Владимир Марков
Фокусники "Последнего вздоха". Чернорук

Глава 1. Шкатулка и невысказанное

В глубоком детстве, задолго до того, как я услышал слова «баланс» или «угасание», мне приснился ритуал. Он пришёл не из книг и не из сказок – он будто всплыл из самого тёмного колодца моей крови, из того места, где спят воспоминания, которым не было свидетелей.

Я стоял в центре круглой, каменной комнаты. Воздух был тяжёлым, пахнущим озоном и пылью. Вокруг, спиной ко мне, замерли тени в длинных одеяниях. Они не шевелились. Передо мной на низком каменном столе лежала чаша из тусклого металла. В ней плескалось не вода, а свет – холодный, неровный, с вкраплениями дрожащей тьмы, будто кто-то поймал в сосуд несколько падающих звёзд и раздражённых ос.

Один из теней поднял руки. На его пальцах не было перстней – только странные металлические колпачки, от которых к стенам тянулись тонкие, почти невидимые нити. Он начал говорить. Но это не был язык. Это был поток шёпота, где цифры сплетались с нотой, а латинские обозначения химических элементов – с древними, гортанными слогами. Гул из чаши начал меняться. Свет в ней перестал дёргаться, вытянулся в ровную, печальную колонну. И тогда я увидел руку того человека. Из-под кожи на тыльной стороне, будто проступая сквозь лёд, проявилась первая трещина. Белая, тонкая, как волос. Потом ещё одна. Он не остановился. И в этом была вся суть сна – в жуткой, спокойной неизбежности. Цена была видна сразу.

Я проснулся не в крике, а в ледяной тишине. Во рту стоял привкус меди. И главный вопрос, который не был вопросом, а был чувством, вселился в меня навсегда: за что? Что может быть так важно, чтобы платить за это частью самого себя?

Шли годы. Сон блёк, обрастал бытовым сором, превращался в просто «странный детский кошмар». Но семена тех образов – металл, свет, шёпот, трещина – проросли в почве моих обычных вопросов. О магии, которой нет в учебниках. О фокусах, которые не развлекают, а меняют. О волшебстве, которое больше похоже на хирургию. Существует ли оно? Или это просто красивая болезнь ума?

Именно с этим грузом неясных догадок сегодня утром ко мне в комнату пришёл папа. Он стоял на пороге, в луче пыльного солнца, и в его руках была небольшая шкатулка из тёмного, почти чёрного дерева. Он смотрел на меня не как отец, который пришёл что-то объяснить. Он смотрел как человек, пришедший к равному – свидетелю. Его взгляд говорил: «Ты видел. Теперь ты должен узнать».

«Володя…» – начал он, и его голос был тише скрипа половицы.

Но дверь приоткрылась, и в проёме возникла бабушка. Её мудрое, изборождённое морщинами лицо было спокойным, но в глазах мелькнуло что-то быстрое – то ли предостережение, то ли грусть. Она нарушила напряжённое молчание просто и гениально.

«Секреты секретами, а блинчики с вареньем простынут. Иди, мужчины, за стол. Всё успеется».

Идиллия завтрака была хрупкой, как тонкий фарфор. Солнце, скатерть, густой сладкий запах. Я клевал вилкой блин, отец молча пил чай, положив шкатулку рядом с сахарницей. Бабушка создавала вокруг нас поле нормальности одним своим размеренным движением, наливая сметану в розетку. В этой нормальности была своя магия – защитная.

Когда последний кусок был съеден, отец медленно, будто совершая таинство, подвинул шкатулку через стол прямо ко мне.

«Открой», – сказал он. И в его голосе не было приказа. Было разрешение.

Внутри, на выцветшем бархате цвета запёкшейся крови, лежал ключ. Небольшой, из тёмного, не то серебра, не то старого железа. Форма была простая, почти аскетичная. Я взял его. Он был неожиданно холодным, и этот холод шёл не от металла, а будто изнутри него самого. Я перевернул.

На одной стороне, у самого ушка, была аккуратно выгравирована буква «В».

На другой – «Ч».

«Это не от двери, Володя, – отец говорил тихо, но каждое слово падало с весом гирьки. – Это ключ от… понимания. Нашего семейного понимания. Буквы – это…»

Он искал слово, которое не испугает. «Это инициалы. И знак. „В“ и „Ч“ – это мы».

Он не успел сказать больше.

Резкий, сухой звук поворачивающегося ключа в входной двери разрезал тишину, как нож. Дверь распахнулась, впустив в тёплый, блинный воздух струю чужого холода, запах поезда и дешёвых духов.

На пороге стояла мама. Она вернулась из командировки раньше срока. Её лицо было маской усталости и того особого, острого напряжения, которое бывает у людей, долго бегущих от чего-то. Её взгляд скользнул по мне, по ключу в моей руке, по шкатулке, по лицу отца. Ничего не спрашивая, всё поняв с первого взгляда.

«Опять», – произнесла она. Одно слово. И в нём был не крик, а ледяная, бесповоротная усталость от целой войны, которую я только сейчас начал ощущать. Она бросила сумку на пол. Грохот эхом отозвался по всему дому.

Воздух в кухне сгустился, стал тяжёлым и колким. Ключ в моей ладони, всего секунду назад бывший просто холодным куском металла, внезапно стал невыносимой тяжестью. Тяжестью обещания, которое я ещё не давал, и тайны, которую мне только что вручили, не спросив, хочу ли я её нести.

Бабушка беззвучно вздохнула и отвела глаза к окну. Отец не опустил взгляд, но его лицо стало каменным. А я просто сидел, сжимая в потной ладони эти две буквы – «В» и «Ч» – начало моей фамилии, которую я ещё не нёс, и начало истории, которая только что, со скрипом, как та дверь, начала открываться.

Слово «опять» повисло в воздухе, как отравленный дым. Мама не двинулась с порога, будто боялась переступить черту, за которой начинался мир, где правят ключи с непонятными буквами и шёпотом из прошлого.

Отец медленно поднял голову. Его лицо не выражало ни вины, ни вызова. Только усталую решимость.

– Лида, – произнёс он спокойно. – Мы просто разговаривали.

– Разговаривали, – её голос был плоским, как лезвие. – С двенадцатилетним ребёнком? О чём? О своих «катушках»? О «частотах души»? Опять эта белиберда!

Она сделала шаг вперёд, и её взгляд пригвоздил меня к стулу.

– Отдай, Володя.

Рука сама сжала ключ ещё крепче. Я не посмотрел на отца, не посмотрел на бабушку. Я смотрел на трещинку в столешнице возле своей тарелки. Маленькую, чёрную.

– Мам…

– Отдай ключ, – её тон не оставлял пространства для дискуссии. Это был приказ человека, который больше не может бороться с ветряными мельницами и теперь просто хочет сжечь поле, чтобы они не росли.

Бабушка тихо встала и начала собирать посуду. Звон тарелок был невыносимо громким.

– Лидочка, с дороги-то. Выпей чаю, – её голос звучал как попытка застелить острые углы мягким одеялом обыденности. Но одеяло было слишком маленьким.

– Я не хочу чай! – мама резко обернулась к ней. – Я хочу, чтобы это закончилось! Сколько можно? Его отца свели с ума эти бредни, а теперь он и моего сына хочет туда же втянуть? В этот свой… проклятый кружок электриков-самоубийц!

В комнате стало тихо. Слово «самоубийц» прозвучало как выстрел. Отец побледнел.

– Лида, хватит. При ребёнке.

– А что при ребёнке? Что? Что ты можешь сказать ему при мне? Расскажешь, как твой дедушка «растворился в воздухе на благо человечества»? Или как твой отец покрылся трещинами, как старый фарфоровый чайник? Или, может, уже про свою лабораторию под домом, где ты пытаешься собрать машину для починки того, что не сломано?

Она выдохнула, и её плечи обвисли. Внезапно вся её ярость сменилась на беспомощную, леденящую душу усталость.

– Володя, отдай, пожалуйста. Это не игрушка. Это… это болезнь. Наша семейная болезнь. Я не хочу, чтобы ты заболел.

Я посмотрел на ключ. Буквы «В» и «Ч». Холодные, чёткие. И посмотрел на отца. Он смотрел на меня, и в его глазах не было мольбы. Было доверие. И вопрос: «Ты понял? Ты видел сон? Ты чувствуешь?»

Я тихо положил ключ обратно в шкатулку и закрыл крышку. Деревянный щелчок прозвучал невероятно громко.

– Мам, он… папа просто показывал. Старую вещь. Фамильную.

Я солгал. Впервые в жизни солгал ей так осознанно и легко. Потому что правда в этот момент казалась куда более чудовищной, чем эта маленькая ложь.

Мама смотрела на меня, и я видел, как в её глазах гаснет последняя надежда. Она видела – я уже не на её стороне. Я уже там, за чертой, в мире шёпотов и медных кругов.

– Хорошо, – прошептала она. – Хорошо.

Она развернулась и вышла из кухни, не взяв сумку, не сняв пальто. Мы слышали, как хлопнула дверь в спальню.

Тишина снова заполнила пространство, но теперь она была другой – раненой, тяжёлой.

Бабушка вздохнула, поставила чашку в раковину.

– Пойду к ней. А вы… – она посмотрела на отца, – будьте осторожны. Она не враг. Она просто боится. А бояться можно до безумия.

Мы остались одни. Отец долго смотрел на закрытую шкатулку.

– Прости, – сказал он наконец. – Я не хотел… чтобы так. Но времени может не быть, Володя. Вообще.

– Что значит «может не быть»? – спросил я, и голос мой дрогнул.

Он не ответил. Вместо этого встал.

– Пойдём. Покажу, куда этот ключ. Пока есть возможность.

Мы спускались в подвал глубокой ночью, когда в доме стояла гробовая тишина, прерываемая только скрипом половиц под шагами отца. Он шёл впереди с керосиновой лампой, отбрасывающей гигантские, пляшущие тени на кирпичные стены, заставленные банками с соленьями и старыми чемоданами. Я шёл следом, сжимая в кармане шкатулку. Страха не было. Было жгучее, всепоглощающее любопытство.

Он остановился у глухой стены в самом дальнем углу, заваленной дровами. Отодвинул полено, потом ещё одно, нащупал пальцами в кладке что-то невидимое мне. Раздался тихий, металлический щелчок. И часть стены – не дверь даже, а просто аккуратный квадрат кирпичей – отъехала внутрь с лёгким скрипом, открыв чёрный провал.

Запах ударил в нос – не сырости и плесени, а другого: масла, озона, старой бумаги и… чего-то сладковато-горького, лекарственного. Отец шагнул внутрь, и свет лампы выхватил из тьмы комнату.

Это была не пещера алхимика. Это была мастерская инженера. Стол, заваленный чертежами и приборами, стеллажи с книгами по физике, анатомии и философии, ящики с радиодеталями. И на дальней стене – большая, нарисованная от руки схема. Дерево. Но корни его уходили в землю, обозначенную как «Хаос/Первичный аффект», а крона тянулась к небу, подписанному «Гармония/Тишина». Посередине ствола была изображена сложная машина, соединяющая корни и крону сетью проводов и трубок. Подпись: «Машина Гармонии. Проект №7. Принцип балансировки».

– Это… это оно? – выдохнул я.

– Это чертёж, – сказал отец, ставя лампу на стол. – Идея. Мы, Черноруки, не волшебники. Мы инженеры. Инженеры человеческих душ. Наше Братство… оно пыталось найти способ снимать боль не таблетками, а физикой. Перенаправлять энергию одной эмоции в другую. Гасить панику тишиной. Превращать ярость в решимость. Балансировать.

Он подошёл к небольшому, странному аппарату на столе, похожему на переплетение медных трубок и стеклянных колб.

– Вот простейший резонатор. Он не лечит. Он лишь регистрирует дисбаланс. – Он взял мою руку и мягко приложил мою ладонь к холодной металлической пластине. – Не думай ни о чём. Просто дыши.

Я дышал. Вначале ничего. Потом я вспомнил утреннюю сцену, лицо матери, полное боли. В стеклянной колбе аппарата мутная жидкость дрогнула, и в ней пробежала короткая, яркая искра, окрашенная в тревожный оранжевый цвет.

– Видишь? – тихо сказал отец. – Это твоя тревога. Её цвет. Её «сигнатура». Машина, которую строил мой отец и его отец, должна была уметь не просто видеть это, а… брать излишек. Как откачивать воду из трюма тонущего корабля. И передавать туда, где её не хватает. Чтобы корабль не утонул, а пустыня – расцвела.

– Но трещины… – не удержался я. – Во сне… на руках…

Отец вздрогнул и отвел взгляд. Он молча закатал рукав своей рубашки. На внутренней стороне предплечья, в самом низу, почти у запястья, я увидел едва заметную, белую, тонкую линию. Как царапину, которой уже много лет.

– Побочный эффект, – сказал он просто. – Оператор берёт часть дисбаланса на себя, чтобы преобразовать его. Иногда… организм не выдерживает. Материя тела начинает терять связь. Это угасание. Дед твой угас почти полностью. Я… я надеюсь, что успею найти способ обойти это. Или что ты найдёшь.

Он снова посмотрел на меня. Его глаза в свете лампы были огромными и очень печальными.

– Ключ от шкатулки – это ключ от этой комнаты. И от этой тайны. Я не могу заставить тебя взять её. Мама права – это опасность. Это груз. Но я и не могу её просто похоронить. Потому что в этом – смысл нашей семьи. Попытка починить то, что болит в мире. Не геройством. Не магией. Ремеслом.

Он протянул руку и открыл шкатулку, которую я всё ещё сжимал. Ключ лежал на бархате, холодный и немой.

– Выбор за тобой, Володя. Забери ключ и эту тайну. Или оставь его здесь, закрой дверь, и я её замурую. Навсегда. А ты вырастешь, уедешь, станешь кем захочешь – программистом, врачом, кем угодно. И никогда больше не вспомнишь этот сон.

Я смотрел на ключ. На буквы. «В» и «Ч». Владимир Чернорук. Я смотрел на схему Машины на стене, на искру в колбе, на тонкую белую трещину на руке отца. И чувствовал, как внутри меня что-то щёлкает, становясь на своё место. Как будто нашлась последняя деталь в пазле, который я собирал всю свою короткую жизнь, сам того не зная.

Я не раздумывал. Я взял ключ.

Отец не улыбнулся. Он только кивнул, и в его взгляде появилось что-то вроде облегчения и новой, ещё более глубокой тревоги.

– Тогда слушай первый и самый важный урок, – сказал он. – Баланс начинается с себя. Не пытайся чинить других, пока не научишься слышать диссонанс в себе. И никогда, слышишь, никогда не работай без защиты. Гордыня – главная причина угасания.

Он дал мне толстую тетрадь в кожаной обложке.

– Дневник моего отца. Начни с него. И спрячь. Так, чтобы никто, даже мама, никогда не нашёл.

Мы поднялись наверх на рассвете. Возвращались молча. В его спальне горел свет, из-под двери тянулась узкая полоска желтизны. Мама не спала.

Отец остановился перед своей дверью, положил руку мне на плечо.

– Теперь ты знаешь. Спи. Завтра… завтра будет трудный день.

Я пошёл в свою комнату, спрятал шкатулку и тетрадь под матрас. Лёг и смотрел в потолок, сжимая в руке ключ до тех пор, пока его грани не впились в кожу. Я ждал, что почувствую – возмужание, избранность, страх. Но чувствовал только огромную, вселенскую тяжесть. И тихий, едва уловимый гул, нарастающий где-то в глубине ушей. Тот самый гул из сна.

Утром отца не было. Он ушёл, оставив на кухонном столе записку: «Уехал в командировку. Надолго. Береги маму и бабушку. И помни урок. В.Ч.»

Мама молча прочитала записку, смяла её в комок и бросила в мусорное ведро. Ни слова. Её лицо было каменным. В тот же день она начала собирать чемоданы. Через неделю мы уехали в Москву. Навсегда, как она сказала.

Ключ со звоном упал на дно мусорного бака во дворе нашего питерского дома, когда она, рыдая, вырвала его у меня из рук перед отъездом. Но она не видела, как поздно вечером, под предлогом попрощаться с двором, я, дрожа от страха и холода, откопал его из-под вонючих обрезков и пустых банок. Он был липким и грязным. Я оттер его об штаны и засунул в самый дальний карман своего рюкзака.

Глава 2. Точка отсчета

Петербург растворился за окном поезда, как плохо смытая тушь – оставив по краям сознания серые разводы вокзалов, чахлых елей и бесконечных проводов. Мама молчала всю дорогу. Её молчание было плотным, как броня, сквозь которую не пробивался ни звук. Я прижался лбом к холодному стеклу и думал о том, что дом – это не место. Это звук. Скрип половицы на третьей ступени лестницы. Шум паяльника из-под двери. Шёпот бабушки из кухни. Теперь у меня не было дома. Был только гул колёс.

Москва встретила нас рёвом и плоскими горизонтами. Наш новый дом в панельной башне на окраине пах свежей краской, одиночеством и чужими жизнями сквозь тонкие стены. Всё было чистым, ровным и безликим. В Питере стены хранили тайны. Здесь они просто разделяли пространство.

Разбирая рюкзак, я нащупал на дне холодный, липкий комок. Ключ. Я не стал его мыть. Просто задвинул глубже, под стопку новых, пахнущих типографской краской учебников. Сверху придавил сборником задач по физике. *Забудь*, – сказал я себе. И, кажется, почти получилось.

Годы пролетели как монтажная склейка в плохом кино.

**Кадр:** Первая школьная драка. Меня прижали к забору. Вспышка унижения была яркой и алой. В ушах зазвенело. Я проиграл, но в тот момент понял: моё оружие – не кулаки. Им было молчание и взгляд, от которого у обидчика невольно опускались глаза.

**Кадр:** Кабинет физики. Единственное место, где я чувствовал власть. Законы Ома, резонансные частоты, электромагнитные поля. Я изучал их не как абстракции, а как шифр. Возможно, ключ к тому странному опыту в подвале был спрятан здесь, среди формул.

**Кадр:** Кружок программирования. **Лёха** – тощий, с колючим взглядом из-под чёлки. Он взломал школьный журнал, чтобы исправить мне тройку за контрольную. «Просто чтобы посмотреть, смогу ли», – буркнул он, не ожидая благодарности. Мы стали общаться, потому что оба считали окружающий мир плохо написанным кодом, который нужно отладить.

**Кадр:** Выставка радиолюбителей. **Даша** с паяльником в одной руке и с калькулятором в другой. Я заметил ошибку в её схеме – неправильный номинал резистора. Она не обиделась. Взяла мультиметр, проверила. Кивнула: «Ты прав». Её уважение нужно было заслужить логикой, и это было честно.

Мы стали трио не потому, что были похожи. Потому что были **инакими**. Лёха – циник, взламывающий системы. Даша – практик, собирающий миры из кремния и припоя. А я… Я был тем, кто искал систему, стоящую за самой реальностью. Нашей штаб-квартирой стал заброшеный гараж на задворках института, где Даша хранила свои схемы.

Выпускной вечер был грандиозной, дорогой подделкой. Воздух шипел от дешёвого шампанского и притворных восторгов. Свет софитов резал глаза. Я видел, как другие семьи смеются, обнимаются, и этот кусок чужого счалья вставал в горле колом.

Лёха, в нелепом галстуке, поймал мой взгляд через толпу и скривился, будто съел лимон. Даша, в строгом платье, похожем на лабораторный халат, безмолвно подняла бровь. Ни слова. Мы синхронно двинулись к запасному выходу, оставив позади гул фальшивого ликования.

Мы оказались на пустынном берегу Москвы-реки, у старого причала. Пиво, которое принёс Лёха, было тёплым и горьким. Мы молча смотрели на отражение огней в чёрной, маслянистой воде.

– Боюсь, – внезапно сказал Лёха, не глядя на нас. – Боюсь проснуться в сорок лет и понять, что я – просто софт для обработки платежей в каком-нибудь «Сбербанке». Что всё, что я могу – это оптимизировать код, чтобы система потребления работала на 0.3% быстрее. И всё. Никаких взломов. Никаких тайн. Просто винтик.

Он говорил со спокойной, отточенной яростью. И тогда со мной случилось *это*.

Я *увидел* его страх. Не понял – именно увидел. Над его сгорбленной спиной, в пространстве, где должен был быть только тусклый свет фонаря, на мгновение *сверкнуло* что-то тёмно-багровое, колючее, с рваными краями. Оно пульсировало в такт его голосу. А в уши, поверх шума города, врезался пронзительный, скрипучий звук, как будто ржавая пружина разжималась прямо в моём черепе.

Меня вырвало. Тихо, конвульсивно, в тёмную воду.

– Володь! Ты чего?! – Лёха вскочил, испуганный. Даша уже рылась в рюкзаке, доставая воду и салфетки.

– Всё нормально… – я вытер рот, дрожа. Голова гудела. – Просто… вспомнил. Мой отец… он тоже боялся стать винтиком. В одной очень странной машине.

Они переглянулись. Не спросили больше. Просто Даша влила мне в рот воды, а Лёха похлопал по спине с неловкой грубоватостью. Этого было достаточно.

Ночью, пока мама спала, я вытряхнул на пол старый, питерский рюкзак. Из него, вместе с крошками и пылью, выпало прошлое.

**Ключ.** Он всё так же лежал тяжело и безразлично, будто неделю, а не семь лет.

И **тетрадь.** Самодельная, в картонной обложке. На первой странице – детскими каракулями: «СЕКРЕТНЫЕ ЧЕРТЁЖИ. НЕ ОТКРЫВАТЬ! (особенно маме)».

Я открыл. И меня ударило.

Там были не детские рисунки. Там была попытка безумного, испуганного сознания задокументировать крах реальности. На одной странице – корявое, но узнаваемое **«Дерево с корнями-проводами»** из подвала отца. На другой – **схематичная «чаша со светом»** из моего сна. На полях – обрывки фраз, услышанных тогда, вполуха: «резонансная частота души», «катарсис-разрядник», «угасание = энтропия».

А рядом, на последних страницах, уже моим сегодняшним, твёрдым почерком – **конспекты по квантовой механике и психоакустике.** Формулы, графики, гипотезы.

Два мира. Детский ужас и взрослый анализ. Они лежали на одной разлинованной бумаге, наконец встретившись. Я не забыл. Я проводил исследование, сам того не зная.

– Мам, нам нужно поговорить.

Она помешивала утренний кофе, спина напряжённая.

– Я нашёл ключ. И свои старые записи. Про отца. Про то, чем он занимался.

Ложка звякнула о фарфор.

– Выбрось. Это всё ерунда. Бред.

– Это не бред! – мой голос прозвучал резче, чем я хотел. – Я *помню*. Подвал. Машину. Он что-то лечил… или балансировал. Я хочу понять!

Она медленно обернулась. В её глазах не было гнева. Был животный, панический **страх**.

– Понимаешь? Ты хочешь *понять*? – её шёпот был страшнее крика. – Это понимание съело твоего деда. Это понимание украло у меня мужа. И сейчас оно хочет украсть тебя! Я всё сделала, чтобы ты был **нормальным**! Чтобы ты жил!

– Жить, не понимая, кто ты – это не жизнь!

– Это спасение! – она крикнула и тут же сжалась, будто испугалась собственного голоса. Дышала часто, прерывисто. – Я… Мне срочно нужно в офис. Аврал, горят отчёты. Останусь ночевать, может, и на сутки. Мне нужно… остыть. И тебе – выброси эту дрянь. Выброси, если не хочешь хоронить и меня.

Она собрала сумку за десять минут. Хлопок входной двери прозвучал как выстрел.

Тишина в квартире стала гулкой и виноватой. Я стоял с ключом в руке, и чувство, что я только что подписал чей-то приговор, было таким же холодным и тяжёлым, как металл в моей ладони.

Звонок раздался глубокой ночью. Чужой голос из больницы. Срочно. Мама. Авария на выезде из города. Лёд. Фура.

Мир сузился до размеров светящегося экрана телефона. Я не помню, как набрал номер Лёхи. Помню только его хриплое, спросонок: «Держись. Выезжаю».

Они были там раньше меня. **Лёха** уже выяснял у медсестры детали, его пальцы летали по клавиатуре смартфона, находя контакты, схемы проезда. **Даша** молча всунула мне в руки термос с сладким чаем и села рядом, её присутствие было плотным и не требующим слов. Они взяли на себя весь этот чужой, взрослый ужас – логистику, вопросы, необходимость думать.

В стерильном, пахнущем хлоркой коридоре, сжимая в кармане ключ, я понял две вещи.

**Первое:** попытка спрятать прошлое привела к катастрофе в настоящем.

**Второе:** у меня есть люди, которые не спросят «зачем», когда я позову. Они уже стали командой.

Мама не пришла в сознание. Процедуры, бумаги, тихий разговор с врачом. Мир рухнул, но рушился он теперь с тихим, деловым скрежетом, а не с оглушительным рёвом.

После похорон, в пустой, проданной квартире, мы сидели на полу среди коробок.

– Ты едешь один? – спросила Даша, глядя прямо на меня.

– Пока – да. Сначала я должен переступить этот порог один. Это мой долг. Моя… инициация.

– Бред, – хмыкнул Лёха, но без злобы. – Ты наш шизофреник. За тобой нужен присмотр. Но ладно. Сначала – сам. Потом – звони. Первым рейсом будем.

Даша кивнула: «Обещай».

– Обещаю, – сказал я. И это было первое за много лет обещание, которое я намерен был сдержать.

Поезд на Петербург шёл в кромешной тьме. Я сидел у окна, но смотрел не на мелькающие во тьме огни, а внутрь себя. В рюкзаке лежали только три вещи: ключ, потрёпанная тетрадь с двумя мирами и новый, пустой блокнот.

Я не ехал *от* чего-то. Я ехал *к*.

К подвалу. К дереву с проводами вместо корней. К гулу, который спал во мне все эти годы.

Петербург встретил меня ледяным, влажным ветром с залива. Он дул мне в спину, подталкивая вперёд.

Я вышел на перрон, один, с неподъёмной, кристальной тишиной в голове. И в этой тишине, наконец, чётко и ясно прозвучал единственный вопрос, с которого всё должно было начаться:

**«Где ты?»**

Петербург:

Петербург встретил меня не пустотой, а тяжёлым, влажным ожиданием. Воздух в квартире на Васильевском пах лекарствами, воском и тишиной, которая густеет перед концом.

Бабушка Анфиса была похожа на тонкий лист пергамента, натянутый на кости. Её глаза, почти выцветшие, зажглись острейшим синим огнём, когда я вошёл. – Внучек, – прошептала она, и её рука, лёгкая и сухая, сжала мою. – Дождалась. Теперь могу.

Она не говорила о болезни. Она говорила о долге. И следующие три дня были не предсмертными, а посвящением.

Она открыла старую шкатулку для швейных принадлежностей. Среди катушек ниток лежал тонкий деревянный брусок, похожий на линейку. На нём был выжжен замысловатый лабиринт с единственным выходом. – Это «Указка Забвения». Твой прадед вырезал его из обломка первой Машины. Он не открывает двери. Он… стирает след. Если включить Машину неправильно, если дисбаланс пойдёт волной на оператора – приложи это ко лбу. Оно собьёт настройку, разорвёт связь. Спасёт рассудок, но уничтожит артефакт. Последний шанс. Последняя кнопка «стоп». Твой отец, Виктор, взял такой же с собой.

Она рассказала о «Кузне» – не месте, а состоянии резонанса, точке в городе, где легче работать с тонкими материями. Одна из таких точек – подвал нашего дома. – Но Виктор копнул глубже, – хрипела она, цепляясь за мою руку. – Он отверг путь простого «ремонта». Он искал способ не гасить боль, а превращать её. Чтобы ярость становилась решимостью, а отчаяние – тишиной, в которой слышен ответ. Он называл это «трансмутацией Шума». Для этого нужен был особый Узел Силы, место, где реальность тоньше. Он ушёл строить там новую Машину. И… не вернулся. Но он оставил маяк для тебя. Ищи не просто его чертежи, Володя. Ищи его философию. Это – главный ключ.

Она умерла на закате третьего дня. Тихий выдох, и лицо, застывшее в покое, а не в борьбе. Я остался один в тишине квартиры, с деревянной «Указкой» в руке и головой, полной новых, пугающих вопросов. Похороны я организовал на автопилоте. Мир звучал приглушённо, будто из-за толстого стекла.

Вечером после похорон я бродил по улицам, и ноги сами принесли меня в убогий, душный кабачок у Сенной – «Подстаканник». Туда, где свет был тусклым, а голоса громкими. Где можно было раствориться.

Я заказал виски. Потом ещё. Горечь во рту была слаще, чем горечь в сердце. Я уставился в стекло, не видя своего отражения, а видя её лицо в момент ухода.

И тогда я увидел его.

Он сидел за дальним столом под телевизором, показывавшим футбол. Он почти не изменился. Лицо стало грубее, обветреннее, в уголках глаз залегли постоянные морщины, но взгляд – тот же: прямой, немного усталый, оценивающий. Он что-то громко говорил своим собутыльникам, жестикулируя рукой, на которой синела татуировка – стилизованный медведь, сжимающий шестерёнку.

Я замер. Сердце забилось где-то в горле. Бросил его тогда. А он – вот, сидит. Что я ему скажу? Делать было нечего. Я сделал шаг, потом ещё один. Подошёл к столу. Его приятели замолчали, с любопытством глядя на меня, городского сумасшедшего в чёрной куртке.

Димон обернулся. Взгляд его скользнул по мне, задержался на лице на секунду, потом на две… и в его карих глазах медленно вспыхнуло узнавание, смешанное с недоверием.

– Ты… – он хрипло прокашлялся, отставил кружку. – Ахаа. Володька? – Диман, – выдохнул я. Он несколько секунд молча смотрел на меня, лицо каменным полотном. Потом резко обернулся к столу: – Пацаны, разойтись. Это мой братан. Детство. У нас дела. Никто не спорил. Через минуту мы сидели вдвоём. Он заказал две стопки дешёвой водки и две банки пива, не спрашивая. Поставил одну передо мной. – Пей. С дороги. Вид у тебя, будто с того света, – сказал он просто. – Рассказывай. Бабуля твоя… как? Я слышал… – Умерла, – сказал я коротко. – И мама. Месяц назад. Он медленно кивнул, его лицо стало ещё суровее. – Жаль. Бабка – золото была. А мать твоя… – он махнул рукой, не договорив. – И что, приехал квартиру продавать? – Нет. Остаюсь. В бабушкиной квартире. Ищу кое-что. В нашем старом подвале. Димон внимательно посмотрел на меня, его взгляд стал пристальным. – Подвал? Там, где твой отец… свою лабораторию держал? – Там самый. Тебе нужно попасть туда? – спросил он прямо. – Да. Это важно. Не для денег. Для… понимания. Он долго смотрел на меня, изучая. Потом выпил стопку, закусил солёным огурцом с блюдечка. – Ладно. Завтра схожу с тобой, посмотрим. Квартира-то твоя, подвал технический – по идее, доступ есть. А сегодня – допиваем, и я тебя провожу. Домой. Чтобы не заплутал, раз уж ты тут давно не был.

Тем временем, днём: Рейс Лёхи и Даши приземлился утром. К обеду, так и не дозвонившись мне, они поймали такси до города. Машину вёл угрюмый, широкоплечий тип в кепке – тот самый Димон, который после смены крана подрабатывал, чтобы выплачивать алименты.

В салоне такси: Лёха, глядя в планшет, бормотал Даше: «Смотри, тут странный шифрованный сигнал в районе Васильевского…». Даша, уставшая, резонно ответила: «Может, это просто помехи от трамвая?». В этот момент у Димона зазвонил телефон в держателе. Он нажал на громкую связь, не глядя. Из динамика раздался раздражённый женский голос: «…И чтобы ты понял, Дима, я не шучу! Я всё сделаю по-своему!». Димон, думая, что связь односторонняя, буркнул в микрофон: «Свет, давай без истерик. Я всё решу». В салоне повисла неловкая тишина. Лёха и Даша переглянулись. Лёха (тихо): «Он… это нам?» Даша (шепотом): «Не смотри на него. Смотри в окно». Димон, уловив шёпот, бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида и хмуро продолжил: «Я сказал, разберёмся. Вечером». Разговор оборвался. Лёха с Дашей всю оставшуюся поездку просидели в напряжённом молчании, решив, что попали к не самому дружелюбному водителю.

Вечер. «Подстаканник». Знакомство: Мы с Димоном уже сидели за нашим столиком, когда дверь кабачка распахнулась, впустив порцию холодного воздуха и двух знакомых силуэтов. Лёха и Даша, выглядевшие потерянными и решительными одновременно, окинули взглядом зал и тут же заметили меня. – Володь! – облегчённо выдохнул Лёха. Мы обнялись. Даша молча похлопала меня по плечу, её взгляд был полон немого вопроса «как ты?». Я представил их Димону. Знакомство было натянутым. Димон оценивающе кивнул. Лёха и Даша отвечали сдержанной вежливостью, их взгляды скользили по татуировке с медведем.

Лёха, чтобы разрядить обстановку, завел разговор о сложностях питерского трафика. Даша добавила: «Да, утром от аэропорта нас таксист вез… такой брутальный тип. Ещё и по телефону с кем-то ругался, нам показалось, что он нам угрожает». Димон насторожился: «От аэропорта? На серой иномарке? В кепке?» Лёха: «Вроде да…» Димон медленно, не сводя с них глаз, вытянул из кармана водительское удостоверение и шлёпнул его на липкую поверхность стола. Лёха и Даша наклонились, всмотрелись. Их лица вытянулись. – Так это… это был ТЫ?! – воскликнул Лёха. – А вы – те самые пассажиры, которые про трамвайный шифр бубнили? – не удержавшись, хмыкнул Димон.

Неловкость взорвалась общим хохотом. История с «психованым таксистом» была рассказана и разобрана по косточкам. Димон, корчась от смеха, объяснил про разговор с бывшей. Лед растаял окончательно. Мы заказали ещё пива. Разговор пошёл о Питере, о делах, о странностях, которые я ищу. Димон слушал, кивал, предлагал свою помощь «по части физического доступа куда надо». Атмосфера стала почти братской.

И вот, в этот самый момент, когда хохот стих, а в воздухе повисло комфортное, уставшее молчаливое согласие, у Димона снова зазвонил телефон. Он замахался, но звонок повторился с упорством осы. На его лице появилось сначала раздражение, потом – тень. Он извинился и отошёл в дальний угол, к таксофону.

Вернулся через пять минут. Его лицо было серым, все недавнее оживление испарилось, осталась только какая-то внутренняя, сжатая ярость и беспомощность. – Всё, ребят. Мне надо срочно ехать. – Что случилось? – спросил я, уже чувствуя холодок под ложечкой. Он сжал кулаки, разжал. Голос был глухим, без интонаций. – Света. Бывшая. Она… не просто хочет денег. Она уезжает. В Краснодар. Завтра утром. С Олей. – Он замолчал, с трудом глотая ком в горле. Глаза его смотрели куда-то мимо нас. – Говорит, тут перспектив нет. А мне… мне по решению суда только два раза в месяц. Я и то редко… из-за смен. Теперь – вообще хрен. Всё.

Это был не наезд бандитов. Это был тихий, легальный и оттого совершенно беспощадный удар. Не по имуществу, а по самому больному месту этого грубоватого, верного человека.

Радостная, хрупкая атмосфера вечера рухнула в одно мгновение. Воцарилось тяжёлое молчание, которое гудело громче любого разговора. Лёха первым его нарушил. Он не сказал ни слова. Просто достал телефон, отключил авиарежим, и его пальцы затанцевали над экраном. – Адрес, где она сейчас? – спросил он, не глядя на Димона. – Или номер её телефона. Или имя нового… друга, если есть. Даша спросила тихо, по-деловому: – У тебя на руках есть решение суда о порядке встреч? Скан есть? Димон смотрел на них, потом на меня, растерянный. Он привык решать проблемы кулаками, упрямством, работой. Здесь всё это было бесполезно. – Ребята… вам-то зачем это? – пробормотал он. – Потому что ты теперь – наш, – просто сказал я, вставая. Пальцы в кармане нащупали ребристый деревянный брусок – «Указку». Отец боролся с одним видом распада. Нам предстояло бороться с другим. – И потому что у Лёхи есть знакомые, которые найдут всё, что можно найти. А у Даши – умение говорить так, что юристы плачут. А у меня сегодня только одна задача – быть хорошим другом.

Мы вышли из «Подстаканника» не победителями, осознавшими своё единство. Мы вышли растерянной командой, столкнувшейся с первой реальной, грязной и очень личной проблемой. Наши мистические ключи и чертежи, трещины на коже и шёпот Братства не имели к ней никакого отношения. Имела значение только простая человеческая решимость.

– Поехали, – сказал Димон глухо, заводя свою старенькую иномарку. – Сначала к тебе, потом… будем думать.

И мы поехали. Не на поиски тайной лаборатории Виктора Чернорука, а сначала – в старую квартиру на Васильевском, которая теперь становилась штабом. Чтобы спасать то немногое, что оставалось от обычного человеческого счастья одного из нас. Это был наш первый, негероический и самый важный бой.

Глава 3. Трещина в стене тишины

Квартира на Васильевском встретила нас не домом, а полем боя с тишиной. Тусклый свет из подъездного окна выхватывал из полумрака знакомые очертания: тяжелый резной буфет, круглый стол под кружевной скатертью, портрет неизвестного генерала на стене. Воздух все еще пах воском и тлением, но теперь его разрезал сквозняк от открытой двери и наши голоса.

– Офигеть, – прошептал Лёха, сбрасывая рюкзак в прихожей. Его циничный взгляд сканировал пространство, останавливаясь на черно-белых фотографиях в рамочках, на массивном патефоне. – Настоящий музей. Не хватает только таблички «Руками не трогать».

– Здесь всё можно трогать, – сказал я, ощущая странную смесь грусти и права собственности. – Это теперь наше.

Даша уже двинулась вглубь, как инженер-разведчик. Она провела пальцем по подоконнику, оценивающе щёлкнула выключателем бра (оно мигнуло и погасло), заглянула в кухню. – Проводка допотопная. Розеток – кот наплакал. Но пространства… – Она обернулась, и в её глазах вспыхнул огонёк проектировщика. – Мы можем сделать здесь командный центр. Стол для схем там, полки для инструментов тут… Пока не спустимся вниз.

Димон молча прошел в гостиную, к окну. Он стоял, засунув руки в карманы куртки, и смотрел во двор. – Помнишь, Володь? – его голос прозвучал приглушенно. – Там, у того фонаря, мы гараж из досок строили. Для велосипедов. А потом твой отец вынес нам целую коробку болтов и гаек, сказал: «Чтобы на совесть». – Помню, – кивнул я. В горле запершило. – А ты из них не замок сделал, а какого-то робота-паука. – Который развалился через пять минут, – хмыкнул Димон. Он повернулся, и на его грубом лице мелькнула тень улыбки. – Зато весело было. Проще всё было.

Вечер мы потратили на обживание. Комнаты поделили без споров: я – в своей старой, детской, Димон – в комнате бабушки (он поморщился, но кивнул: «Тихое место, окна во двор»), Лёха и Даша – в гостиной, которую тут же начали мысленно преобразовывать в open-space. Мы с Димоном принесли из кладовки старые матрасы, Даша организовала «кухонный узел», разложив привезённый с собой чай, кофе и странные энергетические батончики. За чаем, заваренным в бабушкином фаянсовом чайнике с отбитой ручкой, началась «операция «Алименты». Лёха, уткнувшись в экран ноутбука, уже рыскал в сети. – Светлана Игоревна Соколова… Работает администратором в фитнес-клубе «Атлант». Зарплата серая, но есть премии. Новый… друг, – он сделал паузу, глядя на Димона, – Павел. Индивидуальный предприниматель, грузоперевозки. Недавно купил квартирку в том самом Краснодаре. В ипотеку. Даша, изучая на телефоне скан решения суда, щурилась: – Тут чётко прописано: «Местом встреч отца с ребёнком определяется место жительства матери или, по согласованию сторон, иные места». Она не может просто взять и лишить тебя встреч, сменив город. Это нарушение. Нужно фиксировать её отказ, потом – заявление в ФССП о неисполнении. Димон слушал, тяжело переваривая. Его мир состоял из конкретных действий: привез, отремонтировал, поговорил по душам. Этот мир бумаг, ипотек и официальных писем был для него враждебной территорией. – То есть что, ей бумажку тычу, а она меня пошлёт? – Примерно, – кивнул Лёха. – И мы это запишем. А потом – звонок её Павлу с намёком, что судебные приставы любят копаться в финансовых делах ИП, особенно при разбирательствах по алиментам. Создадим… дискомфорт. План был простым и подлым. И в нём была наша первая надежда.

Следующий день прошёл в нервном, деловом ритме. Лёха, взломав (как он выразился, «осуществив неавторизованный доступ к публичным данным») почту бывшей, нашёл переписку с агентом по недвижимости в Краснодаре и билеты на завтра. Даша составила юридически безупречное, но дышащее ледяной угрозой письмо от имени «представителя Дмитрия Соколова». Я, в основном, молчал, чувствуя, как в квартире копится напряжение – не страха, а азарта, злости, целеустремлённости. Оно висело в воздухе липким, горьковатым туманом.

И вечером, когда Лёха отправил письмо и осуществил «контрольный звонок», случилось чудо. Небольшое, но наше. Павел, новый друг, перезвонил сам. Голос у него был озабоченный. Он «не в курсе был всех нюансов», «не хотел бы проблем» и «давайте всё решим цивилизованно». Светлана на связь не вышла, но оборона дала трещину. Мы выдохнули. Одно общее, громкое «Ура!» вырвалось у всех одновременно. Лёха принёс из ближайшего магазина бутылку дешёвого шампанского и пачку чипсов. Даша нашла в шкафу бабушкины резные рюмки. Димон молча налил всем, и его рука чуть дрожала.

Атмосфера в комнате переменилась. Тяжёлый, колючий туман сменился чем-то ярким, тёплым, пузырящимся. Мы смеялись, вспоминали нелепости дня, строили планы на завтра. И я это увидел. Это не было похоже на багровый клубок страха Лёхи на причале. Это было сияние. Тёплое, золотисто-янтарное, оно пульсировало в центре комнаты, под потолком, словно живое солнце, собранное из нашего общего облегчения, гордости, внезапной братской близости. Оно было красивым. И от этого – в тысячу раз страшнее. Оно росло с каждым хохотом, с каждым всплеском радости, подпитываясь нашими эмоциями. Оно гудело низкой, приятной, но слишком громкой нотой, которая начинала давить на барабанные перепонки. Баланс. Дед говорил о дисбалансе боли. Но это… это был переизбыток. Опьяняющий, головокружительный, раздувающийся, как мыльный пузырь, который вот-вот лопнет. Меня бросило в холодный пот. Я оторвал взгляд от сияния, попытался сосредоточиться на лицах друзей. И увидел, как их улыбки замирают. Они смотрели на меня. На моё лицо, искажённое не восторгом, а ужасом. – Володь? – тихо спросил Лёха. Хохот стих. Радость, такая хрупкая и новая, начала таять. Она не испарялась – она буквально утекала из комнаты, её высасывало, будто открыли клапан. Золотистое сияние дрогнуло, съёжилось и, как призрачная медуза, поплыло к стене между книжным шкафом и печкой – к глухой, ничем не примечательной стене в углу гостиной. «Нет, – подумал я с безумной ясностью. – Нельзя. Не уходи. Это наше. Это первое хорошее». Я вскочил, едва не опрокинув стул. Не думая, действуя на каком-то слепом инстинкте охотника за призраками, я бросился к стене. Моя рука потянулась к сгустку, к этому сгущенному сиянию радости. Пальцы не встретили ничего, кроме холодных обоев с витиеватым питерским цветочком. – Что ты делаешь? – услышал я голос Даши, полный недоумения и тревоги. Сияние в последний раз вспыхнуло и… растворилось. Вошло в стену. Стало частью штукатурки, кирпича, прошлого. Отчаяние, острое и иррациональное, ударило в виски. Я застонал и ударил кулаком по тому месту, куда всё ушло. Раз. Другой. Не чтобы сломать, а чтобы достать. Вернуть этот миг тепла. – Эй, держи его! – крикнул Димон. Но было поздно. Третий удар пришёлся не по плотной стене, а во что-то… пустое. Звук был глухим, деревянным. Под слоем обоев и штукатурки что-то хрустнуло, и на поверхности проступила длинная, зияющая трещина. Я замер, смотря на свою сбитую в кровь костяшку и на эту трещину. За моей спиной воцарилась тишина. – Отойди, – тихо сказал Димон. Я отшатнулся. Он подошёл к стене, постучал по ней костяшками пальцев. Звук был явно полым. Он отодвинул меня ещё дальше, оценивающе посмотрел на стену, сгруппировался – и нанес один точный, сокрушительный удар ребром ладони чуть ниже трещины. Раздался грохот обваливающейся штукатурки и ломающихся досок. Пыль столбом встала в воздухе. Когда она осела, мы увидели дыру. А за ней – маленькое, тёмное пространство, нишу, скрытую в межстенном пространстве старого дома. Лёха первым направил свет телефона внутрь. Там лежало наследство. Не мистическое, а очень земное, человеческое. Пожелтевшие, связанные бечёвкой папки с надписями «Расчёты». Коробка с причудливыми латунными деталями и стеклянными трубками. Старый, потёртый на углах деревянный ящик. И на самом виду – конверт из плотной бумаги, на котором чернилами было выведено: «Семье. Прочесть, если…» Мы, не дыша, вынули сокровища. В конверте лежала фотография: молодая, улыбающаяся Анфиса, с тёмными, собранными в пучок волосами, в светлом платье, сидит на той самой скамейке во дворе, что и сейчас стоит. Рядом с ней – деревянная лошадка-качалка. И – письмо.

«Мои дорогие, Анфиса и Виктор. Если вы читаете это, значит, мой Главный Трюк пошёл не по плану. Не горюйте. Я шёл на него с открытыми глазами и спокойным сердцем. Я, кажется, понял кое-что. Машина не должна забирать всё. Она может быть не насосом, а… преобразователем. Как мельница, которая не гасит реку, а использует её течение. Я немного изменил схему катарсис-контура. Чертежи в синей папке. Анфиса, моя звезда, не вини себя. Ты дала мне больше, чем любой баланс. Виктор, сын. Береги маму. И помни: наш дар – не в умении брать боль, а в умении видеть, куда её превратить. Сила – в точке перегиба. Я люблю вас обоих. Простите за беспокойство. Ваш Николай. P.S. Виктор, твою солдатика починил. Стоит на страже.»

В ящике мы нашли того самого оловянного солдатика, с припаянной новой ногой, аккуратно, любовно. И ту самую лошадку с фотографии. Мы сидели на полу в пыли и молчали. Даша осторожно держала фотографию. Лёха листал синюю папку, испещрённую формулами и заметками на полях. Димон сжимал в своей большой ладони деревянного солдатика. Всё, что мы планировали, все азартные планы помощи, все поиски лаборатории – всё это вдруг стало мелким, суетливым. Здесь, в этой пыльной нише, лежало нечто большее. Просто любовь. Просто попытка. Просто надежда отца и мужа, оставившего своим самым важное письмо не о машинах, а о них. – Всё, – тихо сказал я. Голос сел. – Сегодня – никаких планов. Никаких действий. Просто… переварить. Все молча кивнули.

Следующее утро началось с моего кошмара. Я проснулся в холодном поту, и образы были настолько яркими, что я потащил всех на кухню, пока они не развеялись. – Мне снился Димон, – начал я, глядя на его уставшее лицо. – И его боль. Она была как… чёрный, колючий ком в груди. А потом из-за спины этой боли вышли три тени. Белые, без лиц. Ребёнок-девочка, мужчина и женщина. Они просто стояли и смотрели. Не угрожали. Просто… были. Как факт. Димон хмуро смотрел в свою кружку. – Бред, – пробормотал он. Но в его глазах промелькнуло что-то узнающее. Звонок его телефона разрезал тишину, как нож. Он вздрогнул, посмотрел на экран. «Света». Взял трубку, вышел в коридор. Мы слышали сквозь дверь: сначала её голос, визгливый, полный ярости. Потом – низкий, ровный голос Димона. Ни одного срыва. Ни капли повышенного голоса. Он говорил спокойно, почти устало, ссылаясь на закон, на письмо, на Павла. Разговор длился минут десять. Он вернулся, и его лицо было будто вымотано, но очищено. – Договорились встретиться. Здесь. В обед. Обсудить.

Она приехала ровно в два. Светлана оказалась хрупкой, яркой блондинкой с усталыми, но горящими глазами. Она вошла, как на дуэль, окинула нас всех презрительным взглядом, задержавшись на Лёхе с ноутбуком и Даше с блокнотом. – Целый штаб нанял, Димка? – ядовито бросила она. Но мы не нападали. Мы предложили чай. Даша заговорила мягко, но неотступно, о правах, о психологии ребёнка, о сложностях переезда. Лёха, когда речь зашла о деньгах, сухо привёл цифры по ипотечным ставкам в Краснодаре и стоимости детских садов. Я молчал. И я чувствовал. Не так ярко, как вчерашнюю радость. Волны раздражения, страха, загнанной злобы исходили от Светланы. Но теперь, сквозь них, я смог разглядеть другое. Ту самую боль. Ту же, что снилась. Страх остаться одной, без поддержки, страх неудачи, усталость от борьбы за существование, от этого города, от Димона с его простой, не всегда понятной ей правдой. Она не была монстром. Она была загнанным в угол, перепуганным человеком. Когда она, наконец, ушла, пообещав «подумать», в квартире повисло тяжёлое, но уже не враждебное молчание. Мы чего-то добились. Диалог был начат. Позже, когда Лёха и Даша ушли в магазин, я подошёл к Димону, который снова стоял у окна. – Диман, – сказал я. – Я кое-что увидел. Сегодня. Когда она говорила. Он обернулся, настороженный. – Она не просто злится. Она… боится. До ужаса. Ей кажется, что всё рушится, и единственный выход – бежать и начать с чистого листа, даже если этот лист – чужой человек в чужом городе. Эта боль… она такая же сильная, как твоя. Просто другая. Димон долго смотрел на меня, его лицо было непроницаемым. – И что? – наконец спросил он глухо. – Я должен её пожалеть? После всего? – Нет, – покачал головой я. – Но чтобы договориться, нужно понять, с чем ты борешься. Ты борешься не со злой ведьмой. Ты борешься с её страхом. А это… иногда сложнее. Он отвернулся, снова посмотрел во двор, на тот самый фонарь. – Бред твой, Володька, – повторил он, но уже без прежней уверенности. Может, он не поверил. А может – не захотел. Потому что проще бороться с ведьмой, чем с чужой, непонятной, но настоящей болью.

Тишина после ухода Светланы была обманчивой, как затишье перед второй волной шторма. Димон так и не ответил на мои слова о её страхе. Он лишь глухо произнес: «Надо подумать», – и стал собираться на смену – вечернюю подработку на складе. Но перед уходом, уже в дверях, он обернулся. Рука сжимала косяк так, что побелели костяшки. – Володь. Ты правду говоришь, что видишь эту… хрень? Эмоции ихние? – Да, – кивнул я без колебаний. – Тогда… – он замялся, выбирая слова. – Не всё так просто было. С Олей. Не только она боялась. Я… тоже. Работа, долги. Приходил злой, уставший. Говорил: «Отстань, Свет, не до тебя». А она хотела поддержки, планов. Не оправдал. Так что её страх… он не с пустого места. Но это не оправдание тому, что она сейчас творит. Никакое. Это было признание. Не оправдание, а кусок правды, тяжёлый, как булыжник. Он бросил его нам и ушёл, хлопнув дверью. Лёха свистнул. – Ну что ж. Сложная головоломка. Два испуганных человека с молотками в стеклянном доме. Даша вздохнула: – Нам нужно работать не против неё, а с её страхом. Создать альтернативу, которая будет казаться ей безопаснее побега. Именно в этот момент раздался звонок в домофон. Не Светлана. Мужской голос, напряжённый, вежливый: «Можно Павла? К Дмитрию».

Это был он. Новый «друг». Павел оказался мужчиной лет сорока, в дорогой, но как-то неловко сидящей куртке, с лицом, на котором беспокойство боролось с попыткой выглядеть хозяином положения. Он не стал проходить дальше прихожей. – Я к вам без Светы, – начал он сразу, избегая взглядов. – Я в эти ваши разборки не влезал, понимаете? У меня свой бизнес. Ипотека. А тут звонки, письма какие-то… Я человек мирный. Лёха, прикинувшись наивным технарем, вступил в игру: – Да мы тоже за мир! Просто Дима друг, страдает. Ребёнка не видит. Вы же как мужчина понимаете… Павел заерзал. Даша, стоя в дверях гостиной, добавила мягко, но чётко: – Судьи, знаете ли, при рассмотрении дел о препятствовании общению с ребёнком часто учитывают и лиц, способствующих такому препятствованию. Особенно если эти лица обеспечивают новый быт. Это может быть расценено как злоупотребление правом. Она не угрожала. Она просто констатировала. И от этого стало ещё страшнее. Я молча наблюдал. И видел. От Павла исходил клубок эмоций. Не такой яркий, как у Светланы, но плотный, серовато-коричневый. Страх – потерять налаженную жизнь, вляпаться в суды. Раздражение – на Светлану за «проблемы», которые она принесла. И под всем этим – тонкая, ядовитая струйка сомнения. Не в нас, а в ней. В своём выборе. Он боялся не только нас, но и того, во что ввязался. Это было оно. То самое слабое место. Не жадность, не злость – неуверенность. Инструмент был у меня в руках. Нужно было не давить, а усилить. Сделать этот страх и сомнение осознанными. Я сделал шаг вперёд, перекрыв собой Лёху. Посмотрел Павлу прямо в глаза, стараясь говорить не громко, а весомо, как будто делюсь печальной истиной. – Павел, вы знаете, чего больше всего боится Светлана? – спросил я. Он нахмурился: «Чего?» – Остаться одной. Не справиться. Именно поэтому она так цепляется за вас. Вы – её «тихая гавань». Её план по спасению от всего. – Я сделал паузу, давая словам просочиться. – А чего боитесь вы? Он хотел отбрить, но промолчал. – Вы боитесь, – продолжил я, глядя на тот самый серо-коричневый сгусток, который дёргался в такт его пульсу, – что эта «гавань» окажется минным полем. Что вместо спокойной жизни в Краснодаре вы получите многолетнюю войну, суды, финансовые проверки и женщину, чья паника будет только расти. Потому что её проблема – не в Питере. Она внутри. И вы эту проблему с собой заберёте. Купите вместе с квартирой в ипотеку. Павел побледнел. Его эмоциональный сгусток сжался, стал тёмным, почти чёрным. Я ударил точно в цель. Не в лоб, а по больному месту его инстинкта самосохранения. – Я… мне нужно подумать, – выдавил он, отступая к двери. – Я не хочу проблем. – Никто не хочет, – тихо согласился я. – Думайте. Он развернулся и почти выбежал на лестницу. Лёха захлопнул дверь и обернулся ко мне, брови уползли под чёлку. – Володь, что это было? Что ты ему такое сказал? Я отёр ладонью влажный лоб. Использовать этот дар как оружие, даже так, оставляло во рту привкус гари. – Правду, – просто ответил я. – Только вслух.

Вернувшись в гостиную, мы застали Дашу за компьютером. На экране была сложная трёхмерная модель, построенная на основе отсканированных дедовских чертежей из синей папки. Рядом бежали строки кода и математические выкладки. Лёха сел рядом, и его лицо сразу стало сосредоточенным, профессиональным. Но через несколько минут это выражение сменилось на… леденящее недоумение. Он откинулся на спинку стула, провёл руками по лицу. – Чёрт, – выдохнул он. – Чёрт-черти-чертята. – Что? – насторожилась Даша. – Ничего, – буркнул Лёха, слишком быстро закрывая вкладку. – Просто… формулы дикие. Квантовая механика, перемешанная с термодинамикой и чем-то на нейробиологии. Я… пойду проверю ещё раз. Но он не проверял. Он ходил из угла в угол, нервно похрустывая пальцами, бросая на меня странные, оценивающие взгляды. Он что-то понял. И ему это не понравилось.

Димон так и не вернулся к ужину. Прислал сообщение: «Задерживаюсь. Подработка. Не ждите». Кратко, без подробностей. Мы ели молча, каждый в своих мыслях. Даша уснула первой, устав от эмоциональной нагрузки. Я долго ворочался, слушая скрипы старого дома. И вот, ближе к полуночи, в дверь постучали. Аккуратно. Лёха. Без очков, с лицом, осунувшимся за несколько часов. – Поговорить надо, – прошептал он. Мы вышли на кухню. Он сел напротив, упёрся локтями в стол. – Я загрузил всё в свой аналитический софт. Тот, что для расчёта нагрузок на криптостойкость. Твои дедовы схемы… Володь, это же почти уравнение смерти. Он включил планшет, вывел график. На нём была кривая, которая резко взлетала вверх, а затем обрывалась в ноль. – Вот здесь, – он ткнул пальцем в пик, – максимальная «трансмутация энергии», как он пишет. А здесь – обрыв. Рассогласование волновой функции оператора с физической материей. Проще говоря… – он поднял на меня глаза, и в них был неподдельный ужас, – атомарный распад. Твои предки не просто «угасали». Они… буквально стирали связь, которая удерживает их атомы вместе. Это не метафора. Это физика. Безумная, еретическая, но… математически выверенная. Ты хочешь этим заниматься? Это самоубийство с научным подходом! Он почти кричал шепотом. В этот момент скрипнула дверь. На пороге стояла Даша, в растянутом свитере, с глазами, широко раскрытыми от сна и услышанного. – Про какое самоубийство? – спросила она тихо, но твёрдо. – Что вы тут обсуждаете в три часа ночи? Лёха и я переглянулись. Тайна трещала по швам. И, странное дело, я почувствовал не страх, а облегчение. – Садись, Даш, – сказал я. – Всё. Всё расскажу.

И я рассказал. Про Братство Равновесия. Про Машину Гармонии. Про фокусников, которые лечили чужие души, расплачиваясь собственной целостностью. Про отца, который искал способ обойти угасание. Про «Указку Забвения» и сон с трещинами. Про то, что я, скорее всего, обречён на тот же путь, если не найду ответа. Они слушали, не перебивая. Лёха сжав кулаки, Даша – неподвижно, впитывая каждое слово, как схему. Когда я закончил, тишина повисла тяжёлым, но чистым грузом. – «Почти» самоубийство, – первым нарушил молчание Лёха, указывая на планшет. – Дед писал, что что-то изменил. Искал способ «использовать течение, а не гасить реку». В его формулах есть моменты… нестыковок. Как будто он намеренно оставил дыры, места для другого решения. – Отец над этим же работал, – подтвердил я. – Искал «Узел Силы», где можно провести трансмутацию без обратной связи на оператора. Их труды – наш главный ключ. Даша медленно выдохнула. – То есть перед нами инженерная задача невероятной сложности, – сказала она, и в её голосе зазвучали знакомые нотки азарта. – Не перекачать энергию, а… перенаправить процесс. Создать устойчивую петлю. Сломать парадигму. – Да, – сказал я. – И я не знаю, получится ли. Лёха мрачно хмыкнул. – Получается, мы должны помочь нашему главному шизофренику не развалиться на атомы, пока он пытается починить всех вокруг. – Он посмотрел на меня, и в его взгляде уже не было ужаса, а была принятая, чёрная решимость. – Ну что ж. Интересный челлендж. Я в деле. – И я, – без колебаний сказала Даша. – Мы найдём способ. Если это система – её можно взломать и переписать. Если это машина – её можно модифицировать. В этот момент на кухне посветлело. Мы услышали ключ в двери, тяжёлые шаги. В проёме возник Димон. Он был усталым, но на его лице играла странная, недобрая ухмылка. – Пацаны, а у нас новости, – объявил он, снимая куртку. – Только что звонил кореш с того же склада. Его знакомая видела, как сегодня вечером у кафе на углу Светка с тем самым Пашкой орали друг на друга. Он ей что-то выговаривал, махал руками, потом сел в машину и укатил. А она стояла и ревела. – Димон хмыкнул, и в этом звуке было что-то ядовитое. – Бросил, сука. Наконец-то ей по заслугам. Теперь попляше

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.