Микаэла Вэйбуш
Родовая летопись

Пролог – Мстислав (часть 1)

Сейчас же, когда теплая пора вересня-месяца позади осталась и приближались морозы студня, темно-серые тучи заволокли небо да скрыли от людских взоров светила и их души. Нынче нельзя было углядеть ни круглый лик Месяца, ни солнце, согревающее все своим жаром всего пару месяцев назад. Постепенно, вместе с приходом осени, исчезли и духи полей, водоемов и самого Лесного удела. Но даже в такое время это место продолжала Первоначалом всего их мира.Лесной удел. Так боги прозвали местность, в чаще которой издревле Смородина-река и Калинов мост таятся. В одно и то же время над его кронами проезжают на санях духи да везут солнце, дарующее тепло миру и наполняющее округу жизнь. Та расцветает на матушке Мокоши деревьями плодовыми, полями колосящимися да приятно пахнущими цветами. По ночам же в землях этих можно увидать лунное светило, катящееся вслед за точно такими же санями. Все в Лесном уделе колдовской силой было наполнено – даже люд.

Он быстро пересек поселение медвежье. Город этот – частоколом огороженный и имеющий в самом центре своем днешний град, – половинчатым кликали оттого, что роднились князья ведогорские с духами Лесного удела. Последний впереди очень скоро показался, сразу привлек внимание Мстислава.Много лет минуло с той поры, как Мстислав взрослым стал да бороду отрастил. Почти все его дети давно уж зверями обратились – волчьи шкуры получили, став частью княжеской дружины, иль же дух испустили от острого обрядового ножа, в лезвие коего давным-давно въелась кровь. Самому младшему, Брячиславом названному, в сию пору шесть лет исполнилось. Несколькими днями ранее он перьями оброс. Сейчас же мальчик еще сильнее в отцовскую рубаху вцепился, едва тот глубже вдохнул да сорвался на хриплый кашель. На несколько мгновений перед очами Мстислава все стало расплываться, не давая за округою следить. Верный конь на миг замер и тут же путь продолжил – помчался вперед, отбирая у недругов любую возможность догнать их да ребенка отобрать. Ведал Мстислав: коли отберут – так тот же час обратно в земли княжеские возвратят да обрядовое убийство совершат. А после тело сожгут, душу очищая и отпуская. Не впервой они то с детьми творили. Не мог Мстислав позволить им того, не тогда, когда с трудом единственного сына из укрепленного поселения ему вывезти удалось. Вот уж и Ведогорье, к коему втроем они весь путь мчались, впереди показалось. Буркун тихо заржал, стоило им открытые ворота пересечь и попасть внутрь Медвежьих угодий. Вокруг ни шепота не раздалось при их появлении – немногочисленный люд, оставив распахнутые ворота без защиты, окинул их взорами опасливыми. Никто из них так и не остановил коня, не кинулся на чужеземцев, в неправильную пору явившихся. Подивился тому Мстислав, но вместе с тем и радость его душу обуяла – значилось то, что приняли их духи да к Лесному уделу подпустить были готовы. Оттого заторопился Мстислав, пуще прежнего коня погнал да про слабость собственную позабыл.

Не давая себе времени передумать да не глядя в глаза зверя, смерти покорно ждущего, Мстислав резко ножом по конской шее провел, перерезая ту чужой рукою. Багряная кровь тут же из горла хлынула, обрывая жизнь.Как и во времена юности его, лес сей мало тронут был кем-либо – хоть простым человеком, хоть колдуном каким, – и стоял ныне безмолвный да спящий. Деревья его голы были, листья с них опали, засохли и перемешались с давно застывшей грязью, покуда ветер слабо ветви раскачивал. Именно таким и запомнился он Мстиславу, впервые побывавшему здесь в давние лета. Тогда он, еще во взрослую пору не ступивший да обряд посвящения не прошедший, только и мог, что в темную чащу вглядываться. В те лета уж давно по землям, подобно мору невидимому, из уст в уста сказ о ирийской княжне передавался – часто князья к ней взывали, дабы даровала она им благодать и уберегла родных. Никому она ни разу так и не явилась, никому не послала ответа, а потому не верил Мстислав, что и впрямь она там, что не прошла по Калинову мосту обратно в мертвые земли. Не верил, а все же надеялся на то. Конь проскочил мимо темных домов и быстро скрылся меж деревьев. Мстислав более не обращал внимания на вокруг происходящее. Даже на избу, что у кромки леса ему почудилась, да на девицу, что около нее сидела. Он продолжал подгонять Буркуна, заставляя коня мчаться все дальше и дальше в тихую чащу. Вскоре Ведогорье осталось далеко позади, равно как и шум, постоянно мчащийся по их следу и окончательно умолкнувший. В одно мгновение вместе с ними мужчина решил оставить позади и коня верного. Мстислав спешился вместе с Брячиславом, коего уж с трудом на руках мог держать, да вытащил из-за пояса колдовской нож. Хладная рукоять легла сперва в подрагивающую мужскую ладонь, а после и в детскую. Покрасневшие пальцы Брячислава крепко сомкнулись вокруг нее.

Резко вырвав окровавленный нож из руки Брячислава, мужчина сунул оружие обратно за пояс, после чего прижал сына к себе настолько сильно, насколько мог, и дальше двинулся. Не остановился даже тогда, когда за спиною слабый рев разбуженного духа да треск дерева раздались.

Некоторое время Мстислав, как и прежде, продолжал Брячислава к себе прижимать, словно от того жизнь его зависела. Когда же сил на это не осталось – он опустил сына на землю, схватил за руку и потащил за собою. Замер Мстислав лишь тогда, когда вокруг окончательно ночная мгла сгустилась – она была давящей, опасности полной, мгновение за мгновением оплетала округу и смыкалась плотным коконом вокруг отца и сына. Именно она – да явившиеся следом духи, путь преградившие, – заставила Мстислава резко остановиться.

Небольшая толпа нечисти будто бы отделилась от хладных деревьев и показалась на глаза воеводе. В самом центре стоят мужчина с льдистыми глазами – волосы с бородою у него были длинными, больше черными, чем седыми, – а позади, едва выглядывая из-за чужих спин, находилась девица, коей на вид не больше двадцати лет было. Впрочем, и не тоже человеком назвать нельзя было: стоило ветру в ее сторону подуть, как от людского обличья ни следа не осталось. За доли мгновений ее тело покрылось перьями – они пробились из-под кожи на лице, вытянулись из-под расшитой нитями рубахи, делая одежду частью птичьего тела. Миг за мигом девица все большим количеством перьев обрастала.

А уж когда полностью в зверя оборотилась – то так и дернулась в сторону Мстислава так, что удержать ее смогли лишь другие духи. Впрочем, и их тела также покрылись шерстью иль перьями. С трудом удавалось нечисти сдерживать голод при виде умирающего человека.

Некоторое время Мстислав глядел на них, а опосля детскую ладонь выпустил из собственной хватки и с вслепую в руки Брячиславу сунул небольшой кошель, расшитый обережными знаки да прежде висящий на поясе. Да бежать велел – громко, тревожа и разрушая лесной покой своим криком.

Мстислав не стал вокруг оглядываться, дабы в последний раз на сына взглянуть, вместе того одним резким движением выхватил из-за пояса нож колдовской да бросился навстречу голодным мертвецам.

Пролог – Радмила [часть 2]

Что-то происходило.

Чувство опасности застыло над Ведогорьем за несколько дней до того, как воевода волховский верхом на коне ворвался в медвежьи земли.

Решила Радмила в тот день ясный в город наведаться да на местных торгах побывать. И попала, не сразу того уразумев, на вече, где и дух зимы находился. Женщины после вече того детей прихватили и в сторону Днешнего града умчались.

Один из волхвов, вздрогнув от резко подувшего ветра, быстро побрел вслед за убегающими. Остальные, кто сражаться не мог, в своих домах попрятались, побросав все дела и наглухо заперев ставни. Ворота остались распахнутыми по велению зимнего духа, редко взорам велесовых волхвов показывающегося.

Когда Радмила, коей четырнадцать лет отроду уж было, обратно в лес возвращалсь, то услыхала многочисленные громкие стуки: они пронеслись по окраине, долетая даже до древесных бревен лесной избы. И тут же вновь повсюду распростерлась тишина.

Вздохнув, Радмила поворошила горячие уголья, не давая искрам Живого огня потухнуть. От небольшого движения лосиная шкура на голове на бок съехала, заставляя руку вскинуть и поправить ту. Колдовской нож – лезвие его было рунами испещрено, а к рукоятке привязан деревянный оберег Мокоши, – висел на поясе. До самой весны и шкура, и нож оттого были бесполезны, что не было во время дремных месяцев в них оборотнических сил. Однако же ведогорцы продолжали носить их. Продолжала их носить и Радмила, пришедшая из Рябинового кута.

Ее изба располагалась неподалеку от остальных людских построек, за деревьями Лесного удела скрываясь. В ней девица жила вот уж третью зиму подряд. Но в сию ночь в избе находиться не желала – хотела как можно дальше от нее уйти, Лесной удел покинуть да обратно на родные земли ступить. Особенно после того, как мимо конь проскочил, на коем верхом взрослый мужчина да ребенок сидели.

Радмила, казалось, лишь мельком их увидала, ибо скрылись они тут же среди деревьев, и подскочила. Испуганно глядела на те деревья, ладонью нащупала крепко оберег Мокоши, после чего, не решаясь и дальше в лесу оставаться, к границе поспешила.

Ветви деревьев раскачивались из-за порывов холодного ветра. Мороз, с каждым днем все сильнее становящийся, вынудил Радмилу сменить одежку на более теплую.

Девица плотнее запахнула кожух. На ногах, в урожайную пору босых, нынче кожаные сапоги были – не особо теплые, но все же способные от слякоти и ветра защитить. Последний, будто проведав о ее думах, резко подул. Радмила вздрогнула от мороза, проникающего за ворот кожух, и попыталась стряхнуть цепкие снежинки, облепившие покрасневшие щеки и осевшие на светлых ресницах.

Капище встретило Радмилу тишиной. Божественный идол, Мокошь собою воплощающий, стоял тут совсем один – лик его в сторону девицы был обращен. За спиною Радмилы раскинулся Лесной удел, не способный скрыться от Матушкиного взора. Радмила застыла поодаль, не решаясь к приблизиться к идолу Мокоши, что стоял под редкими и тонкими веточками.

Из лесу доносился шум. С трудом Радмила разобрала в нем чавканье – оно словно прозвенело в ушах и заставило сильно вздрогнуть да все же поспешить к идолу Матушки. Весь путь до него она взирала на древесное обличие так, словно то было способно защитить ее – и от зимних духов, и от настоящей Мокоши, что по весне проснется – да молча к последней обращалась с просьбами, такими, смысл коих даже сама едва ли осознавала – просила не гневаться Матушку на нее, Радмилу, за то, что не сумела та исполнить ее воли.

– Отчего ты в сапогах? – раздавшийся в тиши вопрос заставил сердце сильнее забиться от резко накатившего страха. Радмила слегка на месте подскочила да резко замерла. Медленно повернулась, назад оглядываясь, увидала в темной чаще духов да к идолу попятилась.

Трескун внимательно разглядывал ее кожаные сапоги. Другие Неспящие позади него стояли – одежды их были покрыты пятнами, а с подбородков капала кровь. Радмила оглядела их всех испуганно, силясь увидать среди пришедших ирийскую княжну. Но ее не было, и то дурным знаком над людской головою повисло. Зато был изодранный труп, за волосы сюда приволоченный.

Спешно взгляд отведя, Радмила сглотнула и с трудом из себя выдавила:

– Так холодно ведь. Да и Матушка спит, босой не к чему ходить.

Услыхав то, Трескун несколько шагов в ее сторону задел, да вскоре вновь замер: голову поднял, на деревянного идола уставившись, хмуро на Радмилу глянул на кинул труп вперед, словно над Мокошь хотел потешиться. Покосившись на труп, Радмила тут же исподлобья, зло, поглядела на Трескуна, глядящего на нее в ответ льдистыми очами.

– Чужеземец пытался пробраться в лесную чащу, дабы встретиться с ирийской княжною.

Это не было кривдою – много кто время от времени сюда приходил, чтобы встретиться с нею. Некоторые из этих людей и вовсе княжну хотели убить.

Радмила расслабленно плечи вниз опустила и слабо кивнула, молча показывая, что все услыхала да поняла. Ей поведали это, дабы передала она эту весть всему люду – и местному, и чужому. Дабы дошла молва о том даже до княгини ее родных земель.

– Сын его, Лесному уделу отданный, в нем же и останется – так княжна пожелала.

Боле не говоря ни слова, Трескун развернулся да направился обратно в лес. Остальные Неспящие также вскоре из виду скрылись, оставляя Радмилу наедине с безжизненным трупом и идолом Мокоши.

Пролог – Дивия [часть 3]

Но той ночью, в пору зимнюю, когда метель люто бушевала, человеческий мальчик частью Лесного удела стал, да так и остался в ее избе проживать даже тогда, когда снега сошли да урожайная пора настала. Оттого пробуждение в пустой избе, шестью летами после того мига случившееся, воспоминания все эти всколыхнуло.Дивия помнила день, когда явилась сему миру. В то мгновение она только-только проснулась и ни о чем не думала, помнила лишь свое имя. Лежа на чем-то мягком, безотрывно она глядела вверх, на кору древесную, и тщетно пыталась вспомнить, как оказалась там, в дупле дерева, окруженного густым туманом со всех сторон. Лишь слабый морозный ветерок, пролетавший мимо да решивший в дупло заглянуть, заставил ее поежиться и дернуться от неожиданности. Дивия резко села и уставилась в сторону выхода. Из-за любопытства, овладевшего ею, она подалась вперед и выпала из гнезда, а запутавшись в длинной рубахе – начала барахтаться, все больше и больше пачкая льняную ткань и светлые волосы, слегка отливающие Златом, в вязкой грязи. В те лета часто дождь шел – сильный, словно свою горечь изливающий всему миру, оттого и была подобная грязь везде. То была пора проснувшейся природы. И так Дивия и дальше пыталась бы выпутаться, ежели бы не дума одна, схожая с далеким да отчего-то забытым воспоминанием. Папа. За слово это – оно пыталось проскочить быстро, не задерживаясь надолго, – Дивия в тот день уцепилась. Она вновь замерла да некоторое время так и пролежала в измазанной грязью рубахе, слишком большой для маленького ребенка и промокшей насквозь в некоторых местах. Спустя время, словно вспомнив что-то, Дивия подскочила и замотала головою. по сторонам, хоть что-то надеясь увидать в тумане. Но вокруг не было ничего, кроме большого ветвистого древа – неизвестного, неясного, расплывчатого и окутанного легкой дымкой. Оно разрасталось и становилось все больше и больше прямо у нее на глазах, отчего и дупло вскоре вне досягаемости оказалось. Кого-то, кого Дивия так тщетно выискивала, рядом не было тоже. И вряд ли в те лета она понимала, кого именно ищет. У нее был отец – Дивия это чувствовала и помнила, однако образ его всякий раз из дум ее ускользал. Не возникал ни в мыслях, ни наяву. – Папа? Папа! Дивия не помнила ничего, и даже сама не знала, кто должен был откликнуться на ее зов, но все равно позвала. А затем крикнула еще несколько раз, с собирающимися на глазах слезами и дрожащим голосом. Никто в тот день так и не откликнулся. Она была одна. И таковой оставалась даже тогда, когда перестала рыдать и ступила на земли Лесного удела, споткнувшись о корень, торчащий из земли, да выкатившись из тумана. Лишь с течением времени, становясь взрослее, она начала понимать, кем является ее отец – Родом, ирийским князем мертвых. Да и кем является она сама тоже понимала – ирийской княжною, коя нужна и важна была духам Лесного удела, – и осознала, что, верно, бросили ее в мире людей также, как и люд оставляет в лесу детей собственных. И помнила день, несколько лет назад произошедший. Когда, возвратившись с дубовой поляны в свою избу, увидала внутри нее ребенка человеческого. Дверь, подгоняемая сильным ветром, захлопнулась за ее спиной. Дивия смахнула с лица пряди волос и уставилась на мальчишку. В седых волосах, на руках и на рубахе она увидала кровь. Доросший до шести лет – именно на столько он выглядел, – ребенок съежился в углу и старался не двигаться. Он шмыгал носом и всхлипывал, боязливо косясь в сторону Дивии. В избе веяло морозом, обжигающим кожу – печь уж едва ли не остывала и огонь в ней постепенно угасал, позволяя морозу мгновение за мгновением все больше внутрь пробираться да власть свою здесь устанавливаться, оттого Дивия и могла посочувствовать маленькому человеку, неясно сколько сидящему в остывающей избе. Правда, сочувствие тот же час исчезло да любопытством сменилось. Даже спустя многие лета Дивия о мире, что за пределами леса находился, не ведала ничего, границу опушки никогда не пересекала да ни разу еще не видывала настолько близко людей, подобных этому мальчику. Ребенок был наполнен жизнью, в коей не было места грядущей смерти. Не клубилась над ним темная пелена. Не испытывала Дивия голода первозданного, не желала мальчика сожрать также, как остальных людей, что прежде, в ушедшие времена, в лесу ей повстречались. Никто из люда того больше никогда не вернулся в людское поселение, вместо того каждый из них в Лесном уделе остался да стал его частью. Другие же люди и вовсе ее не видели – первым и последним человеком, увидавшим ее в младые лета, была рябиновая ведунья. О их единственной встрече она оставила записи на бересте, а уж люд, с ведуньей этой знающийся, вскоре на все земли молву о маленькой княжне, из мира мертвых явившейся, разнес. Так Лесной удел и унес жизнь княжича волховского, вместе с князем-отцом явившимся, дабы сжечь духа злого. Дивия особо день тот не помнила, ибо сидела в чаще глухой, подальше от сходящих с ума волкодлаков. Она не встречалась ни с кем из чужеземцев, по весне обратно в свои земли убравшимися. – Кто ты? – моргнув несколько раз, Дивия отогнала от себя оцепенение. Она слегка вперед подалась, разглядывая ребенка да не понимая, откуда взялся тот в ее избе. А тот и дальше продолжал сидеть тихо, словно боясь к себе еще больше ненужного внимания привлечь, лишь едва слышно всхлипывал да носом шмыгал. Покуда она поглядывала на существо диковинное, жизни полное, да мелкими шагами к нему приближалась, по избе строгий голос прокатился: – Родич-то твой, а старый иль новоявленный – это уж сама для себя решай. Дивия замерла на месте резко, более не подходя к ребенку – тот голову вскинул, расширившимися от ужаса очами куда-то ей за спину уставился да пуще прежнего спиною в угол вжался, словно могли безликие кумиры Дрёмы и Края, на полке выше его головы стоящие, от двух духов защитить. Тот самый – второй – дух вскоре поймал цепкий взор совиных глаз, едва Дивия к нему повернулась. Нынче Трескун схож был своим внешним видом на ребенка: вся рубаха его, от коей холодом да морозом веяло, полностью кровью покрылась. Тот же багрянец чужой жизни застыл на длинных бороде да волосах черного цвета, с сединой едва видимой. На мгновение краткое тишина тягучая на горницу опустилась. Дивия взирала на Трескуна молча да задумчиво, не сразу хмуро молвя: – Не может человек братом мне быть. И отскочила от ребенка подальше, с внезапным недовольством на него глянув. Для люда она недругом была. Всякий раз, человека в лесу встречая, чудовищем становилась.

В шестнадцатый день цветня-месяца, в лето одиннадцать тысяч четыреста двадцать третье от Зари Времен, в явный мир прибыла ирийская княжна. В Лесной удел, вновь став его частью, ушел княжич Брячислав.

В шестнадцатый день студня-месяца, в лето одиннадцать тысяч четыреста двадцать третье от Зари Времен, волховский князь Тихомир отправился в велесовы земли, прихватив с собой и жен, и детей, и всяких юношей младых. С собою они везли уголья с Мертвым огнем, что не понравилось духам лесным да речным, а вместе с ними возмутился тому и люд колдовской. Мороз сковывал собою все земли, а природа спала, лишая обе людские стороны звериных обличий.

Ведунья Белава

Ведогорская летопись

Во второй день грудня-месяца, в лето двенадцать тысяч шестьсот двадцатое от Зари Времён, из Рябинового угла в Ведогорье прибыла младая ведунья Радмила.

Ведунья Берислава

Ведогорская летопись

В двенадцатый день изока-месяца, в лето двенадцать тысяч шестьсот двадцать второе от Зари Времён, в лесу пропала старая ведунья Берислава. Радмила осталась единственной ведуньей Мокоши, в Лесном уделе проживающей да его покой охраняющей.

В пятнадцатый день студня-месяца, в лето двенадцать тысяч шестьсот двадцать третье от Зари Времён, в Ведогорье прибыл воевода Мстислав вместе с сыном своим Брячиславом. Ведунья Радмила возвестила миру о кончине воеводы. В Лесном уделе, вновь став его частью, остался Брячислав.

Ведунья Радмила

Ведогорская летопись

1 глава [часть 1]

В девятый день вересня-месяца, в лето двенадцать тысяч шестьсот двадцать девятое от Зари Времен, пришла ранняя метелица. Большая часть урожая пропала, пожранная ею, и наступил голод.

В одиннадцатый день вересня-месяца, в лето двенадцать тысяч шестьсот двадцать девять от Зари Времен, из леса к люду пытался прийти умерший Брячислав. Вскоре он ушел обратно, дабы больше не тревожить мир живых в неположенные месяца.

Ведунья Радмила

Ведогорская летопись

Она умерла из-за тебя.
Это ты виноват.
Это твоя вина.

Отняв взор от чудного зверя, Дивия вновь на лешего взглянула и молвила:Лесной удел спал, ничем и никем не тревожимый. Единственным, что разогнало здешнюю тишину, были чьи-то слова – неясные, прозвучавшие где-то вдалеке да отчего-то знакомые. Дивия вскинула голову, оглядела округу и вновь ее склонила, уставившись на собственные руки. Едва ощутимый мороз холодил кожу и проникал под черную рубаху, украшенную оберегающей и родовой вышивкой. Он не сильно беспокоил Дивию, потому она не обращала на него внимания – вместо того на венке сосредоточилась, стремясь дурные думы от себя отогнать. Тонкие стебельки сплетались друг с другом настолько же легко, насколько легко и рвались. Выплетаемый из веточек да засохших и пожухлых трав и цветов, венок был косым да невзрачным, почти лишенным жизни. Легким движением воткнув в венок маленькую веточку, Дивия медленно, дабы не смять и не испортить, уложила его на голову. Склонившись, она воззрилась на собственное отражение в водной поверхности: чаша была маленькой, делая таковым и отражение. Безжизненные растения, сплетенные в одно целое, не выделялись на светлых, слегка златом отливающих, длинных волосах, однако же прекрасно подчеркивали не токмо их, но и бледное лицо, едва покрасневшие от мороза губы да темно-красные глаза. – Братец твой не рад будет, что ты из его трав лечебных венок сплела. Разлившиеся по округе слова заставили резко выпрямиться. Дивия выглянула из избы и уставилась на лешего, одного из, резко явившегося Лесному уделу шесть лет назад, коего даже сама она редко видывала. Догадывалась она, откуда леший тот взялся, да ни разу не говаривала Стрижу о том. В сию пору он остался единственным лесным ухом, что еще не впал в спячку. В нем, несмотря на схожесть с людьми, чувствовалась дикость природы. На плечи была конская шкура накинута. Подле лешего, став духом, стоял конь, коему шкура та при жизни принадлежала – да только изо лба нынче длинный тонкий отросток торчал, с крупным телом не вяжущийся.

– Нечего было лес покидать. Мертвецам все равно среди люда живого места нет.

– Он тоже живой, пускай и часть Лесного удела, – леший прикрыл глаза да головою слабо покачал, отчего рыжие волосы из стороны в сторону колыхнулись.

От сих слов Дивия губы поджала и отвернулась. Взгляд ее тут же обратился на домового, у печи застывшего. Черная кошачья шкура на его голове заметно истрепалась за долгие лета. Недолгое время Вышгор разглядывал что-то в темном углу, до коего даже льющийся из окна свет не доставал, а после вздрогнул да глаза отвел, уставившись на нее в ответ.

Дивия коротко в тот же самый угол глянула, но, так ничего там и не увидав, вновь в окно выглянула. Лешего, как и коня, боле на прежнем месте не было.

Оглядывая спящий лес, Дивия любопытства ради силилась понять, в кою сторону те ушли. Взор ее скользнул по голым ветвям деревьев. По таким же кустарникам, один из которых еще вчерашним вечером стал жертвой ее нашествия – по весне его дух уж явно ругаться будет, что опять во время зимы она его веточки обломала в нескольких местах да себе умыкнула, дабы венок сплести.

Всю землю за пределами избы-домовины укрыл собою снежный покров, из-под коего все же проглядывала темная твердь. Оттого на промозглой земле одновременно и легко, и трудно было углядеть следы, уходящие вперед, к людскому поселению. Слабый ветер кружил, тихо посвистывая да пытаясь землю твердую потревожить, разбудить, да только попытки его безуспешными оставались.

Пусть и была сия метелица раннею, да все же сильно положенного ей сроку явилась, большую часть духов лесных и речных в резкую спячку заставив впасть. Не успел Лесной удел к ней подготовиться. Зимние души же, несмотря на выпавший снег, еще не проснулись.

Их избы, одна на другую похожие, на четырех столбах стояли. Постройки возвышались над землею также, как и ее собственная. Лесной удел остался без защиты. Без нее же осталась и Дивия. Но куда худшим для нее казалось то, что брат ее названный по утру сбежал.

Отогнав эти думы, Дивия просидела так недолгое время, всматриваясь в даль, укрытую еле заметным туманом. Она не надеялась, что Стриж воротится оттуда, потому собиралась вернуть его сама. За ее спиною, постоянно топая, ходил Вышгор. Домовой более ничего не говорил да делал вид, будто не обращает на нее никакого внимания, однако Дивия чувствовала, как тот поглядывает в ее сторону да внимательно следит, дабы из избы она никуда не улетела.

И продолжалось сие до той поры, покуда в один миг не ухватилась Дивия ладонями за оконную раму. Подавшись вперед, она перегнулась через открытое окно и выпала из него. Златой оберег едва не слетел с шеи, отчего Дивия вскинула руку и крепко сжала его. Ставни, не успевшие ее удержать внутри дома, с громким стуком захлопнулись.

Дивия приземлилась на босые ноги – их в тот же миг обожгла промозглая земля, – присела и тут же оттолкнулась от земли ладонями, поднимаясь. Не обращая внимания на слабость и небольшую боль в ногах, вызванную подобным приземлением, Дивия рванула прочь, дальше от собственной домовины и от лесного поселения, устремляясь в сторону людского города. За ее спиной вновь раздался стук, тут же заглушенный громким визгом:

– СБЕЖАЛА-А.

Вопль Вышгора распространился по всей округе – домовой силился разбудить лесных иль зимних духов, дабы те остановили ее. И даже после того, как Дивия убежала намного дальше, крик продолжал звенеть у нее в ушах и, казалось, преследовал, устремившись вдогонку.

Когда избы-домовины остались далеко позади, а чужой звенящий крик окончательно стих, Дивия остановилась и медленно, с опаскою, оглянулась назад.

Всю округу скрывал негустой туман, из-за коего она не видывала ничего. Но, благо, оттуда не раздавалось сонного рева, не слышались погоня и окрики, ничьи обличья не проступали сквозь марево. Вокруг были лишь покрытые инеем деревья с голыми кронами.

Дивия слабо выдохнула, потерла замерзшие ступни друг о друга да поплелась дальше.

Крупицы снега цеплялись за голую кожу и быстро таяли, оседая на той каплями. Время от времени Дивия останавливась, дабы в очередной раз потереть покрасневшие ноги. И единожды уселась на землю – стараясь не обращать внимания на вмиг намокшую из-за того ткань, очень долго Дивия растирала такими же покрасневшими руками и замерзшими пальцами. Делать это она прекратила тогда, когда вместо людских ног из-под подола стали птичьи лапы, светлыми перышками покрытые, выглядывать.

Оставляя позади птичьи следы, Дивия вскорости дошла до ведовской избы, у коей не было тумана. Она замерла неподалеку, у нескольких деревьев, едва ли не вплотную друг к другу стоящих. Взор ее остановился на двух людях, коих не давали рассмотреть многочисленные маленькие веточки высокого кустарника. Подпрыгнув, Дивия ухватилась руками за крепкую ветку, самую ближайшую к ней, и с трудом на ту вскарабкалась.

Стоило ей это сделать, как она тут же уселась на хладное древо, облепленное едва заметным покровом инея, и воззрилась на чужую избу – ту, о коей столь часто перешептываются лесавки в теплую пору лет. Всякий раз, купаясь с Дивией в речке Скрывне, сказывали они о том, что расположена изба рябиновой ведуньи близко не только к капищам Мокоши да Велеса, но и к людскому поселению.

Изба сия и впрямь почти у самой границы стояла – впервые Дивия видывала, как за голыми ветвями люд снует. Очами, полными любопытства, она рассматривала их, далеких и манящих своею спешкою. Долгим взглядом провожала тех, над чьими головами темная пелена вихрилась – даже несмотря на то, что они, казалось, недалеко от Дивии находились, однако же запахи их до нее не долетали.

Лишь через время она наконец отвела взор, давая тишине леса вновь окутать себя да всю округу. Едва слышные людские голоса вмиг развеялись и унеслись прочь, словно их и не существовало вовсе. Все, что от сих голосов осталось, так это затихающий звон в ушах.

Взор Дивии скользнул к распахнутым ставням и на миг задержался на мальчике и девице, что около окна сидели, привалившись спинами к раме. Девица медленно вышивала что-то, постоянно обернуться порываясь, а мальчик внимательно за ее движениями следил да всякий раз отвлекал ту от попыток наружу выглянуть.

Нахмурившись, Дивия опустила очи ниже и принялась разглядывать не только крупных кур да петухов – все они по двору бегали, будто не чувствуя холода, – но и двух людей, у небольшого да покосившегося заборчика стоящих.

Одной из них была взрослая женщина с деревянной крашеной маской на лице – создавалось впечатление, будто то ее собственное лицо, старческими морщинами испещренное. На голове у незнакомки была потрепанная от времени лосиная шкура, из-под коей выбивались светлые пряди. Толстая коса, через левое плечо перекинутая, от небольшого ветра слегка покачивалась, а через прорези маски, не дающей возможности на чужую красу взглянуть, Дивия с трудом разглядела глаза, чья синева поманила да заставила вперед слабо податься. Лишь осторожность, кою Дивия почти ко всему люду должна была проявлять, вынудила остановиться и не приближаться к женщине.

Стоило ей уставиться на девицу, полубоком стоящую, как тут же дума об осторожности из головы вылетела – Дивия подалась вперед, едва не свалившись с ветви. Острыми когтями она вцепилась в ствол, вызывая у древа еле ощутимую дрожь и слабый, едва уловимый даже ее чутким слухом, треск.

Дивия уставилась красными очами, словно бы светлее да ярче ставшими, на девицу с растрепанными длинными волосами русого цвета, в косу заплетенными. Легкий звон в ушах заглушал людские голоса, не давая услыхать, о чем они спорят.

Треск древа заставил женщину умолкнуть: она резко в сторону Дивии голову повернула и назад отшатнулась, вскорости разглядев ее, сидящую на ветке.

Недовольно глянув на девицу пред собою, рябиновая ведунья вновь что-то молвила да подтолкнула девицу в сторону чащи безмолвной, опосля развернувшись да направившись в избу. Она боле не глядела на девицу, которую отчего-то погнала прочь, вглубь леса.

Некоторая время та молча стояла, взирая на уходящую женщину, и лишь глухой стук двери заставил ее, наконец, двинуться. Вздрогнув, девица спешно отскочила подальше от забора. Ей понадобилось немного времени, дабы обернуться да уставиться на тихую чащу. Она не замечала Дивии и, недолго подумав, направилась вперед, голову вниз опустив.

Дивия проводила ее голодным взором. Сглотнув, она разглядывала темную пелену, скрывающую собою большую часть чужого лица. Та начала разрастаться все больше и больше, а запах – прежде легкий – стал более насыщенным. И тогда Дивия окончательно потеряла контроль над собственным телом.

1 глава [часть 2]

Она пришла в себя лишь тогда, когда в очередной раз впилась зубами в оторванную руку, отчего чужая кровь наполнила рот. Некоторая ее часть успела скатиться по горлу, вызывая слабое удовлетворение в душе. Оно тут же оказалось подавлено взметнувшейся неприязнью к миру и к девице, давеча показавшейся ей на глаза. Дивия с трудом разжала зубы и откинула бледную руку, кровоточащую в нескольких местах, подальше.

Выплюнув оставшуюся во рту кровь, она быстро вытерла губы ладонью и резко повернула голову, уставившись на растерзанное ею тело, лежащее неподалеку. На языке осел кровавый привкус, перемешанный со вкусом плоти, а в голове разом все воспоминания недавние вспыхнули. Дивия не могла их контролировать также, как и себя недавно – одно короткое воспоминание потянуло за собою и все остальные, вырисовывая пред глазами все произошедшее.

Уже тогда, резво соскочив с ветви, Дивия отдала свое тело под нужды тьмы, являющейся ее даром. Все, что она сама успела тогда сделать, так это оправить низ рубахи, а опосля спешно двинулась следом за девицею, все дальше в лесную чащу уходящей.

Поначалу та не ведала, что за нею кто-то следует – вряд ли она сумела бы сразу увидать преследующую ее Дивию, являющуюся часть мира иного, мертвого, а потому неведомую да невидимую до той поры, покуда сама Дивия не решится на глаза ей показаться… И покуда не наступит назначенное мировым пространством время.

Услыхав позади себя шаги, сопровождающиеся треском снега, на короткий миг девица застыла да резко обернулась, уставившись на Дивию.

Дивия не видела ни ее лица, ни того, какие чувства на на нем отразились при виде нее – все собою скрыла темная пелена, к тому времени уж дошедшая до груди. Но чужой страх явился сразу. Вновь развернувшись, девица рванула вперед. Больше она не останавливалась да не оборачивалась, а лишь бежала да бежала, едва ли успевая перепрыгивать через торчащие из земли и снега древесные корни. Дивия же продолжала гнать ее дальше в чащу, отрезала любую возможность развернуться и успеть вернуться к ведовской избе и людскому поселению. В коих, однако, нечисть и без того девицу бы настигла.

Чем скорее Дивия нагоняла убегающую – тем больше теряла контроль уже и над собственным сознанием. Постепенно проваливалась в черноту. Чувствовала, как тело покрывается перьями. Слышала, как тишину осенне-зимнего леса нарушают уже не только шум погони да хриплые выдохи, впереди раздающиеся, но также и тихий треск заговоренной ткани, становящейся единым целым с телом чудовища огромного, на несколько мгновений застывшего в смеси людского да совиного обличиев. Руки вскорости крыльями обратились, а кости трещали, перестраиваясь.

Дивия, уж полностью птицею обернувшаяся, сделала последний рывок в сторону своей жертвы. Запах смерти забился в нос, окутывая собою и вызывая совиный крик. Темная пелена упрямо лезла в глаза да мешала глядеть, как острые когти рвут замерзшее тело, наполненное остатками жизни. Не успевала земля впитывать в себя вытекающую и капающую кровь.

Еще долгое время не обращая внимания на людские сопротивление да крики, вскоре хрипами сменившиеся, Дивия терзала да пожирала девицу, покуда не поглотила ее душу. Лишь после она начала в себя приходить. Прежнее удовольствие окончательно развеялось без тело и тело перестало потряхивать.

Оторвавшись от разглядывания безжизненного тела с разодранными горлом, животом и грудью, Дивия уставилась на собственные руки. Ей не запомнился миг, в который она вновь приняла людское обличие. Кажется, то ближе к концу пира случилось. Ее ладони были полностью заляпаны чужой кровью, что и в рубаху успела впитаться.

Оглядев окружающую местность, Дивия не увидала никого – и это ее порадовало. Лишь тьма продолжала растекаться вокруг нее густой поволокой, но и она вскоре окончательно растворилась.

Дивия вновь обернулась да уставилась на мертвое тело, на шее коего находился серебряный оберег. Являющийся защитою от нечисти, он все же не сберег девицу ни от той самой нечисти, ни от смерти, миром назначенной.

Приподнявшись, Дивия подползла ближе да сорвала оберег с шеи, себе забирая. Оне не рассматривала и не приглядывалась к нему долго, лишь окинула взором быстрым да голову вскинула, уставившись на небо.

День постепенно заканчивался. В лесу намного теплее стало, нежели чем Дивия помнила. Небосвод был пасмурным, как и за день до того, и где-то там, за серыми тучами, духи везли светило небесное. Еще недавно солнечный шар – будто выкованный из чистейшего злата да множеством цепей оплетенный, концы коих тянулись к нескольким саням, являл себя миру. Он катился благодаря усилиям душ, его прямыми воплощениями являющихся.

В сей час же сквозь тучи едва ли его свет, медленно смещающийся в сторону неясной черты, пробивался. Мир постепенно погружался в ночную мглу.

Оторвав взор от небес, Дивия спешно поднялась с земли да глянула в ту сторону, в коей поселение людское располагалось. Стриж уж явно давно сбежал да боле не вернется. Поджав губы, Дивия отвернулась и поплелась вперед, с силою сжав в руке оберег. Ее собственный оберег – златой, незримо связывающий с неизвестной родной землею, – тихо раскачивался из сторону в сторону. Этот же не принадлежал ей, вызывая от того слабые сожаления в душе, да и сотворен был из чистого серебра – металл слегка обжигал кожу, а острые края в ладонь впивались, позволяя не отвлекаться на дурные думы.

Так и дошла Дивия до черты мира. Почти. В отличие от границы, за коей людское поселение начиналось, вынуждая Лесной удел разделять мир людей от земель мертвых, здесь ни шороха не раздавалось, будто округа вся круглыми летами сего места сторонилась.

Густой туман скрывал собою деревья, растущие там, кипящую Смородину-реку да горячий Калинов мост. Он глушил любой шум, который мог бы раздаваться внутри марева и долетать до обитателей Лесного удела.

Именно в том тумане Дивия, будучи маленькой девочкой пяти лет отроду на вид, проснулась в одиночестве. Тогда она слыхала далекие звуки кипящей реки, пущай и не могла ее видеть. Сейчас остались далеко позади, слабо подернутые дымкою прожитых лет.

За тысячу и двести лет ее жизни она много раз сюда возвращалась да вслушивалась, но боле не слышала ничего с той поры, как вышла из тумана. Ее повлек манящий запах умирающего оленя, а опосля около мертвого рогатого зверя ее другие духи увидали. Никто, кроме нее, из тумана так и не вышел. Сама же Дивия черту марева перешагнуть уже не могла – а тот продолжал ее звать, словно находилось там что-то, что нужно ей было.

Не делай он того – и Дивия наверняка бы уж давно из Лесного удела убежала. Ни Трескун, ни другие духи не сумели бы ее остановить – сложно то претворить в жизнь, ежели все они спят.

Острые края оберега в очередной раз больно впились в ладонь, кою она вновь сжала, заставив поморщиться да вздрогнуть. Дивию вмиг вынесло из дум, влекущих ее так и поступить. Приподняв голову, она уставилась на туманную стену, находящуюся пред нею, рассеянным да задумчивым взором. Но уже через мгновение моргнула, словно бы окончательно в настоящий мир вернувшись.

В отличие от прошлых лет, еще до появления Стрижа промелькнувших, на сей раз она не стала пытаться черту перешагнуть. Вместо того Дивия дальше прошла и застыла около дуба высокого, широкого. В детстве он большим ей казался. Таковым он, пожалуй, и был, да только словно бы вытянулся и еще больше стал, чем раньше. Он возвышался над Дивией, словно являясь величественным древесным князем с вечно золотой пышной кроною. На листьях, от ветра шелестящих, поблескивали маленькие крупицы снега, давеча упавшие с небес. Лишь наполовину дуб из туманного марева показывался – другая его часть в плену природной силы находилась, – а на древесной коре лишь одно слово было вырезано – имя:

РОД

Дивия мимолетно глянула на нее, словно бы пытающуюся обозначить собою расположение капища ее отца, а опосля вскарабкалась на высокую толстую ветвь. Она не стала выше подниматься да лазить по дереву, как во младенчестве делала, но постаралась спрятаться средь густой листвы от чужих взоров, коих здесь, однако, быть и вовсе не могло, и повязала стащенный оберег на одну из веточек, раскинувшихся над ее головою в разные стороны.

Веточка, на коей теперь висел заляпанный кровью серебряный оберег, была одной из самых маленьких на дубе – по крайней мере, из тех, которые Дивия видала, – но на деле с молодым деревцем, только вступившим в свою пору жизни и связавшее будущие лета с каким-либо духом, была схожа. Да только не было у одного древа никакого духа – а все же продолжало цвести да жить, вскорости превратившись в древесного великана. Ни разу листва с него не опала, ни разу не видывала Дивия даже намека на гибель дуба.

На ветках его и другие обереги, друг о друга тихо стукающиеся, висели. От ветра покачивались оленьи рога, в нескольких местах засохшей кровью покрытые да к одной из самых крупных веток привязанные – то было первое, что здесь появилось. Рога своей первой добычи Дивия пожелала повесить именно на сем дубе, да с той поры и повадилась сюда таскать все, что так иль иначе каждой ее жертве принадлежало. В основном здесь обереги людские висели, единожды рога оленьи, но также и целые рубахи, к сучьям крепко примотанные, встречались. Шкуры звериные да рваные лоскуты ткани также тут были.

Ежели внимательней к лоскутам приглядываться, то можно было на некоторых из них былую красу вышивки, коей люд свою одежду украшал, углядеть. Сейчас им было то ни к чему, оттого и висели здесь как напоминания.

Маленькие зверьки, также время от времени ее жертвами становящиеся висели здесь целиком, сразу же после смерти нанизанные на острые ветви. Большинство их тел уж давно червями были сожраны и ныне там висели лишь полноценные скелеты.

Раз за разом Дивия оглядывала коллекцию, за столетия жизни собранную. Сидя на широкой крепкой ветки, на кою была способна полностью уместиться, она поджала ноги да прислонилась боком к древу.

Несмотря на стоящий в округе мороз – еще не сильный, но уже достаточно ощутимый, сей дуб был теплым. Дивия, одетая в одну лишь черную рубаху, красными нитями расшитую, и за день замерзшая, воспользовалась сей теплотою. Прислонившись ухом к древесной коре, она вслушалась в тихое дыхание, которое, как ей казалось, внутри дуба раздавалось. И оттого постепенно заснула.

2 глава [часть 1]

Трескун отчего-то вызывал в душе Дивии чувства неясные, опаски полные. Он не явился ей сразу: когда она проснулась да вышла в Лесной удел – Трескун в сезонную спячку впал. Не видя его, да и не зная о его существовании вовсе, Дивия прожила в лесу и весну, и теплую пору, и осень. А после зима пришла: лютая, трескучая, словно убить всех своими морозами стремящаяся также, как и люд чужеземный до Дивии добраться пытался. Словом, пугала ее зима, но вместе с тем и вызывала любопытство детское. Казалась она Дивии суровой, заставляющей природу, что прежде цвела да глаз радовала, застыть за одно мгновение. Уйти временно. Не нравилась Дивии зима, смерть за собою зовущая.

Но лишь из-за этого – да также оттого, что в пору ту Трескун волкодлаков, чьи обличья звериные зимою спали, отогнать помог, – Дивия о страхе своем ничего ему и не молвила. Но беспокойство, в душе поселившееся, деться никуда не могла – оно притупилось, спустя многие лета, друг за другом пролетевшие, слабее стала, однако же до конца так и не истлела.

Потому, утром ранним проснувшись да с дерева – не менее теплого, чем печь в избе, – спустившись, Дивия на месте застыла да округу оглядела. Всего за одну ночь Лесной удел плотным белым покровом укутало, коего вечером вчерашним не было. Зима вновь явилась да вновь завладела миром лесным, в коем Дивия с самого пробуждения проживала.

Снег не сумел проникнуть только на дубовую поляну, на которой Дивия в сей час и находилась.

Тепель эта распространялась от древа, чуть златым светом в лесной тьме светящегося. И жарою, и сиянием дуб привлекал к себе блуждающие огоньки: разноцветные, все они прилетели на поляну да прилипли к коре, перенимая от нее тепло и согреваясь в этом свете. Пускай и являлись они душами, на перерождения не ушедшими после смерти да не способными новые телесные обличья из-за духовной слабости принять, однако холод все еще чувствовали да любые места искали, в коих сберечься от него можно было.

Отведя хмурый взор от них, лопочущих да издающих слова неясные, Дивия вновь вокруг огляделась. Ночь все еще продолжала сковывать собою мир, не желая уступать место солнцу да заре.

На поляне темноту разгоняли тусклый древесный свет да блуждающие огоньки, а за ее пределами – толстый снежный покров. Темные тучи скрывали лунное светило также, как и солнце днем ранее. Отмерев, Дивия наконец прошла к границе, где черная земля резко обрывалась да сменялась хладным снегом.

Не обращая внимания на изморозь, прицепившуюся к босым ступням и растаявшую от тепла кожи, и на землю, и-за влаги прицепившуюся к ногам, Дивия подняла подол рубахи, едва ли не полностью оголяя ноги, и сделала шаг вперед, несильно вздрогнув. Близко находясь к поляне, он постепенно таял, смешиваясь с землей и превращаясь в вязкую грязь.

Несмотря на это, Дивия продолжила подниматься по горке, да по первому времени постоянно в снег некрепкий проваливалась. Оттого ноги ее вскоре замерзли и почернели, облепленные скрывающейся внизу грязью. Них рубахи, вскоре ею отпущенный, промок насквозь и прилип к коже.

Поморщившись от неприятной влаги, Дивия вперед подалась, вскинула руки да уцепилась за белый снег вперед – ту его часть, коя хоть какую-то плотность имела. Так и вскарабкалась наверх. Да тут же низ рубахи одернула, от холодного ветра вздрогнула да спешно к лесной деревушке направилась.

От мороза лютого, все вокруг сковывающего, Дивия вскоре замерзла. К тому времени, как дошла она до поселения – в спешке, мимо деревьев проскакивая, – руки и ноги покраснели. На снегу в нескольких местах остались темные пятна, тянущиеся вслед за нею. Они перестали появляться лишь через время, однако прежнюю чистоту снега Дивия все же испортила – земляными пятнами да следами, что на белом покрове выделялись.

Лесная деревня шумела: ставни каждой избы были распахнуты, а духи зимы нынче по округе неспешно прогуливались да родные земли покидать не торопились. Некоторые из них замечали Дивию да любопытными взглядами провожали.

Добравшись до собственной избы, с большой досадою Дивия воззрилась на сугроб, под коих до самой весны наполовину скрылась дверь. Ей пришлось пройти еще немного под редкими и любопытными взорами зимней нечисти. Она обошла дом да по закрытым ставням ударила покрасневшей ладонью так, чтобы услыхал ее домовой и отворил, внутрь впустил.

Вместо Вышгора, способного домом управлять да хранящим покой двух его обитателей, ставни распахнул Трескун.

Дивия уставилась на того, на некоторое время позабыв о правящем вокруг морозе. Его бороду, за шесть лет ставшую чуть длиннее, тут же принялся трепать ветер.

– Полезай внутрь, чего застыла?

Дивия опустила голову, дабы не встречаться взором с льдистыми глазами, да полезла внутрь избы. Уцепилась за оконную раму и перекинула через нее сперва одну ногу, а опосля и вторую. И уселась, на домового уставившись – тот на полу сидел, привалившись спиною к печи да не шевелясь.

Несколько мгновений Дивия продолжала глядеть на него, недвижимо сидя на окне да не замечая ветра, что слабо дул в спину. Домовой дух не глядел в ее сторону, лишь шептал неясные слова также, как и блуждающие огоньки у огромного дуба, да бросал хмурые взоры на Трескуна.

Дивия вскоре взор от него, за печь спешно юркнувшего, отвела да оглядела горницу, едва ли залитую светом, старающимся через распахнутое окно тянуться. Не сразу она Стрижа увидала, но как только зацепилась за его образ – так сразу и вперилась, внимательно того разглядывая.

Волчья шкура, обычно на голову надетая, нынче по правую руку от Стрижа лежала, отчего можно было увидать серые волосы, большую часть времени скрытые под этой же самой шкурою. Точно там же, на шкуре, лежали колдовской нож – его лезвие было испещрено рунами да едва заметной кровью, белой и красною, – и небольшой кошель с чужеземными, вышитыми на нем нитью, оберегами.

При виде Стрижа у Дивии в голове появилось много волнующих ее вопросов. Она уж открыла уста, дабы скорее их задать, когда ветер внезапно, словно устав ждать, обогнул Дивию и проник внутрь избы. Невидимым и незваным гостем быстро он пронесся по горнице, все горящие лучины погасил да сбежал обратно на улицу, едва не снеся все еще сидящую на окне Дивию, не ожидавшую того. Дабы удержаться и не упасть, она вцепилась острыми когтями в деревянную раму, все же подавшись назад не по собственной воле. Венок слетел с ее головы, пролетел чуть дальше да упал на снег.

Дивия повернулась и с недовольством оценила расстояние, отделяющее ее от венка и не дающее до него дотянуться. Ветер слабо трепал тонкие листочки, сплетенные с веточками воедино, однако не спешил отрывать венок от сугроба и лишь продолжал тихо свистеть – словно бы издевался над нею, шепча бесшумно: «Мое это, не твое».

Вылезать обратно не хотелось – замерзшие ноги покалывало из-за теплоты в избе. Сама пытаться его достать Дивия не решилась, но и Стрижа о том прямо не собиралась – не после того, как использовала его лекарственные травы, с трудом перед зимою собранные, для этого же самого венка.

Косо глянув на Трескуна, уж давно отошедшего в сторону, Дивия слезла с оконной рамы и ступила на теплый пол, по коему из-за распахнутых ставней все же гулял слабый мороз. Вновь воззрившись на Стрижа, сидящего на полу неподалеку от печи, она уж было вновь рот открыла, но молвить ей не дали.

– Оставь его.

Эти слова пронеслись по всей горнице в тот же самое миг, когда за спиною Дивии с громким стуком захлопнулись ставни. Она сильно вздрогнула, едва не подскочила на месте и закашлялась – от неожиданности душа, горящая в груди, разгорелась еще сильней, чем обычно. Дым в грудит скользнул вверх, по горлу, и вмиг заполонил собою рот. Его клубы вырвались изо рта вместе с глухим кашлем. Лишь через время ей удалось унять разгоревшуюся душу.

Дивия резко повернула голову в сторону Трескуна и поморщилась от дымного привкуса, оставшегося во рту. Усевшись за стол, Трескун взирал на нее из-под длинных ледяных волос, постоянно лезущих в глаза, недовольным взором. Все это время молчавший, он заговорил вновь:

– Я не чувствовал тебя ни в лесу, ни в людском поселении. Где ты была?

После сего вопроса Дивия выпрямилась. Не в первый раз после пребывания на дубовой поляне Трескун ее о том спрашивал – он не мог видеть, где находится Дивия, покуда она была там. Оттого ни разу о поляне Дивия никому из них не сказывала, никого туда не водила да никому ее не показывала – считала местом своим тайным.

– Нигде.

Ответив Трескуну, она отвела взор, потерла холодные ладони о черную рубаху и в очередной раз горницу оглядела.

В избе правила тьма. В отличие от Стрижа, еще не привыкшему к резко наступившей темноте, да Трескуна, глядящего на нее лишь из-за знания о том, что она все еще стоит на прежнем месте, Дивия видела хоть что-то благодаря совиному зрению. Однако от цепкого взора, словно бы прожигающего ее насквозь даже в полной мгле, Дивии все же стало не по себе. Трескун словно бы пытался углядеть скрытый ответ, который не способно выведать у нее вот уж несколько столетий.

Деревянный пол тихо скрипнул под ногами Дивии, уверенно сдвинувшейся с места спустя недолгое время. Дабы отвлечься, старой тряпкой, валяющейся на вещевом сундуке, она стерла с ног грязь, а опосля стянула с тела испачканную и промокшую насквозь рубаху. Дивия слабо поежилась, не сильно вздрогнула от скользнувшего по телу мороза и спешно вытащила из вещевого сундука чистую рубаху, быстро натянув ту на себя. Прежняя так и осталась валяться на полу около того же самого сундука, позабытая владелицею, проскочившей к кутному углу и взявшей оттуда чашу с угольями.

Дивия так и не решалась вновь посмотреть на Трескуна, чей внимательный взгляд, казалось, морозил ее намного хуже зимнего ветра за пределами избы. Принявшись ходить от места к месту по всей горнице, подрагивающими пальцами – ими она поворошила горячие уголья, слегка обжегшие ее кожу, – Дивия начала зажигать не до конца прогоревшие, давеча ветром затушенные, лучины друг за другом. Вытаскивая длинные тонкие щепки из светцов, она опускала их в чашу. Не сразу, но каждая из из них вновь зажигалась да начинала тихо потрескивать. Лишь после того Дивия вновь их в светцы вставляла, и постепенно те разогнали небольшими тусклыми огоньками темноту.

На мгновение Дивия глянула вперед, уставившись на Трескуна – тот, как и прежде, с недовольством на нее взирал, – а после отошла да поставила чашу с угольями обратно в кутный угол, скрытый за тканью, в коем также находился вырезанный из дерева кумир безликой птицы – она была раскрашена в черный цвет и украшена многочисленными белыми точками, то большими, то и вовсе едва заметными.

Трескун продолжил наблюдать за Дивией даже тогда, когда она скрыла кутный угол тканью и в несколько шагов проскочила к печи, спешно забравшись на ту. Она наконец перестала волноваться и укуталась в большую медвежью шкуру – одну из многих, сваленных в кучу, – отчего Трескун тихо выдохнул.

– Что ты будешь делать, ежели вернется твой отец? Он вряд ли будет готов увидеть вместо маленького ребенка взрослую девицу.

Посмотрев в его сторону, Дивия увидала, как изо рта зимнего духа едва заметный в полутьме ледяной пар вырвался. Пускай Трескун и являл из себя живое воплощение мороза и зимы, отчего и кожа у него всегда хладной была, но все же не мог противостоять расползающемуся по избе теплу – оттого и растворился в воздухе пар тот почти сразу также, как и иней, на седой бороде осевший. От последнего лишь капельки воды остались, как только ближайшая к нему лучина начинала еще сильнее трещать да ярче становилась.

Дивия не сразу нашла, что молвить ему в ответ, да гадала, к чему сию речь Трескун завел, но все же ответила, еще плотнее в медвежью шкуру укутавшись:

– Я не знаю. Ежели бы я ведала о своем отце хоть что-то – так обязательно бы и сумела точно на вопрос сей ответ дать.

После ее слов Трескун в думы впал ненадолго, а вскорости поморщился от тепла лучины, который на деле вряд ли вообще мог почувствовать, дунул на горящую щепку да с легкостью затушил ее, делая труд Дивии напрасным.

Не дожидаясь, когда она возмутится, Трескун поднялся. Сделав несколько широких шагов, он быстро преодолел большую часть горницы и поднял валяющуюся на полу старую ткань, коей Дивия прежде ноги обтерла. Несколько мгновений он молча на нее взирал, а опосля вылетел из избы.

Подобно ветру морозному, из коего на некую часть он все же состоял, Трескун ударился о ставни, заставляя их затрещать и распахнуться, да и унесся в неясном для Дивии направлении, напоследок молвив:

– До конца снегов да метели из избы носа чтоб не казала.

Эти слова влетели в избу вместе с ветром, снегом да венком, тихо упавшим на пол. Дивия хмуро глянула в сторону ставней, с силою несколько раз ударившихся о деревянную оконную раму, а после слабо вперед подалась. Мимолетно взглянув на венок, она тут же уставилась на Стрижа, испуганно глядящего на окно – ставни его сами собою захлопнулись, воле домового духа подчиняясь. А после и сам Вышгор из-за печи показался – выскочил да принялся без устали сновать по избе, гремя посудою и что-то готовя.

В отличие от Стрижа, спустя недолгое время все же успокоившегося да принявшегося потирать спину, коей о стоящий позади вещевой сундук ударился, Дивия не сразу сумела успокоиться. Она молча да безотрывно на брата младшего продолжала взирать, покуда тот не спросил:

– Ты правда до конца зимы избы покидать не будешь?

– Почем мне знать? – отняв взор от него, Дивия вновь дальше от края печи отодвинулась да оперлась спиною о стену позади себя.

Пущай долгое время после того она лежала, пытаясь заснуть, однако же сделать того так и не сумела – Дрема ни разу так и не попробовала сморить ее, как прежде делала. А потому Дивии оставалось лишь лениво следить за всем, что в избе происходит.

А происходило тут мало чего: в очаге печи тихо потрескивали сгорающие поленья, где-то внизу бухтел Вышгор, недовольный подобным отношением к его дому и его частям – сразу же после начавшихся тихих возмущений ставни захлопнулись.

Последующие пару часов Стриж так и продолжал перебирать свои травы. Правда, постоянно при этом от них отвлекаясь – несколько раз ему приходилось менять лучины. Дивия внимательно глядел за тем, как ее младший брат осторожно убирал прогоревшие до конца щепки из светцев, зажигал новые да вставлял их на место прежних. В чашах с водою, под каждой из лучин стоящих, отражались слабые блики. Огарки медленно сгорающих щепок падали вниз и оседали на дне этих чаш. И всякий после опосля Стриж к лекарственным травам ворачивался, и дальше их из раза в раз перебирая, да в неясные думы свои впал.

В одно мгновение он резко замер, на некоторое время низко голову опустил да вперился взором в травы, в его руках находящиеся. Недолго так Стриж просидел – вскоре наконец вынырнул из раздумий, не сильно вздрогнув, глаза потер да молвил тихо:

– Ежели так и не выйдешь ты зимою из избы, значит мы с тобой и на празднество людское попасть не сумеем?

Услыхавшая эти слова, Дивия в мгновенье о былой злости позабыла, вновь вперед подалась и, выглянув с печи, внимательно на Стрижа уставилась.

– Людское празднество? О чем ты?

Стриж тут же отнял взор от трав да от пола, и с беспокойством взглянул на Дивию, после всего сказанного не собиравшуюся от него отставать.

– Я был у рябиновой ведуньи, она мне и сказала про празднество, – спешно отвернувшись, Стриж собрал с пола травы и аккуратно убрал их в кошель, прежде лежащий на волчьей шкуре. Шкура, как и кошель с колдовским ножом, достались ему от умершего в Лесном уделе отца – так Стриж сказал спустя четыре лета после того, как стал частью леса. Прежде того Дивия не ведала о нем ничего – даже вышивка на чужих рубахах, повторяющаяся из раза в раз, не могла ей ничего о его общине да родных землях рассказать. Ведала она лишь то, что из волчьего племени Стриж происходит.

Вновь нахмурившись, пальцами Дивия вцепилась в темно-бурую шкуру да поджала губы. Умолчав о том, что вчерашним вечером также была у ее избы, где видала и его самого, Дивия молвила:

– Ты в людское поселение шел. Как у ведуньи рябиновой оказался?

– Она меня из леса не выпустила, обратно уволокла да велела люд своим появлением не пугать, – к концу речи своей Стриж сгорбился. Вскоре поднявшись, он прошел к собственному вещевому сундуку и склонился над ним, не поворачиваясь в ее сторону. – Молвила, что ежели я так хочу на людей вновь взглянуть – так могу на празднество явиться, когда границы миров зыбкими станут.

Услыхав его речь, тихую даже для нее, Дивия поджала губы и вернулась на прежнее местою. С ее уст сорвались слова резкие, обиды полные:

– Тогда не пойдем мы на людское празднество. В избе будем сидеть, покуда снега не сойдут.

Она не хотела ни люд увидать, ни на прзднестве их побывать.

Но опосля любопытство сильней оказалось.

2 глава [часть 2]

Очень быстро Дивия о наказе позабыла, не послушала домового. Но чем ближе после того Дивия и Стриж к людской границе подбирались, тем беспокойней у нее на душе становилось.

К празднеству они заблаговременно готовиться начали: у обоих от общин шкуры были, да осталось маски вырезать, кои прежде они ни разу не делали. Оттого и маски кривые да косые вышли – совиная у Дивии да волчья, под стать шкуре на голове, у Стрижа.

Оттого не могло обойтись без шуток от домового. Высунув голову из-за печи да увидав совиную маску и шкуру медвежью, Дивией надетые, хозяин дома тихо молвил что-то про совомедведицу, а после захихикал. Больше трех месяцв прятала Дивия в вещевом сундуке и то, и другое, боясь, что в любое мгновение Трескун воротится да маску увидит.

Сейчас же Дивия была одета теплей, чем месяцами ранее, однако все равно ей казалось, что под кожух пробирается морозный весенний ветерок. Может, так оно и было. Точно понять того она не могла, продолжая вышагивать вперед и следуя за Стрижом.

Подрагивающими пальцами Дивия то сжимала, то разжимала низ теплого кожуха. Раз за разгом беглым взором оглядывала округу, словно вот-вот – да и появится кто-либо из духов зимних, уведет их обратно в чащу, где еще снега лежали. Однако никто так и не появлялся, будто и вовсе никого их побег из Лесного удела не беспокоил. Но беспокоил Дивию. Продолжал беспокоить также, как и давний уход Трескуна, за последние месяцы так и не возвратившегося.

Несколько раз Дивия поправила медвежью шкуру, надетую на голову, точно также, как и Стриж всякий раз шкуру волчью придерживал, да порывалась сорвать деревянную маску, скрывающую лицо и не дающую толком за округою следить. Но стоило Стрижу назад оглянуться, как Дивия тут же резко отнимала пальцы от непривычной для себя вещицы, опускала руку да быстро вытирала и без того чистую ладонь о рубаху, силясь поскорее стереть с кончиков пальцев ощущение древесной маски. А опосля Стрижа нагоняла, от коего намеренно каждый раз отставала.

Стриж ни о чем ее не спрашивал и делал вид, будто не замечает всего этого, но стоило ему в очередной раз на ровном месте запнуться да назад обернуться, как в голубых глазах, сквозь вырезы в маске виднеющиеся, появлялось такое же беспокойство, кое и внутри Дивии засело. Правда, было оно все же чуть иного толка.

Отворачиваясь же от нее, вновь устремляя взгляд в ту сторону, где людское поселение находилось, Стриж словно бы внутри загорался – выпрямлялся, спешно вышагивать начинал, очи щурил.

Дивия взирала на все это, идя по левую руку от него да косо на младшего брата поглядывая. Дабы не портить ему день жданный – как могла отогнала она от себя переживания пустые.

«Никто из люда меня не узнает, ибо никто из них меня не видывал» – несколько раз эта мысль в голове промелькнула, успокаивая Дивию. То правдаю было – не видывал ее никто. У девиц нечистых, коих изредка за нее по неведению из-за волос светлых принимали, глаза другими не были, не темно-красными, как у нее. От того Дивия плечи с выдохом опустила, да и пошла уж более уверенным шагом вперед.

Со временем из-за голых древесных ветвей яркие огни пробились, а в влздухе людские голоса зазвенели также, как и месяцами ранее, когда удалось ей к границе сбежать да впервые на людей настолько близко взглянуть, насколько в тот день она вообще могла. Сейчас они были еще ближе, чем в прошлый раз.

На краткое мгновение застыла Дивия на одном месте, словно в землю по ноги вкопанная. Тщательно она вслушивалась в долетающих до них шум. С трудом в голосах и звуках различных, очень быстро в один звон слившихся, веселье да радость различала.

От пестрых цветов и движений быстрых, впереди мелькающих, вскорости очи заболели. Не сильно вздрогнув, Дивия сняла маску, протерла глаза и надела ее вновь. Опосля только в глазах рябить перестало, позволяя воззриться на все нормальным взглядом.

Не сдвигаясь с места, Дивия окидывала цепким взором людей, занятых… Неясно чем. В отличие от чащи лсеной – в коей пускай и игры да пляски нечистых духов были, но все же тишина да спокойствие правили, – земли людские шумными да бурными оказались.

Дивия покосилась на Стрижа, точно также застывшего. Тот, казалось, дышать перестал – настолько редкими вдохи да выдохи его были. Оттого перепугалась Дивия да перестала обращать взор на люд веселящийся: сама дышать едва не перестала, руками за рукав чужого кожуха резко ухватилась, внимание брата на себя перетянуть силясь. С трудом ей то удалось.

Стриж вздрогнул и медленно голову повернул. Взор его настолько пристыженным был, словно сделал он что-то, чего не должен был, и сие только усилило ее беспокойство. Дивия так и продолжала стоять, в его рукав вцепившись.

Будто все же придя в себя, Стриж дернулся, из хватки ее вырвался да отвернулся поспешно, вновь взгляд в людей впперив. Дивия поджала губы, хмурым взором Стрижа окинула, опосля молвив:

– Ты часть Лесного удела, среди люда тебе нечего делать. После празднества мы возвратимся обратно.

Стриж не ответил. Сперва несколько раз качнулся, словно слова ее обдумывая, а после округу быстрым взором окинул. Вскоре ухватившись за ее рукав, Стриж слабо потянул Дивию в сторону людского поселения. На мгновение он вновь обернулся, беспокойно глянув на нее, да тут же обратно отвернулся.

Коснувшись мира людей да ступив на чуждую землю, Дивия застыла около деревьев. И ежели люд какой ее замечал – Дивия о том боле не думала, куда больше ее странные ощущения волновали: чего-то доселе незнакомого, людской радости, со всех сторон льющейся. Вздрогнув, она вскорости на Стрижа уставилась, терпеливо на нее глядящего, и окончательно о беспокойстве позабыть постаралась, позволив людскому миру себя поглотить.

Не сразу она поняла, когда именно далеко от леса темного ушла, едва не позабыв о Стриже – тот следом направился, с трудом поспевая за нею. Быстро глянув на него да следом потянув, дабы не потерять в людском мире, Дивия тут же отвернулась. Мысли в ее голове скакали, не задерживаясь надолго, и заставляли чувствовать нависшее беспокойство. Время словно замедлилось, покуда она, спешно идя вглубь поселения, влилась в людской поток и стала его частью.

Она находилась на чужой, людской, земле, где каждый видел ее, и, на доли мгновений в себя приходя, не могла не замечать, как вокруг все больше взоров, на нее устремленных, становилось – все они были опаски да любопытства полны. Тогда останавливалась и разглядывала людей, скрывающих лица за масками да шкурами звериными. Не видывала Дивия ни у одного человека пелены темной. Не чувствовала голода обычного, что заставлял рассудок терять и людей убивать.

Взор ее все чаще за людей цеплялся. Со странным удивлением в душе Дивия думала о том, насколько те полными сил оказались, насколько быстрыми были, тогда как под кронами Лесного удела лесавки об их медлительности говаривали, хихикали да всячески подшучивали, в чащу лесную люд заводя да блуждать часами заставляя.

Отвлекаясь на думы эти, не успевала Дивия за людскими движениями уследить. Когда в себя приходила – ошеломленно за ними наблюдала. Оттого Дивия и Стриж, в рукав ее рубахи крепко вцепившийся, едва ли не падали каждый раз – люди, весельем собственным увлеченные, задевали их, толкали случайно, да тут же дальше в пляс пускались, даже не углядев собственного дела. Толпа людская, радостью да весельем захваченная, с рекою бурною, лесною, схожа была.

Но сколь долго бы не длилось все это, да только развеялось марево за один миг, когда в очередной раз Дивия назад дернулась, избегая внезапно подскочившего к ней человека, да и врезалась в кого-то, позади нее стоящего.

Резво вперед отскочив да развернувшись, Дивия уставилась на знакомую женщину. И продолжала глядеть на нее после после того, как та и сама вздрогнула, на несколько шагов назад отошла, словно боясь Дивию, да оглядела взором пристальным, внимательным. Одетая в богатую одежду, узорчатой вышивкой расшитую – в ней угадывались ягоды, деревья и кошки, – женщина скрывала лицо за рысиною маскою.

Поглядев на Дивию, рябиновая ведунья на землю уставилась да руки друг о друга потерла, словно не ведая, что дальше ей делать надобно.

Лишь через время она вновь на Дивию воззрилась. Осторожно и медленно сделав несколько шагов вперед, ведунья к ней приблизилась, за руку ухватилась да прочь потянула от толпы, молвив:

– Князь ведогорский с тобой встречи желает, княжна, – ведунья замолчала, а опосля взгляд ее дальше скользнул, за спину Дивии.

Услыхав, как та княжною ее нарекла, Дивия хмуро глянула на женщину. Несколько раз она вдохнула и выдохнула обеспокоенно, опосля на Стрижа, за ее спиною стоящего, воззрившись: тот глянул на Дивию исподлобья виновато, вновь в ее рукав вцепился да на землю уставился.

Дивия глянула на людскую толпу, косящуюся в их сторону, да не стала противиться – пошла незнамо куда следом за рябиновой ведуньей вместе со Стрижом. Не глядя боле на последнего, Дивия продолжала разглядывать женщину, внешне казавшуюся чуть старше нее: взор ее изредка в их сторону устремлялся, стоило ведунье замереть да назад оглянуться. Да только на деле, как вскорости поняла Дивия, та мимо них глядела – окидывала округу взором, словно боялась, что кто-то следом увяжется, – и не обращала внимания на то, что Дивия взирает на нее пристально.

– Как звать тебя?

В полу тишине, что правила вокруг все то время, покуда продолжали они куда-то идти, ее голос раздался настолько нежданно, что ведунья вздрогнула да в очередной раз назад оглянулась, испуганно уставившись на Дивию через вырезы маски. Лишь через время, успокоившись, она ответила:

– В родных землях до обряда посвящения меня кликаю Неславою.

– Неславою? – думая о том, настоящее ли то имя, Дивия вперед посмотрела – пред ними предстали ворота высокие, по бокам от коих две вежи стояли.

Перед ними Неслава резко остановилась, заставляя то же самое сделать и Дивию со Стрижом. С обеих веж глянули гридни княжеские – видывала Дивию снизу, как те прищурились, пытаясь в темноте полной разглядеть, кто явился к воротам днешнего града. Словно давая им ответ на то, Неслава запела внезапно:

Ой, пришла она, поратонька, ночь кровавая-багровая,
Не с добром иль злом я своих гостинцев к вам привела.
Не с добром иль злом, а с великим счастием, силою нечистою..

Слова те показались Дивии громкими и заставили ее слабо поморщиться. На деле же они тихими были, осторожными, но все равно гридни их услыхали – некоторое время они продолжали глядеть на замолчавшую Неславу, словно обдумывая спетые ею слова, а после взоры мимолетные, страха полные, на Дивию обратили и поспешно из поля очей скрылись.

Ворота, прежде закрытые, начали отворяться – оттого Дивия вперед подалась, с любопытством сквозь постепенно увеличивающийся зазор всматриваясь, – да так и остались распахнутыми даже опосля того, как троица мимо них прошла и внутри укрепления оказалась. Лишь слегка гридни их прикрыли, все же оставляя тонкую полосу виднеющейся. Оглянувшись назад, Дивия на миг на месте замерла – углядела серебряные обереги, коими воротами изнутри были увешаны. Беспокойство, прежде утихнувшее, вернулось вновь. Обратно ее в лес, место тихое да безопасное, нитями невидимыми потянуло.

Отвернувшись от них да округу оглядев, Дивия тот же час к шуму вокруг прислушалась: веселые песни, позади оставшиеся, все еще долетали до них, однако же постепенно их другие вытесняли, впереди раздающиеся да с каждым последующим шагом все громче становящиеся.