблюдает, но её молчание иногда тяжелее любого крика. А ты… — Звонок на секунду высунулся из-за стеллажа. — Ты слушаешь. Не перебиваешь. Не пытаешься сразу дать совет или утешить. Ты просто… принимаешь информацию. Даже если она страшная. Даже если она про «Призрак».

Реликт молчал, переваривая. Это было новое определение дружбы. Не эмоциональная связь, а безопасное пространство для информации.

— А ещё, — добавил Звонок, снова ныряя в коробку, — ты странный. И я странный. Странным надо держаться вместе. Иначе социум сожрёт.

— Социум не агрессивен, — возразил Реликт. — Система общежитий достаточно гибка.

— Система — да, — донеслось из коробки. — А люди — нет. Люди всегда хотят, чтобы другие были «нормальными». А нормальным быть скучно. Вот я и создаю себе приключения, чтобы не скучать. А ты — моё самое лучшее приключение за последние пять лет.

Он вылез наружу, держа в руках две пыльные, но, кажется, целые радиолампы.

— Нашёл! Пошли назад, пока Шестерёнка не передумала и не отправила нас обратно с каким-нибудь дурацким поручением чинить унитаз.

Они двинулись обратно. По дороге Реликт спросил:

— У тебя была кличка в первые годы?

Звонок споткнулся на ровном месте.

— Чего?

— Кличка. Ты сейчас — Звонок. Как тебя звали в 2028-м?

Вопрос повис в воздухе. Звонок шёл молча, и Реликт уже решил, что ответа не последует. Но у самой двери в отсек Механиков тот остановился и, не оборачиваясь, тихо сказал:

— Жора. Я был Жорой. Обычным паникёром, который всех бесил тем, что не мог усидеть на месте и постоянно ныл, что «чувствует что-то не то». Знаешь, кто дал мне кличку Звонок?

— Нет.

— Шепот. Она тогда ещё не была Шепот. Просто тихая девочка с книжкой. Она сказала: «Ты как звонок — звенишь без остановки, но без тебя тишина была бы слишком громкой». И это… приклеилось. Сделало меня нужным. Полезным.

Он обернулся. В его глазах, на миг, мелькнула та самая серьёзность из «Призрака».

— Поэтому, Реликт, не парься насчёт своей странности. Твоё «нечеловеческое» мышление — это твой звонок. Рано или поздно найдётся тот, кому эта частота будет нужна. Может, уже нашлась.

Он толкнул дверь и влетел в отсек с воплем: «Я принёс лампы! Включайте приёмник, сейчас будет музыка!»

Вечером, в общей комнате Механиков, куда набились ещё и Громкие во главе с Салютом, и пара любопытных Тихонь, и даже Нянька с вязанием, — слушали музыку. Радиола, ожившая усилиями Шестерёнки и Реликта (он действительно помог с распайкой контактов), выдавала вместо воя помех тихое, шипящее, но отчётливое фортепиано. Какая-то старая классическая запись, которую, видимо, крутили на радиостанции, чей передатчик ещё работал где-то в мёртвом городе.

Музыка плыла над головами, непривычная, немного печальная, но удивительно живая. Кто-то молчал, закрыв глаза. Кто-то тихо переговаривался. Ключ и Гайка, забыв про двигатель, сидели на полу, прислонившись к стене, и слушали. Салют, главный тусовщик Улья, не пытался заводить толпу. Он просто сидел, положив подбородок на кулак, и его обычно озорное лицо было задумчивым.

Реликт сидел в углу, там же, где и утром. Только теперь за его спиной, на койке, сидела Нянька. Она не вязала — отложила спицы и смотрела на Реликта. На то, как его лицо, освещённое тусклым светом самодельной лампы, чуть заметно менялось. Глаза были открыты, но взгляд ушёл внутрь. Он слушал.

Музыка была для него новым типом данных. Она не поддавалась классификации. В ней не было полезной информации, только гармония звуков, не подчинённая никакой практической задаче. И всё же… он чувствовал, как этот звуковой поток, лишённый смысла, заполняет какую-то пустоту внутри. Ту самую, которую пять лет заполнял только монотонный голос «Системы».

Нянька тронула его за плечо. Он вздрогнул, но не от испуга, а от неожиданности прикосновения.

— Тебе нравится? — спросила она шёпотом, чтобы не мешать другим.

— Это… не деструктивно, — ответил он после паузы. И это было самым большим комплиментом, который он мог выдать.

Она улыбнулась той своей тёплой, грустной улыбкой.

— Знаешь, Кирилл, — сказала она, используя его настоящее имя, которое никто в Улье больше не употреблял, и от этого оно прозвучало особенно интимно и тепло. — Ты очень изменился за этот месяц. Ты стал… видимым. Ты был как прозрачный, когда только пришёл. А теперь в тебе появилась плотность.

Он не понял метафору, но уловил суть. Его принимали. Не как инструмент, не как артефакт. Как… почти своего.

В дверях показался Звонок. Он не стал заходить, просто прислонился к косяку, засунув руки в карманы, и посмотрел на Реликта. В его взгляде читалось: «Ну что, я же говорил».

Пьеса закончилась. На несколько секунд воцарилась полная тишина, а потом радио снова зашипело помехами. Салют вскочил:

— Давайте ещё что-нибудь поймаем! Покрути ручку!

Шестерёнка, пряча улыбку, полезла к настройкам. Начались поиски, споры, возгласы «Это Глинка!», «Нет, это Чайковский!». Жизнь кипела.

Реликт смотрел на это оживление, на эти лица, освещённые неверным светом, и в его сознании, сквозь привычный анализ, пробивалось новое ощущение. Он не мог его назвать, но оно было тёплым и не требовало доказательств.

Позже, когда гости разошлись, а Механики улеглись спать, Реликт сидел на своей койке и смотрел на потухшую радиолу. Рядом с ним, на тумбочке, лежал недоеденный кусок хлеба, который дал Звонок, и маленькая, смешно связанная игрушка — лимон, который Нянька сунула ему в руку перед уходом, сказав: «Это чтобы ты не забывал, что жёлтый цвет бывает не только в схемах электропроводки».

Он взял игрушку, повертел в пальцах. Мягкая, нелепая, бесполезная. Но от неё почему-то было тепло.

В его блокноте (он начал вести записи, глядя на Линейку) появилась новая строчка, выведенная аккуратным, чуть дрожащим почерком:

«2033, декабрь. Феномен дружбы. Предварительные выводы: 1) Основана не на логической выгоде, а на совместимости «странностей». 2) Выражается в совместной деятельности, не имеющей утилитарной цели (поиск музыки, дарение бесполезных предметов). 3) Создаёт ощущение, классифицируемое мной как «плотность» и «тепло». Требует дальнейшего изучения. Возможно, это и есть та самая «принадлежность», о которой говорят старшие».

Он убрал блокнот, положил вязаного лимона под подушку и закрыл глаза. В отсеке было тихо, лишь мерно посапывали Механики. За окном, в свете луны, всё так же валил снег. Мир, ещё недавно казавшийся враждебным и непознаваемым, на несколько часов стал просто… домом. Странным, сшитым из лоскутов прошлого и настоящего, но домом.

И где-то в Чаше, на «Доске Правды», под замазанным граффити «ОНИ СЛЫШАТ», кто-то (возможно, Звонок, а может, и сам Реликт, сам того не заметив) оставил новое сообщение. Неглубокое, нацарапанное на свежем слое краски концом гвоздя:

«МЫ СЛЫШИМ ДРУГ ДРУГА. ЭТО НАЧАЛО».

Утром Линейка, стирая надпись своей обычной, методичной рукой, на секунду задержалась на ней. Что-то в этих словах — не угроза, не тайна, а простая констатация — заставило её улыбнуться. Одним уголком губ, быстро, почти незаметно. Но Архив, стоявший рядом с очередным отчётом, это заметил. И запомнил. Для истории.

2028 год. Декабрь. Первая зима.

Александр стоял у окна в кабинете администратора, глядя, как снег заметает следы первого хаоса. Прошло три месяца. Три месяца адаптации, страха, первых смертей (двое младших не пережили ноябрь — пневмония, не хватило лекарств), первых конфликтов, первого, самого хрупкого порядка.

За спиной у него, на столе, лежала карта школы, испещрённая пометками. Склады, мастерские, спальные зоны. Система выживания обрастала плотью. Но самым важным были не стены и не запасы.

Самым важным были люди.

Он обернулся. В кабинете, кроме него, сидели несколько человек. Настя (будущая Нянька), Женя (будущий Архив), Сергей с гитарой (будущий Пачка) и ещё двое — коренастый парень, который тащил на себе всю организацию ремонта и починки (будущий Механик, но пока просто Саня), и девушка, которая молча записывала каждое слово, систематизируя информацию (будущая Линейка, пока Лена). И Жора (будущий Звонок), который, как обычно, не мог усидеть на месте, но молчал, прислушиваясь к чему-то внутри себя.

— У нас проблема, — сказал Александр. — Младшие начинают забывать.

— Что забывать? — спросил Сергей.

— Всё. — Александр посмотрел на него устало. — Они перестали спрашивать про родителей. Для самых младших этот мир уже стал нормой. Мэны — часть пейзажа. Старшие — те, кто кормит и защищает. А родителей… они просто перестали помнить. Или память стала как сон.

В комнате повисла тяжёлая тишина.

— Это хорошо? — осторожно спросила Лена. — Меньше боли.

— Это опасно, — тихо, но твёрдо сказал Женя. Все уставились на него. Обычно молчаливый, он редко вступал в споры. — Если они забудут, что мир был другим, они перестанут ценить, что мы пытаемся сохранить. Или, наоборот, начнут думать, что Мэны — просто рабы, которых можно использовать.

— Никто не говорит про рабов, — нахмурился Саня.

— Но подумают, — парировал Женя. — Когда подрастут. Если не будет памяти, не будет и благодарности. Только инстинкты.

Александр смотрел на него долгим взглядом.

— Что ты предлагаешь?

Женя достал из-за пазухи маленькую, потрёпанную фотографию — ту самую, с родителями.

— Надо собирать память. Не только про взрослых. Про всё. Про то, как пахли пирожки в столовой, как звали собаку у кого-то дома, какие песни пели по радио. Про то, что мир был цветным и громким. Даже если больно вспоминать, надо записывать. И рассказывать младшим. Как сказки. Чтобы они знали: этот мир, Улей, — не единственный. Что за этими стенами было что-то другое. И что те, кто там, снаружи, — не враги и не рабы. Они… они наши. Застывшие. Но наши.

Он говорил, и его голос, обычно тихий, обретал силу. Александр кивнул.

— Хорошо. Ты будешь это делать. Собирать воспоминания. Назовём это… Архивом. А ты, — он повернулся к Жоре, который, казалось, вот-вот выпрыгнет из собственной кожи, — будешь помогать ему находить тех, у кого память самая яркая. Ты же чувствуешь людей, да? Не только Намёк, но и то, что у них внутри?

Жора замер, перестав ёрзать. Его глаза расширились.

— Откуда ты…

— Я вижу, — просто сказал Александр. — Я вижу, кто на что способен. Ты — наш радар. По эмоциям. По напряжению. Используй это. Не прячь.

В ту ночь, впервые за три месяца, Жора не трясся от переизбытка чувств. У него появилась цель. Легальная цель. Он подошёл к Жене, который уже сидел в углу с блокнотом.

— С чего начнём?

Женя поднял на него свои грустные глаза.

— С самого простого. Спроси у Насти, как её мама пахла. Она помнит. И ей надо это рассказать, чтобы не разучиться плакать.

Память, как и музыка, как и дружба, начиналась с малого. С вопроса. С желания услышать. И с готовности ответить.

За окном, в снежной круговерти, медленно двигались фигуры Мэнов. Они чистили дорожки, хотя никто их об этом не просил. Механически, ритмично. Они тоже хранили память. Только свою, застывшую в цикле. И эту память Улью только предстояло расшифровать. Через пять лет, когда в проломе стены появится бледный мальчик с вопросами без ответов.

Глава 9. Первый снег, первая кровь.

2033 год. Декабрь. Теплица.

Реликт никогда не думал, что земля может быть тёплой. В его картине мира, собранной из учебников и голоса «Системы», почва была либо объектом для расчёта несущей способности, либо средой для произрастания растений — процесс описывался формулами фотосинтеза и минерального обмена. Но когда Корень, глава Теплицы, молча сунул его ладонь в ящик с рассадой, Реликт испытал когнитивный сбой.

Земля была живой. Тёплой, чуть влажной, пахнущей чем-то сложным и глубоким. Из неё, прямо под его пальцами, тянулись к свету хрупкие зелёные стебли — будущий салат, укроп, лук. Они росли. Не по формуле — вопреки. Потому что снаружи был декабрь, минус пятнадцать и мёртвый город, а здесь, в застеклённой пристройке, горели лампы, журчала вода в самодельной системе полива и пахло жизнью.

— Не дёргайся, — голос Корня был низким, спокойным, как гул земли. — Просто держи. Чувствуешь?

— Температура субстрата — плюс восемнадцать, влажность — примерно шестьдесят процентов, — автоматически отрапортовал Реликт, но руку не убрал. Тепло поднималось от земли к локтю, разливалось по плечу, и вдруг он понял, что это ощущение ему… нравится. Оно не требовало анализа.

— Не про то, — Корень присел рядом на корточки. Огромный, медлительный, с натруженными, вечно в земле руками, он напоминал Реликту доисторическое существо — мамонта или старое дерево. — Температура — это цифры. А я про другое. Она растёт. Сама. Ты ей не мешаешь. Ты просто держишь. Этого достаточно.

Реликт поднял на него глаза. Корень смотрел на рассаду с таким выражением, с каким Нянька смотрела на младших — с тихой, усталой любовью.

— Зачем ты меня сюда позвал? — спросил Реликт. — Я не помогаю с землёй. Мои навыки — механика, логистика, расчёты.

— Знаю, — Корень кивнул. — Шестерёнка говорит, ты гениальный. Нашёл склад, починил насос, рассчитал нагрузку на вентиляцию. Мозг у тебя — как компьютер. Но компьютер не сможет понять, почему рассаде нужно не только тепло, но и чтобы кто-то просто сидел рядом и молчал.

Реликт моргнул. Это было настолько иррационально, что не укладывалось в голове.

— Растения не обладают нервной системой, — осторожно сказал он. — Они не способны воспринимать присутствие человека как фактор роста.

— А ты откуда знаешь? — Корень усмехнулся в усы. — Ты пробовал?

Реликт открыл рот и закрыл. Нет. Он не пробовал. Он вообще никогда не пробовал ничего, что нельзя было бы измерить приборами.

— Вот и молчи, — Корень поднялся, хрустнув коленями. — Посиди тут. Полчаса. Потом иди, куда шёл. А мне надо лук рассаживать.

И он ушёл в глубь Теплицы, оставив Реликта одного среди зелени, пара и тихого журчания воды.

Реликт сидел на перевёрнутом ящике, держа руку в тёплой земле, и чувствовал себя абсолютно, кристально глупо. Его мозг, привыкший решать задачи, метался в поисках смысла этого действия. Смысла не было. Корень не просил ничего посчитать, не нуждался в помощи, не проверял его. Он просто… пригласил посидеть. Как будто Реликт был не инструментом, а кем-то, кому полезно просто быть.

Это было ново. Это было странно. Это было… почти приятно.

Через двадцать минут неподвижного сидения он заметил, что дыхание стало глубже, а мысли — тише. Он перестал анализировать влажность и температуру. Он просто смотрел на зелёные ростки, на капли воды на стекле, на пар, поднимающийся от труб. И в какой-то момент поймал себя на том, что улыбается. Едва заметно, одними уголками губ, но — улыбается.

Когда через полчаса Корень вернулся, Реликт всё ещё сидел на ящике, но руку из земли убрал и теперь просто смотрел в пространство.

— Ну как? — спросил Корень.

— Я не понимаю, — честно ответил Реликт. — Но мне… не хочется уходить.

— Значит, понял, — Корень кивнул, довольно, и протянул ему небольшую баночку с мёдом. — Держи. Нянька просила передать. Сказала, что ты мёд не ел никогда, только сахарозаменители. Это наш, из Теплицы. Цветочный. Попробуй.

Реликт взял банку. Мёд пах сложно — летом, солнцем, чем-то забытым. Он открыл крышку, макнул палец, лизнул. Вкус взорвался на языке — сладкий, терпкий, с горьковатой ноткой, совсем не похожий на химически чистый вкус питательных смесей.

— Это… — он замолчал, подбирая слово. — Это не только еда. Это… переживание.

— Мёд он такой, — Корень улыбнулся широко, впервые за весь разговор. — Его нельзя съесть просто так. Его надо почувствовать. Ладно, иди. Заходи, если будет тоскливо. Или если просто захочется помолчать. Тут всегда можно.

Реликт вышел из Теплицы в холодный коридор, прижимая к груди тёплую баночку. Внутри, там, где обычно было пусто и тихо, теперь что-то шевелилось. Что-то тёплое, как земля, и сложное, как вкус мёда. Он не знал, как это назвать. Может, «покой». Может, «принятие».

2033 год. Декабрь. Отсек Механиков.

Радость длилась недолго.

Он застал Шестерёнку над картой «Недр». Она была бледнее обычного, губы сжаты в тонкую линию. Рядом стояли Болт и Гайка, молчаливые и напряжённые.

— Что случилось? — спросил Реликт, ставя банку с мёдом на тумбочку.

— Ключ, — коротко ответила Шестерёнка. — Ушёл в «Недра» три часа назад. Проверить вентиль на втором уровне. Должен был вернуться через час. Не вернулся.

— Может, застрял, — предположил Болт без особой уверенности. — Там эти старые коридоры, обвалы…

— У него был фонарь, рация, запас еды, — отрезала Шестерёнка. — Он не новичок. Если бы застрял — вышел бы на связь. Я уже посылала Гайку на поиски. Она дошла до вентиля, он цел, Ключа нет.

— И следы? — спросил Реликт, автоматически переходя в режим анализа.

— Есть, — Гайка сглотнула. — Кровь. Немного. У самого вентиля. И дальше — следы волочения. В сторону старых штолен, которые выходят за периметр.

Реликт почувствовал, как внутри, там, где только что было тепло от Теплицы, образовалась ледяная пустота. Ключ. Первый, кто заговорил с ним в Улье не как с артефактом, а как с человеком. Тот, кто спросил, отдыхает ли он когда-нибудь, и назвал его «новым процессором без драйверов». Ключ, с его дурацкими шутками и вечным ворчанием.

— Дрейфующие, — сказал он вслух то, о чём все боялись говорить. — Они прорыли ход. Или нашли старый. И забрали его.

Тишина в отсеке стала абсолютной.

— Мы не знаем, — жёстко сказала Шестерёнка, но её голос дрогнул. — Мы не можем утверждать.

— Кровь, следы волочения, исчезновение в направлении внешнего периметра, — Реликт говорил ровно, но слова падали, как камни. — Вероятность девяносто процентов. Нужно собирать группу.

— Скала уже знает, — сказала Гайка. — Туристы готовятся к вылазке. Но Следопыт говорит — идти ночью самоубийство. Дрейфующие видят в темноте лучше нас. Надо ждать рассвета.

— К рассвету Ключ будет мёртв, — Реликт посмотрел на часы. — Если они не убили его сразу, значит, он нужен им живым. Для обмена, для еды, для… — он запнулся, не желая произносить «для жертвоприношения».

— А ты что предлагаешь? — Шестерёнка встала, уперев руки в стол. — Идти в ночь, без подготовки, по неизвестным тоннелям, где нас перережут поодиночке?

— Я предлагаю пойти мне, — сказал Реликт.

Все уставились на него.

— Ты с ума сошёл? — выдохнул Болт.

— У меня есть карта «Недр» в памяти, — Реликт уже открывал планшет. — Я знаю все ходы, все ответвления, вплоть до старых штолен, которые не отмечены на ваших схемах. Дрейфующие, скорее всего, используют самый прямой путь — старую вентиляционную шахту, которая выходит в овраг за забором. Я могу пройти туда тихо, оценить ситуацию и, если повезёт, вытащить Ключа до того, как они поймут, что кто-то пришёл.

— А если не повезёт? — тихо спросила Гайка.

Реликт посмотрел на неё. В её глазах стояли слёзы — она дружила с Ключом с первого года в Улье.

— Тогда я стану вторым пленником, — спокойно сказал он. — Но у меня есть преимущество. Они не знают меня. Они не знают, что я умею. И они не знают, что у меня есть вот это.

Он вытащил из кармана флешку — ту самую, с данными «Системы».

— Это не оружие, — нахмурилась Шестерёнка.

— Это знание, — поправил Реликт. — На флешке — записи с внешних камер школы за первые дни. Там есть кадры, где Дрейфующие… появляются. Я изучал их поведение. Они не монстры. Они такие же дети, только одичавшие. У них есть язык — примитивный, но системный. Есть иерархия. И есть страх. Если я пойму, кто их вожак, я смогу говорить с ним. Не как враг, а как… равный.

Он говорил, и сам удивлялся своим словам. Ещё месяц назад он предложил бы математический расчёт вероятности успеха и отказался бы от рискованной операции. Но сейчас внутри горело что-то другое. Не логика. Не холодный расчёт. То самое тепло, которое он почувствовал в Теплице, смешалось с острым, почти физическим страхом потерять того, кто стал частью его новой, ещё неосознанной, но уже реальной жизни.

— Я иду с тобой, — раздалось от двери.

Все обернулись. В проёме стоял Звонок. Без обычной дурашливости, без ёрзанья. Он был сосредоточен, бледен, и в его зелёных глазах горел тот самый холодный, хищный огонь, который Реликт видел в «Призраке».

— Ты? — удивилась Шестерёнка. — Ты же не боец.

— Я чувствую их, — просто сказал Звонок. — Я чувствую «Намёк» даже там, за периметром. Дрейфующие — они другие. Они не под защитой Мэнов. Они живут в настоящей пустоте. И эта пустота… она оставляет след. Я могу идти по этому следу, как собака. Не заблужусь.

Он подошёл к Реликту и положил руку ему на плечо. Жест был необычным для Звонка — твёрдым, почти взрослым.

— Мы пойдём вдвоём, — сказал он. — Ты — мозг, я — чутьё. Как тогда. Справимся.

Реликт посмотрел на него и кивнул. В этом жесте не было логики. Было что-то древнее, идущее из тех времён, когда люди выживали стаей, потому что вместе было легче противостоять тьме.

2028 год. Декабрь. Первая зима. Ночь.

Александр стоял у заваренных дверей «Шлюза» и смотрел в темноту за забором. Снег падал густо, скрывая следы, скрывая всё, что могло бы выдать присутствие чужаков.

Три дня назад они впервые увидели Дрейфующих. Те вышли из леса на опушку, прямо напротив школы, и стояли молча, глядя на окна, за которыми горел свет. Их было человек десять — подростки, дети, одетые в лохмотья, худые до прозрачности. Они не делали попыток приблизиться, не кричали, не угрожали. Просто стояли и смотрели. Час. Два. Потом растворились в снегопаде, как призраки.

Но этой ночью один из них пришёл снова. Один. Он стоял у самого забора, вжавшись лицом в сетку, и смотрел. Его глаза в свете луны казались двумя чёрными дырами.

Александр вышел к нему один, без оружия, вопреки мольбам Насти и протестам Сергея. Он подошёл к забору с внутренней стороны и остановился в двух метрах.

— Чего ты хочешь? — спросил он громко, чтобы ветер не унёс слова.

Дрейфующий — мальчик лет двенадцати, с обмороженными щеками и диким, голодным взглядом — долго молчал. Потом разлепил губы и прохрипел одно слово:

— Тепло.

Александр смотрел на него. Он мог прогнать его, мог позвать Туристов, мог просто уйти. Но внутри, под слоем лидерской брони, что-то дрогнуло.

— Иди к дверям, — сказал он. — Я открою. Но запомни: одно неверное движение — и ты умрёшь. Здесь не место для охоты.

Мальчик не двинулся с места. Он смотрел на Александра долго, изучающе, а потом вдруг улыбнулся — криво, страшно, не по-детски.

— Ты думаешь, я пришёл за теплом? — спросил он, и его голос изменился, стал старше, жёстче. — Я пришёл посмотреть на того, кто считает себя королём мёртвого города. Ты не король, мальчик. Ты просто сторож в клетке, которую построили для вас взрослые. А клетка скоро сломается.

Он отлепился от сетки и исчез в снежной круговерти, оставив Александра одного с ледяным ветром и вопросом, который поселился в груди и не давал покоя много лет: что он знает? Что они все знают такого, чего не знаем мы?

2033 год. Декабрь. «Недра». Ночь.

Реликт и Звонок шли по узкому техническому коридору, который вёл в сторону старых штолен. Воздух здесь был спёртым, пахло сыростью, гнилью и чем-то ещё — кислым, животным. Звонок шёл первым, держа руку на стене, и время от времени останавливался, прислушиваясь к чему-то внутри себя.

— Они близко, — прошептал он. — Человек пять-шесть. И Ключ… он жив. Я чувствую его страх. Он очень яркий. Они его… пугают. Показывают что-то. Или заставляют смотреть.

— Что показывают? — спросил Реликт, стараясь говорить тихо.

— Не знаю. Но это связано с Намёком. Дрейфующие… они тоже его чувствуют. Только по-другому. Они не защищены, как мы. Они в нём живут. И он их… меняет.

Они вышли в большой зал — бывший склад, теперь превращённый в логово. В центре горел костёр, сложенный из обломков мебели. Вокруг сидели Дрейфующие — худые, лохматые фигуры в лохмотьях. Они не разговаривали, только переглядывались и издавали тихие, щелкающие звуки. А у стены, привязанный верёвками к трубе, сидел Ключ. Лицо его было в крови, но глаза — открыты, и в них плескался ужас.

Реликт замер, оценивая обстановку. Семеро. Вожак — самый крупный, парень лет семнадцати, сидит ближе всех к костру и смотрит на Ключа с холодным, изучающим интересом. Остальные — молодняк, от десяти до пятнадцати, вооружены кто чем — обломками арматуры, заточенными трубками.

— План? — беззвучно спросил Звонок одними губами.

— Отвлеки их, — так же беззвучно ответил Реликт. — Сделай что-нибудь очень громкое и очень дурацкое. Я пока обойду сзади и перережу верёвки.

— А если не получится?

— Тогда мы умрём. Но Ключ умрёт точно, если мы ничего не сделаем.

Звонок кивнул. На его лице, на миг, появилась та самая безумная улыбка, с которой он разливал краску у Аккуратов.

— Значит, шоу начинается.

Он выпрямился во весь рост, вышел из-за укрытия и заорал дурным голосом, одновременно колотя обломком трубы по железной бочке:

— Э-ге-гей, дикари! Принимайте гостей! Я тут вам анекдот принёс! Про взрослых, которые спят! Хотите послушать?!

Дрейфующие вскочили, зашипели, защёлкали. Вожак резко обернулся, и в этот момент Реликт рванул вперёд, используя карту, которую держал в голове. Обходной путь, узкая ниша за штабелями ящиков, ещё несколько метров — и он у стены, рядом с Ключом.

— Тихо, — шепнул он, перерезая верёвки острым краем подобранной железяки. — Это я.

Ключ дёрнулся, узнав его, и в его глазах вместо ужаса вспыхнуло что-то, похожее на надежду.

— Ты… как…

— Потом. Бежим.

Но бежать было поздно. Один из Дрейфующих заметил движение, заверещал, указывая на них. Вожак резко развернулся от Звонка, который продолжал орать и колотить в бочку, и рванул к Реликту, выхватив из-за пояса длинный, ржавый нож.

Время замедлилось. Реликт видел его лицо — обветренное, злое, но в глазах… в глазах был не просто гнев. Там была боль. Потеря. И вопрос: «Почему вам можно жить в тепле, а нам — нет?»

Это длилось секунду. Но в эту секунду внутри Реликта что-то щёлкнуло. То самое «латентное», о котором писала «Система», проснулось. Он не просто увидел врага. Он почувствовал его — всю его историю, всю его стаю, весь их холодный, голодный, безнадёжный мир. И в этом чувстве не было ненависти. Была только бесконечная, ледяная пустота.

Реликт шагнул вперёд, заслоняя Ключа, и посмотрел вожаку прямо в глаза.

— Остановись, — сказал он. Не громко, не угрожающе. Просто — сказал.

И вожак замер. Его рука с ножом дрогнула. Он смотрел на Реликта, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на узнавание. Не лица — сути.

— Ты… не такой, — прохрипел он. — Ты пахнешь… ими. — Он мотнул головой в сторону, где, за стенами, находился Улей. — Но ты не отсюда. Ты оттуда. — Он указал куда-то в темноту, в сторону заброшенного крыла. — Ты был один. Как мы.

— Был, — тихо ответил Реликт. — Теперь нет. Отпусти его. И уходите. Мы не враги вам. Мы просто… разные.

Вожак смотрел на него долго. Позади него Звонок продолжал орать и греметь, создавая хаос. Остальные Дрейфующие не решались подойти, видя, что вожак колеблется.

Наконец вожак опустил нож.

— Уходите, — сказал он. — Но запомните: это не навсегда. Когда стены рухнут, мы придём. Не за едой. За ответом.

Он отступил, давая им пройти. Реликт, поддерживая Ключа, и Звонок, наконец заткнувшийся и подбежавший к ним, двинулись к выходу, не оборачиваясь. Дрейфующие расступались перед ними, как вода перед камнем, и в их глазах горел тот же вопрос: «Почему?»

2033 год. Декабрь. Рассвет. Отсек Механиков.

Ключ сидел на своей койке, закутанный в одеяло, и пил горячий чай с мёдом — тем самым, из Теплицы. Гайка сидела рядом, не отходя, и смотрела на него так, будто он мог исчезнуть в любую секунду. Шестерёнка молча перебирала инструменты, и только по тому, как она сжимала плоскогубцы, можно было догадаться, что она пережила за эту ночь.

Реликт сидел в углу, на своём обычном месте, и смотрел в окно. Снег всё падал, густой и белый, заметая следы их ночного похода, заметая кровь, заметая вопросы.

— Как ты это сделал? — спросил Ключ, хрипло, глядя на Реликта. — Ты просто посмотрел на него, и он отступил. Я думал, нам конец.

Реликт долго молчал. Он и сам не знал ответа. Вернее, знал, но не мог выразить словами, не мог уложить в логические схемы.

— Я почувствовал его, — наконец сказал он. — Не как врага. Как… отражение. Того, кем я мог бы стать, если бы «Система» не изолировала меня. Если бы не вы.

Он посмотрел на Ключа, на Гайку, на Звонка, который, обессиленный, сидел на полу, прислонившись к стене.

— Вы дали мне то, чего у них нет, — продолжил он тихо. — Тепло. Не физическое. Другое. И когда я посмотрел на него, он это увидел. В моих глазах. И понял, что отнимать это бессмысленно. Это нельзя отнять. Можно только… разделить.

В отсеке было тихо. Где-то в Чаше начинал гудеть утренний Улей, просыпались люди, шли на завтрак, обсуждали свои дела. А здесь, в маленьком отсеке Механиков, семь человек молча сидели и смотрели друг на друга, и в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах.

Нянька, прибежавшая через час с вязаным шарфом для Ключа и новой порцией мёда для всех, застала их именно такими — тихими, уставшими, но странно спокойными. Она посмотрела на Реликта, на его лицо, в котором впервые проступило что-то, похожее на человеческую усталость и человеческую же нежность, и тихо улыбнулась.

— Ты стал одним из нас, — сказала она просто.

Реликт поднял на неё глаза. Ему хотелось возразить, сказать, что он всё ещё анализирует, всё ещё считает, всё ещё не понимает половины эмоций. Но вместо этого он просто кивнул.

Да. Наверное, стал.

За окном падал снег. Тёплый мёд таял на языке. А в «Недрах», глубоко под землёй, вожак Дрейфующих сидел у своего костра и смотрел на огонь, и впервые за много лет в его ледяной пустоте появилась крошечная, почти незаметная трещинка. Надежда? Страх? Вопрос?

Он не знал. Но знал, что теперь будет ждать. Не нападения — ответа.

На «Доске Правды» утром появилась новая запись. Аккуратным почерком Линейки:

«Ключ (Механики) найден, жив. Благодарность Реликту и Звонку за риск. Всем соблюдать осторожность в «Недрах». Дрейфующие активизировались. Дежурства у периметра усилить».

А ниже, чьим-то другим, нервным почерком, было приписано в уголке:

«Они не звери. Они просто дети, которых забыли спасти. Мы можем когда-нибудь стать ими. Не забывайте».

И подпись — «Звонок». Впервые — открыто, не прячась за дурашливость.

Линейка, стирая надпись, на этот раз задумалась. А потом, вместо того чтобы замазать, просто обвела её рамкой. Пусть висит. Пусть помнят.

В конце концов, память — это единственное, что отличает Улей от стаи. И, может быть, единственное, что сможет их однажды спасти.

Глава 10. Точка сборки.

2033 год. Декабрь. Улей. Три дня после спасения Ключа.

Тишина после бурана всегда казалась Реликту подозрительной. В его системе координат резкое падение уровня шума означало либо окончание процесса, либо засаду. Сейчас, стоя на пороге мастерской Творцов, он ловил себя на том, что прислушивается не к децибелам, а к чему-то другому. К тому самому «эху», которое он впервые отчетливо уловил в глазах вожака Дрейфующих.

С тех пор как он посмотрел в те глаза, полные ледяной пустоты, внутри него словно открылся клапан. Он всё так же анализировал, классифицировал и просчитывал, но теперь этот процесс шёл на фоне постоянного, низкочастотного гула чужих эмоций. Он слышал Улей. Не ушами — кожей, как учил Звонок.

Вот Гайка, проходя мимо, улыбнулась ему, но за улыбкой он различил липкий, холодный страх, который всё ещё вился вокруг неё после исчезновения Ключа. Вот Ключ, сидящий в отсеке и чинящий фонарь, излучал не благодарность, как ожидалось, а жгучий стыд. Стыд за свою слабость, за то, что его, опытного, утащили как котёнка. Реликт хотел сказать ему, что это иррационально, но вовремя понял: для человека иррациональные чувства часто весомее любых фактов.

А сейчас, перед дверью в мастерскую, он чувствовал исходящий оттуда хаос. Это не было похоже на упорядоченный гул Механиков или тихую сосредоточенность Тихонь. Это было столпотворение красок, звуков и, что самое удивительное, — запахов, которые, как он теперь знал, его мозг генерировал сам, реагируя на эмоциональный фон.

— Заходи уже, не стой столбом! — дверь распахнулась, и перед ним предстал Пачка.

Глава Творцов был в своём обычном виде: вымазанные краской руки, растрёпанные волосы, въевшаяся в кожу шеи угольная пыль. Но сегодня к этому добавилось что-то ещё. Вокруг него, как Реликт теперь отчётливо видел, вибрировало поле нетерпеливого, почти детского возбуждения.

— Шестерёнка сказала, ты нам нужен, — Пачка схватил его за рукав и потащил внутрь, не обращая внимания на сопротивление. — Техническая консультация. У нас тут коллапс.

Мастерская Творцов представляла собой, с точки зрения Реликта, идеальный образец энтропии. Всё, что Механики ненавидели — беспорядок, смешение материалов, отсутствие системы, — здесь было возведено в культ. На столах громоздились горы глины, обрезки тканей, банки с краской, недоделанные куклы, поломанные станки. В углу кто-то плёл огромный гобелен с изображением Чаши. Под потолком качались мобили из старых компьютерных дисков.

— Вот, — Пачка подвёл его к конструкции, которая занимала целый угол. Это была сцена. Не просто помост, а сложное сооружение из труб, фанеры и каких-то блестящих тряпок, призванное, видимо, изображать не то цветок, не то космический корабль.

— Салют заказал для Громких. Новогодний бал. Через две недели. Должно быть нечто, понимаешь? — Пачка обвёл руками конструкцию с гордостью собственника. — Но она не складывается!

— Не складывается? — Реликт моргнул, глядя на явно готовую, хоть и аляповатую, сцену.

— Не складывается концептуально! — Пачка драматично схватился за голову. — Сцена есть. Но она мёртвая. Стоит как коробка. А должна дышать! Должна быть частью праздника, а не просто подставкой для ног! Шестерёнка сказала, ты умеешь считать нагрузку и распределять вес. Может, если мы изменим угол опор, она будет казаться парящей?

Реликт подошёл ближе, касаясь холодных труб. В его голове автоматически включился расчёт: распределение массы, центр тяжести, допустимая нагрузка на сварные швы. Всё было просчитано Творцами интуитивно, и, к его удивлению, довольно точно.

— Механических проблем нет, — заключил он. — Конструкция устойчива.

— Да плевать на устойчивость! — взвыл Пачка. — Она не живая! Понимаешь? — Он схватил Реликта за плечи и развернул лицом к сцене. — Смотри не глазами, а вот этим! — Он ткнул пальцем Реликту в грудь. — Что ты чувствуешь, глядя на неё?

Реликт замер. Пачка требовал от него того, чему он только начал учиться. Он послушно закрыл глаза, отключил визуальный анализ и попытался просто быть рядом с этой конструкцией.

И вдруг он почувствовал. Запах мокрой земли, смешанный с резким, химическим ароматом краски. А потом — образ. Сцена была похожа на… раскрытый бутон. Но бутон, который завял, не успев распуститься. В ней не было жизни, потому что она была направлена не вверх, к свету, а внутрь себя. Лепестки (декоративные щиты) загибались вовнутрь, создавая тень, а не свет.

— Ей нужно солнце, — сказал Реликт, открывая глаза. Услышав собственные слова, он удивился не меньше Пачки.

— Что? — Пачка уставился на него.

— Конструкция. Она имитирует цветок, но закрытый. Если развернуть боковые щиты наружу, поднять их выше, изменить угол так, чтобы они отражали свет от ламп в зал, она… раскроется. Будет не коробкой, а источником.

Пачка смотрел на него с таким выражением, будто Реликт вдруг заговорил на древнегреческом, но при этом сказал нечто гениальное. А потом его лицо расплылось в счастливой улыбке.

— Твою ж… — выдохнул он. — Точно! Щиты! Они же не декорация, они — лепестки! А мы их внутрь загнули, как улитки! Парни! — заорал он через всю мастерскую. — Бросаем всё, переделываем сцену! Реликт сказал, ей нужно солнце!

Через минуту вокруг Реликта уже суетились Творцы, тащили инструменты, спорили, мерили, переставляли. Пачка командовал, размахивая кистью, как дирижёрской палочкой, и в этом хаосе Реликт вдруг увидел систему. Хаотичную, безумную, но — систему. Каждый здесь был винтиком, но винтиком, который хотел крутиться, потому что верил в общее дело.

К вечеру сцена преобразилась. Она действительно стала похожа на огромный, светящийся в полумраке мастерской бутон. Пачка, вымазанный теперь с ног до головы, обнял Реликта, перепачкав и его краской.

— Ты гений! — заявил он. — Оставайся у нас! К чёрту Механиков с их железками! Мы тебя науке красоты обучим!

— Я не… — начал Реликт, но его прервало появление Шестерёнки.

Она стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела на перепачканного Реликта с непроницаемым лицом.

— Я смотрю, наш аналитик нашёл новое применение своим талантам, — сказала она сухо.

— Он нам помог! — вступился Пачка. — Без него бы мы ещё неделю мучились!

— Я знаю, — неожиданно смягчилась Шестерёнка. — Поэтому я его и отпустила. Пошли, Реликт. У нас разговор.

Они вышли в коридор. Шестерёнка шла быстро, и он едва поспевал за ней. От неё пахло металлом и усталостью, но за этим он уловил ещё кое-что. Тревогу. Глубокую, спрятанную за маской прагматизма.

В отсеке Механиков, куда она его привела, было тихо. Ключ, увидев его, тут же отвёл глаза — стыд всё ещё горел в нём. Гайка, наоборот, посмотрела с благодарностью.

— Садись, — Шестерёнка указала на табурет. — Есть проблема. И, кажется, кроме тебя, её никто не решит.

Она развернула перед ним схему вентиляции и водоснабжения Улья. На ней было множество пометок, сделанных её рукой.

— Смотри. За последнюю неделю — три сбоя. В разных местах. В котельной упало давление. На кухне забарахлил насос подачи воды. В северном крыле прорвало трубу отопления. — Она ткнула пальцем в карту. — По отдельности — ерунда, починили. Но я посмотрела логи. Сбои произошли почти одновременно. С разницей в несколько минут. Как будто кто-то… дёрнул систему. Сразу в нескольких точках.

Реликт всмотрелся в схему. Мозг защёлкал переключателями, анализируя данные.

— Совпадение исключено, — констатировал он. — Вероятность случайного стечения обстоятельств — менее трёх процентов.

— Вот и я так думаю, — кивнула Шестерёнка. — Но это не люди. Мы проверили. Никто из наших не лазил в эти сектора. И Дрейфующие тоже — там ходы заварены.

— Тогда что?

Шестерёнка помолчала, потом подняла на него глаза. В них, впервые, он увидел не уверенность лидера, а страх.

— Я думаю, это Мэны.

Реликт замер. Мысль была дикой, но… логичной.

— Объясни.

— Я стала следить за ними. За их циклами. У нас же есть график: в какое время какой Мэн где находится. Уборщица в северном крыле — всегда в одно и то же время. Повар на кухне — тоже. Но в день сбоя… — Она развернула перед ним другой лист, испещрённый столбцами. — Они отклонились от маршрута. Уборщица прошла на десять метров дальше обычного и остановилась ровно над тем местом, где потом прорвало трубу. Повар, который обычно стоит у плиты, подошёл к насосу и просто постоял рядом минуту. А потом насос сдох.

Реликт смотрел на графики, и перед глазами вставала картина из «Призрака». Эхо. Жертвенная медитация. Удержание реальности.

— Ты думаешь, они… — он подбирал слова, — …реагируют на что-то? На угрозу?

— Или наоборот, — тихо сказала Шестерёнка. — Может, это не они реагируют на сбои. Может, эти сбои — следствие того, что их собственный… ритм сбивается. Что они устают. И их ошибки — как сигнал SOS. Который мы не умеем читать.

Они сидели в тишине, и Реликт вдруг с ужасающей ясностью осознал, что его гипотеза, рождённая в ледяном ужасе «Призрака», обретает плоть. Мэны не просто были. Они работали. Работали на пределе. И их механизм начинал давать сбои.

— Этого мало для доклада Скале, — сказал он наконец. — Нет прямой связи. Только косвенные признаки.

— Я знаю, — кивнула Шестерёнка. — Поэтому позвала тебя. Ты умеешь видеть то, что не видят другие. И… ты не будешь поднимать панику раньше времени.

Это было признание. Первое признание его новой роли — не просто «ходячего компьютера», а кого-то, кому доверяют самое сокровенное. Сомнения.

— Я продолжу наблюдение, — сказал Реликт. — Сопоставлю графики. Попробую найти корреляцию между их отклонениями и нашими проблемами.

— Хорошо, — Шестерёнка протянула ему папку с бумагами. — Только… никому. Пока.

Он кивнул, взял папку и вышел.

Ноги сами принесли его в Теплицу. Ему нужно было помолчать рядом с кем-то, кто не требует слов. Корень, увидев его с папкой и усталым лицом, молча указал на ящик с рассадой. Реликт сел, положил папку на колени, сунул руку в тёплую землю и закрыл глаза.

Земля дышала. Под её мерное, неспешное тепло уходил холод, накопившийся за день. Уходил страх Шестерёнки, стыд Ключа, безумная энергия Пачки. Всё это таяло, оседая где-то глубоко, превращаясь в опыт.

— Тяжёлый день? — спросил Корень, присаживаясь рядом.

— Информационный перегруз, — ответил Реликт, не открывая глаз. Но тут же поправился: — И эмоциональный.

Корень хмыкнул.

— Это хорошо. Значит, растёшь. Значит, не железка, а человек.

Реликт открыл глаза и посмотрел на свои пальцы, перепачканные землёй, под которой ещё виднелись следы краски от Пачки.

— Я не знаю, кто я, — сказал он вдруг. То, что никогда не позволил бы себе произнести вслух ни перед «Системой», ни перед Механиками. — Я анализирую людей. Но начинаю их чувствовать. Я помогаю Механикам, но понимаю Творцов. Я знаю, что Мэны — не просто механизмы, но не знаю, как им помочь. Я — ничей. Или… всех сразу?

Корень слушал молча, не перебивая. Когда Реликт замолчал, он заговорил негромко, размеренно, как шум дождя:

— В земле есть такая штука… гумус. Перегной. Это когда всё, что было — листья, трава, корни, — умирает, смешивается и становится новой почвой. Самой плодородной. На ней потом самое сильное растёт. — Он повернулся к Реликту. — Ты сейчас — как этот гумус. В тебе всё перемешалось. И логика старого мира, и боль нового, и чувства, которым тебя не учили. Это не слабость. Это твоя сила. Ты — точка сборки. Место, где всё сходится.

— Точка сборки, — повторил Реликт, пробуя слово на вкус.

— Ага. Таким, как ты, тяжело. Но без вас мир бы развалился на куски, которые никогда не склеятся.

Они помолчали ещё. Потом Корень поднялся, хрустнув коленями.

— Иди. Отдыхай. Завтра новый день. И новые задачи для твоей сборки.

Реликт вышел из Теплицы, прижимая к груди папку с графиками. В кармане, рядом с флешкой, лежал маленький вязаный лимон — подарок Няньки. Тёплая земля всё ещё чувствовалась на коже.

Он шёл по коридору, и ему казалось, что он слышит Улей. Не ушами — всем телом. Гул голосов из Чаши. Лязг металла из мастерских. Тихий плач где-то далеко — может быть, в «Призраке», а может, в комнате, где кто-то не мог уснуть от тоски по прошлому. Плач Мэнов, застывших в своих циклах. Всё это смешивалось в одну сложную, многослойную симфонию, и он, Реликт, бывший образец К-7, начинал различать в ней отдельные голоса.

У дверей своего отсека он остановился. На стене, рядом с дверным косяком, кто-то нацарапал гвоздём новый рисунок. Небрежный, но узнаваемый: гора, а у её подножия — маленький человечек, который держит на вытянутых руках огромный, светящийся шар. И подпись внизу: «РЕЛИКТ. ТОЧКА СБОРКИ».

Он провёл пальцем по царапинам. Звонок. Конечно, Звонок. Только он мог так быстро прознать про разговор в Теплице и превратить его в граффити на стене.

Реликт улыбнулся. Едва заметно, но искренне. И вошёл внутрь.

2033 год. Декабрь. Та же ночь. Коридоры Улья.

Звонок сидел на подоконнике в тёмном переходе между корпусами и смотрел на луну. В руке он вертел старый, потёртый компас, стрелка которого давно не показывала на север, а безнадёжно вращалась, примагниченная к чему-то в недрах школы.

— Ну и чего ты добиваешься? — раздался тихий голос из тени.

Звонок не вздрогнул. Он узнал этот голос — тихий, шелестящий, как сухая трава.

— Привет, Шепот. Наблюдаешь?

Из тени выступила худенькая фигура. Шепот, глава Тихонь, подошла и села рядом на подоконник, подобрав под себя ноги.

— Наблюдаю за тобой, — спокойно сказала она. — Ты слишком активен в последнее время. Рисуешь на стенах, водишь Реликта в опасные места, пугаешь Механиков. Что ты ищешь?

Звонок помолчал, глядя на бесполезный компас.

— Правду, — наконец сказал он. — И того, кто сможет её вынести.

— И нашёл?

— Кажется, да. — Он повернулся к ней. — Он странный. Но он… чистый. В нём нет корысти. Он ищет не власти, не тепла, не безопасности. Он ищет систему. И если ему показать, что за нашей системой стоит другая, он сможет это переварить. Не сломаться. И может быть — придумать, что делать.

Шепот долго смотрела на него. Её глаза в темноте казались огромными и светлыми.

— Ты говоришь о Мэнах? О том, что они не просто так?

Звонок дёрнулся, но она положила руку ему на плечо, удерживая.

— Не бойся. Я не скажу. Я давно это знаю. С первого года. Я же наблюдаю, помнишь?

— И молчишь?

— И молчу. Потому что не знаю, кому можно сказать. И нужно ли. — Она вздохнула. — Правда — это не всегда спасение. Иногда это яд.

— А если без правды мы все умрём? — жёстко спросил Звонок. — Если система рушится? Шестерёнка уже заметила. Мэны сбиваются. А если они устанут? Если их жертва перестанет работать? Что тогда?

Шепот молчала долго. Потом встала.

— Тогда, наверное, придётся рискнуть. Но осторожно. Очень осторожно. Не дави на Реликта. Дай ему самому дорасти. Когда придёт время, он сам всё поймёт. И сделает выбор. Не тобой, не мной, не Скалой продиктованный, а свой собственный. Только такой выбор имеет вес.

Она скользнула обратно в тень и исчезла, оставив Звонка одного с его мыслями и компасом, который всё так же безнадёжно вращался, указывая в никуда.

Но Звонок, глядя на луну, вдруг понял, что компас и не должен показывать на север. Он должен показывать на ту точку, где собираются все нити. На Реликта.

И стрелка, хоть и хаотично, но упорно указывала в сторону отсека Механиков. Туда, где за тонкой стеной спал человек, который уже завтра начнёт новое исследование. Исследование не механизмов, не графиков, не схем. Исследование самой природы жертвы, на которой держался их мир.

В Чаше, на «Доске Правды», под аккуратными записями Линейки и стёртыми граффити Звонка, горела одинокая свеча. Её зажёг Архив, уходя на ночь. Маленький огонёк дрожал на сквозняке, но не гас. Он освещал лишь маленький кусочек доски, где было написано всего два слова, выведенные старым, выцветшим маркером много лет назад:

«ПОМНИТЕ О НАС».

Никто уже не помнил, кто это написал. Но свечу зажигали каждую ночь. Ритуал, смысл которого стёрся, остался. Как и многое в Улье — непонятое, но свято хранимое.

Реликт, засыпая под мерный гул генераторов, впервые почувствовал этот свет даже через стены. Не физически — той самой новой, просыпающейся частью себя. И во сне ему приснилась Нянька, которая держала на руках не младенца, а огромный, светящийся шар, внутри которого пульсировало что-то живое. Она смотрела на Реликта и улыбалась, и в этой улыбке не было грусти. Была надежда.

А где-то в «Недрах», глубоко под землёй, вожак Дрейфующих смотрел на ту же луну через щель в потолке и думал о мальчике со странными глазами, который пах одиночеством, но пришёл не один. И в его ледяной груди, впервые за много лет, родилось крошечное, почти незаметное тепло. Не надежда — вопрос. Но вопрос — это уже начало.

Глава 11. Огонь в середине зимы.

2033 год. Декабрь. Улей. За три дня до Зимнего бала.

Реликт впервые столкнулся с феноменом, который можно было назвать только одним словом: предпраздничная лихорадка. В его системе координат это был классический образец коллективного иррационального поведения, при котором продуктивность падает, уровень шума возрастает, а эмоциональный фон колеблется с амплитудой, опасной для психического здоровья.

Он сидел в углу мастерской Механиков и пытался сосредоточиться на графиках сбоев, которые дала Шестерёнка. Но это было невозможно. В отсек то и дело врывались гонцы от Громких с требованиями срочно починить гирлянду, от Творцов — с просьбой одолжить инструмент, от Теплицы — с предложением обменять банку варенья на новый паяльник.

— Это невыносимо, — пробормотал он, когда в очередной раз дверь распахнулась и на пороге возник запыхавшийся Ключ с охапкой разноцветных проводов.

— Реликт, выручай! — выдохнул Ключ, сваливая провода на стол. — Салют требует, чтобы мы сделали иллюминацию в Чаше. Чтобы всё сверкало! А у нас этих лампочек — половина перегорела, и никто не знает, как их правильно соединить, чтобы не замкнуло!

Реликт вздохнул. Взглянул на графики, потом на груду проводов. Графики никуда не денутся, а вот пожар в Чаше — это была реальная угроза.

— Давай посмотрим, — сказал он, откладывая папку.

Через час они стояли посреди Чаши, окруженные толпой Громких. Салют, глава общежития, метался вокруг, размахивая руками и оглушительно командуя:

— Выше вешай! Левее! Нет, ещё левее! Чтобы когда мы включим, было похоже на звёздное небо!

Реликт, задрав голову, оценивал конструкцию, которую Ключ и Болт соорудили под его руководством. Это была сложная сеть из проводов, протянутая под самым стеклянным куполом, с десятками патронов для ламп. Красиво, но опасно.

— Нагрузка на крепления рассчитана? — спросил он у Ключа.

— Ага, по твоей формуле. Выдержит.

— А изоляция? Провода старые, могут замкнуть.

— Мы всё проверили! — обиделся Ключ. — Не учи учёного.

Салют подбежал к Реликту и схватил его за руку.

— Ты гений! — завопил он. — Без тебя бы мы тут до утра провозились! Оставайся с нами на бал! Обязательно приходи! Будут танцы, песни, и, главное, — сюрприз!

— Какой сюрприз? — насторожился Реликт.

— Не скажу! — Салют загадочно подмигнул и умчался дальше.

Реликт посмотрел на Ключа. Тот пожал плечами:

— У них там своя программа. Говорят, Творцы сделали какой-то особенный свет. И Нянька печёт пироги по рецепту своей бабушки. А Архив обещал показать старые ёлочные игрушки. Короче, будет весело.

— Весело, — повторил Реликт, пробуя слово на вкус. Оно всё ещё было для него абстракцией.

Он побрёл по коридорам, наблюдая за тем, как Улей преображается. Везде, где только можно, появились украшения. Гирлянды из цветной бумаги, сделанные руками малышей из Гнездовья, свисали с потолков. На дверях общежитий висели самодельные венки из еловых веток (откуда они взяли ель? — мелькнула мысль, но тут же нашлось объяснение: Туристы принесли с вылазки). Везде пахло хвоей, мандариновыми корками (запасли Тепличники?) и чем-то сладким, доносившимся из «Котла».

В Теплице было особенно людно. Корень раздавал всем желающим веточки зелени и объяснял, как правильно их ставить в воду, чтобы дольше стояли. Рядом с ним суетилась Нянька с подносом, полным маленьких пряников, украшенных глазурью.

— Реликт! — окликнула она, увидев его. — Иди сюда, попробуй. Это мои фирменные, медовые.

Он взял пряник, повертел в руках. Пряник был в форме звезды, посыпанный сахарной пудрой.

— Это символизирует? — спросил он.

— Что? — не поняла Нянька.

— Форма. Звезда. Имеет сакральное значение?

Нянька рассмеялась — тем своим тёплым, немного грустным смехом.

— Просто мне так захотелось. Красиво же. Не всё должно иметь значение, Кирилл. Иногда вещи просто радуют глаз.

Он откусил кусочек. Пряник таял во рту, оставляя послевкусие мёда и каких-то трав, которые он не мог идентифицировать.

— Вкусно, — признал он.

— Видишь! — Нянька погладила его по голове, как маленького. — А теперь иди дальше, смотри. Сегодня много всего интересного.

Он пошёл дальше и вскоре оказался у входа в «Ракушку». Библиотека, обычно тихая и безлюдная, сегодня была открыта настежь, и оттуда доносились голоса. Он заглянул внутрь.

В центре зала, на сдвинутых столах, Архив раскладывал свои сокровища. Вокруг толпились дети и подростки, с благоговением разглядывая старые игрушки: стеклянные шары, фигурки зверей из ваты, картонные домики, блестящую мишуру.

— Это ёлочные украшения, — объяснял Архив своим тихим, печальным голосом. — Им лет по пятьдесят, некоторым даже больше. Их вешали на новогоднюю ёлку. В домах, в школах, везде.

— А зачем? — спросил кто-то из малышей.

— Чтобы было красиво. И чтобы верить в чудо.

— А оно случалось? Чудо?

Архив задумался.

— Знаешь, иногда чудо — это просто то, что мы все ещё вместе. Что у нас есть этот праздник. Что мы помним.

Реликт стоял в стороне, наблюдая за лицами детей. Они смотрели на игрушки с таким же любопытством, с каким он сам смотрел на незнакомые механизмы. Для них эти стеклянные шары были артефактами из другого мира, такими же непонятными, как для него — вязаный лимон от Няньки.

Архив заметил его и поманил рукой.

— Подойди, Реликт. Ты ведь тоже из того мира. Помнишь что-нибудь такое?

Реликт подошёл ближе. Взял в руки небольшой стеклянный шар, на котором была нарисована снежинка. Память услужливо подбросила картинку: ёлка в холле «Нью-Терры» в 2027 году, он стоит в стороне, ни с кем не общаясь, и смотрит на такие же шары. Ему тогда казалось, что это бессмысленная трата ресурсов. Сейчас, глядя на тот же шар, он вдруг почувствовал что-то иное. Не анализ, а… тепло. Воспоминание о тепле, которое он тогда не позволял себе чувствовать.

— Я помню, — тихо сказал он. — Они висели на ёлке. Она пахла… лесом.

— Хвоей, — подсказал Архив. — Еловые ветки пахнут хвоей. И мандаринами.

— Да. Мандаринами. — Реликт удивился тому, что это слово само всплыло в памяти. — Их давали на празднике. Я не любил, было много кожуры.

Кто-то из детей засмеялся. Реликт поднял глаза и увидел, что на него смотрят с интересом, но без страха или насмешки. Просто — как на человека, который тоже что-то помнит.

— А ещё был Дед Мороз, — продолжал Архив. — Старик в красной шубе, с бородой. Он дарил подарки.

— Сказочный персонаж, — кивнул Реликт. — Основанный на образе Святого Николая. Мифологический конструкт.

— Не конструкт, а надежда, — мягко поправил Архив. — Для детей это был настоящий волшебник. И знаешь, в каком-то смысле он и сейчас есть. Просто теперь мы сами должны быть для младших Дедами Морозами. Сами создавать для них чудо.

Реликт посмотрел на Архива, на его грустные глаза, на игрушки, разложенные на столе, и вдруг понял, что всё это — не просто бессмысленная традиция. Это был способ сохранить человеческое. Передать дальше то, что нельзя передать через учебники.

Он вышел из библиотеки и долго бродил по коридорам, впитывая новую для себя реальность. В какой-то момент он оказался у заброшенного крыла — того самого, откуда его извлекли. Дверь была заварена, но через щели пробивался слабый свет. Он приложил ухо к холодному металлу.

Оттуда доносился звук. Тихий, ритмичный. Как будто кто-то пел колыбельную. Это не могло быть реальным — крыло было пусто. Но «Намёк» здесь, на границе, был силён. И Реликт вдруг подумал: а что, если те, кто остался там, в прошлом, тоже празднуют? По-своему. В своих замкнутых циклах. И их песня — это тоже способ держаться за жизнь.

Он отошёл от двери и пошёл обратно, к Чаше.

2028 год. 31 декабря. Первый Новый год в «Нью-Терре».

Александр стоял у окна в кабинете администратора и смотрел на падающий снег. Три с половиной месяца прошло с того дня. Три с половиной месяца борьбы, страха, потерь. Двоих малышей они похоронили за забором, в мёрзлой земле. Ещё несколько подростков болели, но выкарабкались. Запасы еды таяли, но Мэны-повара всё так же варили суп, и это было их единственным спасением.

За дверью, в Чаше, было непривычно тихо. Все собрались вокруг самодельной ёлки — настоящей, срубленной Туристами в ближайшем парке. Они нарядили её чем могли: бумажными гирляндами, старыми игрушками, найденными в подсобках, даже конфетами, которые кто-то приберёг.

Настя (ещё не Нянька) сидела в кругу младших и рассказывала им сказку. Сергей (будущий Пачка) тихо перебирал струны гитары. Женя (Архив) раздавал всем по маленькому кусочку шоколада, найденному в забытом рюкзаке. Жора (Звонок) не ёрзал, а сидел, прижавшись к стене, и смотрел на огоньки свечей, разложенных по полу.

— Зачем мы это делаем? — спросил Сергей, когда Настя закончила сказку. — Праздник, когда вокруг такое…

— Затем, что если мы перестанем, — ответил Александр, подходя к ним, — мы превратимся в таких же, как они. — Он кивнул в сторону окна, за которым белели фигуры Мэнов. — Мы должны помнить, что мы люди. А люди всегда праздновали Новый год. Даже в самые тёмные времена.

Он подошёл к ёлке и повесил на ветку последнюю игрушку — маленького стеклянного зайца, которого нашёл в кабинете директора.

— Загадайте желание, — сказал он. — Каждый. И верьте, что оно сбудется. Потому что если мы не будем верить, то зачем тогда всё это?

Дети зажмурились. Кто-то шептал, кто-то молчал. Жора закрыл глаза и вдруг почувствовал, как тишина в комнате наполняется чем-то тёплым. Он открыл глаза и увидел, что свечи горят ярче, а тени на стенах танцуют не хаотично, а в каком-то ритме. Он посмотрел на Александра. Тот стоял неподвижно, но на его лице, впервые за эти месяцы, появилась улыбка. Усталая, но настоящая.

— С Новым годом, — тихо сказал Александр. — С новым счастьем. Которое мы сами себе построим.

В эту ночь, впервые после Катастрофы, в «Нью-Терре» никто не плакал. Спали все, даже дежурные. И во сне им снились ёлки, мандарины и голоса, которые они потеряли, но которые обещали вернуться.

2033 год. 31 декабря. Зимний бал в Улье.

Чаша сияла. Сотни огней, развешанных под куполом, отражались в стёклах и мраморе, создавая иллюзию звёздного неба. В центре, на сцене, построенной Творцами, играли музыку — старые записи из радио, перемежаемые живыми выступлениями. Салют и его Громкие отжигали так, что пол ходил ходуном.

Реликт стоял в стороне, у колонны, и наблюдал. Он был в чистой одежде (Нянька выстирала и зашила его старую пижаму, превратив её в подобие рубашки), в руке держал стакан с морсом. Вокруг смеялись, танцевали, обменивались подарками. Он видел, как Ключ и Гайка кружатся в медленном танце, как Архив показывает кому-то старую фотографию, как Корень угощает всех мочёными яблоками.

— Скучаешь? — рядом возник Звонок. Сегодня он был в невообразимом костюме, сшитом из лоскутков, и напоминал сказочного шута.

— Я не скучаю. Я наблюдаю, — ответил Реликт.

— Одно и то же. Пошли, тебя ждёт сюрприз.

Звонок потащил его в центр зала, где уже собралась толпа. Салют взобрался на сцену и закричал в самодельный микрофон:

— Внимание! Сейчас будет главное чудо этого вечера! Творцы обещали нам нечто особенное! Пачка, давай!

Свет погас. Остались только огоньки на потолке. А потом, откуда-то сверху, полился свет — мягкий, золотистый, переливающийся. Это были не лампочки, а специальные фильтры, которые Творцы смастерили из старых плёнок и цветного стекла. Свет падал на толпу, окрашивая всех в тёплые тона. И вдруг из динамиков раздалась та самая мелодия, которую они поймали в прошлый раз — фортепианная пьеса.

Люди замерли. А потом начали танцевать. Не так, как Громкие — бешено, а медленно, парами и поодиночке, просто двигаясь в такт музыке.

Реликт стоял, ошеломлённый. Он чувствовал, как волны эмоций накрывают его: радость, лёгкая грусть, надежда, тепло. Всё это смешивалось в единый поток, и он, вопреки своей привычке анализировать, просто позволил себе плыть в нём.

— Пошли, — Звонок дёрнул его за руку. — Тут такое правило: в Новый год все танцуют. Даже те, кто считает себя железками.

Реликт не умел танцевать. Но когда Звонок начал выделывать свои дурацкие па, увлекая его за собой, он вдруг поймал себя на том, что его тело двигается само. Криво, неуклюже, но — двигается. И ему это… нравилось.

К ним подошла Нянька, взяла его за руку.

— Расслабься, — шепнула она. — Просто чувствуй ритм.

Он чувствовал. Не ритм музыки — ритм жизни. Той самой, которой в нём не было пять лет.

Когда пьеса закончилась, все зааплодировали. Реликт стоял, запыхавшийся, и смотрел на улыбающиеся лица вокруг. И вдруг понял, что улыбается тоже.

В углу, у фонтана, стоял Скала. Он не танцевал, просто смотрел на всех с тем же каменным выражением, но в его глазах, если присмотреться, тоже был свет. Рядом с ним стояла Шепот и что-то тихо говорила. Александр кивнул, потом перевёл взгляд на Реликта.

Их глаза встретились. И Реликт вдруг понял, что Скала смотрит на него не как на артефакт или проблему, а как на… равного. Тоже несущего свой груз.

Подошёл Архив, протянул Реликту маленькую стеклянную игрушку — ту самую, со снежинкой.

— Держи. На память. О том, что чудеса всё-таки бывают.

Реликт взял игрушку. Она была холодной, но от неё почему-то шло тепло.

— Спасибо, — сказал он. И это слово значило больше, чем просто благодарность.

Ночью, когда бал закончился и все разошлись по общежитиям, Реликт сидел на своей койке и смотрел на игрушку, стоящую на тумбочке рядом с вязаным лимоном. За окном всё так же падал снег. Где-то в «Недрах» гудели машины, а Мэны-уборщицы бесшумно скользили по коридорам, выполняя свои вечные циклы.

Он достал планшет, открыл файл с журналом изоляции. Пролистал до последней записи, сделанной «Системой»:

«Дата: 15.09.2028. 14:23. Активирован протокол «Омега». Сохранение образца К-7. Цель: дальнейшее изучение феномена человеческой адаптации к экстремальным условиям изоляции. Образец проявляет признаки эмоциональной депривации, но когнитивные функции сохранены. Рекомендовано: продолжение изоляции до стабилизации внешней среды».

Он закрыл файл. «Система» ошиблась. Адаптация к изоляции — это не выживание. Настоящая адаптация началась только сейчас. Здесь. Среди этих странных, нелогичных, но таких живых людей.

Он лёг, закрыл глаза. В ушах всё ещё звучала музыка. И впервые за много лет он заснул без анализа, без расчётов, просто — убаюканный теплом.

А в Чаше, на «Доске Правды», под слоем свежих объявлений, кто-то выцарапал новое послание:

«МЫ ЕЩЁ УМЕЕМ ЧУДИТЬ. ЗНАЧИТ, МЫ ЖИВЫ». Напоминание о том, что даже в самом хрупком мире есть место для чуда.

Глава 12. Язык стен.

2034 год. Январь. Улей.

Реликт сидел в библиотеке «Ракушка» и смотрел на стену. Это было его новое увлечение — смотреть на вещи, не пытаясь их классифицировать. Просто смотреть. Корень сказал, что это помогает «растворять границы». Реликт не был уверен, что хочет растворять границы, но спорить не стал.

На стене висело объявление. Обычное, написанное от руки на листе бумаги, приклеенном хлебным мякишем:

«Дежурство по кухне на эту неделю:

Понедельник: Гнездовье + Тихони

Вторник: Механики + Аккураты

Среда: Творцы + Туристы

Четверг: Громкие + Теплица

Пятница: Серые + Хранители

Опоздавших не кормить. Это не обсуждается. Линейка».

Всё было чётко, ясно, структурированно. Реликт одобрял такой подход. Но рядом, на той же стене, кто-то приписал углём:

«А если я хочу дежурить с тем, с кем меня не поставили?»

Ниже, другим почерком, карандашом:

«Тогда договаривайся о подмене. Люди не железки».

Ещё ниже, красной краской, размашисто:

«ДОГОВАРИВАТЬСЯ СКУЧНО! ХОЧУ ПО ПРАВИЛАМ, НО ЧТОБЫ ПО МОИМ!»

Реликт нахмурился. Это было нелогично. Правила существуют для упорядочивания хаоса. Если каждый будет требовать «своих» правил, хаос вернётся. Но почему-то этот раздражающе-нелогичный диалог на стене заставил его задуматься.

— Видишь? — раздался тихий голос за спиной.

Шепот. Она умела появляться бесшумно, как тень. Реликт уже привык.

— Вижу, — ответил он. — Социальный конфликт, выраженный в графити. Хроническая проблема несоответствия индивидуальных желаний коллективным нормам.

— Или, — Шепот присела рядом, — просто люди пытаются договориться. Даже через стену.

Она указала на цепочку надписей.

— Смотри. Первый спросил. Второй ответил по делу. Третий высказал эмоцию. Теперь кто-то должен прийти и написать четвёртое. И так, слово за словом, родится общее решение. Без собраний, без криков. Просто стена запомнит.

Реликт посмотрел на неё с новым интересом.

— Ты наблюдаешь за этим?

— Я живу этим, — поправила Шепот. — Тихони не говорят много. Мы слушаем. И смотрим. Стены Улья — это наш главный архив. Не тот, что у Архива с его игрушками, а живой. Здесь каждый может оставить след. И каждый может прочитать.

— Хаотично, — сказал Реликт. — Не систематизировано.

— Зато честно.

Они помолчали. В библиотеке было тихо, только где-то в глубине шуршал страницами Архив, разбирая очередную партию книг.

— Знаешь, — вдруг сказал Реликт, — я пытался составить свод правил Улья. Для себя. Чтобы понимать, как здесь всё работает.

— И как успехи?

— Никак. — Он достал из кармана потрёпанный блокнот, исписанный его аккуратным, почти машинным почерком. — Смотри. Правило первое: «Держись вместе». Но что значит «вместе»? В Громких «вместе» — это толпа, в Тихонях — пара человек в одной комнате, в Серых — вообще никто ни с кем не держится. Противоречие.

Шепот взяла блокнот, пролистала.

— Правило второе: «Не трогать Мэнов». Но уборщица из Северного крыла — её все трогают, когда она застывает в проходе, обходят же? Значит, трогают, но по-своему.

— Именно, — кивнул Реликт. — Каждое правило в разных общежитиях трактуется по-разному. Нет единой системы координат.

— А зачем тебе единая?

Реликт замер. Вопрос был простым, но почему-то он никогда не задавал его себе.

— Чтобы… понимать, — неуверенно сказал он. — Чтобы прогнозировать. Чтобы не ошибаться.

— Ты хочешь заставить мир быть предсказуемым, — тихо сказала Шепот. — Но мир не такой. Особенно этот мир. Здесь люди живут не по инструкциям, а по потребностям.

— Тогда зачем вообще правила? — в голосе Реликта впервые прозвучало что-то похожее на отчаяние. — Зачем Линейка пишет свои графики? Зачем Скала устанавливает законы?

— Чтобы был каркас, — ответила Шепот. — Чтобы люди знали, где стены. А внутри стен — они уже сами. Правила — это не клетка. Это скелет. Без него тело развалится. Но жить на одном скелете тоже нельзя.

Реликт смотрел на неё и чувствовал, как в голове что-то перестраивается. Он привык мыслить бинарно: правильно/неправильно, логично/нелогично. А Шепот предлагала третье измерение: целесообразно для жизни.

— Помоги мне, — сказал он вдруг. — Я хочу понять. Записать не правила, а… как это работает. Настоящие законы Улья. Не те, что на Доске Правды, а те, что в головах.

Шепот улыбнулась одними уголками губ.

— Это будет долго.

— У меня есть время.

Они начали с Гнездовья. Нянька встретила их на пороге с неизменным подносом свежих пряников.

— Законы? — переспросила она. — Милый, у нас нет законов. У нас есть потребности малышей. Они главные законодатели.

— Но как вы решаете, кому спать у окна, а кому у двери? — допытывался Реликт.

— А мы не решаем. Кто первый займёт — того и место. Если мёрзнет — меняемся. Если ссорятся — мирим. Всё само течёт.

— Самотеком, — записал Реликт в блокнот. — Отсутствие формальной иерархии при наличии неформального лидера (Нянька). Основа — удовлетворение базовых потребностей младших.

— Ты прямо как учёный какой-то, — улыбнулась Нянька. — Только не забудь записать главное: у нас всегда есть лишний кусок для того, кто голоден. Даже если этот кто-то из другого общежития.

— Неформальное правило гостеприимства, — кивнул Реликт.

— Неформальное правило человечности, — поправила Нянька.

Дальше были Громкие. Салют встретил их музыкой — в общей комнате кто-то играл на гитаре, кто-то танцевал, несмотря на ранний час.

— Законы? — захохотал Салют. — У нас один закон: не дай себе засохнуть! Хочешь веселиться — веселись. Хочешь грустить — грусти, но чтобы никому не мешало. Всё!

— А если кто-то хочет тишины? — спросил Реликт.

— Так для этого есть Тихони! — искренне удивился Салют. — Зачем идти к нам, если хочешь тишины? Мы — про шум. Про жизнь. Про то, чтобы забыть, что снаружи мёртвый город.

— Функциональная специализация общежитий, — записал Реликт. — Каждое сообщество выполняет свою эмоциональную функцию для Улья в целом.

— Умный ты, — Салют хлопнул его по плечу. — Но сложно говоришь. Скажи проще: мы здесь для того, чтобы все могли поплакать, если надо, а потом прийти к нам и забыться.

В Тихонях Шепот была своей, и разговор получился другим. Здесь говорили шёпотом, долго подбирая слова.

— У нас нет правил, — сказал один из Тихонь, взрослый парень с книгой на коленях (ему было лет двадцать, но из-за бороды и очков он казался старше). — У нас есть договорённости. Не шуметь. Не трогать чужие вещи. Не заглядывать за ширмы без спроса. Это не закон — это уважение.

— Уважение к личному пространству, — записал Реликт. — Принцип, основанный на эмпатии, а не на принуждении.

— Можно и так сказать, — кивнул парень. — Только эмпатия у нас не принуждает, а позволяет быть собой.

Аккураты стали самым сложным испытанием. Линейка встретила их с блокнотом наперевес — её собственный свод правил занимал уже три толстых тетради.

— Наконец-то! — воскликнула она, увидев Реликта. — Кто-то занялся систематизацией! Я столько лет пыталась донести до всех, что порядок должен быть единым!

— Я не систематизирую правила, я изучаю их, — осторожно сказал Реликт.

— Одно другому не мешает! — Линейка уже тащила его в общую комнату, где всё блестело и было разложено по полочкам. — Смотри: у нас расписано всё. Дежурства по уборке — на месяц вперёд. График тишины — с 23:00 до 07:00. Места для хранения личных вещей — каждому свой ящик, подписанный.

— А если кто-то нарушает? — спросил Реликт.

— Обсуждаем на собрании. Три нарушения — временное исключение из общежития. — Линейка говорила с гордостью. — У нас самая низкая конфликтность в Улье. Потому что всё понятно. Никаких неожиданностей.

Реликт посмотрел на идеально заправленные койки, на одинаково сложенные стопки одежды, на графики, висящие на стенах. Здесь было красиво. Правильно. Но…

— А если кому-то нужно отклониться от графика? — спросил он. — Если он не может спать в тишине? Или хочет хранить вещи не в ящике, а, например, под подушкой?

Линейка замерла. В её глазах мелькнуло что-то, похожее на растерянность.

— Зачем? — спросила она. — График составлен оптимально. Ящики удобны. Тишина ночью — это физиологическая необходимость.

— Для тебя — да, — вмешалась Шепот. — А для кого-то тишина может быть громче любого шума.

Линейка посмотрела на неё с лёгким раздражением.

— Мы не можем подстраиваться под каждого. Иначе начнётся хаос.

— А вы не пробовали? — тихо спросил Реликт.

Вопрос повис в воздухе. Линейка открыла рот, чтобы ответить, но не нашлась.

Вечером они сидели в библиотеке и раскладывали записи. У Реликта была целая стопка блокнотов, исписанных наблюдениями.

— Я ничего не понимаю, — признался он. — В каждом общежитии — своя правда. Для Аккуратов порядок — это спасение. Для Громких — смерть. Для Тихоней уважение — это невмешательство, для Гнездовья — забота. Как это совместить?

Шепот молча рисовала что-то на клочке бумаги. Когда она закончила, протянула ему.

На рисунке был круг, разделённый на множество сегментов. В центре — маленькая точка.

— Это Улей, — сказала она. — Сегменты — общежития. У каждого свой цвет, свой узор. Они разные. Иногда они спорят, где проходит граница. Иногда заходят на чужую территорию. Но всё это — один круг. А в центре — то, что нас держит вместе.

— Что это?

— Ты сам сказал сегодня Няньке: «неформальное правило человечности». Мы можем быть разными, но мы помним, что мы — люди. И что без друг друга не выживем. Ни физически, ни… душевно.

Реликт смотрел на рисунок. В его голове выстраивалась новая структура — не иерархическая, не линейная, а сетевая. Где каждый узел важен по-своему.

— Значит, свод законов невозможен? — спросил он.

— Возможен, — ответила Шепот. — Но это будет не свод запретов, а свод… обещаний. Которые каждый понимает по-своему, но все согласны, что они важны.

Она взяла чистый лист и написала:

«Мы обещаем друг другу:

- Помнить, что мы люди.

- Не дать друг другу замёрзнуть — ни телом, ни душой.

- Спорить, но не враждовать.

- Принимать чужую странность, как свою.

- И никогда не забывать, что за стенами — те, кто нас держит».

— Те, кто нас держит, — повторил Реликт. — Мэны.

Шепот кивнула.

— Это главное обещание, о котором мы не говорим вслух. Но оно есть. Мы живём, потому что они не дают миру рухнуть. И мы должны быть достойны этой жертвы.

Реликт взял листок. Слова были простые, почти детские. Но в них умещалось всё, что он пытался вычислить месяцами.

— Это и есть язык стен, — сказал он. — Не правила. Обещания.

На следующий день на «Доске Правды» появился новый лист. Не приказ Линейки, не объявление о дежурстве. Просто список обещаний, переписанный аккуратным почерком Реликта.

К вечеру вокруг листа собралась толпа. Кто-то пожимал плечами, кто-то кивал, кто-то спорил. А потом, ближе к ночи, под списком появилась первая подпись — корявая, детская, от кого-то из малышей Гнездовья, которые ещё не умели писать, а просто поставили крестик.

За ней — вторая. Третья. К утру весь лист был исписан именами и значками.

Линейка, проходя мимо, остановилась. Прочитала. Нахмурилась. Потом, поколебавшись, достала из кармана ручку и аккуратно вывела свою подпись в самом низу.

— Это не замена правилам, — сказала она подошедшему Реликту. — Это… дополнение. Напоминание.

— Я знаю, — ответил Реликт. — Правила — это скелет. А это…

— Душа, — закончила за него Шепот, появляясь из тени.

Они стояли втроём у Доски, и в этом молчании было больше смысла, чем в любых дебатах.

Вечером, в Теплице, Реликт сидел на ящике с рассадой и смотрел на свои руки. Он вдруг понял, что за сегодняшний день ни разу не включил режим анализа. Он просто был. Слушал, смотрел, записывал, спорил — и не пытался просчитать вероятность каждого слова.

— Растёшь, — сказал Корень, проходя мимо с лейкой.

— Я не знаю, куда я расту, — честно ответил Реликт.

— Вглубь, — Корень полил рассаду. — Корни сначала растут вглубь, потом уже вверх. Иначе ветер свалит.

Реликт кивнул. Взял горсть тёплой земли, сжал в кулаке. Она была живая, тёплая, пахла обещанием весны.

В кармане лежал сложенный листок с обещаниями Улья. Он достал его, развернул, перечитал в сотый раз.

«И никогда не забывать, что за стенами — те, кто нас держит».

Он подумал об учителе физики. О его взгляде в последнюю секунду. О том, что тот, наверное, знал. Знал и принял. Чтобы Реликт мог сейчас сидеть здесь, в тепле, и сжимать в кулаке живую землю.

— Я не забуду, — прошептал он в пустоту Теплицы. — Обещаю.

Где-то в глубине «Недр» гулко ухнула труба — Мэны-кочегары продолжали свой вечный цикл. И в этом звуке Реликту почудился не шум, а ответ. Тихий, усталый, но — ответ.

Они слышали.

Из дневника Шепот:

«Сегодня Реликт впервые заговорил не как машина. Он спорил с Линейкой не логикой, а… чувством справедливости. Сам того не замечая. Я видела, как он удивился, когда понял это. Интересно, он знает, что улыбался, когда записывал обещания? Наверное, нет. Но я запомню.

Мы назвали его Реликтом за холодность и отстранённость. Но, кажется, внутри этого реликта просыпается что-то очень тёплое. Может быть, душа. Или просто — человек, которого пять лет учили не чувствовать.

Главное, чтобы он не испугался, когда поймёт это до конца. Иногда чувствовать больнее, чем не чувствовать ничего. Но без боли нет роста. Корень прав: сначала корни вглубь, потом уже вверх.

Интересно, что напишут на стенах завтра?»

Глава 13. День тишины.

2034 год. Январь. Общежитие Тихонь.

Реликт думал, что знает о тишине всё.

Пять лет изоляции были выстроены из неё, как стены из кирпичей. Тишина его комнаты была плотной, стерильной, нарушаемой лишь мерным гулом вентиляции и электронным голосом «Системы». Та тишина была константой. Фоном. У неё не было вкуса, запаха или намерения.

Тишина в «Ракушке» была другой.

Она начиналась ещё на пороге. Шепот, встречая его у дверей, приложила палец к губам — жест, который Реликт классифицировал как «ритуальный запрет на вербальную коммуникацию». Затем она взяла его за руку и ввела внутрь.

В общей комнате Тихонь царил полумрак. Шторы были задернуты, горело лишь несколько тусклых ламп, замотанных тканью, чтобы свет не казался слишком резким. На полу, на подушках и матрасах, сидели и полулежали люди. Кто-то читал при свете маленького фонарика, кто-то просто смотрел в пространство, кто-то, поджав ноги, слушал тишину так сосредоточенно, будто это была сложная музыка.

Шепот указала Реликту на место у стены, рядом с ней, и села сама, подобрав под себя ноги. Реликт опустился на пол, чувствуя себя неловко и громоздко. Каждое его движение — скрип половицы, шорох одежды — казалось кощунственным нарушением.

«День тишины», — вспомнил он. Ежегодный ритуал Тихонь. Двадцать четыре часа без единого произнесённого слова. Шепот объясняла ему суть накануне: «Это не просто молчание, Реликт. Это способ услышать то, что обычно заглушено голосами. Себя. Других. Мир».

Реликт тогда кивнул, фиксируя информацию. Ему казалось, что для него, эксперта по внутренним монологам, это будет легко. Что такое день без разговоров по сравнению с пятью годами изоляции?

Он ошибся.

Первые два часа прошли в режиме наблюдения. Он изучал позы Тихонь, их микродвижения, способы невербальной коммуникации. Один парень, сидевший напротив, поймал его взгляд и едва заметно улыбнулся уголком губ — Реликт зафиксировал: «жест доброжелательности, не требующий ответа». Девушка с длинными волосами передала другой девушке книгу, просто положив её рядом, и та кивнула. Система работала без слов. Эффективно.

К пятому часу эффективность начала давать сбои.

Реликт поймал себя на том, что его внутренний голос, обычно чёткий и структурированный, превратился в болото. Он не молчал. Он орал.

«Почему они так долго сидят неподвижно? Это неэнергоэффективно. Угол наклона спины у того парня — сорок пять градусов, через час должно начаться онемение поясницы. Интересно, есть ли у них скрытая система смены поз? Нет, не вижу. Шепот смотрит в стену уже двадцать три минуты. Что она там видит? Трещина в штукатурке напоминает карту Австралии. Австралия. Там были кенгуру. Кенгуру носят детёнышей в сумках. Сумки. У Няньки есть сумка, сшитая из старых джинсов. Она дала мне вязаного лимона. Лимона. Почему лимон? Цитрусовые содержат витамин С. Дефицит витамина С вызывает цингу. В Улье нет цитрусовых. Только мочёные яблоки из Теплицы. Яблоки. В библиотеке есть книга «Мифы Древней Греции». Яблоко раздора. Кто-то бросил яблоко с надписью «прекраснейшей». Началась Троянская война. У нас тоже может начаться война, если ресурсов не хватит. Шестерёнка сказала, запасов крупы до мая. Май. Через четыре месяца. А если Мэны...»

Он зажмурился, пытаясь заткнуть этот поток. Раньше внутренний диалог был инструментом. Сейчас он стал пыткой. Тишина снаружи не успокаивала мысли — она усиливала их, лишая внешних якорей. Нечем было зацепиться, чтобы остановить карусель.

Он открыл глаза и посмотрел на Шепот. Она сидела с закрытыми глазами, и её лицо было абсолютно спокойным. Реликт вдруг с острой, почти физической завистью понял, что она умеет это делать. Умеет быть внутри себя, не воюя с собой.

«Как? — закричал его внутренний голос. — КАК?! Как ты выключаешь этот шум? Я не могу. Я никогда не мог. «Система» говорила: «Образец К-7, зафиксировано повышение кортизола. Рекомендуется дыхательная гимнастика». Я делал дыхательную гимнастику. Я считал вдохи и выдохи. Я вычислял оптимальный ритм. Но шум не уходил, он просто становился фоном для счёта. А здесь нет счёта. Здесь только я и этот проклятый внутренний голос, который повторяет одно и то же...»

— …и то же, и то же, и то же, — прошептал он вслух, сам не замечая этого.

Гулкий шёпот в абсолютной тишине прозвучал как взрыв.

Десятки глаз открылись и устремились на него. В этих взглядах не было злости — только удивление и, что хуже всего, понимание. Они знали, что новичку трудно. Они ждали этого. И Реликт провалился.

Он замер, осознав, что нарушил. Его щёки вспыхнули — он не знал, что ещё умеет краснеть, как обычный подросток. Он хотел провалиться сквозь землю, исчезнуть, стать частью той самой тишины, которую только что разрушил.

Шепот открыла глаза. Посмотрела на него. В её взгляде не было укора. Была лёгкая, тёплая грусть. Она медленно поднялась, взяла его за руку и так же молча вывела из общей комнаты в маленький смежный закуток, отгороженный стеллажами с книгами. Здесь горела одна свеча и было два старых кресла.

Она усадила его в одно, сама села напротив. И стала ждать.

Реликт сидел, сжимая подлокотники, и боролся с желанием заговорить, объяснить, извиниться, проанализировать свой провал. Но слово было запрещено. Он должен был молчать. И это молчание, теперь уже не ритуальное, а вынужденное, наказательное, было ещё хуже.

Прошло пять минут. Десять. Шепот просто смотрела на него, и в её взгляде не было ничего, кроме принятия. Она не осуждала его за слабость. Она просто была рядом.

И вдруг, в какой-то момент, внутренний голос Реликта затих. Не потому, что он его победил. А потому, что внимание переключилось на неё. На её спокойное дыхание. На мерцание свечи. На тишину, которая перестала быть врагом и стала просто пространством. Пустым. Безопасным. В этой пустоте можно было просто сидеть и ни о чём не думать.

Он не заметил, как прошёл ещё час.

Когда свеча почти догорела, Шепот чуть подалась вперёд и одними губами, беззвучно, произнесла: «Видишь?»

Реликт кивнул. Он видел. Тишина была не отсутствием звуков. Она была присутствием чего-то другого. Того, что скрыто под шумом.

Они вернулись в общую комнату, когда за окнами начало темнеть. Ритуал продолжался. Реликт сел на своё место и просидел до самого утра, ни разу не открыв рта. Он слушал. Не ушами — тем новым местом, которое начало просыпаться в нём после «Призрака». Он слушал, как дышат люди, как потрескивают половицы, как где-то далеко, в «Недрах», гудят трубы, как за стеной, в «Колыбели», плачет проснувшийся ребёнок. И этот плач не раздражал, не требовал анализа. Он просто был частью жизни Улья, которую Реликт наконец-то начал слышать.

Утром, когда Шепот поднялась и жестом объявила об окончании ритуала, тишина лопнула, как мыльный пузырь. Люди заговорили — тихо, улыбаясь, потягиваясь. Кто-то подошёл к Реликту, хлопнул по плечу и сказал: «Ничего, брат, с первого раза у всех срывы. В следующем году получится».

Реликт не ответил. Он всё ещё был внутри той тишины. Ему не хотелось выходить.

Шепот отвела его в сторону, в тот же закуток со свечой (теперь потушенной) и наконец заговорила вслух:

— Ты понял?

— Не уверен, — честно ответил Реликт. Голос прозвучал хрипло, непривычно. — Я провалился. Не выдержал.

— Ты не провалился. — Она покачала головой. — Ты сделал главное. Ты услышал, что у тебя внутри не переставая орёт твой собственный голос. И ты испугался. Это нормально. Большинство людей боятся этого всю жизнь и заглушают голоса музыкой, болтовнёй, делами. А ты сел и послушал. Да, сорвался. Но потом вернулся и досидел. Знаешь, что это значит?

— Что?

— Что ты перестал бояться своей головы. Это первый шаг к тому, чтобы перестать бояться всего остального.

Они помолчали.

— А что ты слышала? — спросил Реликт. — Когда сидела с закрытыми глазами?

Шепот улыбнулась.

— Всё. — Она обвела рукой пространство. — И ничего. Тишина — это не отсутствие звуков, Реликт. Это возможность выбрать, что слушать. Я слушала, как в Теплице прорастают семена. Как в «Колыбели» мать кормит ребёнка. Как где-то далеко Мэн-уборщица шаркает тряпкой по полу, и в этом шарканье — вся её жизнь, которую она нам отдала. Тишина — это когда ты слышишь не слова, а суть.

Реликт смотрел на неё и понимал, что она говорит на языке, которому его не учили. Но, кажется, он начинал его осваивать.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что не прогнала. Когда я заговорил.

Шепот рассмеялась — тихо, почти беззвучно.

— Глупый. Зачем мне тебя гнать? Ты же учишься. Все мы учимся. Просто у каждого свой срок.

Она встала, поправила платье.

— Приходи к нам ещё. Не только в День тишины. Просто посидеть. Помолчать рядом. Это тоже лечит.

Реликт кивнул.

Он вышел из «Ракушки» в коридор, где уже кипела обычная жизнь Улья. Кто-то бежал с инструментами, кто-то нёс еду, кто-то спорил о дежурствах. Шум, гам, суета. Но теперь этот шум не казался ему хаосом. Под ним он слышал тот самый гул — дыхание живого организма. И где-то в самой глубине этого гула, как басовая нота, звучала тишина. Вечная, терпеливая, готовая принять каждого, кто устанет от слов.

В кармане у него лежал маленький листок бумаги, который Шепот сунула ему на прощание. Он развернул его уже в отсеке Механиков.

Там было написано всего несколько слов:

«Иногда самый громкий крик — это тот, который никто не слышит. Ты научился слышать свой. Теперь научись его отпускать».

Он спрятал листок в тайник, где уже лежали вязаный лимон и стеклянная снежинка.

Вечером, лёжа на койке, он закрыл глаза и попробовал снова. Не считать, не анализировать, не бороться. Просто слушать тишину внутри себя. Сначала там было пусто и страшно. Потом, сквозь пустоту, начали проступать звуки — те, что он слышал днём: дыхание Шепот, треск свечи, шарканье Мэна. Они не мешали. Они укладывались в общий ритм.

И вдруг, на границе сна и яви, он услышал голос. Не внутренний. Другой. Тихий, усталый, но отчётливый:

— Молодец, Кирилл. Ты начинаешь слышать.

Он узнал бы его из тысячи. Голос учителя физики, Дмитрия Сергеевича. Тот самый, который когда-то объяснял ему законы Ньютона и однажды, поймав его взгляд на задаче, сказал: «Ты не робот, ты просто боишься ошибиться. А ошибки — это нормально».

Реликт открыл глаза. В комнате никого не было. Только мерный храп Механиков и гул генератора. Но тепло, разлившееся в груди, было реальнее любой реальности.

— Я слышу, — прошептал он в темноту. — Я учусь.

И тишина ответила ему согласием.

На стене в коридоре Тихонь, наутро после Дня тишины, появилась новая надпись. Тонкая, выцарапанная иглой: «Добро пожаловать в мир, где слышно сердце».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.