Адель Малия
Осколки наших чувств

Часть 1: Осколки. Глава 1: Огонь у порога

Стекло — твердая жидкость. Отец рассказывал мне это, когда я была маленькой, укутавшись в одеяло с выцветшими шотландскими замками. Я зажмуривалась и представляла себе целые реки света, застывшие в причудливых формах рам и зеркал. Теперь я знала другую правду: стекло — это застывшая боль. Оно помнит. Помнит каждое неосторожное прикосновение, каждую трещину, рожденную гневом или отчаянием, каждый взгляд, полный ненависти или любви. Моя работа — залечивать эти раны, зная, что шрамы все равно останутся.

***

Холод в мастерской пробирался сквозь щели в рассохшихся рамах, впитывался в кисти, стоявшие в жестяных банках, смешивался с едким запахом скипидара, антисептика и моего немого страха. Я вдохнула, и легкие обожгла ледяная сырость, пахнущая плесенью и старыми камнями этого лондонского переулка, куда солнце заглядывало лишь на пару часов в день. Мои пальцы, шершавые от химикатов и усеянные сетью мелких порезов, дрожали, пытаясь уложить на место крошечный осколок зеркала XVIII века.

«Жемчужина на заказ для важной клиентки, которая не жалеет денег», — бурчал в трубку посредник, чье лицо я едва помнила.

Важная клиентка в своем особняке в Челси никогда не узнает, что истинная цена этой работы — не его внушительный чек, а пачка замороженных пельменей, буханка черствого хлеба и три дня зыбкого спокойствия, купленные ценой бессонных ночей и сведенной от напряжения шеи.

Я отложила пинцет, потянулась, и мои позвонки хрустнули, словно переламываемые сухие ветки. Взгляд, помимо воли, упал на грязно-белый конверт, лежащий на краю стола. Не нужно было его вскрывать. Я знала наизусть каждую уродливую цифру и каждое слово. Я помнила каждый вздох, каждую паузу в том унизительном телефонном разговоре. Долги отца. Его «бизнес», его «невезуха», его «последний шанс», который всегда оказывался первой ступенью в новую яму. И его голос, пропахший перегаром и дешевым виски, голос, который когда-то читал мне сказки:

«Лира, детка, ты же не дашь им меня убить? Они не шутят, ты должна понять. Они не шутят».

Нет, папа. Они не шутят. Их шутки пахнут бензином и выбитыми зубами. А я уже не знала, как спасать тебя и как спасать себя.

За окном, в кромешной тьме лондонского тумана, что-то двинулось. Неясная тень, скользнувшая по мокрой мостовой. Я замерла, слушая, как собственное сердце колотится где-то в горле. Просто кошка. Или ветер, гоняющий по переулку обрывки газет и пустые пачки из-под сигарет. Всегда просто кошка. Всегда просто ветер. Пока однажды не станет кем-то другим. Пока однажды тень не обретет форму и голос.

Они пришли ровно в девять вечера. Это был глухой удар кулаком по двери, от которого с полки над моей головой со звоном свалилась и разбилась вдребезги старая склянка с льняным маслом. Золотистая лужица медленно растеклась по грязному полу, и сладковато-горький запах миндаля вдруг смешался со смрадом моего ужаса.

— Маррэй! Открывай! Вежливость кончилась! — прорычал голос за дверью.

Я не дышала, прижавшись спиной к кирпичной стене. Может, уйдут. Может, решат, что никого нет, что я исчезла или испарилась, как туман над Темзой.

— Лира! — крикнул другой голос. — Мы знаем, что ты там. Выходи, поговорим. Не будем портить твое... имущество.

Последнее слово он произнес с издевательской усмешкой. Они знали, что у меня нет имущества. Только старые зеркала, которые я пыталась вернуть к жизни, и долги, которые медленно, но верно возвращали меня к небытию.

Я сделала шаг, оторвавшись от стены, потом другой. Рука сама потянулась к щеколде, движимая древним инстинктом — лучше встретить опасность лицом к лицу, чем ждать, пока она выломает дверь. Я открыла, и туман ворвался в мастерскую, неся с собой запах мокрого асфальта и гниющей листвы. Их было двое. Один — крупный, с бычьей шеей, втиснутой в воротник кожаной куртки, и крошечными, свиными глазками, блестящими в свете, падающем из комнаты. Второй — тощий, в дорогом, но безвкусном пальто, с лицом бухгалтера, пришедшего объявить о банкротстве, и лицом, на котором не читалось ничего, кроме легкой скуки.

— Ну что, красавица? — Бычья шея осклабился, обнажив желтые и неровные зубы. — Готовишь сюрприз для нашего босса? Или опять возишься насчет сроков?

— У меня есть часть, — прохрипела я. — К концу недели, я обещаю, будет все.

— Конец недели? — переспросил Бухгалтер. Он достал из кармана тонкую сигарету, не спеша прикурил, прикрыв ладонью пламя зажигалки. Едкий дым щекотал мои ноздри, вызывая приступ тошноты.

— Видишь ли, у нас горят сроки. А когда у нас горят сроки... — Он медленно повернулся, его взгляд скользнул через узкую улицу и уставился на фасад заброшенного магазина «Счастливые дни», уже много лет стоящего с заколоченными гнилыми досками окнами — уродливый памятник чьему-то разбитому бизнесу и несбывшимся мечтам. — ...у нас начинает гореть и все остальное.

Он коротко кивнул своему напарнику. Тот, не меняясь в лице, достал из-за пазухи бутылку из-под пива, наполненную буро-желтой жидкостью, сунул в горлышко тряпку. Еще один щелчок зажигалки. Огонек дрогнул на ветру и коснулся промасленной ткани.

Нет. Только не это.

— Стой! — крикнула я, но мой голос утонул в свисте ветра.

Бутыль, описав короткую дугу, влетела в одно из окон магазина. Тишину ночи разорвал глухой хлопок, и оставшиеся стекла выбило ударной волны, рассыпав по тротуару хрустальным дождем. Огонь лизнул закопченные кирпичные стены, пополз вверх по деревянным балкам, с треском пожирая простоявшую десятилетия древесину. Через десять минут свет пламени осветил переулок адским заревом, отбрасывая на стены гигантские тени.

Я стояла на пороге, не в силах пошевелиться или отвести взгляд. Я чувствовала, как жар, волнами исходящий от пожара, опаляет кожу моего лица, сушит слезы, которые еще не успели выкатиться из глаз. Я понимала, что это не просто слезы от едкого дыма, плывущего к мне через улицу. Это были слезы бессилия. Я была песчинкой, которую вот-вот сметет ураган, вызванный чужими пороками.

— Это было последнее предупреждение, Лира, — голос Бухгалтера прозвучал прямо у моего уха, заставив меня вздрогнуть. Я даже не заметила, как он подошел так близко. — Следующий раз — твоя мастерская. С тобой внутри. Со всеми твоими... зеркальцами. Поняла?

Они ушли, не оглядываясь, а их фигуры растворились в клубящемся тумане так же бесшумно, как и появились. Я осталась одна. Передо мной пылали «Счастливые дни». Искры взвивались в черное небо, смешиваясь с моими слезами. Где-то вдалибзавыла сирена, но звук ее был слабым и безнадежным. Время вышло. Бежать было некуда. Спасать было некого. Даже отца, чьи долги привели меня к этому порогу, я уже не могла представить себе ясно.

Я сползла по косяку двери на порог, уткнувшись лицом в колени. Ткань джинсов быстро стала мокрой от слез. Я сжалась в комок, пытаясь стать меньше. Казалось, что я была ребенком, которого оставили одного в темной комнате, и от этого ребенка теперь требовалось принять взрослое решение.

И сквозь этот треск огня, шипение горящего дерева, сквозь собственное рыдание и вой сирены, я уловила другой звук. Плавный, почти бесшумный, не принадлежащий этому хаосу. Шорох шин по мокрому асфальту. Звук дорогого двигателя.

Я медленно подняла голову. Сквозь пелену слез, застилавшую взгляд, сквозь колеблющуюся завесу дыма и чада, я увидела черный, отполированный до зеркального блеска автомобиль, чьи плавные линии казались инородным телом в этом убогом переулке. Он остановился по другую сторону пылающей улицы.

Задняя дверь открылась, и из машины вышел мужчина. Его пепельно-белые, почти платиновые волосы казались отлитыми из серебра в отсветах безумного пожара. Его внимание было всецело поглощено огнем. Он стоял неподвижно и наблюдал, а руки засунул в карманы брюк.

И в этот миг я с пугающей ясностью поняла — моя старая жизнь, с ее страхами, долгами и жалкими попытками выжить, сгорела дотла, обратившись в пепел «Счастливых дней». Я сидела на холодном камне порога и смотрела, как горит здание напротив. В голове проносились обрывки воспоминаний — первый раз, когда они пришли, всего три месяца назад. Тогда они просто оставили записку в щели двери. Аккуратно сложенный листок с цифрами, которые казались нереальными и выдуманными. Я тогда еще думала, что смогу что-то исправить, договориться, найти деньги. Наивная дура.

Отец в последний раз звонил неделю назад. Голос у него был странный и отрешенный, будто он говорил уже из другого мира.

«Лира, — говорил он, и в трубке слышался присвист его дыхания, — если что... я не хотел».

Потом гудки. И больше он не отвечал. Я обзвонила все больницы, морги, даже участки. Ничего. Он просто исчез, оставив мне свои долги как прощальный подарок или как последнее доказательство своей неудавшейся жизни.

В мастерской стало жарко от близкого огня, но я продолжала сидеть, прижавшись к двери. Мои инструменты, которые никогда не предавали, лежали на столе. Стамески, кисти, банки с химикатами. Все, что осталось от того времени, когда утром я просыпалась с мыслями о работе, а не о долгах.

На полке у окна стояла старая фотография в простой деревянной рамке — мне лет десять, отец еще трезвый, улыбается, а глаза у него живые. Мы в его старой мастерской на окраине Эдинбурга, он учит меня отличать венецианское стекло от муранского.

«Смотри, дочка, — говорил он, поворачивая к свету изящный бокал, — вот здесь видишь эти крошечные пузырьки? Это как отпечатки пальцев мастера. Подделать невозможно».

Теперь эти пальцы тряслись от похмелья, а пузырьки в стекле напоминали мне о том, что все хорошее когда-то кончается. Что доверие — такая же хрупкая вещь, как и стекло.

Я наконец поднялась и отошла глубже в помещение, к рабочему столу. Рука сама потянулась к незаконченному зеркалу. Всего пару часов назад его реставрация казалась мне важным делом. Теперь это было просто куском стекла и металла. Как и я — просто человеком, которого загнали в угол.

Я подошла к окну и раздвинула занавеску. Пожарные уже расправляли рукава, но было видно — здание не спасти. Как и мою старую жизнь. Незнакомец все так же стоял у своей машины. Он достал телефон, что-то коротко продиктовал, не сводя глаз с пламени. Его поза была неестественно статичной, но в этой статичности чувствовалась скрытая энергия, как у хищника перед прыжком.

И тогда он повернул голову и посмотрел прямо на меня. Через всю ширину улицы, сквозь дым и танцующие языки огня. Его взгляд был таким пронзительным, что я инстинктивно отшатнулась от окна. Сердце заколотилось с новой силой. Кто он? Зачем приехал?

Может, новый кредитор, следующий в очереди? Или тот, кому отец должен больше всех, тот, чье имя никогда не называлось вслух?

Собравшись с духом, я снова выглянула. Он все так же смотрел на мою мастерскую, не двигаясь. Потом, очень медленно, поднял руку и поманил меня пальцем. Инстинктивно я покачала головой «нет». Он безжизненно улыбнулся и сделал шаг вперед, начиная пересекать улицу, направляясь к моей стороне.

Дым от пожара становился все гуще. Я закрыла лицо руками, пытаясь отдышаться и прогнать панику. Когда снова открыла глаза, он уже стоял на пороге моей мастерской, заполнив собой весь дверной проем. Высокий, под два метра, в идеально сидящем костюме, он казался существом из другого мира, занесенным сюда случайным вихрем. Его платиновые волосы лежали безупречными прядями, несмотря на дым и ветер, а ярко-голубые, почти светящиеся глаза отражали танцующие языки пламени, но в них самих не было ни тепла, ни жизни. Только лед. Лед, который, казалось, был холоднее самого лондонского тумана.

Он переступил порог, заполнив собой все пространство мастерской, и замер. Гул пожара, треск дерева, далекие сирены — все это смолкло, поглощенное безмолвной громадой его присутствия.

Он стоял спиной к адскому зареву, а отблески пламени цеплялись за острые скулы, за прядки волос, но не могли согреть лед его глаз. Он просто смотрел. Смотрел на всю мою жалкую, разбитую жизнь, выставленную тут как на витрине.

И в этой тишине, под этим тяжелым взглядом, горел не только магазин напротив. Догорали последние остатки надежды. Тлели иллюзии, что можно что-то исправить, договориться или убежать.

Сейчас я чувствовала, как рушатся стены моего маленького и хрупкого мира. Как трескается и рассыпается в пыль почва под ногами.

И поняла: огонь у порога был лишь началом. Настоящее пламя только что вошло в мою жизнь. И теперь ему некуда было деваться, кроме как внутрь.

Если вам понравилась глава и вы ждете продолжения — подписывайтесь на мой телеграм-канал: Адель Малия | автор. А ещё там много информации о других книгах, арты и расписание выхода глав❤️

Глава 2: Предложение Дьявола

Он переступил порог, и воздух в мастерской изменился. Я замерла, почувствовав, как поджилки слабеют, а сердце начинает колотиться с такой силой, что его удары отдавались в ушах глухим стуком. Я стояла, прижавшись спиной к кирпичной кладке, и пыталась дышать поверхностно, чтобы не выдать свой животный страх.

Он остановился в двух шагах от меня, а его взгляд без всякой спешки совершал обход моей мастерской. Он скользнул по заставленным банками и склянками полкам, по кистям, торчащим из жестяных банок, по разводам старых пятен на деревянном полу. Он задержался на рабочем столе, где под лампой лежало незаконченное зеркало в серебряной оправе.

Потом его взгляд вернулся ко мне. Мужчина прошелся по моему лицу, задержался на запекшихся следах от слез, на покрасневших веках, на губах, которые я бессознательно кусала до крови. Он опустился ниже — на мой растянутый серый свитер с потертыми локтями, на джинсы, испачканные краской и клеем, на ноги, вжавшиеся в пол.

Тишина между нами растягивалась. Я слышала, как с улицы доносится приглушенный гул — крики пожарных, шипение воды, треск рушащихся балок. Но здесь, внутри, было тихо. Слишком тихо. Я боялась пошевельнуться, боялась издать звук, который разобьет эту хрупкую паузу и спровоцирует… что? Я не знала.

— Лира Маррэй, — наконец произнес он.

Я смогла лишь кивнуть. Горло сжалось так туго, что даже дыхание стало болезненным.

— Меня зовут Кай Ардерн. Я пришел обсудить твое положение.

Мое положение. Истерическая усмешка подкатила к горлу. Мое положение было настолько очевидным, что обсуждать в нем было нечего. Я стояла в своей мастерской, пахнущей страхом и разбитой склянкой льняного масла, а напротив горели последние остатки какого-то подобия безопасности.

— Вы с ними? — выдавила я наконец. — Следующий кредитор в списке? Если да, то вы опоздали. Они уже все забрали. Даже надежду. Осталось только это. — Я махнула рукой, указывая на хаос вокруг. — И я. Но, думаю, я вас не интересую.

Уголки его губ дрогнули. Это было настолько мимолетное движение, что я могла принять его за игру света от пожара. Но нет — это была тень реакции. Скорее, нечто вроде беззвучного вздоха, проявившегося на его безупречном лице.

— Я не коллектор. Угрозы, поджоги… Это для тех, кто мыслит категориями собачьей свалки: гавкни громче, отними кость. Примитивно и шумно.

— А вы? — вырвалось у меня. — Вы что предлагаете? Красивый гроб вместо ямы?

Уголки его губ дрогнули, будто его слегка кольнула моя грубость.

— Я предлагаю отменить приговор. Но для этого нужно выйти из той системы, где он вообще выносится. Твоя старая система, Лира, — это и есть твой смертный приговор. Она тебя уже почти перемолола.

Он сделал шаг вперед, и я инстинктивно отпрянула. От него пахло — и это было так неожиданно, что на секунду отвлекло меня от страха. Он пахнул морозным воздухом высокогорья и чистотой. Пахнул кожей дорогого автомобильного салона, обработанной воском.

— Я знаю об Элларде Маррэе всё. Хронологию его падений. Масштаб последней, роковой авантюры, — он заговорил тихо, но каждое слово падало с весом гирьки. — Тридцать семь тысяч основного долга. Проценты Липпера, которые удваивают сумму каждый месяц. У тебя нет активов. Твой доход — капля в море этих процентов.

Он посмотрел на меня так, будто видел насквозь мой страх, пустые счета и бессонные ночи.

— Для банка ты — не клиент. Ты — мусор на их пороге. А для Липпера… — Кай сделал едва заметную паузу, давая мне самой додумать. — Для Липпера ты расходный материал. Ты исчерпана, Лира. И он выжмет из тебя последнее, а оболочку выбросит. Как всегда.

— Он не хотел… — начала я по глупой, детской привычке — защищать того, кто уже давно перестал быть тем отцом, которого я помнила.

— Намерения, — мягко перебил он, — это валюта, которая ничего не стоит в мире, где правят факты и цифры. Факты таковы: тридцать семь тысяч фунтов стерлингов основного долга. Проценты, начисляемые Гордоном Липпером — это имя человека которому должен твой отец, а точнее уже ты. Твой доход нестабилен и не покрывает даже процентов. Статистическая вероятность того, что ты когда-либо выберешься из этой долговой ямы, стремится к нулю.

— Зачем… зачем вы мне все это говорите? Чтобы я окончательно поняла, как глубоко я закопала себя? Я и так это знаю. Я чувствую это каждую секунду. Я вижу эти цифры, когда закрываю глаза. Вы думаете, мне нужно напоминание?

Он молчал секунду, а его ледяные глаза изучали мое лицо. Казалось, он впитывает каждую морщинку страха, каждую дрожь, каждый признак распада.

— Я говорю это, — произнес он наконец, — чтобы ты осознала: твоя старая система координат разрушена. Правила, по которым ты пыталась играть, больше не действуют. Ты находишься за пределами всех обычных решений и теперь у тебя есть два пути. Первый — продолжать падать, пока не достигнешь дна, которое для таких, как Липпер, всегда оказывается могилой. Второй… принять новое правило. Моё правило.

Он снял с правой руки тонкую черную кожаную перчатку и продолжил:

— Ваш посредник мистер Элдридж. Человек болтливый, если найти правильный ключ. И безмерно гордый «своими» мастерами. Он показывал фотографии работ. В частности, те заказные пасхальные яйца Фаберже для анонима. И зеркало леди Хестер.

Я онемела. То самое зеркало, над которым я билась три недели, пытаясь вернуть ему не блеск, а само настроение утраченного утра — мягкий свет, который оно должно было ловить в будуаре XVIII века. Об этом я, конечно же, не писала в отчете. Это было моей чудаковатой целью.

Кай медленно перевел взгляд с инструментов на меня.

— Он сказал: «Она не чинит, она воскрешает». Мне требуется именно твой… специфический взгляд на вещи. Ты работаешь не со стеклом. Ты работаешь с его памятью. Именно такой подход мне и нужен.

Во мне, сквозь толщу страха, что-то дрогнуло.

— Для чего? — спросила я, и голос мой обрел хрипловатую твердость. — Что нужно реставрировать?

— Нечто утраченное, — ответил он уклончиво, и его пальцы в черной кожаной перчатке непроизвольно сжались. — И только тот, кто видит в трещине историю удара, а в потускнении — след взгляда, сможет… вернуть связь.

— Какая связь? Вы говорите загадками.

— Практическими терминами, — он резко выпрямился, отсекая тему. — Мои условия просты и не подлежат обсуждению. Во-первых, это абсолютно секретно. Никто. Ни единая душа не должна знать ни о нашем разговоре, ни о твоем решении. Во-вторых, если ты согласишься, мы уедем сегодня же. Сейчас. Из этого города и из этой жизни. Третье — я назову тебе сумму за работу. Она будет настолько велика, что после её получения ты могла бы начать всё с чистого листа где угодно. Но твоя ситуация требует действий быстрее, чем банковские переводы.

Он сделал едва заметную паузу, давая мне это осознать.

— Поэтому четвертое условие: если ты скажешь «да», я лично покрою все долги Элларда Маррэя перед Гордоном Липпером завтра же. Твой отец будет в безопасности. Финансово — мёртв, но физически — жив. Это произойдет до того, как мы приступим к работе. Как аванс доверия.

— Аванс доверия? Как я вообще могу вам доверять?

— Ты не можешь, — холодно констатировал он. — И это пятый пункт. Мы поговорим о доверии в пути. Сейчас же тебе остается принять на веру один неоспоримый факт: у тебя нет другого выхода. Совсем. А у меня есть то, что тебе отчаянно нужно, чтобы спасти жизнь отца и свою собственную шкуру.

Он наклонился чуть ближе.

— А взамен, у тебя есть то, что мне… необходимо. Отчаянно необходимо. В тебе самой. Так что решай, Лира. Секретность, отъезд сегодня, деньги, свобода для отца — в обмен на тебя и твой дар. Принять или продолжить гореть.

Его слова повисли в воздухе. Я почувствовала, как всё внутри меня на мгновение провалилось в немую тишину. А потом откуда-то из глубин поднялась дрожь. Я сжала кулаки, чтобы он не видел, как трясутся пальцы.

— Ты должна согласиться, потому что альтернатива — не тюрьма, а крематорий, который уже начал свою работу напротив. Гордон Липпер не остановится. Сегодня он сжег бесхозное здание. Завтра, когда ты не сможешь заплатить даже символического взноса, он сожжет эту дверь. И все, что за ней. Я не угрожаю тебе. Я описываю неизбежное развитие событий, основанное на его предыдущих методах работы.

Он был прав. Черт возьми, как же он был прав. Я чувствовала запах гари, вливающийся в мастерскую, видела, как отблески пламени пляшут на моих инструментах, превращая их в какие-то ритуальные предметы. В груди сжимался ком, и я знала — это не просто страх. Это знание. Знание того, что он говорит правду.

— А если я не справлюсь? Если то, что вы хотите, окажется мне не по силам? Что тогда?

Он не ответил сразу. Он снова посмотрел на меня, и на этот раз его взгляд был иным. Неподвижная гладь его глаз как будто пошевелилась, и в глубине я увидела отражение не только пламени из окна, но и чего-то еще. Тени, которая жила там давно и научилась не показывать себя.

— Ты справишься, Лира, — сказал он тихо, и в его бархатном голосе впервые появилась легкая хрипотца. — Потому что у тебя, как и у меня, больше нет пути назад.

После его слов я сразу же это почувствовала кожей, тем самым внутренним чутьем, которое всегда подсказывало мне, где в стекле скрыта самая глубокая, невидимая глазу трещина. Это было в едва заметном напряжении его скул. В том, как тень легла на его лицо. В том, как он, говоря «как и у меня», неосознанно провел большим пальцем по черному металлу перстня на мизинце, будто проверяя, на месте ли он.

Он носил свою нужду не как я — не как открытую рану. Он носил ее как старый, идеально сросшийся перелом, который все равно ноет перед дождем. Он спрятал ее под слоями льда и контроля. Но она была там. Я ощутила ее.

И это меня погубило.

Это было оно — это внезапное, почти мистическое узнавание. Узнавание в другом потерянном человеке. Иллюзия того, что я не одна. Что есть кто-то, кто говорит на том же язык застывшей боли.

Это была моя первая и непростительная ошибка. Принять холодное эхо за родственный голос. Сплести из случайного созвучия душ целую историю спасения. Перепутать глубину с пониманием.

Я медленно отвела взгляд, уставившись в окно, где синие огни пожарных машин уже смешивались с багровым заревом. Мой старый мир — мир долгов, страха, жалких попыток выжить и теплых воспоминаний об отце — умирал там, в дыму и пламени. Он сгорал на моих глазах. А новый… новый стоял передо мной, предлагая сделку, условия которой я не понимала до конца, последствия которой не могла просчитать.

Я сделала глубокий вдох. Воздух был горьким от гари, едким от дыма и соленым от моих собственных невыплаканных до конца слез. Я сжала кулаки, и почувствовала, как короткие ногти впиваются в ладони.

— Если я соглашусь… — начала я. — Вы заплатите завтра утром? Без условий? Липпер получит свои деньги, и его люди… они отстанут?

— Первым же переводом, как только откроются банки, — кивнул он. — Гордон Липпер получит полную сумму долга с учетом всех своих грабительских процентов. Он и его люди исчезнут из твоей жизни навсегда. Ты получишь от меня два часа, чтобы собрать личные вещи и профессиональные инструменты. Никаких прощаний. Никаких звонков. Никаких записок или электронных писем. Ты исчезаешь из этого мира на некоторое время. Мой водитель поможет донести вещи до машины.

— А мой отец? — вдруг вырвалось у меня, прежде чем я успела подумать. — Если вы знаете о нем так много… вы знаете, где он? Жив ли он?

— Он жив. На данный момент — в полном здравии, если не считать обилия алкоголя в крови, — произнес он без тени осуждения или насмешки. — Он у своего очередного собутыльника в привычном для себя состоянии. Искать его сейчас — все равно что пытаться вычерпать океан чайной ложкой. Ты потратишь последние силы и найдешь лишь то, от чего тебе станет еще больнее. Сейчас твоя единственная разумная задача — спасти себя. И это не эгоизм — это необходимость.

В его словах была лишь та же логика, которая, как я с ужасом понимала, была безжалостно верна. Спасать отца сейчас было все равно что пытаться собрать зеркало, разбитое в мелкую пыль и утопленное в вине. Можно годами сидеть над ним, клеить, скреплять, но целого уже не получится. Останутся лишь перекошенные осколки, отражающие только дно бутылки и пустоту. Ты будешь резать себе руки в кровь, пытаясь вернуть форму тому, что давно избрало форму своего падения.

Я молча кивнула, опустив голову. Силы спорить, сомневаться и бояться больше не было. Во мне осталась лишь пустота. И на ее дне — странное, почти неестественное спокойствие. Как у человека, который, наконец, услышал диагноз после долгих месяцев неопределенности. Да, это рак. Да, это смертельно. Но теперь хотя бы понятно, что делать. Или что не делать.

— Хорошо, — сказала я тихо. — Я согласна.

— Я буду ждать в машине, — произнес он. — У тебя есть два часа. Не задерживайся. Пожарные скоро закончат с очагом и начнут обход близлежащих зданий. Лишних вопросов ни тебе, ни мне не нужно.

Он развернулся и вышел, растворившись в клубящемся у двери дыме.

Сначала я не могла пошевелиться. Стояла, прислонившись к стене, и дышала, пытаясь прогнать дрожь, которая пробегала по всему телу. Потом я зажмурилась, сосредоточившись на ощущениях. Холод кирпича за спиной. Едкий запах гари, смешанный со сладковатым душком пролитого льняного масла. Звук сирен, который теперь казался таким далеким, будто доносился из другого измерения.

Я открыла глаза и оттолкнулась от стены. Первым делом подошла к рабочему столу, взяла пинцет и положила его в старый кожаный рюкзак для инструментов, висевший на гвозде. Потом — кисточки. Я перебирала их одну за другой, проверяя ворс и вспоминая, для какой работы каждая была лучше всего. Одну, с тончайшим соболиным ворсом, для нанесения сусального золота. Другую, пошире, для лаков. Третью, жесткую, для очистки. Каждую я аккуратно укладывала в специальные отделения рюкзака.

Потом пошли скребки, шпатели, скальпели с тонкими сменными лезвиями. Я протирала их тряпочкой, снимая невидимые следы пыли. Банки с химикатами — маленькие, из темного стекла, с плотными крышками. Я читала этикетки, написанные моим же почерком: «Лак, рецепт М.»; «Смола для мозаики»; «Растворитель на основе цитрусовых масел». Я выбирала самое необходимое, самое редкое, то, что нельзя было купить в обычном магазине.

Закончив с инструментами, я подошла к узкому шкафчику в углу, служившему мне гардеробом. Моя жизнь умещалась здесь. Два свитера — тот самый серый, растянутый, и черный, потоньше. Две пары джинсов. Несколько футболок и термобелье. Носки. Все это было старым и поношенным, но чистым. Я сложила вещи в простую холщовую сумку, не глядя. Потом остановилась перед маленьким зеркальцем, прибитым к дверце шкафчика. Мое отражение было бледным и с огромными темными кругами под глазами. Светлые волосы, некогда густые и блестящие, теперь висели тусклыми, неопрятными прядями. Я отвернулась.

На полке лежала та самая фотография в рамке. Я взяла ее, почувствовав, как по пальцам пробегает знакомый холодок стекла. Отец улыбался на меня с того снимка, с того давнего, солнечного дня, когда мир еще казался безопасным, а его руки — самыми надежными на свете. Я вынула фотографию из рамки, погладила пальцем по его лицу, и что-то острое сжалось у меня в груди. Потом сунула снимок во внутренний карман рюкзака, а рамку оставила на полке.

Потом я обошла мастерскую, касаясь предметов, как бы прощаясь. На краю стола лежал тот самый осколок венецианского зеркала, над которым я корпела сегодня. Он был не больше ладони, неправильной формы, с фрагментом причудливого серебряного листа по краю. Я взяла его и сжала осколок в кулаке, чувствуя, как он впивается в ладонь, оставляя четкие отпечатки. Боль была ясной. Она привязывала меня к реальности, к этому моменту и к этому решению. Я разжала пальцы. На коже остались красные полосы, но без крови. Я сунула осколок в карман джинсов, как напоминание о том, что я могу причинять боль. И о том, что я могу ее терпеть.

Я накинула на плечи старую дубленку, взяла рюкзак с инструментами в одну руку, холщовую сумку — в другую. Один последний взгляд вокруг. На потухшую лампу над столом. На тень от стула на полу. На золотистую, уже подсохшую лужу льняного масла. Здесь была вся моя жизнь — бедная, трудная, наполненная страхом, но все же моя. И сейчас я добровольно оставляла ее.

Я потушила свет и вышла, закрыв за собой дверь. Оглядываться я не стала — в этом уже не было смысла.

На улице было холодно и сыро. Туман, смешавшись с дымом, висел едкой пеленой, резавшей глаза и горло. Пожарные уже почти справились с огнем в «Счастливых днях». Вода ручьями стекала по брусчатке, смешиваясь с пеплом, образуя грязную кашу. Синие огни мигали, освещая лица усталых пожарных и редких зевак, собравшихся на другом конце переулка.

И в стороне от всей этой суеты, стоял автомобиль. Его фары, тусклые в тумане, пробивали два рассеянных желтых луча. Задняя дверь со стороны тротуара была приоткрыта.

Я постояла секунду, глядя на эту машину. Она казалась инопланетным кораблем, приземлившимся в моем убогом мире. Последний мост между прошлым и будущим, между тем, кем я была, и тем, кем мне предстояло стать.

Я сделала шаг. Потом другой. Брусчатка под ногами была мокрой и скользкой. Я прошла мимо лужи с отражением багрового неба, мимо обгоревшего куска вывески «…астливые д…», мимо пожарного рукава, из которого еще сочилась вода.

Подойдя к машине, я заглянула внутрь. Салон был погружен в полумрак, освещенный лишь мягкой голубоватой подсветкой приборов и экранов. Кожа сидений была темно-серой и матовой. Я увидела фигуру Кая. Он сидел в дальнем углу на заднем сидении, и смотрел на планшет, зажатый в его изящных пальцах. Свет экрана освещал его лицо снизу, делая резкие черты еще более скульптурными, а глаза — еще более бездонными и пустыми.

Я забралась внутрь, поставив сумку на пол, прижимая к себе рюкзак. Дверь закрылась сама собой, и сразу же внешний мир отступил.

Машина тронулась так плавно, что я почти не почувствовала толчка. Мы поехали, медленно объезжая пожарные машины, выезжая из переулка на пустынную в этот час ночи улицу.

Я прижалась лбом к холодному стеклу окна и смотрела, как мой переулок, моя мастерская и весь мой старый мир уменьшается в тумане и дыме, пока не превращается в смутное пятно света в темноте, а потом и вовсе исчезает.

Кай отложил планшет в сторону.

— Спи, — сказал он просто, без интонации. — Дорога займет много часов.

Я не ответила. Я просто смотрела в его глаза, отражавшие теперь лишь темноту салона и мое бледное лицо в окне. И думала о том, что только что совершила свою первую и, возможно, самую страшную ошибку. Я увидела в глубине его глаз боль и приняла ее за понимание. Я поверила, что холод может быть убежищем. И теперь мне предстояло узнать, какова цена этого убежища.

Если вам понравилась глава и вы ждете продолжения — подписывайтесь на мой телеграм-канал: Адель Малия | автор. А ещё там много информации о других книгах, арты и расписание выхода глав❤️

Глава 3: Дорога в никуда

Проснувшись ближе к полудню следующего дня, машина всё также несла нас по дороге. Кай либо смотрел в свое окно на мелькающую темноту, либо скользил пальцами по экрану планшета, излучавшему мертвенный свет.

Я сидела в своем углу и пыталась не думать. Но мысли приходили сами. У меня в руке был старый телефон — последний амулет из прошлой жизни. Он лежал на моей коленке, и его молчание было громче любого звука. Кай не отбирал его. Этот жест был бы слишком человечным. Он просто создал вокруг себя такую ауру непреложного, что любой мой шаг казался детским и бессмысленным.

Но я не могла больше держать это внутри. Мне нужно было поставить точку. Или услышать, как точка поставлена кем-то другим.

Я набрала номер, который знала лучше своего собственного. Поднесла трубку к уху. В салоне тишина вдруг натянулась. Кай не шевельнулся, но я почувствовала малейшее изменение, будто всё его внимание, недавно рассеянное и всеобъемлющее, сфокусировалось на звуке гудков в моей трубке.

Гудок…

Гудок…

Я закрыла глаза и увидела старую квартиру отца. Телефон звонит на тумбочке, заваленной пустыми пачками из-под сигарет и квитанциями. Он лежит на кровати, отвернувшись к стене, или его уже нет там. Или телефона нет. Или…

Абонент временно недоступен…

Голос автоответчика был вежливым и бесконечно далеким. Я не клала трубку еще несколько секунд, слушала ровное бип-бип-бип разрыва связи. Потом экран погас, отразив мое искаженное лицо. Теперь нить оборвалась окончательно. Я была человеком, который только что сам себя стер из реальности. Я бросила телефон на сиденье. Он отскочил и упал на пол. Я не стала его поднимать.

— Он не ответит, — сказал Кай.

— Вы знаете это наверняка?

— Я знаю тип людей. Они либо прячутся глубже, либо уже нашли способ забыться. И то, и другое делает их недосягаемыми.

— Вы говорите о нем, как о вещи.

— Я констатирую факт. Сентименты не изменят его состояние.

Я снова уставилась в окно. Где-то впереди начало всходить солнце, окрашивая горизонт в грязно-серый, потом в сизый цвет. Очертания холмов проступили четче. Они были голые, покрытые короткой пожухлой травой и пятнами вереска.

— Куда мы едем? — спросила я.

Кай медленно повернул голову. Его глаза в полумраке были просто глубокими тенями.

— На север. В Шотландию.

Я сделала глубокий вдох, собирая остатки воли, которые еще не растворились в страхе и усталости.

— И что же это за работа? Вы все еще не сказали. Что я буду реставрировать? Месяцы изоляции — это не для починки треснувшего витринного стекла.

Он отложил планшет, сложив пальцы на коленях.

— Ты будешь работать с одним зеркалом. Но его пока нет.

Я уставилась на него, не понимая.

— Его… нет?

— Оно появится. Вскоре. Пока что тебе нужно будет привыкнуть к новому месту, к инструментам. Освежить руку на других предметах. В замке достаточно материала для разминки.

«Замок». Это слово прозвучало так естественно, как будто он говорил о загородном коттедже.

— Вы покупаете его? Это зеркало?

— Это не имеет значения. Важно то, что когда оно окажется у нас, ты должна быть готова. Твое восприятие должно быть чистым и незамутненным предвзятостью. Любое знание о его происхождении сейчас — помеха.

Во мне дрогнуло профессиональное любопытство, заглушаемое тревогой.

— Вы хотите, чтобы я работала вслепую? Как хирург, который не знает, что за орган перед ним?

— Я хочу, чтобы ты почувствовала его. Без ярлыков, без истории, без цены в аукционном каталоге. Как ты чувствуешь все свои осколки. Только так можно вернуть то, что утрачено.

— А что утрачено? — настаивала я. — Вы говорите загадками. Это философия или техника?

На его плотно сжатых губах дрогнула тень чего-то, что могло бы быть улыбкой, если бы в ней было хоть капля тепла.

— И то, и другое. Для такого зеркала — это одно и то же. Ты узнаешь, когда увидишь. А пока… — он жестом указал на окно, — смотри. Ты пропускаешь дорогу.

Я снова повернулась к стеклу. Мы уже давно миновали разрозненные огни городов. Теперь за окном плыл другой мир. Холмы, одетые в платья из рыжего вереска и темно-зеленого мха, поднимались к низкому, затянутому облаками небу. Деревья, в основном упрямые сосны и кое-где рощицы дубов, уже начали терять листву; огненные и багровые пятна мелькали в свете фар, чтобы тут же раствориться в темноте. Воздух, даже сквозь стекло, казалось, стал другим — чистым, пахнущим влажной землей, гниющими листьями и далеким дыханием моря, которое где-то там, на севере, уже начиналось.

Потом пошел дождь. Сначала редкие, тяжелые капли, шлепавшие по крыше. А потом он обрушился всерьез — стена воды, смывающая краски мира в одно сплошное полотно серых и оливковых тонов. Стекло запотело от контраста температур. Я провела по нему пальцем, прочертив чистую полосу. За ней мир плясал и расплывался в потоках. Это было гипнотично и печально. Природа прощалась с солнцем, умываясь слезами, и я прощалась со своей жизнью, уезжая в эту слепую неизвестность.

Дождь немного размыл лед внутри меня. Я снова заговорила, не глядя на него, а глядя в свою прочерченную на стекле дорогу.

— А что, если я не смогу? Что, если это зеркало окажется просто… зеркалом? Без души, без памяти? Или если я не найду то, что вы ищете?

— Тогда ты ничего не потеряешь. Ты получишь свои деньги и свободу. Я же не требую гарантий. Я требую только твоего полного погружения и твоего молчания.

— А вы? Что вы потеряете?

Пауза затянулась так долго, что я уже решила, что он не ответит.

— Я потеряю время, — сказал он наконец. — А времени, Лира, у некоторых из нас не так много, как кажется.

В его словах была простая констатация, от которой по спине пробежали мурашки. Мы ехали дальше. Через два часа дождь стих, превратившись в изморось. Туман начал стелиться по низинам между холмами, закручиваясь призрачными клубами и цепляясь за одинокие деревья. Пейзаж становился все более суровым и безлюдным.

Дорога свернула, нырнув в туннель из дубов, чьи ветви с шорохом скользили по крыше, будто пытались удержать нас. И через несколько минут, вырвавшись из этой зеленой мглы, мы выехали на узкий, каменный мост, перекинутый через черную воду. А за ним, в разрыве тумана, стоял одинокий комплекс заправочных колонок и крошечная лавка с тускло горящим желтым светом.

Водитель заглушил двигатель, и тишина, уже не автомобильная, а природная, хлынула внутрь.

— Выдохни немного, — сказал Кай. — Хочешь кофе?

Простое предложение прозвучало как техническая необходимость, но я все равно кивнула, парализованная внезапной возможностью движения. Он вышел, и я, отстегнувшись, последовала за ним.

Я вдохнула воздух полной грудью, и это было похоже на первое дыхание после долгого удушья. Он вернулся через пару минут, протянув два бумажных стакана. Я приняла свой, прижала ладонями к груди, чувствуя, как жар просачивается сквозь картон, пытаясь растопить холод, въевшийся в кости.

Мы стояли, прислонившись к капоту, и смотрели, как туман клубится над ущельем.

— В какой город мы, собственно, держим путь? — спросила я наконец, делая глоток. Кофе был крепким, горьким и обжигающе правдивым.

— В Глазго, — ответил он, и его взгляд, казалось, терялся где-то в серой дали, куда вела дорога. — Но конечная точка — не город. Мой дом находится за его чертой.

— Так вы оттуда? Из Глазго? — настаивала я, чувствуя, что этот крошечный кусочек биографии — первая что-то значащая деталь в его безупречно пустом портрете.

Он медленно повернул голову, и его взгляд стал пристальным, будто он решал, стоит ли этот факт тех граммов доверия, которые он за собой повлечет.

— Родом оттуда, да, — сказал он наконец, отводя глаза. — Но это было давно. Город изменился. А вот это… — он жестом обвел горизонт, холмы, утопавшие в тумане, — это меняется куда медленнее. Иногда кажется, что совсем не меняется.

— И это вас утешает? Постоянство камней и вереска?

— Это не утешает, а напоминает о масштабе. Наши жизни, наши драмы… они такие короткие и быстрые. А эти холмы видели, как рождаются и умирают целые поколения. Зеркало, с которым тебе предстоит работать… оно из той же категории явлений.

Он допил свой кофе одним долгим глотком и смял стакан. Прозвучал тихий хруст картона. Затем точным, почти небрежным движением он отправил его в урну за несколько шагов.

— Пора, — сказал он, и в этом слове снова зазвучала та самая сталь, что скрывалась под слоем редкой откровенности. — Дорога займет ещё несколько часов.

Обойдя машину, он открыл мне дверь. Этот старомодный жест, исполненный с безмолвной автоматической вежливостью, казался теперь более многозначительным, чем просто этикет.

Я села, и он, убедившись, что дверь плотно закрылась, устроился на своем месте. Мир снова сузился до размеров салона, но теперь в нем витал горьковатый запах кофе и отзвук странно личного разговора.

Мы тронулись. За мостом дорога метнулась вверх, петляя меж скалистых выступов, с которых низвергались хрустальные нити только что прошедшего дождя. В глубоких ущельях, куда едва доставал свет фар, белели и пенились ленты рек, их яростный гул заглушался толщей стекла и стали. Мы поднимались все выше, и каждый новый поворот открывал все более безжалостную и величественную картину — мир, созданный не для людей, а для ветра, камня и вечности. И куда бы мы ни ехали, я понимала, что везем мы с собой не просто молчание.

Через два часа дорога свернула, и через несколько минут мы выехали на узкий каменный мост, а за ним стоял он.

Замок.

Суровая громада из темного камня, отполированного дождями и временем. Две массивные круглые башни по бокам, узкие, высокие стрельчатые окна и крыша, поросшая мхом у основания.

Ни одного огонька в окнах. Только тусклый фонарь у огромных дубовых ворот, отбрасывающий дрожащие желтые блики на мокрую брусчатку внутреннего дворика.

Машина остановилась, а затем открылась дверь, и мне в лицо ударил холодный воздух. Воздух, пахнущий озерной тиной, мокрым камнем и прелой осенней листвой. Я вышла, и камень под ногами показался ледяным даже сквозь подошвы кроссовок. Кай вышел с другой стороны. Он стоял, глядя на замок, и его фигура казалась его естественным продолжением.

— Мой дом, — произнес он. — А теперь и твой на ближайшее время.

Он двинулся к воротам, не оглядываясь, а я последовала за ним. Массивная дверь со скрипом, но удивительно легко уступила его напору, открыв черный провал входа.

Запах ударил в нос первым. Запах веков: старый камень, пыль, воск от тысяч свечей, выгоревших за столетия, и что-то сладковато-терпкое, как аромат увядших роз и сухих трав. Потом я различила слабый свет — теплый и желтоватый, исходящий от бра со свечами на стенах.

И тогда я их увидела. Зеркала.

Они были повсюду. Большие, в резных дубовых рамах, почти во весь рост, висели на каменных стенах. Маленькие, овальные, в серебряных оправах, стояли на массивных темных консолях. Их стекла, поймав дрожащий свет свечей, оживали, превращаясь не в окна, а в глаза. Множество глаз, смотрящих из прошлого. Я замерла на пороге, и мне почудилось, что отражения в них — иная реальность. Что девушка, застывшая там в испуге, входит в замок не сейчас, а давным-давно. И что тени за ее спиной двигаются не в такт моим движениям.

— Это… ваша коллекция? — прошептала я, чувствуя, как холодок пробегает по коже.

— Инвестиции. И способ заполнить пространство, — отрезал он, снимая перчатки. — Пойдем, я покажу тебе твои апартаменты.

Он повел меня через холл. Наши шаги глухо отдавались на каменных плитах, покрытых потертыми персидскими коврами с приглушенными красками. Мы прошли под аркой в длинный, слабо освещенный коридор. Стены здесь были отделаны темным деревом, на них висели портреты суровых мужчин и бледных женщин в старинных костюмах.

— Столовая и библиотека справа, — он указывал на двери, не замедляя шага. — Кухня и мои покои — в противоположном крыле. Твое пространство ограничено вторым этажом, этим коридором и восточной башней, где расположена мастерская. Не советую нарушать эти границы.

Мы поднялись по широкой лестнице с дубовыми перилами. На второй этаж выходили высокие окна с витражами в верхней части, сквозь которые лился тусклый свет. Коридор здесь был шире, а двери — массивными, с железными ручками.

Наконец он остановился у одной из них.

— Здесь.

Он открыл дверь, и я зашла первой. Комната оказалась просторной и… странно двойственной. Это был гибрид спальни и гостиной.

Справа от входа располагалась зона для жизни: большая кровать с темным деревянным балдахином и плотными шерстяными занавесями. Рядом — камин из темного камня с кованой решеткой, на подставке лежали аккуратно сложенные дрова. Напротив — книжные полки, пока пустые, и высокое, очень широкое окно, вернее, стеклянная дверь, ведущая на небольшой балкон.

Но главным, что сразу бросилось в глаза, был туалетный столик у стены. Старинный, из орехового дерева, с откидной крышкой и тремя зеркалами — одним большим по центру и двумя меньшими по бокам на шарнирах. Его поверхность была пуста, а чистые зеркала отражали пустую комнату, меня и фигуру Кая в дверях.

— Здесь есть все необходимое, — сказал Кай, войдя и оставшись стоять посередине комнаты, будто не решаясь нарушить мои границы. — Ванная — за той дверью. Вода горячая, котел работает исправно. Дрова для камина пополняются. Еду будут приносить и оставлять у двери в коридоре в установленные часы. Ты не должна испытывать недостатка ни в чем материальном.

Я подошла к стеклянной двери и толкнула ее. Она открылась с тихим скрипом, и я вышла на балкон. Холодный воздух обжег легкие. Вид отсюда был одновременно захватывающим и подавляющим. Прямо внизу, за узкой полосой запущенного сада, темнели воды неизвестного мне озера, уходя в туманную даль. Справа высилась мрачная стена одной из башен. Было тихо, пусто и невероятно одиноко.

— А связь с внешним миром? — спросила я, не оборачиваясь.

— Ее нет и не будет. Это часть условий, помнишь? Твои новые инструменты —в мастерской и все твое внимание должно быть там.

Он помолчал.

— Привыкай к тишине, Лира. Она здесь — твой главный союзник. И главный враг.

Я вернулась в комнату, закрыв за собой дверь.

— И что теперь? Я просто жду, когда появится это загадочное зеркало, попутно латая старый хлам?

— Теперь ты ужинаешь, отдыхаешь с дороги, — он повернулся к выходу. — Завтра утром, в девять, я принесу тебе в мастерскую договор и первый объект для работы. Обычное треснувшее зеркало в недорогой раме.

На пороге он задержался, его взгляд скользнул по пустому туалетному столику, потом по моему лицу, а затем он вышел, и дверь бесшумно закрылась за ним.

Я подошла к столу и открыла свой старый рюкзак. Оттуда пахло лондонской пылью, скипидаром и страхом. Я вынула пинцет с костяными ручками и рядом положила осколок венецианского зеркала. Теперь это единственная знакомая вещь в этом чужом пространстве.

Спустя какое-то время раздался тихий стук в дверь. На полу в коридоре стоял поднос. Дымящаяся тарелка супа, хлеб, кувшин воды. Никаких записок, никакого общения. Я принесла поднос внутрь, поужинала, почти не ощущая вкуса. Потом разожгла камин — больше для света и ощущения жизни, чем для тепла. Огонь оживил комнату, отбросив танцующие тени на стены и… на зеркала. В их глубине теперь плясали отраженные огоньки, словно в них тоже горели крошечные, далекие очаги.

Я подошла к балконной двери и прижалась ладонями к стеклу. Где-то внизу, во тьме, плескалась озерная вода о камни. Где-то в этом же крыле, за многими стенами, находился Кай, человек-загадка, купивший меня за долги, чтобы я «разбудила» зеркало-призрак.

Дорога закончилась. Теперь началось заточение. И первым испытанием была не работа, а эта комната и эта тишина. Я потушила свет, оставив гореть только камин, и забралась в огромную и холодную постель. И лежала там, слушая, как трещит огонь, и чувствуя на себе незримый взгляд множества темных стекол, развешанных по всему замку. Они были свидетелями. А я с этой минуты стала частью того, что им предстояло увидеть.

Глава 4: Первые правила лжи

Будильник прозвенел ровно в семь. Я открыла глаза и долго лежала неподвижно, уставившись в темную бездну под потолком.

Я села, и потянувшись к тумбочке, наткнулась пальцами на холодный фаянс кувшина, и этот прикосновение окончательно вернуло меня в реальность.

Ступив босыми ногами на густой ковер, я все равно ощутила сквозь его ворс холод каменных плит. Я дошла до стеклянной двери балкона и прижалась к идеально прозрачному стеклу, за которым клубился предрассветный туман, пожирающий очертания парка и превращающий озеро в молочное пятно, лишенное горизонта и надежды. Не было слышно ни звука: ни крика птицы, ни шелеста листьев, ни далекого гула цивилизации — лишь тишина.

Ровно в восемь тридцать я вышла в коридор, где на полу у порога уже ждал поднос с завтраком. Я отнесла все это внутрь и ела, сидя на краю кровати.

Замок при дневном свете обрел странную читаемость, проявившись в коридорах с темными панелями, и в тех местах, где он все же прорывался творил чудеса и кошмары. Лучи низкого осеннего солнца падали на каменные плиты пола и стены, рождая кроваво-красные и синие пятна, которые ползли вверх.

Моя ладонь была влажной, когда я взялась за холодный металл, и дверь в мастерскую отворилась.

На полках, в идеальном порядке, были разложены инструменты. Здесь же стояли приборы, о которых я знала лишь понаслышке: ультразвуковой увлажнитель, цифровой микроскоп, набор для инъекционного склеивания с микрошприцами, чьи иглы могли проникнуть в сердцевину поры, — а на отдельном стеллаже за стеклом располагались банки с химикатами, каждая с безупречной этикеткой, содержащей не только название, но и формулу, температуру вспышки и класс опасности.

В центре всего возвышался стол. На нем, прикрытые мягкой серой тканью, лежало несколько предметов, а вокруг разместились зеркала.

— Пунктуальность — достойное начало, — прозвучал голос справа, из зоны тени, и я вздрогнула, не успев заметить его присутствия.

Кай стоял, прислонившись к каменному выступу рядом с сундуком из черного дерева, одетый в костюм цвета пепла и утреннего тумана, без пиджака, в тонком шерстяном жилете и рубашке.

— Я всегда прихожу вовремя, — сказала я. — Это экономит нервы, и клиенту, и мне.

Он кивнул, оттолкнувшись от стены, и сделал несколько плавных шагов в свет, так что между нами легла широкая гладь стола.

— Рациональный подход. Осмотрелась?

— Это… все, о чем можно было мечтать, — призналась я честно, проводя ладонью по краю стола. — И одновременно все, чего можно было бояться. Совершенство обладает свойством давить, напоминая о собственном несовершенстве.

Уголок его рта дрогнул на миллиметр, так и не став улыбкой.

— Я не верю в полумеры. Пространство должно либо служить безоговорочно, либо исчезнуть. Любой дискомфорт, любая нехватка — это помеха на чистой частоте. А я, как ты помнишь, плачу за чистый сигнал и за концентрацию.

Слово «плачу» повисло в воздухе между нами, потянув за собой шлейф образов: долги, имя Липпера и чек на спасение.

— Прежде чем ты прикоснешься к чему-либо здесь, нам нужно формализовать наши отношения.

Он наклонился, взял с края стола тонкую папку из черной кожи и извлек несколько листов плотной бумаги с водяными знаками.

— Договор. Ты имеешь полное право его прочитать, — произнес он, кладя листы передо мной.

Я опустилась в высокое вращающееся кресло на стальном основании — оно приняло мой вес беззвучно и мягко, обняв спину с комфортом, а Кай остался стоять по другую сторону.

Я погрузилась в текст, написанный сухим, юридическим языком, обязывающий меня к «работе по реставрации определенного объекта на условиях, которые будут оговорены в отдельном Приложении в момент передачи Объекта», к «полной и бессрочной конфиденциальности в отношении личности Заказчика, места проведения работ, содержания работ и любой информации, полученной в ходе их выполнения» и к «невозможности использования любых промежуточных результатов в своих целях», в то время как «Заказчик» со своей стороны обязывался обеспечить «безопасные и надлежащие условия для проведения работ, включая предоставление необходимых материалов, инструментов и проживания», с ключевым пунктом об «окончательном расчете по завершении работ на основании независимой экспертной оценки степени и качества восстановления Объекта». Подняв глаза, я встретила его взгляд.

— Независимая экспертная оценка? Кто будет этим экспертом? Вы?

— Да.

— А если вы сочтете мою работу плохой или недостаточной? Я останусь ни с чем? После всех затраченных сил и времени, после всего… этого?

— Тогда ты останешься ни с чем, кроме спасенной жизни и свободы от долгов, — констатировал он. — Но, повторюсь, я не стал бы инвестировать столько ресурсов — а это не только оборудование, но и мое время, и безопасность этого места — в человека, чья компетенция вызывает серьезные сомнения. Я видел твои работы, даже те, что не попали в каталоги. Я изучал твои методы, твою последовательность. Вопрос не в твоем базовом мастерстве, Лира. Вопрос в том, хватит ли твоего восприятия, твоей… чувствительности к материи. Достаточно ли оно особенное, чтобы справиться с тем Объектом, который я тебе дам. И этот вопрос откроется только в процессе работы. Все, что я могу сделать сейчас, — это создать для тебя идеальные условия и надеяться, что ты их оправдаешь.

— А сумма? — спросила я, снова указывая на лист. — В договоре ее нет.

— Она будет определена мной позже и привязана к рыночной стоимости Объекта после реставрации.

Тут он вынул из папки еще один лист и положил его поверх договора, давая мне рассмотреть.

— А это — аванс доверия с моей стороны. Подтверждение перевода. Чтобы ты не думала, что это игра в одни ворота.

Это была распечатка из банковской системы, не вызывающая сомнений в своей подлинности. Сумма, которая заставила мое сердце на мгновение остановиться, а потом заработать с болезненной частотой — полная сумма долга отца Гордону Липперу со всеми грабительскими процентами.

Я сглотнула внезапно образовавшийся в горле ком. Эта бумажка была одновременно и освобождением, и кандалами.

— Как я могу быть уверена, что это не искусная подделка? Что стоит мне позвонить Липперу, и он не подтвердит, что ничего не получал, и окажется, что я нахожусь здесь по дурости, а он начнет охоту снова?

— Ты не можешь быть уверена на все сто, поэтому ты можешь позвонить и проверить, но я бы не советовал.

— Потому что это «нарушение конфиденциальности»? — с горькой иронией в голосе уточнила я.

— Потому что это глупо и опасно. Гордон Липпер — не банкир, он хищник, питающийся падалью чужих неудач. Получив такую сумму от неизвестного источника в счет долга человека, которого он уже считал своей дойной коровой на годы вперед, он не обрадуется. Он забеспокоится и захочет узнать, откуда у тебя взялись такие деньги или такой влиятельный покровитель. Любой звонок от тебя, особенно сейчас, будет для него сигналом. Он начнет рыскать. Задавать вопросы в тех кругах, где вопросы обычно задают с помощью кулаков и паяльников. А вопросы, Лира, в нашем с тобой положении — последнее, чего нам нужно. Так что да, тебе придется принять это на веру. Как и многое другое в ближайшее время. Ты можешь верить мне или нет, но факт в том, что ты здесь, а он — там. Между нами — сотни миль, юридический документ, который ты только что читала, и мое искреннее желание получить от тебя результат. Все остальное — эмоции. А на эмоциях хорошую реставрацию не сделаешь.

Он протянул мне перьевую ручку.

— Подписывай.

Я взяла ручку, развернула договор к себе и еще раз пробежалась глазами по ключевым пунктам. Все было четко и честно в рамках этой сюрреалистической ситуации. Никаких скрытых пунктов о передаче души, о пожизненной службе и о чем-то откровенно противозаконном.

Я глубоко вдохнула, ощущая, как холодное дерево впивается в кожу пальцев, и выдохнула, отпуская последние сомнения, которые были здесь такой же роскошью, как и небрежность. Потом наклонилась и вывела свое имя: Лира Маррэй. Затем медленно отодвинула лист к нему.

Кай взял ручку, наклонился над столом и подписался одним энергичным росчерком: Кай Ардерн.

— Отлично, — сказал он, выпрямляясь и кладя ручку рядом с папкой. — Теперь мы официально — стороны договора. Все формальности соблюдены.

Он закрыл кожаную папку и отложил ее в сторону.

— А теперь перейдем к первому заданию.

Он сдернул серую ткань, накрывавшую предметы в центре стола.

Под ней оказалось небольшое овальное зеркало в простой, деревянной раме, окрашенной в матовый черный цвет. Примерно двадцать на тридцать сантиметров. Добротная вещь конца XIX — начала XX века, сделанная «в духе» более старых образцов. Стекло было чуть волнистым, с мелкими пузырьками воздуха у самых краев — признак не самого совершенного, но ручного выдувания. И оно было треснувшим. С одной-единственной, почти идеально прямой трещиной, которая рассекала поверхность по диагонали, от левого верхнего угла к правому нижнему, не доходя до деревянной оправы сантиметра на три.

— Тренировочный объект, — пояснил Кай. — Цель, которую ты должна достичь, заключается в полном устранении видимости этого повреждения для беглого взгляда. А техническая задача — добиться, чтобы под углом в сорок пять градусов при дневном свете трещина не отсвечивала. При этом ты должна сохранить в идеальной целостности оригинальное серебряное покрытие на обороте.

Я осторожно взяла зеркало в руки. Рама — липовая, с простой резьбой по самому краю, в одном углу древесина чуть потрескалась и стала рыхлой от времени и, возможно, влаги. Я перевернула его, и мои пальцы сами нашли место удара. Оборотная сторона была закрашена темно-коричневой краской, но в эпицентре она откололась, обнажив потускневшее, местами с сеточкой микротрещин, покрытие.

— Это проверка моих навыков в этих условиях?

— Это адаптация, — поправил он. — Тебе нужно привыкнуть к этому свету, к этим инструментам, к акустике комнаты, которая может искажать звук, к ее… особой атмосфере. А мне, в свою очередь, нужно увидеть, как ты работаешь не в стрессовых условиях лондонской конуры, а здесь. Какие материалы выберешь в этом конкретном случае. Какова твоя скорость, точность и, что важнее, последовательность действий. И, самое главное, — твоя выдержка. Работа, которая тебе предстоит, будет адски монотонной. Ты будешь проводить здесь по восемь, десять, иногда двенадцать часов в сутки. Справишься с таким испытанием?

Я подняла на него глаза, оторвавшись от стекла.

— Последние три года моя жизнь и состояла из десятичасовых рабочих дней в полном одиночестве, которые прерывались только визитами или звонками коллекторов. Разница лишь в том, что там я все десять часов одновременно работала и всеми фибрами прислушивалась к каждому звуку за дверью. Здесь, как я понимаю, мне такой дополнительной нагрузки нести не придется.

— Внешних коллекторов — нет. Это я гарантирую. Случайных посетителей, почтальонов, соседей — тоже. Замок надежно изолирован. Но другие демоны… они, как правило, приходят не снаружи. Они поднимаются изнутри. И с ними тебе придется разбираться самостоятельно. — Он отступил от стола на шаг. — У тебя есть все необходимое, что только можно предусмотреть. Обед принесут и оставят в коридоре ровно в тринадцать ноль-ноль. Ужин — в девятнадцать. Не пытайся искать меня, если что-то понадобится — список экстренных контактов, включая врача, лежит в верхнем ящике стола. И, пожалуйста, не предпринимай самостоятельных исследовательских вылазок по замку вне отведенных тебе зон.

Он повернулся, не дожидаясь ответа, и его шаги по толстому ковру унесли его к двери.

Я надела рабочий халат, висевший на спинке моего стула, и подкатила к столу мобильную лампу с линзой-лупой и регулируемой цветовой температурой.

Началась диагностика. Я взяла ручную лупу и начала изучать трещину под разными углами. Стекло под увеличением оказалось довольно грубоватым, с характерными мелкими вогнутыми дефектами. Серебряный слой с обратной стороны местами начал отслаиваться по самому краю от старости и, возможно, сырости, но в зоне самой трещины держался крепко.

Приняв решение использовать определенный метод заполнения специальной смолой, максимально приближенной к данному типу стекла, я поднялась и подошла к стеллажу с химикатами. Нашла нужную серию смол, выбрала марку, которую раньше использовала лишь раз, и то для крошечного фрагмента витража, — она была дорогой и требовала идеальных условий влажности и температуры.

Затем я отмерила необходимое количество смолы и отвердителя, тщательно смешала их.

Вернувшись к столу, я начала подготовку самой трещины. Ватными тампонами, смоченными в спирте, я аккуратно протерла канал трещины с обеих сторон. Потом, установив зеркало под нужным углом и закрепив его мягкими подушечками, взяла шприц с тончайшей иглой, и начала вводить смолу. Процесс требовал невероятной точности и бездонного терпения. Смола должна была заполнить всю полость, но не выступить на поверхность, иначе останется «шрам» от вмешательства, который и был главным врагом.

Работа поглотила меня полностью, а время перестало иметь значение. Не было ни Лондона, ни долгов, ни отца с его заплывшими глазами, ни неотступного взгляда Кая. Была лишь материя и ее повреждение, которое нужно было исправить. В этом было свое наркотическое забвение. Я была на своем месте и делала то, что умела лучше всего на свете.

Где-то в том уголке сознания, что еще помнил о существовании внешнего мира, я отметила, как световой столб из окна в потолке сместился. Но я не позволяла себе отвлечься.

Закончив вводить смолу, я аккуратно извлекла шприц и тут же накрыла место работы специальной пленкой, чтобы избежать попадания пыли и замедлить процесс полимеризации.

Только тогда, отложив инструменты, я выпрямилась во весь рост и ощутила, как затекшие мышцы шеи и спины огненной волной напомнили о пяти часах напряженной работы.

Я вышла в коридор, и мои ожидания подтвердились: на полу, ровно посередине, стоял тот же простой деревянный поднос. Сегодня на нем был суп-пюре из пастернака и сельдерея, кусок запеченной куриной грудки с прованскими травами, тушеные на пару зеленая фасоль и морковь, графин с водой и стеклянная стопка. Я принесла еду обратно в мастерскую, села у стола и стала есть, не отрывая взгляда от зеркала.

После еды я занялась рамой. Работа руками всё таки успокаивала нервы, позволяя мыслям наконец вырваться на свободу и начать свое хаотичное блуждание.

И они блуждали, цепляясь за обрывки фраз, за детали, за нестыковки. Они ползли к договору, к его ледяным глазам, к словам о «других демонах», что приходят изнутри. К этой комнате, которая была собрана словно специально для меня, с учетом моих предпочтений, о которых никто, казалось бы, не мог знать. Или для кого-то, кто должен был обладать точно таким же набором навыков и… восприятия?

Мои глаза, ища передышки, невольно скользнули по полкам, заставленным не только инструментами, но и книгами. Среди монографий по химии силикатов и физике света стояли солидные исторические труды, каталоги аукционов и альбомы по искусству. Я встала и подошла к одной из полок, движимая смутным любопытством и потребностью отвлечься. Взяла первый попавшийся том — это был каталог аукционного дома десятилетней давности.

Я машинально пролистала глянцевые страницы. Мебель, фарфор, серебро… Зеркала. Здесь была целая секция. И на полях страницы, где было изображено большое стенное зеркало в стиле рококо с причудливой резной рамой, чьей-то рукой были сделаны пометки. Мелким, с наклоном вправо почерком. Карандашные, уже чуть выцветшие выноски:

«аналогичная свинцовая связь в раме на лоте 43», «обратить внимание на деформацию дерева в нижнем левом углу — следствие повышенной влажности».

Я замерла, и время споткнулось. Я узнала этот почерк. Он жил в моей памяти с тех самых пор, как я научилась читать, с тех пор, как складывала буквы в слова. Он был на оборотах старых черно-белых фотографий, на полях поваренных книг, на бесчисленных листках с напоминаниями, которые она оставляла на холодильнике, уходя утром, — «Лира, обед в синей кастрюле, не забудь поесть. Целуй. Мама».

Почерк моей матери. Аделины.

Сердце упало куда-то в желудок, а потом рванулось в горло, срывая дыхание. Я судорожно захлопнула каталог. Потом схватила следующую книгу, стоявшую рядом. На титульном листе, в правом верхнем углу, те же инициалы, выведенные тем же почерком: А.Э.

Аделина Эллард.

Я отшвырнула книгу, и та с глухим стуком упала на ковер. Десятки, если не сотни томов на этих полках. Все они могли быть из ее библиотеки. Или она работала с ними здесь? Невозможно. Абсурдно. Но почерк… почерк был настолько узнаваем, что сомнений не оставалось. Значит, он знал. Кай знал о ней. Он привез сюда эти книги? Или… она была здесь до меня?

Мои мысли метались. Может, он нашел меня не через Элдриджа, как я предполагала? Может, он искал не просто мастера по стеклу, а конкретно дочь Аделины Эллард? Но зачем? Что могло связывать владельца замка в Шотландии, с моей матерью, которая исчезла из моей жизни, когда мне было десять? Во время её исчезновения, он, очевидно, тоже был несовершеннолетним.

Я, шатаясь, вернулась к столу, и мои пальцы легли на его поверхность, прямо возле той самой трещины, которую я только что запечатала.

Я подняла голову и взглянула в большое зеркало на стене напротив. В его затемненной поверхности отражалась комната, стол, и я сама. И в тот миг мне показалось, будто отражение смотрит на меня не моими глазами, а чьими-то другими — более старыми, более усталыми, полными бездонной печали и знания, которого я еще не достигла, но которое уже начало тянуться ко мне.

Я резко отвернулась, разорвав зрительный контакт. Время шло, отметенное смещением света. Смола в трещине медленно застывала. А вместе с ней застывало и мое наивное понимание ситуации, превращаясь из простого страха перед неизвестностью в тяжелую уверенность: меня привезли сюда не случайно.

Я снова принялась за укрепление рыхлой древесины рамы, но теперь каждый взгляд на полку с книгами был наполнен новым смыслом.

Глава 5: Ритм одиночества

Уже в девять утра мастерская в башне встречала меня знакомой комбинацией запахов. Первый час я посвящала приведения пространства в порядок. Я проверяла показания гигрометра, включала систему подогрева рабочей поверхности стола, выставляя точную температуру в двадцать два градуса. Сдвигала зеркало на северной стене ровно на пять сантиметров вправо, чтобы избежать малейших бликов от утреннего солнца. Раскладывала инструменты на левой стороне стола в строгой последовательности: скальпели, пинцеты и набор кистей.

Тренировочное зеркало, теперь идеально целое для беглого взгляда, стояло на специальной полке, освобожденное от защитного стеклянного колпака. Работа была завершена днем ранее, и теперь оно лишь ждало вердикта, поблескивая в потоке света.

Кая я заметила не сразу. Его появление никогда не сопровождалось ни стуком, ни скрипом, ни слышимыми шагами. Я просто в какой-то момент, погруженная в настройку микроскопа, ощутила едва уловимое изменение в атмосфере комнаты и подняла голову. Он уже стоял в дверном проеме.

Его сегодняшний вид был необычен и оттого еще более настораживающим. Никаких намеков на безупречный деловой костюм. На нем были простые, но идеально сидящие темные брюки из плотной ткани, поношенные, но качественные ботинки и толстый свитер из неокрашенной грубой шерсти цвета натуральной овчины.

— Завершили? — спросил он без всяких предисловий.

— Да, — ответила я, отходя от стола, чтобы дать ему пространство для осмотра.

Он лишь кивнул и он обвел взглядом весь стол. Затем он взял зеркало и поднял его к световому столбу, льющемуся из окна в потолке, и начал поворачивать, меняя угол, заставляя свет скользить по поверхности.

— Линия склейки практически невидима при прямом свете. Работа чистая, но вы оставили неровность по левому краю. Это был осознанный выбор или вы просто упустили этот момент?

Вопрос был сформулирован с такой точностью, что любая попытка оправдаться звучала бы немедленно как признание слабости и некомпетентности.

— Это мой выбор, — ответила я. — Оригинальное стекло, как вы можете видеть, имеет естественную волнистость — след ручного выдувания. Идеально ровная заплатка выделялась бы не только визуально, но и на ощупь. Я повторила текстуру оригинала. Неровность — часть этой текстуры, поэтому она не случайна.

Он, не сводя с меня глаз, опустил зеркало и провел подушечкой большого пальца по указанному краю.

— Тактильная память предмета, — пробормотал он больше для себя, чем для меня. — Большинство реставраторов забывает о ней, фокусируясь только на визуальном совершенстве. Вы — нет. Это… интересно.

Он поставил зеркало обратно на белое сукно, и его взгляд наконец встретился с моим и замер в ожидании.

— Объясните ваш подход подробнее, — приказал он.

— Зеркало — это не только отражение, — начала я, тщательно подбирая слова. — Это прежде всего объект. Вещь. Ее поправляют на стене, когда она перекашивается. Берут в руки, чтобы перенести. Передают из рук в руки. На ней вытирают пыль. Если реставрация ощущается под пальцами как чужеродный шрам, то она провалена на глубинном уровне, даже если глаз под определенным углом его не видит. Здесь цель — не маскировка. Цель — целостность. А целостность включает в себя все: и вид, и ощущение, и функцию, и даже ту тихую музыку, которую издает стекло, если по нему осторожно провести ногтем.

Он слушал, не двигаясь. Но я, к своему удивлению, заметила едва уловимое изменение: ритм его дыхания стал чуть глубже, а в уголках его глаз дрогнули морщинки.

— Вы реставрируете, таким образом, не просто вещь, а весь комплекс опыта взаимодействия с ней. Это нестандартный и гораздо более сложный путь. Он требует не только навыков, но и определенного… типа восприятия.

— Более честный путь, — поправила я тихо, но твердо. — Просто более честный.

— Честность — понятие глубоко субъективное и часто неэффективное, — произнес он после паузы. — В нашем с вами нынешнем деле ценятся только результаты. Объективные, измеримые результаты. Ваш результат… — он снова кивнул в сторону зеркала, — приемлем. Более чем.

Затем он отвернулся от меня и от стола и направился к старому сундуку из черного дерева, стоявшему в самой глубокой тени у стены. Из кармана своих брюк он достал тонкую матовую карту черного цвета, и провел ею по почти незаметной щели на лицевой стороне сундука. Раздался щелчок, и крышка приоткрылась. Оттуда он достал нечто, завернутое в плотную ткань серого цвета, и развернул ее.

То, что предстало передо мной, на мгновение вышибло воздух из легких и заставило забыть о биении сердца. Это был изуродованный призрак зеркала. Пластина стекла была страшно искривлена, будто ее долго нагревали на огне, а потом пытались грубо выправить руками. Но не это было самым страшным. Его поверхность покрывали болезненные молочно-белые разводы и наплывы, напоминавшие застывшую пену, или, что было еще хуже, плесень, проросшую изнутри самого материала.

— Что… что с ним произошло? — выдохнула я, не в силах отвести взгляд от этого воплощения страдания.

— Предположительно, очень долгий пожар, — ответил Кай. — И последующая, крайне неумелая попытка «спасения» с помощью неизвестных, вероятно, химических средств. Реакция породила то, что вы видите.

Я молча надела увеличительные очки и осторожно приблизилась, все так же не касаясь предмета. Под лупой «молочные» разводы оказались не сплошной массой. Это была сложная, безумно красивая в своем уродстве сеть микроскопических образований, похожих на иней, вросший в саму структуру стекла.

— Ваше предварительное заключение? — спросил он, нарушая мой транс. Он стоял теперь совсем близко, и я неожиданно остро осознала его физическое присутствие.

— Без полного анализа — никакое, — сказала я твердо, отрывая взгляд от стекла и глядя прямо на него. — Нужны микропробы с разных участков и немедленный анализ. Без него любое вмешательство будет, с высокой долей вероятности, окончательно разрушительным.

— Все необходимое оборудование в этой комнате есть, — отозвался он, кивнув в сторону стеллажей с аппаратурой. — Реактивы я закажу по вашему списку в течение суток. Сколько времени потребуется на первичную диагностику?

— Минимум три дня, если состав окажется относительно простым.

— У вас есть неделя на полную диагностику и разработку метода. Не больше.

Он снова завернул объект в мягкий войлок, оставив его лежать на столе, но не стал уходить. Его внимание, странным образом, переключилось с зеркала-уродца на мой собственный инструментальный набор, аккуратно разложенный на левой стороне стола.

— Вы левша.

— Да. Это проблема для вашего «идеального» пространства? — не удержалась я от колкости.

— Напротив. Это объясняет угол, под которым вы наносили клей на трещину в первом зеркале. И расположение всего здесь, — он широким жестом обвел стол. — Вы выстраиваете рабочее пространство с точностью вокруг своей ведущей руки. Это эффективно и рационально.

— А вы все в этом мире анализируете исключительно с точки зрения эффективности и рациональности? — спросила я. — Людей, вещи, чувства?

— Эффективность — это не просто анализ, это базовый принцип существования любой сложной системы. Неэффективные системы обречены. Они распадаются. Быстро или медленно, но неизбежно. Они тратят впустую ресурсы — время, энергию, материю. Генерируют хаос, боль и разрушение. И в конечном итоге уничтожают не только себя, но и все, что связано с ними. — Он сделал маленькую паузу, и его взгляд впился в меня. — Ваш отец, Эллард Маррэй, например, ходячее воплощение такой неэффективной системы. Эмоциональные, сиюминутные решения вместо рациональных расчетов. Хаотичные, наслаивающиеся друг на друга долги без какого-либо плана возврата или хотя бы понимания последствий. Постоянные надежды на «последний шанс», который каждый раз оказывался лишь следующей ступенью вниз, в новую, более глубокую яму. Классическая саморазрушающаяся система. Изучать ее крах было… поучительно.

Я застыла, ощущая, как тяжелая волна прокатывается от макушки до самых пяток. Гнев тут же смешался с таким же невыносимым стыдом.

— Какое вы имеете право…

— Право того, кто тщательно изучил обломки перед тем, как вложить средства в их… реконструкцию, — перебил он. — Я купил не просто цифру долга у Липпера. Я купил всю историю. Я видел все его финансовые перемещения, все кредиты, все провальные «сделки» за последние пять лет. Это не была трагедия и не роковой поворот судьбы. Это было методичное осознанное самоубийство. И он при этом тянул за собой на дно всех, кто был достаточно слеп или сентиментален, чтобы позволить это. Включая вас, Лира. Включая вас, которая вместо того чтобы бежать, продолжала бросать свои гроши в эту ненасытную бочку.

Каждое его слово било с точностью в самые тщательно скрываемые места, в те самые ямы вины и бессилия, которые я пыталась ночью засыпать усталостью и которые он теперь безжалостно раскапывал.

— Зачем вы это говорите? — прошептала я. — Чтобы продемонстрировать свое превосходство? Чтобы унизить меня здесь и сейчас, когда я уже и так в вашей власти?

— Чтобы вы раз и навсегда ясно поняли правила игры, в которую вас втянули. Сентименты, оправдания, ностальгия, жалость к себе и другим — это топливо для таких саморазрушающих систем. Оно неисправимо. Его нельзя перевоспитать или перенаправить. Его можно только изолировать, перестать подпитывать и наблюдать, как система, лишенная энергии, наконец затихает. Вы сумели вырваться. Чудом. Не превращайтесь обратно в звено этой цепи. Не тащите ее сюда, в эти стены. Здесь нет места для долгов прошлого. Только для работы.

Он развернулся на каблуке своего тяжелого ботинка и направился к выходу. У самой двери, уже взявшись за ручку, он остановился, не оборачиваясь.

— Диагностику начинайте сегодня же. Список необходимых реагентов оставьте там, где я его точно увижу. И, Лира, — он слегка повернул голову. — Тот венецианский осколок, что вы привезли с собой из старой жизни. Я заметил, вы носите его всегда с собой. Это хороший талисман. Напоминание о ремесле, о том, что вы умеете и кто вы есть. Но следите внимательно, чтобы напоминание не превратилось в якорь, который намертво привязывает вас к месту крушения.

Потребовалось несколько минут, чтобы дыхание выровнялось, а сердце перестало колотиться о ребра. Я подошла к столу и развернула серый войлок. Зеркало-призрак теперь лежало передо мной.

Я погрузилась в процесс с почти религиозным рвением: взятие микропроб, приготовление растворов в стерильных пробирках, изучение всплывающих на экране разноцветных графиков и пиков.

Делая записи в лабораторный журнал, я ощущала, как отступает хаос эмоций, вытесняемый упорядоченными колонками данных, формул и предположений.

Голод напомнил о себе глухим урчанием. Я машинально взглянула на часы, встроенные в панель стола — было уже половина четвертого. Я пропустила не только обеденное время, но и весь мир за пределами этого круга света.

Выйдя в коридор, я обнаружила привычный деревянный поднос, но сегодня, рядом с ним, на каменной плите стояла высокая термокружка из матовой стали. Я открутила крышку — оттуда повеяло обжигающим ароматом свежего имбиря, цедры лимона и чего-то травяного, возможно, шалфея.

Вернувшись, я поставила чай рядом с микроскопом. Параллельно с химическим анализом я начала предварительную очистку рамы. Под слоями копоти и гари стало проступать изящное серебро. Кто-то, очень давно, вложил в создание этой оправы не просто время и мастерство, а душу и любовь к прекрасному. Теперь она держала в своих объятиях только боль и уродство.

К концу дня, когда свет из окна почти погас, сменившись сумеречной синевой, я составила исчерпывающий список из пятнадцати реагентов, некоторые из которых, я была абсолютно уверена, было не просто нелегко, а почти невозможно достать в короткие сроки. Листок с аккуратным перечнем я положила на дальний угол стола, и прижала его тем самым осколком венецианского стекла из моего кармана, решившись отпустить всё, что с ним было связано.

В моей комнате, в камине, уже потрескивали принесенные кем-то дрова, отгоняя сырость. Снаружи завывал и метался ветер, швыряя в них редкие капли начинающегося дождя.

Ритм одиночества, под который я начала жить, был окончательно и бесповоротно нарушен. На смену ему пришел новый, где тиканье старинных часов смешалось с тихим шепотом спектрометра, с биением собственного сердца и с вопросами, которые теперь висели в воздухе между мной и моим работодателем. Он провел черту между эффективностью и хаосом, между будущим и прошлым. И сегодня, сам того, возможно, не желая, своими словами об отце, он заставил меня сделать первый шаг за эту черту. Осталось только понять, на чью сторону я вступила — на сторону спасителя или на сторону того, кто холодно констатирует диагноз, не интересуясь, можно ли еще что-то спасти.

Глава 6: Теория и тень

Работа над зеркалом вошла в стадию методичного ритуала, где каждый день был тождествен предыдущему, а прогресс измерялся не часами, а мозолями на пальцах. Каждое утро, ровно в девять, я готовила свежую порцию щадящего раствора, запах которого теперь всегда будет ассоциироваться у меня с терпением. Каждый вечер я отмечала микроскопические, но значимые изменения: кристаллические структуры постепенно теряли свои агрессивные грани, превращаясь в желеобразную массу, которую затем можно было осторожно удалить, не задевая хрупкую основу. Это была победа, столь же незаметная для невооруженного взгляда, сколь и фундаментальная.

Кай появлялся ежедневно и выслушивал мой сухой отчёт, составленный из цифр и химических терминов, задавал один-два уточняющих вопроса технического характера, всегда попадающих в самую суть проблемы, и так же бесшумно удалялся.

Сегодня, сразу после его утреннего визита, я снова погрузилась в рутину. Под лупой, в круге искусственного света, я обрабатывала участок, на который ушло три дня, когда внезапно ощутила его присутствие раньше, чем услышала или увидела. Я подняла голову, и взгляд наткнулся на него, уже стоящего в дверном проеме. Он держал в руках плоскую папку из плотного картона с замятыми углами. Она была перетянута двумя резиновыми ремнями с тусклыми металлическими пряжками.

— Есть прогресс? — спросил он своим обычным, лишенным тембра тоном, делая шаг вперёд.

— Медленный, но стабильный и предсказуемый, — ответила я, откладывая инструмент с тихим щелчком. — Но речь идёт как минимум о двух неделях, возможно, месяце, только на первичную очистку поверхности, без учёта последующей консолидации и выравнивания.

— Это приемлемые временные рамки, — заключил он коротко, кладя папку на край стола. — В данный момент требуется переключить ваше внимание на другой проект. Чисто теоретический, но требующий вашей экспертной оценки.

Он расстегнул пряжки ремней и развязал их. Внутри лежала стопка документов разной степени древности и происхождения — от выцветших типографских листов с водяными знаками до свежих, ещё пахнущих тонером современных распечаток. Верхним листом была фотокопия, очевидно, сделанная с музейного каталога. Чёрно-белое изображение, но от этого не менее впечатляющее. На нём было запечатлено зеркало. Внизу, под изображением, готическим курсивом было выведено:

— «Исчезнувшее», — прочитала я вслух.

— Его вывезли из музея в Париже при отступлении, в сорок четвертом. Официальная версия — уничтожено при бомбардировке железнодорожного состава. Неофициальная… — он провел ладонью над раскрытой папкой, — что значительно интереснее, предполагает, что оно уцелело. Было намеренно разобрано или разбито на крупные, транспортабельные фрагменты и с тех пор десятилетиями кочевало по самым темным, самым закрытым частным коллекциям Европы. Наш крайне скрытный клиент утверждает, что ему удалось собрать основные части. Все семь значимых фрагментов.

— Семь фрагментов, — повторила я машинально, листая дальше. За исторической справкой шли цветные фотографии. Кто-то с аккуратностью выложил на белоснежный лист ватмана осколки былого величия. Это были крупные, с «рваными» краями куски, как части чудовищного пазла. — Это работа не на недели. На месяцы. И не для одного реставратора, как бы он ни был гениален.

— Наш гипотетический клиент ставит во главу угла абсолютную конфиденциальность, — парировал Кай. — Один ведущий мастер. Максимум — два, включая узкого помощника. Вопрос, который он задаёт сейчас, стоит о принципиальной физической и химической возможности такого восстановления и о примерных, пусть и растянутых, сроках. Ваша текущая задача — изучить все имеющиеся материалы и составить предварительное, но максимально обоснованное экспертное заключение.

Я погрузилась в папку, забыв на время о его присутствии, о комнате, о зеркале из пожара на столе. Это была целая вселенная, упакованная в картонную обложку. Помимо фотографий, здесь были копии пожелтевших инвентарных карточек музея Парижа, выписки из аукционных каталогов пятидесятых годов, технические отчеты рентгенографического исследования 1953 года, подтверждавшие подлинность состава стекла и наличие под слоями грязи оригинальной, хоть и поврежденной, серебряной подложки. Отдельной пачкой лежали документы о чудовищно неудачной попытке реставрации в начале семидесятых: какой-то самоуверенный невежда пытался укрепить рассыхающуюся древесину рамы грубой смолой, которая за полвека пожелтела, потрескалась и теперь сама угрожала целостности дерева.

Я читала, делая пометки в своем блокноте. Стекло такой толщины и возраста могло иметь непредсказуемые внутренние напряжения; малейшая ошибка при склейке, неверный угол или давление, привела бы к рождению новых трещин. Я настолько ушла в эти расчёты, что не сразу заметила, как Кай, вместо того чтобы уйти, как обычно, занял позицию у высокого узкого окна, спиной к свету, наблюдая за мной.

Через пару часов, когда свет из окна начал краснеть, я добралась до технических схем в самом низу папки. Это были копии чертежей из музейного архива.

И тогда я увидела пометку на полях. Её нанесли шариковой ручкой, синими, уже чуть выцветшими чернилами, аккуратным и знакомым почерком было выведено:

«Anomalia nella composizione del pigmento. Possibile ridipintura successiva. Verificare con UV. A.А.»

*Аномалия в составе пигмента. Возможна последующая перекраска. Проверьте с УФ. А.Э.

Всё внутри меня оборвалось и рухнуло в пустоту. Буквы «A.Э.» плясали перед глазами, жгли сетчатку и прожигали мозг. Аделина Эллард. Моя мать. Она не просто знала об этом зеркале. Она его изучала.

Когда? Для кого? Что связывало её, скромного, пусть и талантливого реставратора, с этой пропавшей реликвией?

Я сидела, пытаясь заставить грудь сделать хотя бы один вдох. Холодный голос разрезал немоту, заставив всё мое тело вздрогнуть.

— Вы что-то обнаружили?

Кай уже стоял напротив. Я не слышала, как он подошёл, и инстинктивно прикрыла ладонью злополучную пометку.

— Нет… То есть, да. Обнаружила несостыковку в описании структуры рамы, — выдавила я. — Вот здесь, упоминание о возможной более поздней реставрации. Это, конечно, может существенно повлиять на оценку аутентичности и, как следствие, на всю стоимость и смысл будущих работ.

Слова звучали фальшиво даже для моих собственных ушей.

Он не ответил, а просто продолжал смотреть, и в этой тягучей паузе было больше угрозы, чем в любом крике или обвинении. Комната вдруг стала тесной.

— Вы спрашиваете о чем-то конкретном? — наконец выдавила я, понимая, что само это молчание и моя скованность, выдаёт меня с головой. — О каком-то конкретном документе?

— Я спрашиваю, — произнес он медленно, растягивая слова, — не наткнулись ли вы в этом массиве документов на информацию, которая меняет ваш сугубо профессиональный взгляд на объект, или вызывает… дополнительные вопросы. Вопросы, возможно, выходящие за узкие рамки технико-экономической оценки.

Медленно я убрала дрожащую руку. Кончиком карандаша, не касаясь бумаги, как бы боясь осквернить её, указала на злосчастную строчку.

— Вот здесь. Рукописная заметка на полях схемы. Предыдущий исследователь, привлекавшийся, видимо, для консультации, уже отмечал эту аномалию. Непонятно, учтена ли она в общих выводах.

Кай наклонился.

— Да, — произнес он ровно. — Это из числа сопутствующих материалов, приложенных к делу для полноты картины. Заметка эксперта, привлекавшегося для предварительной консультации примерно… десять лет назад.

Он сказал это так спокойно, что у меня на миг потемнело в глазах, и я вынуждена была опереться ладонью о стол. Он знал. Он стопроцентно знал, чей это почерк. Он сам положил эту схему, эту самую копию с этой самой пометкой, в папку. Это не было случайностью. Это был тщательно расставленный капкан. Провокация. Но с какой целью? Чтобы спровоцировать мою реакцию, вывести на чистую воду? Чтобы я поняла раз и навсегда, что он в курсе всей подоплёки, всей связи? Или, наоборот, чтобы я, испугавшись, начала задавать вопросы, которые он потом мог бы использовать или которыми мог бы манипулировать?

— Его выводы… они где-то учтены в общей картине? В более поздних отчётах? — спросила я, заставляя себя говорить об «анонимном эксперте», делая вид, что проглотила наживку, но всем нутром чувствуя, что он видит эту игру насквозь.

— Все доступные данные, разумеется, были рассмотрены и взвешены. Ваша задача, как я сказал, — дать свежую оценку, основанную на объективных фактах о физическом состоянии объекта, а не на наслоившихся за десятилетия мнениях, догадках и… — он на мгновение задержал взгляд на мне, — чужих, пусть и компетентных, пометках на полях. Помните об этом.

Он начал собирать бумаги обратно в папку.

— Изучайте материалы в удобном для вас темпе. Пока что основным и единственным фокусом вашей физической работы остается текущий объект, — он кивнул в сторону обожженного зеркала. — Это досье — фон. Возможность расширить кругозор, понять масштабы и сложность потенциальных задач, которые могут возникнуть в будущем. Не более того.

С этими словами, застегнув ремни с теми же тихими щелчками, он взял папку под мышку, повернулся и вышел.

Он знал. Он привёз меня сюда, не как случайно найденного талантливого реставратора, попавшего в беду. Он привёл сюда именно меня, Лиру Маррэй, дочь Аделины Эллард, именно потому, что её след уже оставлен на этом деле. «Исчезнувшее» было ключом. Но к чему? К её исчезновению? К его неведомой цели? К той сети, в которую я попала, даже не понимая, что она существует?

Я подошла к стеллажам с книгами. Мои пальцы скользили по корешкам, не видя названий и не воспринимая слов. Я взяла первый попавшийся том, стала листать его и наткнулась на закладку. Простой листок бумаги для записей, пожелтевший по краям, с надорванным уголком. На нём тем же, ненавистным почерком были выписаны столбиком химические формулы соединений, и рядом, через дробную черту, — их современные промышленные аналоги.

Я захлопнула книгу, прижав её к груди так сильно, что переплёт хрустнул. Она не просто «консультировала». Она глубоко погружалась в тему этого конкретного зеркала. Она готовилась к работе с ним. Или… страшная мысль вошла в мозг… она уже работала с ним? Здесь? В этом замке? Для кого?

Весь остаток дня, пока за окном гасла алая заря, я тщетно пыталась вернуться к кропотливой очистке зеркала из пожара, но концентрация была разбита вдребезги. Каждый щелчок инструмента о стекло, каждый скребущий звук отдавался в голове вопросом: «Что ты знала, мама?», «Что с тобой в конце концов случилось?», «И что, чёрт возьми, требуется от меня?».

Поздно вечером, вернувшись в свою комнату, я не стала сразу зажигать свет, позволив тьме вползти внутрь. Сумерки давно уже затянули озеро и парк за стеклянной дверью балкона в пелену.

Затем я подошла к камину, наклонилась и чиркнула спичкой. Пламя ожило, жадно лизнув сухую древесину. Я подошла к комоду и взяла единственную привезенную с собой фотографию — молодого и улыбающегося отца. Поставила её рядом. Снимок прошлого. А теперь — папка. Папка с призраком другого, куда более сложного и таинственного прошлого, в котором замешана моя мать.

Глава 7: Первая проверка на прочность

Внутренний телефон внезапно издал чуждый тишине звонок, заставив меня вздрогнуть и уронить кисть. Я протянула руку и подняла трубку.

— Будьте готовы через двадцать минут, — прозвучал в трубке голос Кая. — В гардеробной, о которой вам известно, приготовлена соответствующая случаю одежда. Встречаемся у главного входа.

Он положил трубку, не дожидаясь ответа.

В гардеробной, о существовании которой я действительно догадывалась по едва заметной щели в панели, на единственной вешалке висел тщательно подобранный комплект: брюки цвета мокрого асфальта, рубашка простого, даже аскетичного кроя из грубоватого неотбеленного льна, длинный кардиган, в точности повторявший оттенок брюк, и пара замшевых ботинок. На отдельной полке лежала небольшая кожаная сумка для инструментов.

Когда я спустилась в главный холл, где даже днём царил полумрак, Кай уже ждал меня. На нём был тёмный костюм, лишённый на этот раз галстука. Он осмотрел меня с ног до головы, коротко кивнул, выражая молчаливое одобрение, и мы вышли в сырой воздух. За дверьми нас ждал внедорожник грязно-серого цвета. Дождь моросил, застилая мир полупрозрачной пеленой.

— Куда мы едем? И, что важнее, зачем? — спросила я, когда машина, неслышно вздрогнув, тронулась с места.

— В Глазго. В частный музей, который существует преимущественно на деньги одного очень скромного фонда и ещё более скромных пожертвований, — ответил он, не отрываясь от планшета. — Формальная причина — срочная консультация по поводу аварийного состояния одного предмета в их постоянной коллекции. Фактическая же цель — проверка ваших навыков не в стерильных условиях мастерской, а в обстановке, максимально приближенной к реальным, то есть «грязным» и полным неожиданностей, условиям работы.

— Каким «реальным» условиям? — не удержалась я, чувствуя, как под маской внешнего спокойствия сжимается знакомый ком страха. — Я буду заниматься реставрацией посреди музейного зала под взглядами скучающих школьников?

— Вы будете демонстрировать свою экспертизу, находясь под постоянным наблюдением, — он отложил планшет на кожаное сиденье и повернулся ко мне. — Под наблюдением камер видеонаблюдения, сотрудников внутренней безопасности, и, что вероятнее всего, посторонних лиц, которым небезразлична деятельность нашего гипотетического клиента и его… деловые контакты. Сегодня вы не просто Лира Маррэй, реставратор по стеклу. Вы — часть моей легенды. Моя ассистентка, узкий специалист именно по металлу и стеклу венецианского и французского производства XVIII века. Вы должны не просто выглядеть — вы должны быть ею. Дышать, говорить, двигаться, мыслить соответственно. Любая фальшь будет замечена. И дорого стоить.

— Это что, дешёвые шпионские игры? — вырвалось у меня, и я тут же пожалела о этой слабости.

— Это — базовые, рутинные меры предосторожности в том узком мире, где конфиденциальность, репутация и невидимость стоят дороже самого предмета торговли. Наш клиент, даже гипотетический, дорожит своей анонимностью больше, чем жизнью. Его конкуренты и недоброжелатели — тоже. И сейчас, по дороге, я изложу вам базовые правила поведения в подобной обстановке. Слушайте и запоминайте. Вопросов быть не должно.

Он сделал короткую паузу, дав мне время внутренне собраться.

— Первое и основное: камеры наблюдения. В подобных местах они обычно расположены под потолком, в углах залов, над дверными проёмами, иногда замаскированы под элементы декора. Ваш взгляд никогда, ни при каких обстоятельствах, не должен прямо упираться в объектив. Если вам необходимо что-то внимательно рассмотреть, встаньте так, чтобы основная камера видела вас в профиль, три четверти или со спины, но никогда — в анфас. Прямой взгляд в линзу запоминается системами анализа и живыми операторами.

— Это звучит как паранойя клинического уровня.

— Это называется элементарной осторожностью, — поправил он. — В той сфере, где один неверный жест, один зафиксированный кадр могут в одно мгновение разрушить многолетнюю, стоившую колоссальных усилий репутацию и сорвать сделку, исчисляющуюся сотнями тысяч, а то и миллионами, ту самую «паранойю» вежливо именуют профессиональной бдительностью. Второе: ваша манера движения в пространстве. Не ходите по залу предсказуемым шагом музейного смотрителя. Не создавайте чёткой траектории. Сделайте несколько быстрых шагов, замедлитесь почти до остановки, отойдите в сторону, сделайте вид, что вас глубоко заинтересовал соседний, совершенно не относящийся к делу экспонат. Меняйте ритм, темп, направление. Предсказуемую траекторию легко запомнить, проанализировать и предугадать. Непредсказуемую — практически невозможно.

Я молча кивнула, глядя на его руки. Он снова уткнулся в планшет, но я отчётливо чувствовала, что всё его внимание по-прежнему приковано ко мне.

— Третье: планировка помещения. Когда мы войдём внутрь, в первые три минуты обратите внимание не на экспонаты, а на архитектуру. Расположение основных и запасных выходов, лестниц, служебных дверей, возможных путей отступления. Не нужно ничего записывать, зарисовывать в блокнот или тыкать в телефон. Просто составьте мысленную карту. Четвёртое, и самое важное для вас лично сегодня: замки на витринах. В процессе осмотра предмета вам, под предлогом оценки безопасности самого объекта, нужно будет визуально определить их тип. Механический, электронный, комбинированный. Старая модель или современная. Не прикасайтесь к ним, даже перчаткой. Просто посмотрите, оцените и запомните. Позже, в машине, я спрошу ваше мнение.

Он замолчал, дав информации осесть. За окном проплывали покрытые влажным вереском холмы, постепенно сменяющиеся серыми промышленными окраинами Глазго.

— Я не специалист по безопасности, мистер Ардерн, — тихо сказала я, глядя на бегущие за стеклом фасады. — Я реставратор. Моя область — стекло, смолы, патина, а не слежка и конспирация.

— Вы — эксперт, чья единственная и неповторимая ценность заключается в ваших глазах, в ваших пальцах и в знаниях, которые за ними стоят. И часть этих знаний — это понимание всего контекста, в котором существует предмет. Системы его физической защиты, режим доступа, уязвимости — всё это часть контекста. Вы оцениваете не только состояние стекла и позолоты, но и все риски, которым предмет подвергается в своей нынешней среде. Это называется комплексным подходом. Это то, что отличает мастеров от ремесленников.

Его логика, как всегда, была безупречной. Я отвернулась к окну, наблюдая, как капли дождя сливаются в потоки, рисуя на стекле печальные узоры.

***

Музей оказался солидным и немного мрачным, затерявшимся в дорогом районе. Внутри нас встретил хранитель, мистер Эдгарс — суетливый, худощавый, как щепка, мужчина лет шестидесяти, с очками в роговой оправе, съехавшими на кончик носа, и выражением глубокой озабоченности на бледном и морщинистом лице.

— Мистер Ардерн, это действительно большая честь и облегчение, мы уже начали терять надежду, вы представляете, какая паника вокруг нашего бедного «Утреннего света»… — затараторил он, судорожно пожимая руку Каю тонкими пальцами. — Ситуация, знаете ли, близка к катастрофической, мы опасаемся необратимых…

— Мистер Эдгарс, позвольте представить мою коллегу, Лиру, — Кай сделал шаг в сторону, вводя меня в поле зрения. — Наш ведущий специалист по стеклу и декоративным металлам конкретного периода. Именно она проведёт первичный осмотр и даст предварительное заключение.

Эдгарс кивнул мне с вежливым, но плохо скрываемым сомнением в глазах, и пригласил следовать за ним нервным жестом. Мы прошли через анфиладу полутемных залов, заполненных давящей дубовой мебелью и невыразительными портретами суровых викторианских джентльменов и бледных дам. Я старалась делать всё, как инструктировал Кай: скользила взглядом по потолку, отмечая матовые чёрные купола камер и крошечные красные точки светодиодов, намеренно, будто отвлекаясь, меняла темп шага, ненадолго останавливаясь то у одной витрины с серебром, то у другой с фарфором. Сердце глухо колотилось под грудной клеткой, но дыхание я держала ровным, как учили на курсах медитации, которые я когда-то посещала в другой жизни, чтобы справляться с паническими атаками.

«Утренний свет» оказался большим, овальным зеркалом в изысканно-вычурной раме из синего венецианского стекла и золочёной, некогда сверкавшей, бронзы. Стекло покрыла паутина кракелюра, а бронза в нескольких местах покрылась пугающей патиной.

— Несчастный, совершенно идиотский инцидент с системой кондиционирования в соседнем зале, — вздохнул Эдгарс, разводя руками в немом отчаянии. — Протечка, конденсат, дикие перепады влажности за одну ночь… Вы же понимаете, какая это катастрофа для такого хрупкого предмета.

— Позвольте нам посмотреть поближе, — сказала я.

Я открыла кожаную сумку, надела хлопковые перчатки и приблизилась к зеркалу. Я вытащила из сумки лупу с холодной светодиодной подсветкой, тщательно обследовала поверхность под разными углами, проверила прочность креплений и ужасное состояние оборотной стороны, где древесина начала гнить от влаги.

Прошло минут десять, я отступила на шаг, сняла лупу и стянула перчатки.

— Мистер Эдгарс, боюсь, проблема лежит значительно глубже, чем локальный инцидент с кондиционером, — начала я, и оба мужчины, Кай и хранитель, замерли. — Стекло, которое мы видим, — не оригинальное. Вернее, оно оригинальное для себя, но ему лет на сто, если не больше, меньше, чем самой раме. Видите эти идущие цепочкой мелкие пузырьки по самому краю? Это технологический признак, характерный для конца XIX века, для возрождения интереса к венецианским техникам, но выполненного уже на промышленном уровне. Оригинальное зеркало, вероятно, разбилось или было повреждено значительно раньше, и его заменили, но сделали это грубо, без учёта фундаментальной разницы в коэффициентах теплового расширения между новым стеклом и старым. Поэтому при незначительном перепаде температур или влажности оно и дало такую сетку внутренних напряжений и трещин. Что касается бронзы… — я указала карандашом на бугристые образования, — это не естественная патина времени. Это следы химической травмы. Кто-то, вероятно, в попытке очистить раму от более ранних загрязнений, использовал агрессивный щелочной состав, возможно, на основе аммиака. Он вступил в реакцию с медью в сплаве и породил эти прогрессирующие образования. Очистить это будет довольно сложной задачей.

Эдгарс слушал, постепенно разевая рот, и его лицо становилось всё бледнее. Кай же стоял чуть позади, и я лишь краем глаза уловила едва заметные изменения в его позе. Он был доволен.

— Но… в наших инвентарных книгах, в архивах, во всех записях предыдущих хранителей… — залепетал Эдгарс, тыча пальцем в невидимые фолианты где-то в недрах здания.

— В исторических записях, уважаемый мистер Эдгарс, часто с величайшей тщательностью фиксируется именно то, что было приказано или желательно видеть, а не то, что есть на самом деле, — мягко вступил Кай, делая шаг вперёд и слегка отодвигая меня в тень. — Заключение моей коллеги лишь подтверждает наши первоначальные опасения, возникшие ещё при изучении предоставленных вами фотографий. Реставрация «Утреннего света» потребует полномасштабной и дорогостоящей работы, что, естественно, радикально отразится на предварительной смете и предполагаемых сроках. Думаю, нам стоит обсудить эти неприятные, но необходимые детали в более подходящей обстановке.

Пока они, погрузившись в насыщенный цифрами и условиями разговор, удалились вглубь музея, я, следуя негласному указанию Кая, осталась в зале под предлогом «окончания детального осмотра и составления подробных технических заметок». На самом деле мои глаза скользили уже не по трещинам на стекле, а по пространству вокруг. Замки на соседних витринах были старомодными. Окна были забраны снаружи изящными, но прочными решётками. Я отметила два выхода: тот, широкий, через который мы вошли, и ещё одну дверь в глубине зала, рядом со служебной лестницей, — вероятно, для персонала.

Именно тогда, когда я делала вид, что изучаю узор паркета, мой взгляд случайно упал в соседнюю галерею через широкую арку. И я увидела мужчину. На нём был длинный плащ цвета мокрого асфальта, почти такого же, как мои брюки, руки были глубоко засунуты в карманы. Он стоял почти неподвижно, прислонившись к колонне из тёмного мрамора, и смотрел. Прямо в наш зал. Прямо на меня. Его лицо было ничем не примечательным, лицом человека, которого через секунду невозможно вспомнить, — но взгляд… Взгляд был лишённым всякого выражения, пустым и в то же время невероятно плотным.

По спине пробежал ожог животного страха. Я заставила себя отвести глаза, сделав вид, что я проверяю запись в блокноте. Затем я плавно переместилась, встав так, что между мной и незнакомцем оказался обитый бархатом постамент с какой-то огромной античной вазой. Я ждала, стараясь дышать ровно. Через минуту, набравшись мужества, я заглянула за край постамента. Он всё ещё стоял там.

Я не стала больше испытывать судьбу. Без суеты, собрав инструменты в сумку, я направилась к выходу из зала, туда, где скрылись Кай и Эдгарс. Кай как раз выходил из кабинета хранителя. Когда я приблизилась, он слегка наклонился ко мне, якобы чтобы посмотреть на мои записи в раскрытом блокноте.

— В галерее напротив, через центральную арку, — прошептала я, делая вид, что показываю ему схему трещин. — Мужчина. Длинный тёмный плащ. Стоит у второй колонны слева. Наблюдает с того момента, как вы ушли. Смотрит прямо сюда, и он не похож на сотрудника.

Кай лишь кивнул, будто соглашаясь с моей технической оценкой состояния клеевого шва, и повернулся к выбежавшему следом Эдгарсу с ничего не значащей деловой фразой. Но я, стоя вполоборота, увидела. Увидела, как его взгляд на микросекунду метнулся к арке и так же мгновенно вернулся к лицу хранителя.

— Прекрасно, — громко произнес он. — Тогда мы вышлем вам детализированное предложение с полным перечнем работ и материалов к концу недели. Благодарю за ваше время и откровенность, мистер Эдгарс.

Мы пошли к выходу. Я шла ровно, не ускоряясь и не оборачиваясь, но вся моя спина была одним напряжённым нервом, ожидающим шагов сзади или тяжёлой руки на плече. В вестибюле Кай намеренно задержался, задавая Эдгарсу ещё пару ничего не значащих вопросов о графике работы музея в праздники, давая мне время, те драгоценные секунды, чтобы выйти первой.

Он присоединился ко мне через пару минут, и мы молча сели в машину. Молчание висело между нами густым занавесом всё время, пока мы выбирались из спутанного клубка городского трафика на пустынную дорогу. Только когда последние жёлтые огни Глазго растворились за спиной, и вокруг остались лишь чёрные силуэты холмов и вой ветра в вереске, он заговорил, глядя прямо в темноту, прорезаемую длинными лучами фар.

— Вы описали его точно.

— Вы… вы знали, что он там будет?

— Я допускал с высокой степенью вероятности, что за нами могут установить пассивное наблюдение во время визита. Вероятность была порядка шестидесяти-семидесяти процентов, — ответил он. — Это стандартная практика в подобных ситуациях. Важно в данной ситуации не то, был ли он там на самом деле. Важно, заметили ли вы его. И как именно отреагировали на эту угрозу, даже потенциальную.

— А кто он был?

— С равной долей вероятности — просто любопытный, но слишком усердный сотрудник службы внутренней безопасности другого музея или аукционного дома. Или кто-то, связанный с прямыми коммерческими конкурентами нашего клиента. Или, что также возможно, фрилансер с чёрного рынка искусств, продающий информацию тому, кто больше заплатит. В любом случае, сегодня его интерес был исключительно пассивным. Не более того.

Он ненадолго взглянул на меня, и в этом взгляде, впервые за весь день, мелькнуло нечто, похожее на… оценку.

— Вы справились хорошо. Своевременно заметили угрозу, сохранили полное внешнее спокойствие и не выдали себя паникой или бегством. Именно это и была сегодняшняя проверка. Это — хороший, я бы даже сказал, отличный результат для первого раза.

— А что было бы… если бы я его не заметила? — почти неслышно спросила я, глядя на свои руки, лежащие на коленях.

— В этот раз — абсолютно ничего. Это был просто тест. Но разница между человеком, за которым наблюдают, и человеком, который знает, что за ним наблюдают, — фундаментальна. Первый — всего лишь объект. Второй — уже субъект. Сегодня, в тот самый момент, когда вы наклонились и шепнули мне о нём, вы перестали быть просто объектом. Вы стали участником. Со всеми вытекающими отсюда рисками, ответственностью и… преимуществами, если сумеете ими правильно воспользоваться.

Мы ехали дальше, в полной тишине, которая теперь была наполнена сложным пониманием. Дождь окончательно прекратился, сменившись молочно-белым туманом, который цеплялся за склоны холмов.

***

Уже в своей комнате я долго стояла под горячим душем, пытаясь смыть с кожи липкое ощущение наблюдения. Потом, укутавшись в толстый халат, я села перед камином и чиркнула спичкой. Пламя ожило и принялось с сухим треском лизать поленья.

Сегодняшний день окончательно стёр последние границы между прошлой и нынешней жизнью. Раньше опасность имела конкретные лица коллекторов. Теперь она стала безликой и способной прятаться в тени арки, за стеклом витрины, в объективе камеры, и смотреть на тебя, не выдавая ни мысли, ни намерения. Кай Ардерн, я поняла это со всей ясностью, не просто готовил меня к сложной реставрации. Он шаг за шагом готовил меня к чему-то гораздо более масштабному, более тёмному и более опасному, что скрывалось за туманом его намёков и за горизонтом моих наивных представлений о мире искусства, долгах и спасении. И сегодня я прошла своё настоящее посвящение. Я увидела истинное лицо этой новой реальности. И поняла, что отныне моя безопасность зависит уже не от прочности дубовых дверей замка или суммы на банковском счету. Они зависят от остроты собственного взгляда, от умения молчать даже во сне, и от того, насколько безошибочно я смогу следовать правилам той игры, в которую меня втянули, даже не спросив, хочу ли я в неё играть.

Глава 8: Ночные звуки и полуправда

Ночь была глубокой и тихой, а сон — беспокойным. Не в силах больше лежать в духоте комнаты, я, вопреки запретам Кая, тихо скользнула в приоткрытую дверь. Меня манил прохладный коридор, где можно было наконец освежить мысли и перевести дух.

Замок ночью был совершенно иным существом. Приглушённое электрическое освещение в длинных коридорах первого этажа было сведено к минимуму: редкие бра на стенах испускали медовый свет, который подчёркивал глубину теней, лежащих в арочных проёмах и нишах.

Я миновала знакомую галерею с портретами. Пройдя через небольшую сводчатую комнату, служившую, судя по полкам с фолиантами, второстепенной библиотекой, я оказалась в узком коридоре, который, как мне помнилось, вёл в противоположное крыло замка — туда, куда мне доступ был изначально запрещён. Стены здесь были сплошь обшиты тёмным деревом, отчего пространство казалось ещё уже и теснее. Я уже собиралась развернуться, но в этот момент из-за поворота впереди пробилась узкая полоска света, упавшая на пол, и донёсся голос.

Я замерла, прижавшись к деревянной панели. Это был голос Кая.

— …прогресс есть. Она справляется с подготовкой, да и технически она более чем способна.

Пауза. Он, видимо, слушал кого-то на другом конце провода. Потом он заговорил снова, но уже чуть тише:

— Нет, сомнений в её базовой компетенции у меня не возникает. Проблема в другом. Она напугана. И слишком много думает. — Ещё пауза, более длинная. — Да, я понимаю риски. Понимаю прекрасно. Через пару недель, если всё пойдёт по плану, можно будет двигаться к основной фазе. Но ей нужен постоянный контроль. Без этого она может надломиться или совершить ошибку. А мы не можем себе этого позволить.

Сердце в груди начало колотиться с такой силой, что я боялась, его удары слышны через стену. Я прижала ладонь ко рту, стараясь сделать дыхание максимально бесшумным.

Когда я снова смогла сосредоточиться, тон его стал ещё более отстранённым.

— Нет, она не сбежит. У неё нет выбора. Даже если бы он был, она сейчас в том состоянии, когда страх перед известным злом сильнее страха перед неизвестным. Лондон и Липпер для неё — осязаемый кошмар. Всё остальное — пока лишь абстракция. Я держу ситуацию под контролем. Она будет готова к нужному сроку.

Затем последовали короткие, ничего не значащие формальности, несколько цифр, возможно, касающихся сроков или финансов, и разговор оборвался. Я услышала, как кладут трубку на рычаг старомодного аппарата, затем мягкий скрип кожаного кресла, будто Кай откинулся в нём.

Не думая, я оттолкнулась от стены и быстрыми шагами пошла обратно, стараясь не создавать ни малейшего шума.

Слова, произнесённые его спокойным голосом, висели в моем сознании. Всё, что я смутно подозревала, все худшие опасения оказались не паранойей, а суровой правдой. Меня здесь держали не просто для реставрации. Меня готовили к чему-то большему, к чему-то, что требовало «основной фазы» и «жёсткого контроля». И самое унизительное заключалось в его уверенности в моей покорности. Он просчитал меня, как сложную, но предсказуемую механическую систему. И был прав. Куда я денусь? К Липперу, который уже получил деньги и наверняка жаждет узнать, какую именно услугу я за них оказала? В полицию, без единого доказательства, с историей про похищение, секретные реставрации и тени в музеях, которая прозвучала бы как бред параноика?

Я почти бегом пересекла главный холл, не глядя на свои многочисленные отражения в тёмных зеркалах, влетела в свою комнату и захлопнула дверь, прислонившись к ней спиной. Адреналин бил в висках волнами, вызывая лёгкую тошноту. Мне нужно было успокоиться, но этого никак не выходило.

Я подошла к камину, где ещё тлели угли, и швырнула на них два новых полена из корзины. Пламя с жадным вздохом возродилось. Я опустилась на пол прямо перед очагом, на толстый ковёр, обхватив колени руками, и уставилась в огонь, пытаясь синхронизировать своё прерывистое дыхание с ритмичным потрескиванием горящего дерева.

Что же это была за фаза в его словах, если она требовала либо слепого повиновения, либо той самой безэмоциональной исполнительности, которую он демонстрировал сам?

Я просидела так, не двигаясь, очень долго. Огонь постепенно съедал поленья, превращая их в горку раскалённых углей, которые светились изнутри алым светом. Снаружи давно стемнело окончательно. В комнате было тепло, но внутри меня оставался неразмешанный ком страха.

Когда в дверь постучали, я вздрогнула. Я не ответила. Стук повторился, с той же настойчивой ритмичностью.

— Лира? Вы не спите. Свет под дверью виден. — Это был его голос.

Я медленно поднялась с пола, отряхнула халат и подошла к двери. Открыла.

Он стоял в коридоре, уже переодетый в простые тёмные брюки и такую же тёмную рубашку. В руках он держал небольшой деревянный поднос с небольшим фаянсовым чайником и одной кружкой.

— Вы не вышли на ужин, — сказал он. — И не забрали поднос. Я принёс чай. Ромашковый, с мёдом. Можем поговорить, если хотите.

— О чём?

— Обо всём, что вас беспокоит. Можно войти?

Он вошёл без явного разрешения, но и без нажима, как человек, который уверен в своём праве, но даёт вам время с этим смириться. Поставил поднос на низкий столик рядом с креслом. Затем он налил чай в кружку — жидкость была густой, тёмно-янтарной, от неё потянулся лёгкий пар и запах сушёных цветов и мёда — и протянул мне. Я машинально взяла. Фаянс был горячим, почти обжигающим, и это ощущение на мгновение вернуло меня в настоящее.

— Вы что-то услышали совсем недавно, — сказал он.

Я не стала отрицать. Бесполезно. Я просто кивнула, держа чашку двумя руками.

— И теперь вы напуганы ещё сильнее, чем были. И думаете ещё больше. Это естественная реакция. Я её и планировал.

Я подняла на него глаза, не понимая.

— Дверь сегодня вечером была не просто приоткрыта. Я оставил её на специальном стопоре — на полсантиметра. Достаточно, чтобы луч света падал на пол, создавая интригующую щель. А телефонный разговор... — он слегка откинул голову. — Был рассчитан на аудиторию. Не слишком громкий, чтобы не привлечь внимания нарочито. Но и не шёпот. Достаточно внятный для человека, который затаился в трёх метрах от двери.

— Это... был тест? — прошептала я, и меня вдруг затрясло от странной смеси обиды и холодного восхищения его бесстыдной изощрённостью.

— Контрольная работа, — поправил он. — После вводной лекции и практических занятий в музее, мне нужно было понять, работают ли инстинкты, которые я начал в вас будить.

— Вы сказали… «основная фаза», — выдохнула я, наконец заставив свои голосовые связки работать. — Что это конкретно значит, Кай?

Он откинулся на спинку кресла.

— Это значит, что работа, для которой вы здесь находитесь, не является линейной. Она имеет структуру, этапы. Первый этап — адаптация, проверка ваших профессиональных навыков в контролируемой среде, обучение основам безопасности, необходимым для работы в… нестандартных условиях. Мы его почти завершили. Второй этап — непосредственная подготовка к конкретной задаче. Третий — её исполнение. Мы приближаемся к концу первого и началу второго.

— А задача? — настаивала я. — Она связана с «Исчезнувшем» зеркалом?

— Это зеркало — не просто задача, — ответил он, выбирая слова с видимой осторожностью. — Это центральный элемент мозаики. Но мозаика состоит из множества частей. Ваша часть — его восстановление. Но чтобы вы могли к нему приступить, его сначала необходимо получить. Законно или нет — в данном контексте вопрос второстепенный. Важен результат: предмет должен оказаться здесь, в условиях, где вы сможете с ним работать месяцами, не опасаясь вмешательства.

— Вы хотите его украсть, — повторила я с усталой прямотой.

— Я хочу его вернуть туда, где с ним будут обращаться правильно, — поправил он. — Оно не должно десятилетиями пылиться в сейфе у человека, который приобрёл его, заплатив не деньгами, а чужими жизнями, и ценит только цифру в страховом полисе и факт обладания. Оно должно быть восстановлено, изучено и понято. А для этого его сначала нужно изъять из текущего… неадекватного хранения.

— И вы хотите, чтобы я его восстановила после этого «изъятия».

— Да. Но чтобы эта возможность возникла, необходимо подготовить не только вас, мастера, но и всю операционную среду. Место, где будет происходить долгая работа, должно быть абсолютно безопасным и изолированным. Маршруты перемещения объекта — выверенными до сантиметра и секунды. Конкуренты и заинтересованные стороны — по возможности дезориентированными или нейтрализованными. Всё это требует сложного планирования и последовательных действий. Ваша часть в этом — быть готовой к моменту, когда объект окажется здесь. И, что не менее важно, вести себя до и после этого момента так, чтобы не привлечь к себе и к этому месту лишнего внимания.

Он говорил откровеннее, чем когда-либо прежде, раскрывая карты, которые до этого держал близко к груди. Но я чувствовала, что это лишь верхний слой. Полуправда, призванная объяснить ровно настолько, чтобы обеспечить дальнейшее сотрудничество, но не настолько, чтобы я увидела всю картину целиком со всеми её тёмными углами.

— А почему я? — спросила я, глядя прямо на него. — Почему именно я? Вы же нашли меня не случайно.

— Ваша мать, Аделина, — начал он медленно, — была, возможно, лучшей в своём узком поле. Она начала работу над ним много лет назад, когда я еще был подростком. И обстоятельства сложились так, что её работа была прервана.

Он сделал паузу.

Я так и думала. Слишком много совпадений и слишком чисто подогнаны обстоятельства. Мать играла здесь свою роль. Но какую? И связано ли это с её уходом? Спросить сейчас — значит выдать свою уязвимость, показать, что это моё больное место. Он тут же использует это как рычаг. Нет, спрашивать пока рано, но я обязательно узнаю правду, позже.

— Вы — не только талантливый реставратор с уникальным, похожим на её, подходом. Вы — её наследница в прямом и профессиональном смысле. Вы обладаете интуицией, которой не научишь по книгам. И, кроме того, вы мотивированы. У вас, что называется, нет выбора. А в делах такого уровня мотивация, подкреплённая прямой необходимостью самый надёжный и потому ценный двигатель.

Это было цинично. Беспристрастно цинично. И, как это часто с ним бывало, — правдиво.

Он видит меня насквозь. Видит долги, страх и отчаяние. Видит эту ненасытную, годами глодавшую меня потребность понять — почему она ушла? И он взял всё это, смешал в одну кучу и предъявил как мою единственную ценность.

— Вы использовали мою ситуацию. Мои долги. Мою беспомощность.

И моё прошлое. Он запустил механизм, зная, что я пойду до конца. Не только из-за денег. А чтобы наконец докопаться до правды. Он знает, что теперь я в игре, хоть мне и не раскрыли всех правил. Но если он думает, что может просто мной управлять, он ошибается. Я – не мать. И свой интерес у меня теперь тоже есть. Игра началась.

— Я предложил сделку, — мягко парировал он. — Вы её приняли, взвесив, как вам тогда казалось, все риски. Я не скрывал, что преследую собственные цели. Вы в тот момент не спрашивали о них подробно. Вас интересовало спасение — ваше и вашего отца. Я его предоставил. Теперь настало время выполнять свою часть соглашения. Вам не нравится, что эта часть оказалась сложнее, чем вы ожидали? Добро пожаловать в реальный мир, Лира. Здесь редко всё бывает просто и честно.

Я опустила глаза в почти остывшую чашку. На поверхности чая плавала размокшая ромашка.

— А если я откажусь участвовать в… подготовке к «изъятию»? В этой «основной фазе»?

— Тогда вам попросту нечего будет реставрировать, — ответил он без колебаний. — Контракт будет считаться невыполненным по независящим от заказчика обстоятельствам — в данном случае, по неготовности исполнителя к получению объекта. Вы останетесь с чистой, но нищей биографией, без обещанного вознаграждения. И, что гораздо важнее в контексте вашего выживания, — без моей защиты. Те, кому сейчас де-факто принадлежит зеркало, рано или поздно узнают о вашем существовании и о вашей потенциальной связи с этим предметом. Они не станут разбираться в тонкостях договоров и ваших личных терзаниях. Для них вы станете проблемой. А проблемы в их мире имеют привычку исчезать.

Он произнёс это без тени угрозы.

— Я не стремлюсь вас запугивать, Лира. Я пытаюсь донести до вас полную картину. Вы уже внутри этой системы. Игроки, которые пытаются выйти из игры посреди решающей партии, редко покидают поле живыми и невредимыми. Их убирают. Как помеху.

— Что мне делать сейчас?

— То, что вы и делали. Учиться. Работать. И постепенно, шаг за шагом, принимать правила нового мира. Завтра утром мы начнём практические занятия по безопасности. Это будет неприятно, сложно и, вероятно, унизительно для вас. Но это необходимо. Чем лучше вы будете подготовлены, чем больше навыков и автоматизмов приобретёте, и тем выше будут ваши шансы. На всё.

Он поднялся с кресла, и его тень метнулась по стене.

— Выпейте ещё чаю, если хотите. Постарайтесь уснуть. Завтра потребуется ясная голова, собранность и готовность воспринимать новое. — Он направился к двери, но на пороге остановился и обернулся. — И, Лира… то, что вы услышали сегодня… Я не планировал, чтобы вы узнали об этом именно так, из-за угла. Но, оглядываясь назад, возможно, так даже лучше. Неопределённость и томительное ожидание неизвестного — они разъедают изнутри хуже самой горькой правды. Теперь вы знаете, где стоите. Дальше — ваш ход. Но помните, что отступать уже некуда. Тот мост сожжён. Есть только путь вперёд. Через подготовку, через тяжёлую работу, через преодоление собственного страха. Я могу проложить для вас этот путь, обеспечить ресурсы и дать знания. Но идти по нему придётся вам.

Он вышел, мягко прикрыв за собой дверь. Я поставила кружку на поднос. Подошла к балконной двери и распахнула её настежь. Ледяной воздух ворвался в комнату, смешиваясь с тёплым воздухом у камина. Я глубоко вдохнула, чувствуя, как холод обжигает лёгкие. Где-то там, за десятки миль, лежало зеркало, разбитое на семь частей. И где-то, гораздо ближе, в этом же самом замке, человек, который решил его вернуть любой ценой, готовил меня к роли в своей игре.

Глава 9: Игра в кошмары

Я проваливалась в сон и выныривала обратно, каждый раз с ощущением, что за мной наблюдают. Поэтому, когда дверь открылась, я уже была почти в сознании. Я почувствовала, как холодный воздух коридора влился в спёртое пространство моей спальни, и, открыв глаза, увидела его силуэт на пороге. Свет из коридора выхватывал его фигуру, и на мгновение я забыла как дышать.

Он был одет во что-то, что я раньше на нём не видела. Чёрная термоводолазка с длинным рукавом, облегающая каждый сантиметр его торса. Ткань была матовой, но под ней чётко читался каждый мускул — мощные плечи, рельефные бицепсы, упругие предплечья. Водолазка заканчивалась высоко на шее, подчёркивая линию челюсти. Ниже были чёрные спортивные шорты.

Я медленно села на кровати, сбитая с толку этим неожиданным видом.

— Вставай, — сказал он. — Сегодня переходим к практической части и начинаем физическую подготовку.

Я сглотнула, чувствуя, как сердце начинает биться чуть быстрее.

— Я не в форме для… для чего бы то ни было, — пробормотала я, отводя взгляд от его торса к окну, где за стеклом клубился предрассветный туман.

— Форма — это не данность. Это навык. И его можно наработать, — он сделал шаг в комнату. — Для начала тебе нужно переодеться. Я оставил для тебя комплект на кровати.

Только сейчас я заметила аккуратно сложенную стопку одежды в ногах своей кровати. Чёрные лосины из плотного, матового материала и длинная футболка того же цвета. Рядом лежали спортивное бельё и носки. Всё новое, с едва уловимым запахом свежей ткани.

— Надеюсь, угадал с размером.

Эти слова задели меня странным образом.

— Спасибо, — тихо сказала я, не глядя на него.

— Переодевайся. Я подожду в коридоре. У тебя пять минут.

Он вышел, закрыв за собой дверь. Я осталась сидеть на кровати, глядя на чёрную ткань. Потом медленно потянулась, взяла футболку. Я разделась, чувствуя себя неловко и уязвимо даже в пустой комнате. Надела бельё, лосины — они идеально сели по фигуре, облегая бёдра и икры. Футболка оказалась чуть свободнее, но тоже села хорошо, подчеркнув линию талии. Я надела носки и на мгновение задержалась у зеркала туалетного столика. Я выглядела… иначе. Не как жертва обстоятельств в поношенном свитере, а как кто-то, кто готов к действию. Это придавало странной уверенности.

Я вышла в коридор. Он прислонился к стене напротив, скрестив руки на груди. Его взгляд медленно скользнул по мне — от носков до лица.

— Идём, — сказал он просто, оттолкнувшись от стены. — Первый урок — учиться чувствовать своё тело. Его возможности и его пределы.

Мы спустились в пустой зал. Утренний свет, пробивавшийся сквозь затянутые тканью окна, был тусклым и рассеянным, а воздух был прохладным.

— Разомнись, — скомандовал он, стоя посреди матов. — Постарайся медленно и без рывков.

Я начала выполнять простые упражнения, которые помнила со школьных уроков физкультуры. Наклоны, вращения, выпады. Я чувствовала, как он наблюдает за мной. Его взгляд был физическим прикосновением, скользящим по линии моей спины, когда я наклонялась, по изгибу ноги в выпаде.

— Ты слишком зажата, — сказал он через несколько минут. Он подошёл сзади, когда я пыталась дотянуться до носков. — Дыхание сбито. Ты дышишь грудью, а нужно животом.

Его руки легли на мои бока, чуть выше талии. Пальцы были тёплыми даже через ткань футболки.

— Вот здесь, — его голос прозвучал прямо у моего уха. — Почувствуй, как движутся мышцы. Вдох — они расходятся. Выдох — сжимаются. Дыши.

Я попыталась сосредоточиться на дыхании, но всё моё внимание было приковано к его рукам, лежащим на моих боках. К близости его тела за моей спиной. Казалось, что я только чувствую исходящее от него тепло.

— Лучше, — произнёс он и убрал руки. Я почувствовала мгновенное облегчение и… странную пустоту. — Продолжай.

После разминки он начал первые уроки защиты. Как падать. Как группироваться. Он показывал движения с грациозной силой, которая завораживала.

— Теперь твой черед, — сказал он, вставая после демонстрации безопасного падения на бок.

Я попыталась повторить, но чувствовала себя неловко.

— Расслабь плечи, — он присел рядом, и его рука легла мне на плечо, мягко надавливая. — Здесь всё напряжение. Падение — это не поражение. Это способ минимизировать урон. Позволь ему случиться.

Я кивнула, пытаясь сделать, как он говорит. В следующий раз получилось лучше.

Потом мы перешли к базовым принципам освобождения от захватов. Он встал передо мной.

— Самый простой захват — за запястье. Человек хватает тебя вот так.

Он взял мою руку, а его пальцы обхватили моё запястье.

— Стандартная реакция — тянуть на себя. Это инстинкт. Но он ошибочен. Ты даёшь противнику рычаг. Правильно — шагнуть навстречу, в сторону захвата, и одновременно провернуть руку, используя точку давления на его большой палец. Вот так.

Он медленно, позволяя мне почувствовать каждое движение, провёл моей рукой по нужной траектории. Его пальцы направляли мои, а его тело было близко, и я чувствовала тепло, исходящее от него.

— Теперь сама. Возьми мою руку.

Я неуверенно обхватила его запястье.

— Сильнее, — сказал он тихо. — Не сжимай, как птенца. Хватай, как будто я пытаюсь утащить тебя в тёмный переулок. Почувствуй намерение.

Я сжала сильнее. Он легко, почти небрежно вывернул свою руку, и мои пальцы разжались от неожиданного давления.

— Видишь? Сила — не в мышцах. В рычаге и в понимании анатомии. Повторяй.

Мы повторяли этот и другие приёмы снова и снова. С каждым разом его объяснения становились чуть менее формальными, чуть более… личными.

— Ты думаешь слишком много, — сказал он, когда я в очередной раз замерла, пытаясь вспомнить последовательность. — В схватке нет времени на размышления. Есть только реакция. Ты должна довести движение до автоматизма, чтобы тело двигалось само.

Его руки поправляли мою стойку, лёгким касанием направляли локоть, корректировали положение ног. Каждое прикосновение было кратким, но от каждого по моей коже пробегали искры. Когда он стоял сзади, показывая, как вывернуться из захвата за шею, его грудь на мгновение касалась моей спины, и дыхание касалось моего уха. Я замирала, чувствуя, как по всему телу пробегает дрожь, не имеющая ничего общего со страхом.

— Ты дрожишь, — заметил он, отступая. — От холода? Или от напряжения?

— От всего сразу, — честно ответила я, не в силах лгать под этим взглядом.

Уголок его рта дрогнул.

— Адреналин —это нормально. Но им нужно научиться управлять, иначе он предаст тебя в нужный момент.

***

После часа отработки базовых движений он сказал:

— Теперь попробуем в действии. Я буду атаковать, а твоя задача — защититься, используя то, что выучила.

Он подошёл, и сразу же использовал захват за предплечье. Я попыталась применить приём. Получилось неуклюже, но он позволил мне вывернуться.

— Неплохо. Но ты всё ещё боишься сделать больно. Не бойся. На тренировке я контролирую силу. В жизни у тебя не будет такой роскоши.

Следующая атака была сзади. Его руки обхватили меня, прижимая к себе. Я замерла, ослеплённая этой внезапной близостью. Всё моё тело пришло в состояние повышенной чувствительности. Я чувствовала каждый мускул его груди и живота, прижатых к моей спине, тепло его бёдер, его дыхание у меня в волосах.

— Не замирай, — его голос прозвучал прямо у моего уха. — Замирает жертва. Ты не жертва. Действуй.

Я рванулась, попыталась ударить локтем назад. Он легко парировал, а его хватка лишь слегка усилилась.

— Ты бьёшь наугад. Целься. Солнечное сплетение. Рёбра. И одновременно — резкий присед, чтобы сместить центр тяжести.

Он отпустил меня, вышел вперед и показал движение.

— Поняла? Теперь ты.

Мы сошлись снова. Снова его руки обхватили меня. На этот раз я, собрав волю, резко откинула локти назад, целясь туда, куда он показывал. Один локоть попал в упругие мышцы живота, второй скользнул по рёбрам. Одновременно я попыталась присесть. Его хватка ослабла на долю секунды, и я выскользнула, сделав неловкий шаг вперёд.

— Уже лучше, — произнёс он, и в его голосе я впервые услышала оттенок… одобрения. — Но ты всё ещё держишься за идею «оттолкнуть». Попробуй вывести из строя. Если бьёшь — бей, чтобы сломать. Если выкручиваешь руку — выкручивай до хруста. Полумеры в реальном столкновении — билет на тот свет.

Я кивнула, переводя дыхание. В горле стоял ком от напряжения и нарастающей ярости — на него, на эти бесчеловечные истины, на мою собственную слабость, которая цеплялась за иллюзии.

— Теперь попробуем что-то ближе к реальности, — сказал он. Его глаза сузились, и в них вспыхнул холодный азарт. — Я буду действовать быстрее, а ты защищайся как можешь. Не думай. Реагируй.

Он не дал мне времени подготовиться. Резкий шаг вперёд, захват за предплечье с болезненным перекручиванием, рывок на себя, чтобы опрокинуть меня на маты. Но инстинкт, вбитый за последние часы, сработал. Вместо того чтобы сопротивляться рывку, я, повинуясь вспышке той самой ярости, рванулась навстречу, вложив в движение весь вес тела, весь накопившийся страх и гнев.

Он явно не ожидал такого. Его равновесие, казавшееся незыблемым, нарушилось. Мы рухнули на маты вместе, в клубке переплетённых конечностей. Он оказался сверху, своим весом придавив меня, но его захват ослабел. Мир сузился до ощущений: жар его тела, давящего на моё; грубая ткань мата под головой; прерывистое дыхание — моё и его; острый, пряный запах пота и адреналина.

Моё тело среагировало, и колено рванулось вверх.

Он среагировал с пугающей скоростью. Его бедро сместилось, приняв удар на себя. Боль отозвалась в моём колене, но импульс был передан. Его тело качнулось. В следующее мгновение он перекатился, используя инерцию нашего падения, и снова оказался сверху, но теперь его руки уже железными обручами фиксировали мои запястья, вдавливая их в мат над моей головой, а его колено плотно прижало мои бёдра к полу, лишая всякой возможности двигаться.

Мы замерли.

Наши лица разделяли сантиметры. Я видела всё: каждую каплю пота на его висках, сливающуюся у линии волн; тонкую сеть морщинок у глаз.

Моё сердце колотилось с такой силой, что, казалось, его удары отдаются в груди Кая. Я чувствовала всё: жар, исходящий от каждого сантиметра его тела; железную твёрдость мышц, сковывающих меня; невероятную силу в его пальцах, сжимающих мои запястья. Но страха не было. Его сменило что-то иное. Острое осознание этого момента. Этого чистого противостояния.

Никто не двигался. Он смотрел мне в глаза, а я смотрела в его. Я не отводила взгляд, хотя всё внутри трепетало. Моё тело, зажатое под ним, не расслаблялось ни на миг; каждая мышца была напряжена, готовясь к рывку. Я ловила малейший намёк на изменение в его хватке, на смещение веса, на новый блеск в его взгляде.

Прошли секунды. Или минуты. Время в этом пузыре противостояния текло иначе.

— Лучше, — наконец произнёс он. — Гнев… хороший двигатель. Он даёт силу, ясность и решимость. Но он слеп. Им нельзя просто управлять. Им нужно… овладеть. Сделать частью себя, не давая захлестнуть.

Он медленно, очень медленно ослабил хватку на моих запястьях. Его пальцы разжались, но он не убрал руки сразу. Они ещё секунду лежали на моей коже, и я чувствовала их жар, влажность от пота и лёгкую дрожь.

Потом он отодвинулся, поднялся на ноги одним плавным движением. Встал, отряхнулся и протянул руку, чтобы помочь мне подняться. Я на мгновение заколебалась, затем взяла её, и он легко поднял меня. Мои ноги дрожали, а колено, которым я била, ныло. Я выпрямилась и снова встретила его взгляд. Он стоял, наблюдая за мной, а его дыхание уже почти пришло в норму. Но в его глазах оставался отблеск чего-то живого.

— На сегодня достаточно. Завтра продолжим. — Он повернулся, чтобы уйти, но на полпути к двери снова остановился. — И, Лира…

Я ждала, всё ещё пытаясь загнать дыхание в лёгкие и унять дрожь в бёдрах.

— Не пытайся искать в сегодняшнем… простых объяснений. Не своди это к банальностям вроде страсти или влечения. То, что было здесь, — это нечто иное. Это проверка границ. Духа. Воли. Понимание этого… оно важнее любых приёмов. Оно сохранит тебе голову ясной. А ясная голова в нашем деле — единственное, что отделяет жизнь от смерти.

Он вышел, и дверь за ним бесшумно закрылась.

Я стояла, обхватив себя руками, и чувствовала, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя усталость и ломоту в мышцах.

Я медленно пошла к выходу, и в голове, сквозь туман усталости, прорезалась мысль.

Чтобы выжить в его игре, мне нужно перестать быть просто Лирой Маррэй. Мне нужно научиться быть игроком. И первый, самый главный урок сегодня был не про то, как вывернуть руку или уйти от захвата. Он был про момент, когда страх переплавляется в ярость, а ярость — в действие. Про понимание, что против абсолютной силы можно выставить не только покорность, но и свою дикую и необузданную волю.

Глава 10: Раскол

Я лежала на спине и чувствовала, как по нервной системе бегут отзвуки сегодняшнего дня. Это было поэтапное разрушение всех барьеров, которые отделяли меня от мира и, что важнее, от него самого. Он заставлял моё тело забыть о страхе перед болью, перед насилием, перед близостью чужого человека. Он превращал инстинкт самосохранения в агрессию, панику — в расчётливую ярость. И самое ужасное заключалось в том, что это работало. Глубоко внутри, под толстым слоем страха и сомнений, что-то начинало менять форму, превращаясь в некий стержень. И это новое качество пугало меня даже больше, чем его безжалостная воля.

***

На третий день «тренировок по безопасности», уже под вечер, что-то внутри не выдержало. Мы заканчивали последнее упражнение — отработку бесшумного перемещения в полной темноте. Кай выключил все источники света в огромном зале, оставив лишь тусклую аварийную подсветку, ложившуюся синими полосами на пол. Моей задачей было пересечь пространство, не задев ни одной из бесчисленных погремушек и растяжек, которые он разложил, в то время как он сам преследовал меня.

Я была близка к цели. И в этот момент из мрака прямо передо мной возникла его рука, и железная хватка обхватила моё плечо. Сработал вбитый им же инстинкт — тело рванулось в контратаку без участия разума. Я резко развернулась, локтем назад, вкладывая в удар весь вес, всю накопленную за день ярость и отчаяние.

Удар пришёлся точно в солнечное сплетение.

Он даже не вскрикнул. Только воздух вырвался из его лёгких свистящим выдохом, и его пальцы на миг разжались. В синем призрачном свете я увидела, как его лицо, всегда идеально контролируемое, исказилось гримасой настоящей боли. Затем маска вернулась на место, но было уже поздно. Я это увидела. Увидела, что его можно задеть. Увидела в нём уязвимость.

И от этого зрелища во мне что-то перевернулось и потекло в другом направлении.

Я отпрянула и споткнулась о одну из металлических погремушек. Оглушительный лязг разорвал тишину и покатился по залу, умножаясь эхом, будто смех сумасшедшего.

— Всё, — произнесла я. — Всё. Конец. Я больше не могу.

Он осторожно выпрямился, будто проверяя, всё ли на месте внутри. Рука непроизвольно прижалась к животу.

— Тренировка не закончена, — сказал он. — Ты почти у цели.

— Я сказала, хватит! — крикнула я, и звук собственного крика оглушил меня саму. — Хватит этой игры! Хватит этой проклятой подготовки к чему-то, о чём ты мне даже не говоришь! Я не железная! Я не выдержу! Ты слышишь? Я не выдержу этой ответственности, где на кону не просто деньги, а моя жизнь! Я не хочу в этом участвовать!

Я стояла, дрожа как в лихорадке, посреди тёмного зала, и слёзы потекли по моим щекам.

Кай оставался на месте, смотря на меня.

— Интересно, — произнёс он наконец. — А что ты предлагаешь в качестве альтернативы? Какой, по-твоему, существует выход из той ситуации, в которой ты оказалась?

— Я хочу уйти! — выпалила я, смахивая слёзы тыльной стороной ладони. — Отказаться от твоего договора, от всей этой чёртовой авантюры! Вернуть тебе твои деньги, если нужно, отработать как-нибудь! Я не создана для такого! Я реставратор, а не… не шпион, не громила и не что ты там из меня пытаешься сделать!

— Уйти, — повторил он, растягивая слово, и в его тоне появилась лёгкая усмешка. — Уйти. Это сильное слово. Оно предполагает наличие места, куда можно уйти. Давай рассмотрим варианты, Лира. Куда именно? Обратно в Лондон? В свою старую мастерскую, которая, напомню, до сих пор может пахнуть бензином и страхом? К Гордону Липперу, который получил от неизвестного благодетеля огромную сумму, и который сейчас, вне всяких сомнений, ломает свою не слишком сложную голову над одним вопросом: какую же именно услугу оказала Лира Маррэй, чтобы заслужить такое щедрое покровительство?

Он сделал паузу, давая этим словам проникнуть в самое нутро, туда, где прятался самый чёрный страх.

— Или, может быть, ты решишь пойти в полицию? Придёшь в какой-нибудь участок в Глазго или, если доберёшься, в Лондоне, и расскажешь им что? Что тебя похитил мужчина, привёз в шотландский замок, заставил подписать контракт и теперь учит, как ломать людям конечности? У тебя нет доказательств похищения — ты сама села в машину. Никаких записей, никаких свидетелей, только твоя фантастическая история про старинные зеркала и призраков прошлого. Что они сделают? Отправят тебя на психиатрическую экспертизу. Или, что более вероятно, просто передадут информацию по своим каналам — тем, кто имеет влияние в этом районе и интересуется подобными… персонажами. А у меня, поверь, связи и возможности куда серьёзнее, чем у любого участкового инспектора.

Я чувствовала, как рушатся последние иллюзии о мире, где действуют законы, где есть справедливость и где можно просто попросить о помощи.

— Так что нет, Лира, — заключил он, и теперь он стоял совсем близко. Я видела блеск его глаз в синей полутьме, похожий на полярную звезду. — «Уйти» — это не вариант. Этот поезд уже ушёл, а мост, ведущий назад, сожжён дотла. Теперь есть только один путь — вперёд. Через подготовку, какой бы тяжёлой она ни была. Через страх, который нужно не подавлять, а превращать в оружие. Через ту самую «ответственность», что так пугает тебя сейчас. Ибо только приняв её на себя, ты перестанешь быть пешкой и станешь игроком. Пусть и начинающим.

Опять. Опять он был прав, чёрт возьми, он был чертовски прав, и от этого ненависть к нему, к ситуации, к самой себе становилась только острее.

— А ты? — прошипела я.

— Хочешь знать правду? Ладно. Давай сыграем. Один вопрос. Ты — мне. Я — тебе. И тогда, возможно, ты чуть-чуть поймёшь, во что ввязалась. Или, по крайней мере, перестанешь видеть во мне карикатурного злодея.

Это было неожиданно. Это было опасно. Но в абсолютной темноте безысходности это был луч. Шанс получить хоть крупицу правды вместо вечных полунамёков и туманных угроз.

— Почему я должна тебе верить?

— Не должна. Вообще никому и никогда не должна верить слепо, но альтернатива — продолжать метаться по этой клетке, как перепуганный зверёк, раз за разом натыкаясь на стены собственных страхов. А ты сильнее этого. Сегодня я увидел это особенно отчётливо.

— Ладно, — кивнула я, чувствуя, как сердце замирает в странном предвкушении. — Играем.

— Отлично, — лёгкая улыбка тронула его губы. — Ты первая.

Я замерла. О чём спросить? О «Исчезнувшем» зеркале? О том, что связывало его с моей матерью? О его истинных целях? Но разум, ослеплённый бурей эмоций, уязвлённый его холодной логикой и странно тронутый тем, что он разглядел во мне что-то стоящее, выбрал путь наименьшего сопротивления, самый детский, самый бесполезный и самый откровенный.

— Скажи… есть ли у тебя женщина? Кто-то, кто… тебя всегда ждёт? — выпалила я, и тут же жгучая волна стыда затопила лицо. Что за идиотский, инфантильный вопрос! Я потратила единственный шанс на эту чепуху!

Кай замер. Затем раздался смех. Он звучал так, будто его действительно удивила моя глупость.

— Вот это твой вопрос? Единственный, ради которого ты готова обменять крупицу моей правды?

— Ты сам сказал — любой вопрос! — вспыхнула я, защищаясь от собственного смущения. — Я имею право! Это мой выбор.

Он перестал смеяться, но в его глазах осталась тёплая искорка. Он отступил на шаг, и в синем свете его движения обрели новую грацию.

— Хорошо. Честный ответ. Нет, Лира. В данный момент моё сердце никому не принадлежит. Оно… занято другими делами. Довольна?

Я кивнула, не зная, что с этим ответом делать. Глупое облегчение? Нелепое удовлетворение? Всё это казалось таким смешным и таким важным одновременно.

— Теперь моя очередь, — сказал он, и его голос приобрёл лёгкий, почти игривый оттенок. Он явно получал от этой странной игры какое-то извращённое удовольствие. — Так уж и быть, пожалею тебя и задам вопрос в том же ключе. А у тебя? Остался ли в том старом мире кто-то, кто будет тосковать по тебе?

— Нет, — ответила я быстро, чувствуя, как щёки вновь начинают гореть. — Не до того было. Долги, работа, вечный страх, отец, который требовал спасения… В такой жизни романтике, нежности и простому человеческому теплу не было места. Оно казалось непозволительной роскошью.

— Жаль. Значит, я твой первый похититель. Честь для меня, надо сказать.

Это было уже откровенным, пусть и циничным, флиртом. Грубым, опасным, но флиртом. И что самое странное — я почувствовала в глубине живота ответный толчок.

— Может, и последний, если не будешь осторожнее с солнечным сплетением, — парировала я, заставив уголки гул дрогнуть в подобии улыбки.

— О, смотри-ка, коготки показываются. И ядерные, судя по ощущениям. Мне это нравится. Гораздо больше, чем твоё прежнее амплуа напуганного кролика, готового в любой момент сжаться в комок.

Он повернулся и потянулся к выключателю на стене. Резкий свет залил зал, и я впервые за этот долгий вечер увидела его отчётливо, без полутонов и теней. И замерла.

Пока мы говорили, он снял свой чёрный тренировочный топ, который носил поверх основной одежды. Теперь на нём была только облегающая чёрная термоводолазка с длинным рукавом. И при ярком электрическом свете я увидела то, на что раньше не обращала внимания.

Татуировки.

Они были повсюду. Сложные узоры выходили из-под низкого ворота водолазки у ключиц и растекались, оплетая мышцы чёрными, геометрическими линиями, напоминающими то ли сплетение шипов, то ли осколки разбитого тёмного стекла. Стиль был странным — нео-трайбл, смешанный с чем-то абстрактным. Чёрные, плотные линии сходились к центру грудной клетки, к солнечному сплетению — туда, куда пришёлся мой удар, — образуя там стилизованную, угловатую звезду или вихрь. Узор был одновременно органичным и чужеродным, красивым и отталкивающим, частью его и в то же время маской.

Он заметил направление моего взгляда, задержавшегося на его груди. Не сводя с меня глаз, он начал закатывать облегающие рукава водолазки до локтей. Узоры продолжались и там, плотно оплетая рельефные предплечья, создавая иллюзию чёрных рукавов. К запястьям линии становились тоньше.

— Что, никогда не видела татуировок?

— Видела, — с трудом сглотнула я. — Но не такие. Они… повсюду. И я… я раньше их не замечала.

— Я, как правило, ношу костюмы с длинными рукавами, — пожал он плечами, и мускулы под сложным чёрным рисунком плавно сместились, заставляя узор ожить. — Или, возможно, ты просто не смотрела достаточно внимательно.

Я, вопреки всем внутренним запретам, позволила глазам скользить по нему. Рассматривать мощную линию плеч, рельеф кубиков пресса, проступающий под тонкой тканью.

— Они… что-то означают? — не удержалась я, забыв об осторожности.

— Второй вопрос? — он покачал головой, но лёгкая улыбка не сошла с его лица. — Не сегодня, Лира. Сегодняшняя квота исчерпана. Но, может быть, в другой раз… если будешь вести себя хорошо и продолжать показывать характер.

Он подошёл к столу у стены, взял бутылку с водой и отпил несколько больших глотков. Я невольно следила за движением его горла, за игрой мышц спины и плеч. Каждая деталь в нём в этот момент казалась откровением. Сила, которая раньше была скрыта, теперь обнажилась.

— Знаешь что, — сказал он, ставя бутылку с глухим стуком. — На сегодня действительно хватит. Ты вымотана, и это видно невооружённым глазом. Давай возьмём паузу и завтра утром, за завтраком, мы спокойно поговорим о будущем. Без истерик, без детских вопросов и без взаимных упрёков. Просто два человека, которым предстоит сложная работа, обсудят дальнейшие шаги. Договорились?

Я кивнула. Сил спорить не было. Да и желания, странным образом, тоже. Нахлынувшая усталость была сладкой и почти опьяняющей.

— Договорились.

— Иди, отдыхай, — он махнул рукой в сторону двери. — Прими горячий душ, выпей воды. И, Лира… перестань так себя корить. Ты справляешься лучше, чем сама думаешь. И лучше, чем я ожидал в самом начале.

Я вышла в коридор, и прохладный воздух ударил в моё разгорячённое лицо. По пути к своей комнате я не думала о зеркалах, о долгах, о грозящей опасности. Мысли крутились вокруг другого. Вокруг его смеха. Вокруг его взгляда, когда он понял, что я разглядываю татуировки. Вокруг его слов: «Ты справляешься лучше, чем я ожидал».

В комнате я сняла спортивную форму и аккуратно сложила её на спинке стула. Потом забралась под почти обжигающие струи душа и стояла так долго, пока кожа не покраснела, а вода не смыла с поверхности соль пота и остатки адреналина. Но ощущения — память его рук на моих боках, жар его тела, прижатого к моему, запах его кожи, смешанный с запахом матов и усилия, — не уходили. Они стали частью того состояния, в котором я теперь пребывала.

Завернувшись в мягкий халат, я забралась под одеяло. В камине уже потрескивали аккуратно сложенные поленья. Я смотрела на языки пламени, и прокручивала сегодняшнюю сцену снова и снова.

Я закрыла глаза, и перед внутренним взором вставал он, как безумно притягательная загадка. И я, к собственному ужасу и изумлению, поняла, что хочу эту загадку разгадать, потому что он, сам того не ведая, разбудил во мне нечто давно уснувшее. Любопытство и азарт.

Это было безумием. Это могло оказаться самоубийством. Но когда я наконец провалилась в сон, последней картинкой были его глаза. И это предвкушение было опаснее любого страха и слаще любого призрачного ощущения безопасности.

Глава 11: Вынужденный союзник

Туман на рассвете висел в воздухе, превращая замок и призрачные очертания парка в акварельный этюд, где все линии расплылись, а краски смешались в единую молочную муть. Я стояла у стеклянной двери, чувствуя, как холод от стекла проникает сквозь тонкую ткань рубашки, и пыталась уловить в этом безмолвии хоть намёк на будущее. Внутри было похожее ощущение. Я стояла на краю, и пропасть передо мной была уже ясной. Я знала, что шагну. Вопрос был лишь в том, как именно.

Когда я спустилась, меня ждали в небольшой утренней комнате рядом с библиотекой. Здесь было уютно: пылал камин, на круглом столике у высокого окна, из которого открывался вид в белую пелену тумана, было накрыто на двоих. Кай уже сидел, поглощенный планшетом. На нём был простой тёмно-серый свитер, и при дневном свете он снова казался замкнутым, совершенным и недосягаемым.

— Присаживайся, — вдруг сказал он. — Поешь. Нам предстоит долгий разговор, и лучше вести его на подкреплённую голову.

Я молча заняла место напротив, налила себе чаю из высокого чайника. Мои руки были удивительно спокойны. Внутри царило странное спокойствие человека, который наконец увидел стены своей тюрьмы во всех деталях и теперь изучал их структуру, ища слабые места для того, чтобы понять, как в них существовать.

Он отложил планшет в сторону, положил локти на стол и сложил пальцы.

— Ты просила правды. Сегодня ты её получишь, но не всю. И я уверяю тебя, ее будет вполне достаточно, чтобы ты перестала метаться в клетке и начала видеть контуры поля, на котором оказалась.

Я кивнула, не отрывая взгляда от поверхности чая в своей чашке.

— «Исчезнувшее» зеркало – не миф. Оно не превратилось в пепел в железнодорожном вагоне под бомбами. Его бережно разобрали, упаковали и продали в мир. Сейчас оно – пленник в частном хранилище, в подземелье особняка человека, для которого искусство ещё один актив. Самый ценный из активов, потому что он уникален и украден у истории.

Я представила это: толстое стекло, вобравшее в себя свет столетий, и позолоту, в которую влюблённо вглядывались мастера, – всё это в герметичной, климат-контролируемой темноте сейфа.

— Таких пленников у него десятки, — продолжил Кай. — Картины, которые никогда не увидят света, скульптуры, которым не чувствуют прикосновения взглядов. Они стареют, болеют и умирают без помощи. Дерево рассыхается в идеальной влажности, амальгама осыпается мелкой пылью. Он коллекционирует факт смерти красоты. И это лишь верхушка айсберга.

Он сделал паузу.

— Были люди, которые пытались что-то спасти, или узнать слишком много, или просто оказались на пути. Реставраторы, архивариусы, мелкие торговцы с неожиданно проснувшейся совестью. Они… переставали быть помехой. Иногда их находили. Чаще – нет.

Я подняла на него глаза. Он смотрел прямо на меня, и в его ледяных глазах я не увидела ни тени сомнения или лжи. Только ту самую ужасающую ясность.

— Вы знаете, кто он?

— Я знаю его имя, его лицо, адрес его дома в Швейцарии и кличку его любимого пса, — ответил Кай без тени иронии. — Но для тебя сейчас это – просто набор звуков. Он существует не в твоей реальности. Он парит над ней. Знание его имени не защитит тебя. Оно заразит тебя паранойей. Ты начнёшь видеть его тень в каждом незнакомце, его руку в каждом случайном событии. Это сделает тебя слабой. Пока что тебе нужно понять суть: есть система. И он – её вершина. И он – причина, по которой зеркало должно быть изъято из его владения.

— Изъято, — повторила я, пробуя слово на вкус. — Украдено.

— Спасено, — поправил он, и в его тоне не было даже намёка на сомнение. — С точки зрения уголовного кодекса – да. С точки зрения истории, которая имеет право на свою память, с точки зрения искусства, которое должно дышать, и с точки зрения элементарной человеческой справедливости – это будет актом возвращения. Актом милосердия к тому, что приговорено к медленной смерти в бетонной гробнице. Выбери для себя ту точку зрения, которая позволит тебе смотреть в зеркало по утрам, Лира. Я свой выбор сделал давно.

Он отпил из своей чашки, и его взгляд не отпускал меня.

— И когда оно окажется здесь, его нужно будет воскресить.

— Почему именно я? — выдохнула я. — Из-за матери? Вы нашли меня из-за неё?

— Твоя мать… — он произнёс эти слова с едва уловимой медлительностью, — …была одним из немногих, кто видел не предмет, а его душу. Да. Её связь с этим делом – часть причины. Но не вся. Я видел твои работы. Я изучал не только каталоги, но и отчёты, технические заметки, которые ты оставляла для посредников. Для девяноста девяти реставраторов «Исчезнувшее» станет сложнейшим пазлом из стекла и золота. Только ты сможешь увидеть в нём то, что увидела Аделина. Его отражение. Его скрытую правду. Без этого любая работа будет бессмысленной.

— Ты предлагаешь мне выбор.

— Выбор есть всегда, и если ты останешься то получишь шанс. Шанс спасти то, что обречено. Шанс закончить работу, которую не смогла закончить твоя мать. Шанс узнать, что на самом деле с ней произошло. И шанс заработать достаточно, чтобы построить новую жизнь не в бегах, а в безопасности. И ты не будешь одна в этом. Я обеспечу защиту, ресурсы, ты получишь лучшие инструменты в мире. Твоя задача – делать то, что ты умеешь лучше всего на свете. Всё остальное… — он сделал небрежный жест рукой, — это моя часть сделки.

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором проплывали кадры: адское зарево «Счастливых дней»; его силуэт в дверном проёме на фоне пламени; уродливые разводы на обожжённом стекле, которые я уже почти победила; его неожиданный смех в темноте тренировочного зала…

Выбора, по сути, не существовало. Его не было с той самой секунды, когда я закрыла за собой дверь его машины. Но теперь этот несуществующий выбор обрёл форму и вес. Это было осознанное вступление в игру на той стороне доски, где правила писались более беспощадными законами.

Я открыла глаза. Туман за окном начал нехотя подниматься, открывая мокрые ветви ближайших елей.

— Я остаюсь, — сказала я. — Я восстановлю зеркало, когда вы его… доставите сюда.

— Я и не рассчитывал на иное.

Он поднялся со стула, и его фигура на мгновение заслонила свет от окна.

— Отдохни сегодня. Завтра всё изменится. По-настоящему.

Кай уже сделал шаг к двери, а его тень скользнула по дубовым панелям, когда что-то заставило меня окликнуть его. Слово сорвалось само, прежде чем я успела его обдумать.

— Постой.

Он замер, не оборачиваясь, но его плечи слегка напряглись, будто в ожидании нового вызова или очередной вспышки отчаяния. Затем медленно повернулся.

— Можешь… немного посидеть? — выговорила я, и тут же почувствовала, как жар приливает к щекам. Это прозвучало глупо, почти по-детски. После всего, что было сказано, просить его просто посидеть.

— Хорошо, — произнёс он не сразу и вернулся к столу.

Он не спешил заполнять тишину, давая мне время собраться с мыслями, которые вдруг разбежались.

— Просто… — я искала слова, избегая его взгляда и глядя на остатки завтрака между нами. — После всего этого… после разговора о кражах, смерти и спасении… голова идёт кругом. Слишком много. Слишком… глобально. Как будто речь не обо мне, а о каком-то другом человеке в каком-то чудовищном фильме.

Я рискнула поднять на него глаза. Он слушал, слегка склонив голову набок, и в этой позе было что-то почти… человеческое.

— А о чём тогда речь, по-твоему?

— Не знаю. О выживании, наверное. В самом примитивном смысле. О том, чтобы просто проснуться завтра и не сойти с ума от осознания всего этого, — я вздохнула, и напряжение начало понемногу отпускать, сменившись странной усталостью. — Ты говоришь так, будто всю жизнь только этим и занимался. Планировал, анализировал, воевал с этими… тенями. У тебя даже вид соответствующий.

Уголок его рта дрогнул.

— Соответствующий? Какой именно?

— Ну… — я разглядывала его, позволив себе это впервые без страха. Высокий, собранный, с лицом, которое, казалось, никогда не знало настоящего расслабления. — Серьёзный. Очень. Смотря на тебя, кажется, что ты никогда не делал ничего просто так, для удовольствия. Не смеялся до слёз. Не терял времени на глупости.

Он тихо рассмеялся, от чего в уголках его глаз залегли лучики тонких морщинок.

— Ты сильно ошибаешься. Глупостей в моей жизни было предостаточно. Просто… они имели более серьёзные последствия, чем у большинства. А что касается удовольствия… — он сделал паузу, и его взгляд на мгновение стал отстранённым, будто зацепился за какое-то давнее воспоминание. — Удовольствие — понятие растяжимое. Для кого-то это бокал вина у камина. Для кого-то — идеально выполненный план, когда все элементы встают на свои места.

— Звучит ужасно скучно, — не удержалась я, и тут же испугалась, что переступила какую-то невидимую черту.

Но он только улыбнулся шире. Настоящая, почти неприкрытая улыбка, которая на секунду преобразила его лицо, сделав его моложе. Намного моложе.

— Возможно. Но зато предсказуемо. А предсказуемость в моём мире — редкая и дорогая роскошь.

Разговор висел на волоске, балансируя между опасной серьёзностью и этим неожиданным обменом. Во мне зашевелилось что-то давно забытое — желание просто поговорить о чём-то обыденном. Потому что он вдруг перестал быть просто «Кай» — ледяным спасителем и похитителем. Он стал человеком, сидящим напротив, с улыбкой на лице и с тайной, спрятанной за ней.

— А сколько тебе лет? — спросила я вдруг, поддавшись порыву. — Ты выглядишь… ну, не настолько древним, чтобы говорить с такой безапелляционностью о мире и системах.

Он поднял бровь, явно забавляясь моей наглостью.

— Прямолинейно. Мне это нравится. Мне двадцать семь.

— Двадцать семь? — я не скрыла удивления. — Всего? А я думала…

— Что я старый циник за сорок, прикидывающийся молодым? — он закончил за меня, и в его глазах заплясали весёлые искорки. — Спасибо, польщён.

— Между нами всего лишь…

— Всего лишь пять лет разницы, да, — перебил он. — Но иногда кажется, что целая жизнь. Вернее, разные жизни. Твоя — ещё пахнет красками, пылью библиотек и страхом, который ещё не успел зачерстветь. Моя… моя пахнет дымом и сталью.

Он говорил это без самосожаления, и в этом было больше горечи, чем в любой жалобе.

— Ты кажешься старше, — тихо сказала я. — Не внешне. А внутри. Как будто ты уже всё увидел и теперь просто… движешься по инерции.

— Возможно, — согласился он, и улыбка окончательно сошла с его лица, но глаза оставались тёплыми. — А может, я просто научился не тратить силы на эмоции, которые не влияют на результат. Это экономит время и нервы.

— Это звучит ужасно одиноко.

— Одиночество — тоже инструмент. Как и твой пинцет. Им можно причинять боль, а можно создавать что-то целое из разрозненных частей. Всё зависит от руки, которая его держит.

Наступила тишина, и я вдруг осознала, как сильно хочу, чтобы он увидел во мне не просто инструмент и даже не дочь Аделины Эллард. А просто Лиру. Девушку, которая сидит напротив и пытается понять человека, втянувшего её в свой вихрь. И, кажется, он это понимал.

— А что ты делаешь, когда не планируешь кражи и не обучаешь несчастных реставраторов самообороне? — спросила я, пытаясь удержать этот хрупкий момент.

— Читаю. Иногда что-то чиню. Этот замок, при всей его мрачности, требует постоянного внимания. Протекающие трубы, скрипящие петли, система отопления, которая капризничает с наступлением холодов… Это, кстати, неплохо отвлекает. Рутинная физическая работа, где результат виден сразу. В отличие от всего остального.

— Не могу представить тебя с разводным ключом в руках, — призналась я, и мы оба рассмеялись.

— Поверь, есть какая-то своеобразная поэзия в том, чтобы заставить старую, капризную систему работать как часы. Почти как с твоими зеркалами. Только вместо амальгамы — прокладки и уплотнители.

Мы смотрели друг на друга, и этот взгляд длился дольше, чем нужно было для простого обмена репликами. В воздухе повисло что-то тёплое и тревожное одновременно. Я ловила себя на том, что разглядываю линию его скулы и изгиб губ. Он тоже изучал моё лицо, но уже без прежней холодной оценки. Скорее, с интересом, как будто видел что-то знакомое, но не мог разглядеть в деталях.

— Мне пора, — наконец сказал он. — Дела. Но… спасибо.

— За что? — удивилась я.

— За то, что напомнила, что иногда можно просто поговорить. Без скрытых угроз и анализа рисков. Это… освежает.

Он снова направился к двери, на этот раз более неторопливо. На пороге обернулся.

— До завтра, Лира. Девять утра. Не опаздывай.

И он ушёл, оставив дверь приоткрытой. Я сидела за столом, слушая, как его шаги затихают в коридоре. В комнате пахло кофе, дымом от камина и остатками нашего завтрака.

Разговор ничего не изменил в глобальном смысле. Зеркало всё так же нужно было украсть, опасность никуда не делась, а моя роль в этой авантюре была предопределена. Но что-то внутри сдвинулось. Трещина в ледяной стене между нами дала тончайшую паутинку. И я ловила себя на мысли, что завтрашняя тренировка уже не кажется такой ужасающей. Скорее… интересной. Потому что теперь по ту сторону этого безупречного фасада я увидела человека со смехом, с усталостью в глазах и с умением чинить протекающие трубы.

Глава 12: Уроки Тьмы

Утро после разговора пришло с холодом, который впился в оконные стекла тысячами ледяных паутинок. Я проснулась до будильника и лежала, глядя в предрассветную мглу, где тени от голых ветвей за окном скользили по потолку. Внутри не было той сковывающей паники, что душила меня первые недели, не было и опустошенного отчаяния. Была странная ясность — как будто все чувства вымерзли за ночь, оставив после себя твердую почву для действий.

***

Тренировочный зал встретил меня тишиной, наполненной ожиданием, но сегодня в центре, на одном из матов, стоял небольшой складной стол, заставленный предметами. Электронные платы с мерцающими светодиодами, прозрачные учебные макеты дверных замков, показывающие их внутреннее устройство, коробки с тонкими металлическими инструментами, чье назначение я могла только угадывать.

Кай уже был там. Он стоял, прислонившись к столу, и что-то внимательно изучал на планшете. Свет от высокого окна падал на его профиль, подчеркивая резкую линию скулы и собранность во всей позе. От вчерашней расслабленности не осталось и следа. На нем были те же черные тренировочные шорты и облегающая водолазка, из-под рукава которой на запястье виднелся край темного узора татуировки.

Когда я вошла, он поднял голову, и его взгляд скользнул по мне.

— Ты пришла раньше. Это хорошая привычка. В нашем деле опоздание часто равносильно провалу, — сказал он, откладывая планшет. — Готова погрузиться в основы ремесла, которое не найдется ни в одном учебнике по реставрации?

— У меня есть выбор?

— Всегда есть выбор. Но некоторые варианты настолько нерациональны, что даже не стоят обсуждения. Сегодня мы начнем с языка, на котором говорит безопасность. И с алфавита этого языка. Забудь все, что ты думала о замках, дверях и защите. В твоем старом мире дверь запирали на ключ, и это был символ неприкосновенности. В мире, в который ты входишь, ключ — это просто кусок металла, а дверь — набор уязвимостей, ждущих своего часа.

Он подошел к столу и взял один из прозрачных макетов — цилиндр, внутри которого виднелись аккуратные ряды штифтов и пружинок.

— Это сердце большинства дверей, которые ты встречала в жизни. Цилиндровый штифтовый замок. Принцип прост: ключ поднимает каждый штифт ровно настолько, чтобы их линия совпала, и цилиндр провернулся. — Он вращал макет в длинных пальцах, и свет играл на пластике. — Обойти это — значит вслепую поднять каждый штифт на нужную высоту без ключа. С помощью этого.

Он протянул мне два тонких инструмента: один прямой и упругий, другой с загнутым кончиком.

— Отмычка и натяжитель. Твои новые кисти и скальпели.

Я взяла их, и мои пальцы, привыкшие к ювелирной работе с хрупким стеклом, невольно сжались слишком сильно.

— Слушай кончиками пальцев. Ты должна почувствовать сопротивление каждого миллиметра. Щелчок, который ты должна найти, тише падения пылинки. Если сорвешь натяжение, все начнется сначала.

Первые попытки были унизительными. Металл скрежетал, инструменты выскальзывали, а в ушах стоял лишь гул собственного разочарования. Я чувствовала, как по щекам разливается жар от досады. Кай не вмешивался и не подгонял.

Закрыв глаза, я попыталась отогнать раздражение. Представила, что держу тончайший скальпель для удаления загрязнений. Что внутри замка — не бездушные штифты, а слои старинного лака, требующие деликатного отделения. Дыхание выровнялось. Дрожь в пальцах утихла, сменившись привычной для реставратора сосредоточенной твердостью. И тогда — там, в глубине, сквозь металл — я почувствовала его. Легкий, едва уловимый щелчок, похожий на звук лопающегося микроскопического пузырька в стекле. Потом еще один.

— Вот так, — произнес Кай. — Продолжай.

К концу часа я могла открыть учебный замок меньше чем за минуту. Это было детской игрой в масштабах того, о чем он говорил, но для меня это стало первой настоящей победой над новой материей. Победой, которую он позволил мне одержать.

— Неплохо для первого дня, но мир не ограничивается механикой. Добро пожаловать в век электроники.

Он переключил мое внимание на небольшую плату с проводами и крошечным магнитом.

— Простейший магнитный контакт. Разомкнулась цепь — сигнал тревоги. Задача — заставить систему думать, что дверь закрыта, когда она уже открыта.

Он объяснял принципы, показывал схемы, заставлял меня запоминать виды датчиков движения, их сектора обзора, слепые зоны. Это напоминало изучение нового языка, где словами были «обход», «имитация», «задержка».

— Безопасность — это иллюзия, построенная на лени и шаблонном мышлении, — говорил он, перелистывая изображения на планшете. — Люди ставят датчик там, где его ставить легко, а не там, где он эффективен. Прокладывают провода по самым очевидным маршрутам. Используют типовые решения. Твоя задача — видеть не стену, а узор, видеть стандарт и искать в нем отклонение.

И это сработало. Мозг, настроенный на поиск скрытых дефектов в материи, вдруг включился в новую игру. Каждая фотография интерьера, каждое изображение фасада превращалось в головоломку. И я начала находить. Слишком ровный зазор в дверной коробке, выдававший дополнительный датчик. Проводка, идущая не к розетке, а в стену. Камера, чей угол обзора оставлял щель у самого пола.

— У тебя врожденное чутье на изъян, — заметил Кай, наблюдая, как я один за другим указываю на уязвимости на схеме виртуального «особняка». — Большинству нужно долго это вдалбливать. Ты же видишь это… инстинктивно.

— Я просто вижу, где целое могло бы быть нарушено.

— Это и есть суть, — он отложил планшет. — Теперь перейдем к практике.

Он провел меня к дальнему углу зала, где был сооружен макет: часть стены с настоящей дверью, в углу — камера с крошечным красным светодиодом, на тумбочке — коробочка, имитирующая контрольную панель с таймером.

— У тебя две минуты, чтобы войти, взять предмет со стола и выйти, не вызвав сигнала. Начинай по моей команде.

Сердце резко и громко забилось где-то в основании горла.

— Вперед, — сказал он тихо.

Дверь. Рамка. Магнитный контакт, верхний правый угол. Я приложила учебный магнит-обманку. Камера. Обзор 90 градусов. Мертвая зона — узкая полоса у самой стены слева. Я прижалась спиной к холодной поверхности макета стены и двинулась. Замок. Вставляю натяжитель, чувствую давление. Отмычка… ищу первый щелчок… второй… В ушах стоял только приглушенный звук моего собственного дыхания и щелчки внутри механизма. Цилиндр поддался с мягким скрипом.

Внутри, на столе, лежала папка. Я взяла ее. Обратный путь потребовал еще большей концентрации. Выйти, закрыть дверь, снять магнит, отступить в мертвую зону. Я обернулась к Каю. Он смотрел на секундомер в планшете.

— Минута пятьдесят три. Без срабатываний, — объявил он и поднял на меня взгляд. — Ты справилась. Поздравляю с первым успешным проникновением.

От его слов по всему телу разлилось головокружительное чувство победы. И тут же нахлынула волна леденящего стыда. Я только что обрадовалась тому, что успешно симулировала кражу.

— Я просто делала, что ты говорил, — пробормотала я, отводя глаза.

— Нет, — он шагнул ближе, и пространство между нами сжалось. — Ты делала это с пониманием. Ты чувствовала пространство, ритм, риск. В этом есть своя… темная поэзия. Признайся. Было возбуждающе? Решить эту головоломку? Перехитрить систему?

Он стоял так близко, что я видела мельчайшие прожилки в его глазах. Чувствовала исходящее от него тепло и запах его кожи. Он медленно поднял руку, и кончики его пальцев едва коснулись моей руки, где заканчивалась ткань рукава. Прикосновение было легким, почти случайным, но оно словно прочертило линию огня по моей коже.

— Видишь? Даже сейчас. Твое сердце бьется так, словно ты все еще перед дверью с отмычкой в руке. Это не просто адреналин страха. Это азарт. И ты боишься этого — больше, чем любой сигнализации.

Пальцы Кая все еще лежали на моей коже почти невесомо, но их тепло проникало глубже, вызывая мурашки. Я не могла пошевелиться, застыв в этом странном плену между его телом, его взглядом и его голосом.

— Это… это просто еще один навык, — выдохнула я.

— Навык, — он повторил, и его губы тронула чуть заметная улыбка. — Который заставляет кровь двигаться быстрее. Который обостряет все чувства до предела. Который заставляет тебя чувствовать себя… живой. Особенно здесь.

Его рука скользнула вниз по моей руке, к запястью, и его пальцы обвили его, явно ощущая пульс, который, я знала, бешено стучал под тонкой кожей. Его большой палец провел по внутренней стороне запястья.

— Вот он, — прошептал он. — Ритм. Тот самый. Он выдает тебя. Он говорит мне, что ты лжешь. И что тебе это нравится.

Я застыла, не в силах оторваться от его прикосновения. Его пальцы все еще обвивали мое запястье, большой палец продолжал совершать медленные круги по моей коже. Каждая нервная клетка на этом участке кожи кричала, посылая в мозг хаотичные сигналы, которые я не могла расшифровать — тревога, стыд, и что-то третье, от чего перехватывало дыхание.

— Ты молчишь, — заметил он. — Но твое тело говорит громко. Оно говорит на языке, которому я давно научился. Языке напряжения, доведенного до предела, и скрытого желания этот предел… прочувствовать.

Он наклонился чуть ближе, и его дыхание смешалось с моим.

— Ты боишься не того, что я тебя заставлю. Ты боишься, что сама захочешь. И это делает все в тысячу раз интереснее.

Он был прав. Ужас, который я чувствовала, был не перед ним, а перед самой собой, перед этой новой частью меня, которая откликалась на его вызов, на опасность и на его пугающую уверенность. И эта часть росла с каждым его уроком, с каждым его прикосновением.

Наконец он отпустил мое запястье. Ощущение его пальцев исчезло, оставив после себя фантомное тепло и жгучее онемение. Я непроизвольно сжала ладонь, пытаясь удержать это ощущение, и тут же с ужасом отбросила мысль.

Он отступил на шаг, давая пространство, которое теперь казалось неестественно пустым и холодным.

— На сегодня достаточно. Мы зашли достаточно далеко. Дальше — опасно.

Для кого? — хотелось спросить. Для плана? Или для той хрупкой грани, что только что дрогнула между нами?

Он собрал оставшиеся вещи. Но я, наблюдая за ним украдкой, заметила легкое напряжение в его плечах. Он явно не был таким бесстрастным, как хотел казаться. И эта мысль, против всякой логики, успокоила и одновременно взволновала меня еще сильнее.

У двери он обернулся.

— И, Лира, некоторые вещи нужно просто пережить, чтобы понять их позже.

***

В своей комнате я долго стояла под ледяным душем, пытаясь смыть с кожи это ощущение. Но оно было не снаружи. Оно было внутри. Глубоко внутри, где страх и желание сплелись в один горячий узел. И самым страшным было понимание, что развязывать его я уже не хотела.

Глава 13: Последняя репетиция

Он вошел в мастерскую, как всегда — без стука, растворившись в дверном проеме. Он не стал тратить время на предисловия.

— Завтра ночью. Генеральная репетиция на реальном объекте. Наша цель — особняк Фэрбенкса в Новом городе. Архитектура, планировка, тип системы безопасности совпадают с целевым объектом на семьдесят, возможно, семьдесят пять процентов. Наша задача — войти, провести внутри сорок минут, имитируя полный цикл поиска и изъятия предмета, и выйти без следов.

Я сидела за своим рабочим столом, обхватив ладонями уже остывшую фаянсовую кружку, и смотрела на него, стараясь, чтобы дыхание оставалось ровным.

— Имитируя?

— На стене в кабинете Фэрбенкса висит качественная, но все же копия Каналетто, выполненная в середине прошлого века, — он продолжил, игнорируя или, скорее, поглощая мой вопрос своим бесстрастным повествованием. — Мы заменим ее на другую копию, которую я подготовил. Разница в состаривании лака и в микроструктуре мазка будет заметна только при лабораторном исследовании. Для для всех, кроме нас, это будет выглядеть как идеальная кража, оставшаяся незамеченной до следующей плановой проверки. Твоя задача — контроль внутреннего периметра и работа с датчиками движения в центральной гостиной и на лестнице. Я займусь сейфом в кабинете и обходом основной сигнализации на первом этаже.

Он излагал это так, будто разбирал последовательность реставрации сложного витража. И именно эта бесстрастность, это отсутствие в его голосе хоть намека на азарт, страх или даже простую озабоченность, леденили кровь сильнее любого откровенного злодейства. Теория заканчивалась. Учебные макеты замков на столе, схемы на планшетах, сухие лекции о типах датчиков — все это отступало, открывая за собой неприкрытую реальность. Генеральная репетиция реального преступления.

— Это же... вторжение. Кража. Пусть и бутафорская, — выдохнула я.

Кай перевел на меня взгляд, а в его светлых, как зимнее небо над торфяными болотами, глазах не вспыхнуло ни насмешки, ни досады.

— Все, что мы делаем с момента подписания тобой контракта, существует по ту сторону обычного правового поля, Лира. Ты согласилась участвовать в спасении искусства, которому угрожает уничтожение или вечное забвение. Этот процесс иногда требует пересечения черты, чтобы провести объект через линию фронта, отделяющую жизнь от смерти. Завтрашняя ночь — последняя комплексная проверка. Проверка оборудования, каналов связи и нашей с тобой синхронизации. И, что важнее всего, проверка твоей готовности действовать под реальным давлением обстоятельств. Ты будешь на подстраховке. Но в нашем деле подстраховка — это работа, от которой зависит успех всей операции.

Он протянул мне тонкий, матово-черный планшет. Экран ожил под моими пальцами, явив схему особняка — лабиринт комнат, коридоров, арок. Красные, синие и желтые точки отмечали камеры, датчики и магнитные контакты. Я смотрела на эту электронную карту, и мой мозг, годами тренированный на выявлении скрытых дефектов, против воли начал свою работу: в углу лестничного пролета, слепое пятно камеры образует узкую, но достаточную для человека тень; вот траектория луча инфракрасного датчика, под который можно проскользнуть; вот этот замок на двери в оранжерею — старый, добротный «английский» цилиндр, я вскрывала такие за двадцать, максимум двадцать пять секунд в условиях тишины и концентрации.

Мое профессиональное «я», та часть, что жила в кончиках пальцев и в особом взгляде, включилась автоматически. И это осознание — что мои навыки, моя интуиция теперь служат этой темной цели — было страшнее самого страха.

***

Ночь, когда мы выехали, была густо-серой и тяжелой. Дождь висел в воздухе ледяной микропылью, забивающейся под воротник, режущей лицо, превращающей свет редких уличных фонарей в расплывчатые сгустки тумана. Городские звуки — гул машин, далекие голоса — доносились приглушенно. Мы подъехали к Новому городу, к его безупречным улицам и величественным фасадам. Наша машина бесшумно юркнула в узкий переулок и замерла в самой глубокой тени.

Сердце колотилось у меня в груди, и я боялась, что его стук, усиленный тишиной, будет слышен даже сквозь тонкий металл кузова. Я в третий, а может, в четвертый раз проверяла снаряжение: тончайшие кожаные перчатки, почти не чувствующиеся на пальцах; компактный, плоский рюкзак с инструментами, каждый из которых я знала на вес и на ощупь; легкий обруч с наушником и гибким микрофоном, прилегающим к гортани.

Кай закончил свои последние приготовления. Его состояние было похоже на сосредоточенность мастера, проверяющего инструменты перед ювелирной операцией, от которой зависит жизнь.

— Проверь канал, — сказал он, не глядя на меня и поправляя застежку на запястье.

Я прикоснулась к микрофону, активируя его.

— Слышу. Прием.

— Хорошо. — Его голос в наушнике звучал с той же ровной чистотой, что и вживую. — Помни последовательность. Я вхожу первым через служебный вход со стороны хозяйственного двора, от мусорных контейнеров. Ты ждешь моего сигнала. Затем — твой маршрут через зимний сад, дверь в стеклянной галерее. Встречаемся у центральной лестницы в холле ровно через двенадцать минут после моего входа. Есть вопросы?

Вопросов был целый рой. Главный из них бился в горле: «Что я, в конце концов, здесь делаю? Как я дошла до жизни такой?» Но я лишь молча покачала головой, ощущая, как дрожь пробегает по позвоночнику.

Он кивнул, бросил взгляд на часы с люминесцентными стрелками, бледно светящимися в темноте салона.

— Пора. Удачи.

И растворился. Я осталась одна в гулкой тишине фургона, слушая в наушнике мерное, чуть усиленное шипением эфира дыхание и едва уловимые звуки его продвижения: приглушенный скрежет отмычки, мягкий щелчок отодвигаемой защелки, почти неслышный шорох ткани о каменный косяк.

— Вхожу. Выжди две полные минуты, затем начинай свой подход.

Эти две минуты растянулись в вечность. Я сидела, вперившись в темное лобовое стекло, за которым колыхались тени от мокрых ветвей, и ловила каждый звук извне. Где-то далеко, за пределами этого переулка, с шипом прошли по асфальту шины автомобиля. С главной улицы донесся обрывок пьяной песни, тут же оборвавшейся. А в наушнике царила напряженная тишина, наполненная лишь ритмом его дыхания и моим учащенным и неровным.

— Твой ход. Будь осторожна с нижней щеколдой на стеклянной двери, она тугая и может скрипнуть.

Я выскользнула из фургона, и ночной холод обжег мне лицо. Мелкая водяная пыль тут же осела на ткань маски, затуманивая периферийное зрение. Я прижалась спиной к мокрой кирпичной стене и двинулась вдоль нее, сливаясь с полосой глубокой тени. Сад оказался скорее заброшенным внутренним двориком, где в каменных вазонах цеплялись за жизнь почерневшие от сырости кусты, а в центре стояла покрытая мхом скамейка. Дверь в стеклянную галерею, тонкую пристройку к основному зданию, была именно там, где указывала схема. Замок — тот самый, который я изучала по фотографиям. Мои пальцы, несмотря на дрожь, сковавшую все тело изнутри, действовали точно и быстро, повинуясь заученным движениям. Отмычка мягко вошла в скважину, а натяжитель создал нужное давление. Я закрыла глаза, сосредоточившись на тактильных ощущениях и слушая язык металла. Первый щелчок. Второй. Третий... И скрип поворачивающегося цилиндра. Дверь отворилась внутрь на сантиметр.

Внутри пахло затхлостью и приторным ароматом увядших цветов, застоявшихся в вазах. Я замерла на пороге, вжавшись в косяк и позволяя зрачкам расшириться, впитывая скудный свет, пробивавшийся с улицы.

— В холле, — прошептала я в микрофон.

— Я на подходе. Держись левее от центральной люстры, у самого стенного шкафа. Там сектор датчика шире, но есть мертвая зона у плинтуса.

Я «поплыла», низко пригнувшись, ощущая каждый стык паркетных досок под тончайшей подошвой специальной обуви. В наушнике, поверх моего прерывистого дыхания, доносились его шаги.

Мы встретились у подножия устремленной вверх лестницы. Он кивнул мне, коротким движением руки указав на дверь справа и бесшумно исчез за тяжелой дверью. Я присела на корточки в нише под самой лестницей, откуда мне открывался вид и на коридор, и на часть гостиной. Время потеряло свою линейность. Каждая прожитая секунда была наполнена до краев ожиданием: щелчка срабатывающего механизма, пронзительного гула сирены, внезапного удара луча фонаря по глазам. Я слушала, впитывая звуки дома: жалобный скрип дерева где-то наверху (дом оседал или это все-таки шаги?); и это ровное дыхание Кая в наушнике, похожее на шум прибоя где-то далеко-далеко.

— Замена произведена, предмет упакован, — наконец прозвучал его голос. — Выхожу через сорок секунд. Готовься к отходу.

Волна сладкого облегчения накатила на меня, смывая на мгновение напряжение. Почти всё. Почти конец. Еще немного, и мы уедем, и эта кошмарная репетиция останется позади.

И в этот самый миг, когда расслабление коснулось мышц спины, с улицы, сквозь двойные стекла высоких окон, донеслись сначала металлический лязг, скрежет, а затем голоса. Затем луч мощного фонаря мелькнул за окном и проскользил по стене гостиной.

— Патруль частной охраны, — прошипела я в микрофон. — Двое. Идут по внешнему периметру. Сейчас будут у двери в зимний сад.

В наушнике воцарилась на долю секунды тишина. Потом его голос, все такой же ровный, но теперь в нем чувствовалось легкое напряжение.

— План Б. Отменяем выход через сад. Уходим через кухню и черный ход. Следуй за мной сейчас же.

Но было уже поздно. Один из охранников, судя по движению луча его фонаря, заметил что-то у двери в зимний сад — может, наш едва заметный след на мокром камне, а может, его просто насторожила едва приоткрытая створка. Он что-то сказал напарнику, и оба, изменив траекторию, направились прямо к этой двери, к моему пути отступления.

Адреналин ударил в голову горячей волной. Я затаила дыхание, ощущая, как холодный пот стекает по позвоночнику отдельными каплями. Дверь в зимний сад была в двадцати, максимум в двадцати пяти шагах от моей ниши. Если они войдут, если окажутся в холле...

Дверь кабинета отворилась беззвучно. Кай выскользнул наружу, прижимая к груди плоский алюминиевый тубус. Он сделал шаг вперед, навстречу надвигающейся угрозе. И когда первый охранник, уже вставивший ключ в замок, начал поворачивать его, Кай пришел в движение.

Это было жестоко, эффективно и пугающе тихо. Дверь распахнулась, человек в униформе сделал шаг внутрь, неуклюже поднимая фонарь, и в этот миг Кай уже был у него за спиной, возникнув из тени. Одной рукой он заблокировал и вывернул кисть с фонарем, другой — резким движением надавил основанием ладони на специфическую точку у основания черепа. Охранник издал короткий звук, похожий на надорванный вздох, и его тело мгновенно обмякло, лишившись воли и сознания. Фонарь, выпав из разжавшихся пальцев, с глухим стуком ударился о паркет, и его луч, дико метнувшись, уткнулся в лепнину потолка.

Второй охранник замер на пороге в ошеломлении, но лишь на мгновение, необходимое мозгу, чтобы обработать невероятное зрелище. Его рука инстинктивно потянулась к рации на поясе. Кай был быстрее. Он даже не стал сближаться. Его нога подцепила лежащую на полу ногу первого охранника и резко, с силой рванула ее на себя. Человек на пороге, не ожидавший подвоха, потерял равновесие и пошатнулся, пытаясь ухватиться за косяк. Этого мгновения дезориентации хватило. Кай был уже рядом. Хлесткий толчок сложенными пальцами в область кадыка, и второй охранник захрипел, а глаза его полезли на лоб от шока и нехватки воздуха. Кай ловко подхватил его под мышки, не дав грузно рухнуть, и аккуратно уложил рядом с первым.

Вся эта последовательность заняла, вероятно, меньше десяти секунд.

Я видела все. Видела эту звериную грацию, эту безжалостную эффективность, превращавшую живых людей в немые препятствия, которые нужно было устранить.

Кай, не удостоив тел больше взглядом, поднял упавший фонарь, щелчком выключил его и бросил на меня короткий взгляд.

— Выходи.

Он перешагнул через лежащие фигуры и исчез в темном прямоугольнике двери, ведущей в сад. Я, заставив свои ноги двигаться, последовала за ним. Мой взгляд, против воли, скользнул по лицам охранников. Один лежал без сознания, а рот был полуоткрыт. Другой был в сознании, и его глаза, полные ужаса, встретились с моими. Он смотрел на меня. Видел меня. Я резко отвернулась, чувствуя, как по щекам разливается жгучий стыд, и выбежала в пропитанную дождем ночь.

Бег обратно к машине слился в лишенное четких контуров пятно из страха и мелкой дрожи, выбивающейся из-под контроля где-то в глубине коленей. Кай уже сидел за рулем, а двигатель был заведен. Я влетела на пассажирское сиденье, захлопнула дверь, и машина тут же тронулась с места, как будто мы просто закончили свой обычный день.

Я сидела, прижавшись спиной к сидению, и меня била дрожь, идущая из самого нутра и вытрясающая наружу последние остатки иллюзий, которые я, глупая, еще лелеяла где-то в потаенных уголках души.

Кай вел машину молча, его профиль в призрачном свете приборной панели был резким и непроницаемым. Только пальцы, сжимавшие кожаный руль, были белыми в суставах от напряжения, выдавая то, что лицо тщательно скрывало.

Когда последние огни города остались позади, и мы выехали на мокрую ленту сельской дороги, он наконец заговорил.

— Они оба живы. Придут в себя через час-полтора с сильной головной болью, тошнотой и, возможно, кратковременной потерей памяти. Ничего не увидят и ничего толком не запомнят. Система сигнализации не сработала, ущерба дому нет. Для них это будет необъяснимым инцидентом, который спишут на действия неизвестного бродяги или же просто на собственную невнимательность и стыд за нее.

Его слова не несли в себе ни утешения, ни оправдания. Они были как отчет о проведенных технических работах. Я смотрела на его руки на руле. На те самые длинные, сильные пальцы, которые недавно с такой легкостью выводили из строя человеческие тела.

— Ты... ты мог их убить, — прошептала я.

Он медленно повернул голову.

— Мог, но не стал. Потому что сегодняшняя ночь была репетицией, а не боевой операцией. Потому что лишние трупы — это лишние вопросы, ненужное внимание со стороны полиции, сложности с утилизацией и риск для всей последующей цепи действий. Я использовал ровно ту степень воздействия, которая была минимально необходима для немедленной и гарантированной нейтрализации угрозы и достижения основной цели. Ни капли больше. Это и есть профессиональный подход.

Он снова уставился на дорогу, на струи воды, заливавшие лобовое стекло.

— Теперь ты начинаешь понимать, что из себя представляет наш мир, Лира. Здесь нет места для полутонов, для сантиментов и для угрызений совести в момент принятия решения и действия. Здесь есть цель. Есть оценка рисков. И есть цена, которую приходится платить за движение к этой цели. Ты сегодня видела, что происходит, когда безупречный на бумаге план сталкивается с непредсказуемой реальностью. И ты не допустила роковой ошибки, которая могла бы нас выдать. Ты сделала то, что от тебя требовалось.

Он сделал паузу.

— И теперь ты должна усвоить это раз и навсегда. Назад дороги нет. Не существует. Ты — не посторонний человек, волею случая оказавшийся в эпицентре чужих разборок. Ты — соучастник. И с этой минуты твоя безопасность, твоя жизнь и твое будущее зависят не только от моей способности тебя защитить, но и от твоего умения существовать в этих новых реалиях. От принятия их правил. Даже тех, что кажутся тебе чудовищными. Особенно таких.

Я закрыла глаза. Под веками прокручивались кадры: лица охранников; звук того хрипа; легкость, с которой Кай обращался с их телами. И тишина после.

Он был прав. Вся его безжалостная правда была моей новой реальностью. Я сидела в машине, увозимой с места преступления. Я видела акт насилия и не сделала ничего, чтобы его остановить. Я бежала с места, спасая собственную шкуру. Я была соучастницей. В полном смысле этого слова.

Я посмотрела на его профиль. На хищные линии скул и челюсти, на прямой нос. На человека, который стал для меня одновременно и спасителем, и проводником в этот ад.

— Я понимаю, — сказала я.

Он лишь слегка кивнул, не отрывая взгляда от дороги, уносившей нас все дальше от места преступления, и все глубже — в сердце беспощадной неизвестности, которая отныне и была моим единственным домом, моей судьбой и моим приговором.

Глава 14: Минута слабости

Машина остановилась так же бесшумно, как и трогалась. Я выпорхнула на сырой воздух, не дожидаясь и не глядя на него. Мне нужно было пространство, стены, хоть какая-то преграда между мной и этим знанием, которое теперь жило у меня под кожей.

Я почти бежала к двери, чувствуя, как мокрый гравий хрустит под подошвами. Замок с его тёмными зубцами башен нависал над нами.

Уже в Замке я пересекла главный холл, не поднимая глаз. Я не хотела встречаться взглядом с призраками в зеркалах, боясь увидеть в них не своё отражение, а чужое – ту девушку, что стояла в тени и не издала ни звука.

Мраморные ступени были холодными даже сквозь тонкую подошву. Я поднималась, цепляясь взглядом за знакомые трещины в камне, за отсветы витражей на стене – за что угодно, лишь бы не думать. Но мысли лезли обратно.

На площадке лестницы лунный свет из высокого стрельчатого окна падал широким столбом. Он освещал кружащую в воздухе пыль и часть дубовых перил. Этот свет казался неестественно ярким, выхватывающим из темноты слишком многое. И мне вдруг захотелось вырваться из него, скрыться в благодатной тьме коридора наверху. Сердце заколотилось с новой силой, а дыхание перехватило. Я сделала рывок, ускорив шаг, почти переходя на бег по последним ступеням.

Его рука настигла моё запястье.

— Постой.

Я остановилась, но не обернулась. Всё, что я сдерживала – отвращение к увиденному насилию, страх перед ним, перед этой игрой, перед тем, во что я превращаюсь, унизительный стыд за собственное бездействие – всё это поднялось к горлу. И тогда слёзы, которых я так стыдилась, потекли сами. Я закрыла лицо свободной ладонью, чувствуя, как дрожат плечи и как всё тело сотрясает дрожь.

Его хватка чуть ослабла, превратившись скорее в прикосновение. Он молчал и просто стоял сзади, дыша ровно и глубоко, и в этой его немой выдержке было больше понимания, чем в любых словах.

— Я видела, как ты с ними поступил. Это было... это было не как с людьми, — выдавила я наконец.

Я не могла подобрать слов. «Как с вещами»? «Как с препятствиями»?

За моей спиной он замер. Потом раздался его голос, лишённый всякой защиты.

— Я знаю. Я знаю, что ты видела. И я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Отвращение и страх ко мне.

Он медленно, давая мне возможность вырваться, развернул меня к себе. Я не сопротивлялась. Силы не было. В бледном свете луны он смотрел на меня, и его глаза были просто глубокими впадинами, в которых что-то шевелилось. Кай смотрел на мои мокрые щёки, на, вероятно, потерянный взгляд, и в его лице не было ни капли осуждения.

— Ты не такая, Лира, — сказал он. — Ты не создана для этого. Не для такой... грязи. Твоя стихия – тишина и свет.

Он сделал шаг наверх, поднявшись на мою ступеньку, и теперь мы стояли почти вровень, так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло и слышала его дыхание. Близость была невыносимой и... необходимой одновременно.

— Теперь я понимаю, что ты не должна была это видеть, — продолжил он, и слова текли так, будто он вытаскивал их из самого нутра. — Это была ошибка. Моя ошибка. Я думал, что контролирую всё, но реальность всегда вносит поправки. И ты оказалась в эпицентре. Прости.

В этом «прости» прозвучала такая несвойственная ему нота, что я вздрогнула.

— Но теперь... теперь я должен просить тебя. Не требовать и не приказывать, а именно просить. — Он искал мои глаза и нашел их. — Мне нужна твоя помощь. Не из-за контракта. Чёрт возьми с этим контрактом. Я сжёг бы его сейчас у тебя на глазах. Мне нужна ты. Твоё понимание этих... осколков. Ты чувствуешь то, что они пытаются скрыть. Без тебя это просто воровство. А я... я пытаюсь что-то вернуть, что-то спасти. И я один. Совершенно один. Доверять... я разучился это делать. Люди предают, ломаются и, в конце концов, исчезают.

Он замолчал, и в паузе повисло что-то большее, чем просто слова о доверии.

— Но с тобой... почему-то с тобой это снова возможно. Я не могу это объяснить. Это иррационально, глупо, но это так. И я клянусь тебе, Лира. Клянусь всем, что во мне ещё осталось святого, или просто... человеческого. Я поставлю себя между тобой и всей этой тьмой. Ты больше не увидишь того, что было сегодня. Твоя работа – свет. Всё остальное... всё остальное будет на мне.

Он поднял руку, и его большой палец коснулся моей щеки и с невероятной, нежностью, провёл по мокрой коже, стирая следы слёз. Прикосновение было таким неожиданным, таким противоречащим всему, что я знала о нём, что внутри что-то перевернулось и рассыпалось. Грань между страхом и чем-то иным стала призрачно тонкой.

И тогда я сделала это. Не думая, движимая стремительным потоком эмоций, в котором смешались жалость к нему, к его одиночеству, отчаянная потребность в опоре и что-то тёплое, что зрело во мне с тех пор, как я увидела его татуировки в свете зала. Я шагнула вперёд, в его пространство, обвила руками его талию и прижалась лицом к его груди, и ждала отторжения.

Но он застыл. Всё его тело на мгновение напряглось. Я чувствовала, как под моей щекой бешено забилось его сердце, нарушая тот безупречный ритм, который я всегда за ним подозревала. И затем, через секунду, которая показалась вечностью, его руки, преодолевая какое-то внутреннее сопротивление, обняли меня. Сначала ладони осторожно легли мне на спину. Потом крепче. Одна рука скользнула выше, к моим лопаткам, прижимая меня ближе, а другая коснулась затылка, и его пальцы запутались в моих волосах.

— Хорошо, — прошептала я. — Я сделаю всё, что нужно. Я помогу. Но дай мне... дай мне эту минуту. Одну эту минуту просто побыть слабой.

Его грудь вздымалась под моей щекой.

— Бери, — он прошептал мне в волосы. — Бери столько минут, сколько тебе нужно.

Он притянул меня ещё ближе, и его подбородок коснулся моей макушки. Мы стояли так в колонне лунного света на холодной лестнице — два сломленных человека, скреплённые тёмным договором и ещё более тёмным пониманием. В его объятиях дрожь постепенно отступала, сменяясь щемящим покоем. И самым пугающим было осознание, что в этой точке пересечения наших страхов и нужд, я чувствовала себя в большей безопасности, чем когда-либо прежде. Даже зная, что эта безопасность — самый тонкий лёд над бездной, и что человек, который её дарит, и есть самая большая опасность из всех возможных.

Часть 2: Разбиться вновь. Глава 15: Ночь Тигра

Прошло несколько дней с той ночи на лестнице. Мы вернулись к делу, но всё было иначе. Мы двигались вокруг друг друга, как два заряженных разными полюсами магнита — отталкиваясь и притягиваясь одновременно, избегая прямого взгляда, но остро ощущая присутствие. Тот разговор, его прикосновение, мои слёзы — всё это создало новую плоскость, на которой теперь разворачивалось наше странное партнёрство.

Он стоял по другую сторону стола, слегка наклонившись, а его ладони лежали на краях спутникового снимка особняка. Он был одет в тёмный свитер, который делал его фигуру ещё более чёткой в резком свете ламп.

План, который он излагал, был чудом бездушной логики.

Тонкая работа за полкилометра, чтобы вызвать серию незаметных скачков напряжения, которые глушили бы системы на несколько минут. Маршрут через старую служебную форточку в основании стеклянной стены зимнего сада. Датчики давления, вплетённые в узор паркета парадных залов, и тщательно вычисленная траектория движения по балкам, которая была нанесена на схему красным пунктиром. На каждый возможный сбой, на каждую случайность у него имелся ответ — такой же расчётливый и лишённый всякой доли везения.

И затем он добрался до моей роли. Его палец остановился на точке у лесной просеки в полукилометре от цели.

— Ты будешь здесь в машине. На подстраховке. Твоей задачей будет слуховой и визуальный мониторинг. Полицейские частоты, камеры периметра на планшете. Ты подаёшь сигнал только в случае внештатной ситуации снаружи. Внештатной и внешней. Внутренние каналы связи буду вести я.

Вопросы, сомнения, даже просто уточняющие реплики казались сейчас непозволительной роскошью. Мы перешли ту грань, где слова теряли вес. Остались только действия.

— Хорошо, — выдавила я.

Он на мгновение поднял глаза, и наши взгляды встретились. В его взгляде промелькнуло что-то быстрое. Что-то более сложное. Что-то похожее на ту же тягость, что давила и на меня. Затем он снова опустил взгляд, погрузившись в финальные инструкции, в коды доступа и в частоты смены караулов.

***

Когда мы наконец выдвинулись, наступила ночь. Мы ехали на подержанном внедорожнике цвета мокрого асфальта, который сливался с дорогой и ночью. Внутри пахло чужими людьми, дорогим освежителем воздуха и пластиком.

Я сидела, прижавшись к холодному стеклу, в руках — планшет. На его экране, излучавшем призрачное синее сияние, светились три зелёных глаза — камеры, закреплённые на деревьях с видом на подъездные пути к особняку. Наушник плотно прилип к уху, и в нём царила тишина, нарушаемая лишь редким шипением пустого эфира.

Кай вёл машину в полном молчании. Его профиль в тусклом, призрачном свете приборной панели был похож на изображение, вырезанное из тёмного камня. Ни тени волнения, ни намёка на азарт или сомнение. Только полная поглощённость процессом. И наблюдать за этим было одновременно страшно и завораживающе.

Мы остановились там, где и было обозначено на карте, — в глухой, лесной просеке, в полукилометре от цели. Он выключил двигатель и посидел ещё секунду. Затем, без лишних слов, начал последнюю проверку.

— Минуту на последнюю синхронизацию и подход. Затем я ухожу, а ты начинаешь активный мониторинг.

Он открыл дверь, и в салон ворвалась струя пахнущего хвоей и гнилью воздуха. Через минуту Кай выскользнул наружу и растворился в ночи так быстро и бесшумно, что у меня на миг возникло сомнение: а был ли он здесь вообще? Может, всё это лишь плод моего напряжённого воображения? Но затем в наушнике раздался щелчок, и его голос, теперь уже слегка искажённый микрофоном, прозвучал прямо у меня в ухе:

— На связи. Начинай мониторинг.

Я вздрогнула от неожиданности и, собравшись, включила сканер. Эфир заполнился рутинным бормотанием ночного города: вызовы такси, скучные переговоры диспетчеров, жалобы на шум, запросы на поддержку. Обычная жизнь Глазго, до которой сейчас было несколько световых лет. Ни слова о предгорьях. Ни намёка на частные владения. Пока всё было чисто.

И началось ожидание. Время, которое до этого текло с привычной скоростью, теперь загустело. Я смотрела на экран планшета, где три зелёных угла обзора показывали одно и то же: тёмный силуэт особняка, подсвеченный кое-где тусклыми огнями охраны, и белый туман, сжимающийся вокруг.

А в наушнике было его дыхание. Ровное, размеренное и удивительно спокойное. И другие звуки, которые доносились сквозь микрофон, прикреплённый где-то у его горла. Затем прозвучал приглушённый скрип — кажется, замка. Мягкий шорох — шаг по мокрой траве. Едва уловимый щелчок, похожий на отщёлкивание защёлки. Он был голосом этой ночи, и я, затаив дыхание, слушала эту симфонию проникновения.

Затем его дыхание на мгновение прервалось. В эфире возник новый звук — жужжание, словно работала миниатюрная дрель.

— С основным питанием покончено. Перехожу на резервные схемы. Иду внутрь.

Я впилась глазами в экран. Ничего. Тишина на полицейских частотах. Тишина в зелёных полях обзора. Тишина в наушнике, которая с каждой секундой становилась всё громче, всё невыносимее.

И в этой нарастающей тишине внутри меня зазвучали иные голоса. Мой собственный страх, который постепенно набирал силу и обрастал картинами. Я слышала его слова: «Ты не для такой грязи». А что, если эта грязь — единственная подлинная валюта этого мира? Что, если за всеми фасадами из старинного камня и позолоты, за всей сложной игрой коллекционеров и аукционов скрывается только это — холодный расчёт, грубая сила и тишина, которая наступает после?

И тогда, в наушнике, поверх этого безмолвия, прорезался чужой голос, лишённый какого-либо узнаваемого акцента.

—...повторяю, сектор семь, наружный периметр чист. Резервный канал активен. Никаких аномалий на экранах.

Всё внутри меня сжалось в ледяной ком. Резервный канал. Он не отключил резервный канал. Или не смог. Это была внутренняя служба безопасности хозяина особняка. И они не спали.

Мой рот открылся сам по себе, и голос вырвался наружу:

— Кай... эфир... у них есть резерв... они в эфире, я слышу их...

В наушнике воцарилась на долю секунды пустота. Та пустота, что бывает перед взрывом. Затем я услышала хриплое ругательство, вырвавшееся сквозь стиснутые зубы, лишённое всякой элегантности. И сразу же, почти без перехода — звуки. Грубый топот ботинок по твёрдому полу где-то в глубине дома. Короткий окрик на непонятном языке. Приглушённый удар, за которым последовал стон и звук падающего тела. Ещё один удар, более звонкий — металл о камень? Всё происходило с пугающей скоростью.

Я вцепилась пальцами в планшет так сильно, что экран затрещал. Всё во мне кричало и требовало действия. Но какое действие? Моя роль — подстраховка снаружи. Я была прикована к этому ледяному креслу, к этому синему свечению экрана, к этому проклятому наушнику, который вносил в мою голову звуки чужой схватки. Я была свидетелем, и я была беспомощна.

И тогда его голос.

— Немедленно уезжай. Через тридцать на точке B. Уезжай!

Я швырнула планшет на соседнее сиденье, повернула ключ, и двигатель взревел в лесной тишине. Я вывернула руль, машина рванула с места, подбросив меня на сиденье, её колёса взрыли мокрую хвою и грязь.

Я мчалась по лесной дороге, почти не видя её в сплошной стене тумана, который слепил фары. В наушнике была тишина. Он отключил передатчик. Или его выключили.

Точка B. Заброшенная лесопилка в пяти километрах к востоку. Каждый поворот, каждый ухаб на этой дороге были выжжены в моей памяти за последние дни муштры. Я ехала на автомате, тело — один сплошной мускульный зажим, мысли — хаотичный вихрь из обрывков:

«Он жив».

«Он должен быть жив».

«Точка B».

«Уезжай, уезжай, уезжай».

Эти тридцать минут растянулись в вечность. Лесопилка вынырнула из тумана внезапно — тёмные, покосившиеся сараи, похожие на скелеты доисторических животных, груды истлевшей щепы, ржавые останки пилорам, торчащие из земли. Я заглушила двигатель на самой окраине, в тени огромной ели, ствол которой был покрыт скользкими лишайниками, и пересела на пассажирское сидение.

Я ждала. Секунды складывались в минуты, каждая длиннее предыдущей.

Пять.

Десять.

Двадцать.

Отчаяние начало подниматься из живота. Он не придёт. Что-то пошло не так. Он не выбрался. А я сижу здесь, в этой ржавой банке, и жду, когда...

Из тумана, со стороны леса, возникла фигура. Она выплывала из мути как воплощение того страха, что парализовал меня в салоне. Она шла неровно, с хромой, но неуклонной походкой. В руке — алюминиевый кейс.

Но это был он. Контуры, пропорции — все кричало внутри меня одним-единственным словом: КАЙ. И в тот миг, когда знание смяло последние сомнения, что-то в груди оборвалось и рухнуло, высвобождая поток, который смыл скорлупу оцепенения. Я не думала. Дверца машины распахнулась, и я выпорхнула наружу, спотыкаясь о мокрый гравий, не чувствуя под ногами земли.

Я врезалась в него и вцепилась в мокрый материал его куртки так, будто силой пальцев могла убедиться в его реальности. Он замер, всем телом вздрогнув от неожиданности. Кейс тяжело стукнул о его ногу.

— Боже… ты жив, — прошептала я. — Ты жив. Как же… как же это хорошо. Я не… я не знала. Я так боялась.

Слова текли бессвязно, путаясь и набегая друг на друга, пытаясь высказать то, что не имело формы. Я прижалась лицом к его груди, чувствуя под щекой жесткую молнию куртки и учащенный стук его сердца — стук, который был самым прекрасным звуком на свете.

— Я думала… я слышала… и потом тишина… — бормотала я.

И тогда случилось невозможное. Его рука — та самая, что держала кейс, — поднялась и легла мне на спину. Затем его пальцы вцепились в ткань моей куртки, притягивая меня ближе, стирая последние сантиметры ледяного пространства, что разделяло нас все эти дни. Второй рукой он обхватил мои плечи. Он дрожал.

— Я тоже, — его голос прозвучал прямо у моего виска. — Я тоже боялся. За тебя. Пока там… я слышал тебя в эфире. И думал только об одном: чтобы ты уехала, чтобы ты была в безопасности и чтобы с тобой ничего… — Он оборвал, сглотнув, и его горячее дыхание опалило мою кожу. — Но сейчас все кончено.

Потом он ослабил хватку, но не отпустил до конца. Его ладонь сползла вниз по моей руке и сомкнулась вокруг моей кисти. Его пальцы переплелись с моими, и это сплетение было прочнее любых слов.

— Нам нужно уезжать. Сейчас же.

Он потянул меня за собой, не выпуская руки. Он открыл заднюю дверь, бросил кейс внутрь и усадил меня на пассажирское сиденье. Он сел за руль, захлопнул дверь, и двигатель зарычал. Лишь теперь, в мерцающем свете приборной панели, я решилась разглядеть его по-настоящему. Он смотрел на дорогу, но я видела его профиль. И на этой коже, цвел уродливый, багрово-лиловый синяк, расползаясь под правым глазом, искажая знакомые, жесткие черты. На его руке, лежащей на рычаге коробки передач, темнела рваная полоса на ткани, а под ней угадывался неухоженный след насилия.

— Что у тебя с лицом? Что там случилось? Это… это из-за них?

Он на секунду отвел взгляд с дороги.

— Позже, — сказал он тихо. — Дома все расскажу. Обещаю.

Он снова уставился на дорогу. Я не настаивала, лишь кивнула, чувствуя, как подступившие слезы жгут веки. Слово, которое он произнес отозвалось во мне вибрирующим звуком.

Дома.

Этот замок с его сквозняками, молчаливыми зеркалами и грузом прошлого? Это убежище, ставшее тюрьмой, а затем — мастерской и полигоном? Неужели и вправду это слово теперь может относиться и ко мне? Мысль была абсурдной, она вступала в противоречие со всем, что я знала о себе и своем месте в мире. Но в этой нелепой надежде, была и болезненная теплота. Потому что «дом» в его устах звучал как место, куда мы возвращаемся вместе. Место, где он что-то обещает рассказать. Место, где наше общее падение, наш общий страх и эта окровавленная добыча создавали какую-то форму совместности.

***

Когда двигатель заглох в темноте внутреннего двора, он вышел и достал кейс. Я вышла следом, и земля под ногами на миг показалась тверже. Мы вошли в главный холл, и он направился к лестнице, унося с собой «Исчезнувшее».

Глава 16: Первый шаг к ненависти

Я стояла, слушая, как капли с моего капюшона отсчитывают время, и понимала, что не могу остаться здесь. Не сейчас. Правила — его правила, чётко очерченные границы между его миром и моим — казались сейчас абсурдными. Они рассыпались там, в лесной просеке, когда мои ноги сами понесли меня к его колеблющейся в тумане фигуре. Он был ранен. Он сказал «дом». И он обещал рассказать.

Коридор в его крыло был длинным и тёмным, освещённым лишь редкими слабыми бра. Воздух здесь всегда был холоднее, но сегодня из-под дубовой двери в самом конце лилось на тёмный пол тёплое пятно света. Запретная линия, которую я никогда не переступала.

Я подошла и замерла, прислушиваясь. Ни звука. Сердце стучало где-то в горле сухими ударами. Я постучала — сначала робко, кончиками пальцев. Ответа не последовало, и я постучала сильнее, уже ладонью, и моё «Кай?» прозвучало хрипло и неуверенно.

Ответа опять не последовало.

И тогда что-то в меня щёлкнуло — та же самая бессознательная решимость, что заставила меня выскочить из машины. Я нажала на холодную ручку. Дверь с тихим скрипом подалась внутрь.

Комната состояла из стен, обшитых тёмным дубом, в котором тонул скупой свет от огромного камина. В нём догорали угли, и их багровое дыхание метало по голому каменному полу беспокойные тени.

Небольшой стол, абсолютно пустой, если не считать одного предмета. Тот самый алюминиевый кейс, лежащий ровно по центру. Стеллажи с книгами, несколько закрытых ящиков непонятного назначения. Но его здесь не было.

Я сделала шаг внутрь, и дверь тихо закрылась за моей спиной, отрезая путь к отступлению. И тогда я различила другой звук. Шум воды, который доносился из глубины комнаты, из-за ещё одной двери, приоткрытой в тёмном углу.

Логика, осторожность, инстинкт самосохранения — всё это кричало мне развернуться и уйти, но моё тело, будто отключившись от мозга, уже двигалось через комнату к этому звуку. Он манил, этот звук, был единственным доказательством жизни за гранью этого строгого пространства. Я подошла к приоткрытой двери, за которой лился свет, и остановилась на пороге. Шум воды был теперь яснее.

Я толкнула дверь.

Обволакивающий пар хлынул навстречу. Пространство ванной утопало в молочной дымке, сквозь которую проступали очертания тёмного камня. И в центре, за матовой стеклянной стеной душа, вырисовывался силуэт. Он стоял спиной к потоку, слегка развернувшись, одной ладонью опираясь о стену, а голова была низко опущена. Вода каскадами стекала со светлых волос по напряжённой дуге спины и по мощным, чётко очерченным плечам.

И на этой коже жила тайна.

Резкие линии, похожие на трещины в леднике, оплетали его плечи, спускались по рукам, создавая плотный рукав. Узоры переплетались, образуя то хрупкую паутину, то частокол шипов, то странные, угловатые руны. И я видела, как эти чёрные реки уходят за его спину, на лопатки, теряясь в мышечном рельефе и паровой завесе, обещая продолжиться дальше, на груди, которую не было видно.

Он был абсолютно голой, и в этой наготе не было ничего уязвимого. Была только усталая сила, а вода смывала с него следы леса и крови, но татуировки под её потоками казались лишь глубже.

И тогда, будто ощутив тяжесть моего взгляда на своей спине, он медленно, очень медленно повернул голову.

Его профиль сквозь матовое стекло был размытым, но я увидела линию скулы и влажные ресницы. И его глаза. Они нашли меня не сразу, скользнули по пространству, а затем остановились.

Я отпрянула, как будто меня ударили. Горячая волна стыда и ужаса захлестнула с головой. Я выскочила из ванной, захлопнув дверь, пронеслась через его комнату, вырвалась в коридор и почти бежала в свою мастерскую.

Войдя, я прислонилась спиной к закрытой двери, пытаясь отдышаться. Ладони были влажными, а в ушах стоял гул. Что я наделала? Это было хуже любого неповиновения. Теперь он придёт. И это будет не тот Кай, который устало улыбался в машине, а другой — беспощадный и карающий. Я приготовилась к этому, съёжившись внутри.

Он пришёл быстро. Слишком быстро. Я даже не успела собраться с мыслями. Дверь открылась, и он вошёл — босой, в простых чёрных штанах и белой рубашке, на которой местами проступали влажные пятна. Волосы были мокрыми, зачёсаны назад, лицо очищено от грязи, но синяк под глазом теперь цвёл во всей своей лиловой красе. В руке он, как и прежде, нёс алюминиевый кейс. На его лице была какая-то странная усмешка, игравшая в уголках губ.

— Проверяла, не развалился ли? — произнёс он и поставил кейс на мой рабочий стол.

Я не могла выдержать его взгляд. Жар стыда пылал на моих щеках.

— Я стучалась. Ты не слышал. Мне… мне нужно было убедиться, что с тобой всё в порядке.

— Что я не истёк кровью по дороге к полотенцу? — он закончил за меня, сделав шаг ближе. От него теперь пахло только чистым мылом, мятой и холодной кожей. — Всё в порядке. Спасибо.

Он улыбнулся, и эта кривая из-за синяка улыбка была одновременно знакомой и чуждой. Она обезоруживала, но я не могла позволить себе быть обезоруженной. Не сейчас. Я вспомнила, зачем пошла за ним. Вспомнила звуки в наушнике, его хромоту, тяжесть этого кейса на столе.

— Ты обещал рассказать, — сказала я, заставляя голос звучать твёрже, и подняла на него глаза. — Что случилось?

Его улыбка тут же растаяла без следа.

— После твоего предупреждения о резервном канале я ускорился. Думал, успею до их реакции, но не успел. Один из них был не на посту у мониторов. Он был в самой комнате. Услышал что-то. Пришлось его нейтрализовать.

— Нейтрализовать, — повторила я. — Что на этот раз это значит, Кай?

— Это значит, что я убил его. Другого способа не существовало. Он был между мной и зеркалом. Или он, или я и весь план. Это была необходимость, Лира.

Слово «убил» прозвучало как удар в солнечное сплетение. Воздух из лёгких вышел разом. Всё тепло, вся неловкость, весь этот хрупкий мост, построенный в лесу, — всё рассыпалось в пыль.

— Ты…Ты обещал. После той ночи с патрулём. Ты сказал, что я больше не увижу… что это была ошибка!

— Я сказал, что ты больше этого не увидишь!

Он сделал шаг вперёд, и пространство между нами сжалось до опасной близости.

— Я не обещал превратиться в святого! Я не обещал, что в этом грязном деле будут только чистые решения! Ты думаешь, это игра? Ты думаешь, там, в этих домах, сидят безобидные сторожа, которых можно просто уложить спать? Этот человек был профессионалом. Он был вооружён и был готов убить меня, чтобы защитить кучу украденного хлама, которому место в музее, а не в сейфе! Это зеркало… — он ударил ладонью по кейсу, и звук отдался в тишине комнаты, — оно стоит того! Оно стоит всего! Ты должна это понять, наконец!

— Я ничего не должна! — крикнула я в ответ и вскочила, отступая, пока спиной не наткнулась на полку с инструментами. — Ты втянул меня сюда! Ты и только ты! Своими угрозами, своими обещаниями, своей… своей ложью! Ты говорил о спасении искусства, а на твоих руках кровь! И теперь и на моих тоже, потому что я здесь, потому что я слушала, потому что я ничего не сделала! Ты мог не говорить мне этого! Зачем ты сказал? Зачем?!

— Потому что я устал врать! Потому что если ты остаёшься, если ты действительно здесь, то ты должна видеть всё! Всю грязь, всю цену, всю обратную сторону своей чистой, святой миссии! Ты хочешь ненавидеть меня? Прекрасно! Ненавидь! Но ненавидь за то, что я есть, а не за картонного рыцаря, которого ты себе выдумала! Ненавидь за убийцу, который добыл для тебя твой бесценный артефакт!

— Я и ненавижу! — выпалила я, и слёзы текли по лицу горячими потоками, смешиваясь с яростью и бессилием. — Я ненавижу тебя за этот холод, за эту расчётливость, за то, как ты можешь говорить об этом так… так спокойно! Ты превратил меня в соучастницу! Ты понимаешь? Соучастницу!

Мы стояли, тяжело дыша, лицом к лицу, разделённые всего парой шагов, насыщенных ненавистью и болью.

Он замолчал. Его грудь вздымалась, а взгляд скользил по моему лицу.

— Уверена? — спросил он наконец. — Абсолютно уверена в своей ненависти, Лира?

— Да! — прошипела я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.

Он двинулся с той же хищной грацией, что была у него в зале. Я отпрянула, но за спиной был стол. Его рука метнулась вперёд, железная хватка обхватила моё запястье, и он рванул меня к себе с силой, не оставлявшей места сопротивлению. Вторая рука обвила мою талию, прижала так плотно, что я ощутила каждый мускул его живота, услышала и почувствовала ладонью бешеный стук его сердца сквозь тонкую ткань.

— Тогда докажи, — прошептал он хрипло, и его дыхание обожгло мои губы. — Докажи, что между нами только ненависть.

И он поцеловал меня.

В нём была вся ярость нашей перепалки, всё отчаяние, вся тёмная связь, что росла между нами с самого начала. Его губы были твёрдыми, а его язык вторгся в моё пространство с той же уверенностью, с какой он вскрывал замки.

Я застыла, парализованная шоком. А потом… потом моё тело отозвалось. Где-то в глубине, под пластами страха, гнева и отвращения, что-то дрогнуло и расплавилось. На один безумный миг мои губы разжались, позволив ему делать всё, что хотел он, а, возможно… и я. Моё тело перестало вырываться, выгнувшись навстречу его руке и вдавливаясь в его хватку. В этом мгновенном ответе было признание — признание той же тёмной силы, той же чудовищной близости, что связывала нас сильнее любых контрактов и угроз.

Но через минуту осознание этого ударило меня. С подавленным звуком я вырвалась, оттолкнула его от себя со всей силы и, не видя ничего перед собой от слёз и стыда, бросилась прочь. Я вылетела из мастерской, и мои ноги бежали по коридорам, унося меня от него, от этого поцелуя, от признания в убийстве, от самой себя и той части, что на миг ему ответила. В единственное место, что ещё хоть как-то называлось моим, — в комнату, которая теперь казалась очередной клеткой, где мне предстояло остаться наедине с тем, что только что произошло, и с тем, чем мы оба стали.

Глава 17: Шок и Отчуждение

Время в комнате потеряло свою форму. Я не выходила. Запертая дверь была попыткой отгородить хоть что-то в мире, где все границы оказались смазаны кровью и ложью. Подносы с едой, появлявшиеся и исчезавшие бесшумно у порога, казались намёком на какую-то иную, нормальную жизнь, к которой у меня больше не было доступа. Я отодвигала их, и холодный суп или заветрившийся хлеб вызывали отвращение. Как можно было заботиться о теле, когда внутри всё было разорвано и перепачкано?

Моё существование свелось к ступорическому оцепенению. Я могла часами лежать, следя, как прямоугольник света от высокого окна медленно ползёт по каменной стене, укорачивается, синеет и наконец растворяется в полной темноте. Но за этим внешним замерзанием скрывались навязчивые мысли, которые возвращали меня снова и снова к шуму в наушнике.

Теперь, зная расшифровку, мой слух заново вычленял каждую деталь. Быстрый шорох — шаг? Короткий выдох. Потом тот звук. Влажный, плотный и какой-то окончательный. Теперь всё это я могла представлять. Руку, двигающуюся с нечеловеческой точностью. Момент, когда что-то ломалось, гасло и прекращалось навсегда. Я видела затухающий взгляд незнакомого человека, тень удивления, возможно, даже узнавания своей собственной судьбы в ледяных глазах того, кто её исполнял.

А затем лицо Кая в машине. И его слова: «Это была необходимость». И губы. Этот поцелуй. Он вспыхивал в памяти как полное ощущение — давление, вкус, запах его кожи, смешанный с мятой, и та предательская искра ответа, которая пронзила меня на миг, прежде чем ум захлопнулся в ужасе. Это воспоминание жгло изнутри и от него невозможно было спрятаться. Оно стало центром тяготения всего моего отвращения и смятения.

Кая я не видела и не слышала. Отсутствие любых знаков с его стороны было, пожалуй, самым весомым сообщением. Его молчание означало, что он считал разговор исчерпанным, мои переживания — неизбежными издержками, а своё решение — не нуждающимся в обсуждении. Он просто ждал, когда я израсходую свой запас чувств и вернусь к полезности. Эта мысль вызывала тупую злость, но злость тонула в той же апатии, из которой родилась.

На третий день, когда вечерние сумерки начали превращать комнату в подобие акварели, смытой дождём, в замке щёлкнул ключ. Дверь открылась, и он вошёл.

В нём не было ни тени раскаяния или мягкости. Тёмный свитер, бледное лицо, синяк под глазом, пожелтевший по краям. В его руке был планшет.

— Нам нужно поговорить, — произнёс он и переступил порог, оставив дверь открытой, и его присутствие немедленно заполнило пространство.

Я не ответила и не пошевелилась, сидя в кресле у мёртвого камина. Внутри меня, будто в ответ на его вторжение, с тихим скрежетом поднялась и затвердела стена. Я смотрела на него сквозь неё, и он казался далёкой фигурой за толстым стеклом.

Он подошёл, не обращая внимания на мою отстранённость, и протянул планшет.

— Взгляни.

Я не протянула руку. Он чуть заметно вздохнул, скорее от утомления, чем от раздражения, и активировал экран сам. На нём возникла фотография. Лицо мужчины, на котором не было места мягкости. Плоские, словно лишённые глубины глаза смотрели в объектив с пугающим безразличием.

— Маркус Вентрис. Сорок два года. Бывший оперативник «Кельты». Уволен пять лет назад за систематическую жестокость, которую командование предпочло замять, но о которой знали все. После армии — наёмник. Последние два года на личной службе у Люсьена ван Хорна. Для особых поручений.

Его палец скользнул по экрану, листая документы. Сухие выдержки из отчётов, справки, заметки. Язык бюрократии, за которым угадывались настоящие кошмары: «пропал без вести», «тело не обнаружено», «расследование приостановлено».

— Вот это, — он увеличил фрагмент текста, — обрати внимание. Три независимых расследования по исчезновениям. Мелкие торговцы, антиквары, которые наткнулись на не тот канал сбыта и решили проявить принципиальность. Все трое последний раз были замечены в компании человека, подходящего под описание Вентриса. Все трое бесследно испарились. Дела закрыты. Не потому, что нечего расследовать, а потому, что некому было настаивать.

Он поднял глаза на меня.

— Ван Хорн… это тот самый коллекционер?

— Бывший владелец зеркала, — уточнил он без колебаний. — Да. Люсьен ван Хорн. А этот человек, — он снова ткнул пальцем в экран, в эти безжизненные глаза, — был не сторожем. Он был специализированным инструментом. Таким же, как те, кто сжёг твой магазин. Только с более изощрённым пониманием работы и куда более длинным списком «решённых вопросов». Он не охранял имущество. Он устранял проблемы. И ты была бы для него не человеком, Лира. Ты была бы следующей проблемой в списке, если бы встала у него на пути.

Он опустил планшет на стол рядом со мной, небрежным жестом.

— Я не ищу оправданий. В той ситуации оправдания были роскошью, которую я не мог себе позволить. Человек, которого я устранил, не был невинным работягой. Он был хищником, нанятым другим, более крупным хищником, чтобы охранять награбленное. Он стоял между тем, что должно вернуться в мир, — и вечным забвением в бетонной могиле. Выбор был не между правдой и ложью. Он был между двумя видами зла. Я выбрал то, что приближало нас к цели.

Я слушала. Его слова, выстроенные в безупречную логическую цепь, врезались в сознание. В рамках его системы, в этой извращённой вселенной теней и сделок, он был прав. Этот Вентрис был чудовищем. Его исчезновение, возможно, делало мир хоть на минуту безопаснее для кого-то. Но от этого в груди не становилось легче. Потому что мир, в котором такие уравнения вообще имели смысл, мир, где «выбор между двумя видами зла» был повседневной реальностью, был чудовищен сам по себе. И он, Кай, с его ясностью и руками, знающими, как оборвать жизнь, был не борцом со злом, а его зеркальным отражением, идеально пригнанной частью той же машины. Мы смотрели друг на друга через ту самую стеклянную стену — он, проводник этой чёрной механики, и я, её новый, невольный элемент, всё ещё пытавшийся дышать воздухом из другого измерения.

Он выждал, давая мне переварить этот горький паёк, а затем произнёс то, ради чего, по всей видимости, и пришёл:

— Достаточно времени прошло. Твоя часть работы ждёт. Зеркало здесь. Оно проделало долгий путь в темноте. Теперь ему нужно вернуть лицо, и для этого нужны твои руки. Пора приступать.

Я молча поднялась с кресла. Ноги были слабыми, будто после долгой болезни, но они держали. Я не посмотрела на него, прошла мимо, чувствуя его присутствие за спиной. Выйдя в коридор, я пошла в сторону мастерской, а его шаги отдавались за моей спиной.

В тишине коридора, под сводами, поглощавшими звук, в голове зашевелились тихие мысли. А что, если он и вправду прав? Что если моя реакция — это роскошь, которую позволить себе может только тот, кто не стоял на краю? Мир всегда пожирал слабых. Разве те, кто сжёг «Счастливые дни», были лучше? Разве система, втолкнувшая меня в долговую яму, была милосерднее? Может, он просто говорит с ними на их жестоком языке, единственном, который они понимают? Может, в этом есть своя искривлённая справедливость, где убийца палача не равно убийце невинного?

Но следом, неумолимо, накатывало другое. Это была жизнь. Одна-единственная, неповторимая, сложная, может, и испорченная, но жизнь. И он её прекратил. И то, как он говорит об этом — без содрогания, без сожаления, лишь с усталым признанием факта, — ранило глубже самого факта. Эта его бесчеловечная ясность отдаляла его от меня на пропасть, через которую не было моста. Я чувствовала острую боль от этого отдаления, от понимания, что человек, чьё прикосновение всё ещё отзывалось на губах и в памяти тела, обитает в реальности, где такие поступки — просто часть уравнения, которую нужно решить.

Я хотела заговорить. Спросить не о Вентрисе, а о нём. Что остаётся внутри после такого? Неужели ничего? Неужели там только пустота и холодные расчёты? Но слова застревали в горле, не в силах преодолеть барьер стыда. Стыда за тот миг слабости, за ответный порыв в его объятиях, который теперь казался признанием чего-то тёмного и во мне самой. И за понимание, что для него этот поцелуй, скорее всего, ничего не значил. Был либо тактическим ходом в нашей борьбе, либо вспышкой того же опасного азарта, что двигал им в особняке. А для меня он стал проломом в стене, за которую хлынула тьма, и теперь я не знала, как с ней жить.

И он, словно сознательно игнорируя этот бурлящий поток, или просто не считая его достойным внимания, шёл молча. Он не предлагал ложного утешения, не искал примирения. Он просто вёл меня к работе. К зеркалу. К последнему, что связывало нас прочнее, чем контракт, кровь и невысказанный ужас.

Мы вошли в мастерскую. На центральном столе, под слепящим светом профессиональных ламп, лежал алюминиевый кейс. Он был единственным предметом в этом световом круге.

Я подошла. Мои руки, будто помня своё предназначение лучше мозга, сами потянулись к защёлкам. В этот момент я почувствовала его взгляд на себе и подняла глаза. Он стоял у двери, не входя дальше, наблюдая. Его лицо было маской невозмутимости, но в глубине глаз, таких светлых и обычно пустых, мелькнуло что-то, что лежала камнем и на моей душе. И в этом мгновенном отражении, пойманном в пространстве между нами, с ясностью пришло понимание.

Наша связь не порвалась в ссоре и не умерла в шоке. Она ушла глубже, под слой отчуждения и молчания, превратившись в нечто общее, невыразимое и бесконечно печальное. Мы были сообщниками не по бумаге. Мы были сообщниками по знанию той цены, что заплатили. Сообщниками по тяжести, которая теперь лежала на обоих. И теперь, в свете этих ламп, нам предстояло вместе взглянуть на то, ради чего эта цена была уплачена — на хрупкое свидетельство прошлого, которое нужно было вернуть миру, даже если наш собственный мир от этого стал только темнее.

Часть 2: Разбиться вновь. Глава 18: Трещины в команде

Щелчок защёлок прозвучал в тишине мастерской неестественно громко. Две половинки алюминиевого кейса разошлись, обнажив чётко уложенные в углубления чёрного пенного пластика фрагменты. Их было семь. Крупные, причудливые части единого целого, каждая со своей собственной историей разрушения.

Вид их выдернул меня из оцепенения с силой физического толчка. Я замерла, а дыхание перехватило. Это было иначе, чем на фотографиях. Реальность материала всегда сильнее любого изображения. Фрагменты резной рамы, покрытые позолотой, будто уснувшей под слоем времени и небрежения. И стекло. Оно обладало глубиной, густым, почти чернильным отливом, цветом ночного неба в безлунную ночь. Оно впитывало свет, чтобы отдать обратно тусклым свечением из своих глубин. На некоторых сколах амальгама с обратной стороны отслоилась причудливыми паутинками, открывая взгляду мёртвые, серебристые пустоты.

На секунду мир сузился до этого ящика, до этих семи кусков разбитой вечности. Весь гнев, весь ужас, вся тяжесть последних дней отступили, смятые мощным, профессиональным инстинктом, который оказался сильнее. Мои руки сами потянулись к полке с инструментами. Я надела перчатки, и знакомое ощущение ткани на кончиках пальцев стало возвращением домой в единственное место, которое ещё оставалось настоящим.

Я забыла о Кае. Забыла о себе. Включилась лампа с гибким штативом и холодным светом. Я взяла в руки первый, самый крупный фрагмент, поддерживая его снизу ладонью, и повертела его под светом, склонив голову.

— Барочный завиток, правая нижняя часть, — прозвучал мой собственный голос, обращённый в никуда. — Позолота сохранилась на семьдесят, может, восемьдесят процентов, но есть участки активной коррозии. Грунт под ней просел… виден кракелюр.

Я осторожно положила его на мягкую ткань и взяла следующий. Я аккуратно, едва касаясь, исследовала лезвием линию скола на стекле.

— Стекло — содово-известковое, характерные включения… Скол не свежий, но и не вековой. Ударная точка здесь… Деформация рамы указывает на направление силы. Его роняли. Не один раз.

Я погрузилась в молчаливый диалог с материалом. Каждая трещина, каждый слой пыли, каждый микроскопический скол рассказывал историю. Историю небрежного обращения, долгого нахождения в неподходящих условиях, может быть, даже попыток грубой склейки. Я отмечала про себя состояние амальгамы, участки, где она отслоилась полностью, оставив стекло слепым, и те, где она держалась, но потускнела и потемнела. Я искала невидимые глазу напряжения в стекле, которые могли привести к новым расколам при малейшей неосторожности. Мир сузился до поля света под лампой, до холодной тяжести стекла в перчатках, до тактильных сигналов, которые мои пальцы считывали с его поверхности.

Где-то на периферии сознания я знала, что он здесь. Кай. Он не ушёл. Я чувствовала его присутствие как неподвижную точку в пространстве комнаты. Я мельком поймала его взгляд, когда отрывалась от работы, чтобы сделать заметку в журнале. Он стоял у стола с инструментами, прислонившись к стеллажу, а руки были скрещены на груди. Его лицо было лишено привычной мне оценки или холодной заинтересованности. Он смотрел не на зеркало, а на меня. На то, как я изменилась. Как сгорбленная, подавленная фигура у камина распрямилась, как дрожь в руках сменилась твёрдой уверенностью, как голос, сорванный на крик несколько дней назад, теперь ровно и спокойно бормотал технические термины. Он видел, как профессиональное «я» берёт верх, заливая трещины в душе временным, но прочным раствором концентрации.

***

В тот день мы почти не говорили. Слова казались инородными телами в этом пространстве, где главным был немой разговор рук и материала. Он спросил один раз, ближе к вечеру, когда я закончила предварительную фотофиксацию всех фрагментов.

— Есть что-то неожиданное?

Я не сразу ответила, занося последнее наблюдение в журнал.

— Слишком много пыли для герметичного хранилища, — сказала я наконец, не глядя на него. — И следы… как будто его небрежно трогали голыми руками.

Он лишь кивнул, и этого было достаточно. Больше вопросов не последовало.

Работа стала широкой, нейтральной полосой между нашими двумя окопами. Она давала структуру часам, цель движению рук, оправдание нашему нахождению в одном помещении без необходимости касаться того, что лежало между нами неразрывным пластом. Я могла дышать, пока мои пальцы скользили по холодному стеклу, пока мозг был занят решением конкретных задач: как зафиксировать этот осыпающийся грунт, какой раствор подошел бы для предварительной очистки этой копоти, не повредив позолоту.

Но когда я на минуту отрывалась, когда лампа выключалась, и в мастерской оставался только тусклый вечерний свет из окна, полоса исчезала. Тишина снова становилась значимой. Я чувствовала его взгляд на своей спине, когда мыла руки. Ощущала пространство между нашими телами за обеденным столом в углу мастерской, куда он принёс простую еду. Мы ели молча. Звук вилки о тарелку, глоток воды были громче любых слов.

Каждый раз, глядя на тёмное стекло, я невольно вспоминала, какой ценой оно оказалось здесь. Мой профессиональный интерес, моё восхищение мастерством старых стеклодувов и резчиков по дереву — всё это существовало параллельно с холодным знанием. Знанием, что кто-то заплатил за это жизнью. И что человек, который заплатил такую цену, стоит сейчас в трёх метрах от меня, и мы не можем об этом говорить. Не можем, потому что любой разговор снова разверзнет ту пропасть, которую работа позволила временно прикрыть.

Иногда, украдкой, я смотрела на него. Он тоже изменился за эти дни. Напряжённость в его плечах, та, что была так заметна с момента возвращения из леса, чуть ослабла. Но оставалась та же усталость, что и у меня, только выраженная не в сутулости, а в ещё большей внутренней собранности, будто он сознательно сжимал себя, чтобы не рассыпаться. Он смотрел на фрагменты зеркала, и в его глазах не было алчности или триумфа. Было что-то похожее на признание. Признание тяжести предмета, который теперь лежал между нами в прямом и переносном смысле.

Мы закончили первый день ни на шаг не ближе друг к другу. Но мы и не отдалились ещё больше. Мы замерли в этом хрупком, временном перемирии, где общим языком стало молчаливое служение давно мёртвому мастеру, создавшему эти осколки красоты. И трещина зияла теперь не только в доверии между нами, но и в самом смысле нашей общей задачи, окрашивая каждый следующий шаг в тени той ночи и того выбора, который навсегда отделил «до» от «после».

Глава 19: Непрошенный гость

Два дня слились в единый поток тишины и сосредоточенного движения. Работа поглощала всё: тревожные мысли, невысказанные упрёки, тяжесть недавнего прошлого. Мы существовали в параллельных реальностях, пересекавшихся лишь над разложенными фрагментами зеркала и в вечерней библиотеке за столами, заваленными бумагами. Я уткнулась в составление отчёта, выводя аккуратные строки с описанием состояния амальгамы, а он, откинувшись в кресле, изучал какие-то предыдущие исследования, связанные с техникой резьбы. Этот рабочий мир казался единственно возможным способом сосуществования.

Резкий звонок у главного входа разрезал вечернюю тишину. Я вздрогнула, и перо оставило на чистом листе некрасивую кляксу, поползшую по бумаге подобно чернильному пауку. Реакция Кая была мгновенной. Он сорвался с места, и всё его тело излучало ту же опасную собранность, что и в лесу перед проникновением. Одним непрерывным движением он собрал все лежащие передо мной листы, схватил свои документы, не оставив на столе ни клочка бумаги.

— Что ты делаешь? — мой голос прозвучал резче, чем я планировала. — Я ещё не закончила!

— Позже, — бросил он отрывисто, даже не глядя на меня. Его пальцы крепко сжимали папку с бумагами. — Сиди здесь, не выходи и не издавай звуков. Я разберусь.

Он вышел, и тяжёлая дверь библиотеки закрылась. Я замерла, прислушиваясь к его быстрым, затихающим шагам в коридоре. Сердце начало отбивать частую дробь где-то под самой грудной костью. Кто это? Неужели нашлось? Мысли метались, цепляясь за самые страшные возможности: полиция, люди Ван Хорна, последствия той ночи. Я вцепилась пальцами в край стола, пытаясь унять дрожь в коленях.

Прошло несколько минут, показавшихся вечностью. И тогда до меня донеслись голоса. Они приближались по коридору. Низкий, бархатный баритон, в котором чувствовалась ленивая уверенность. И голос Кая.

— Не ожидал тебя видеть, Аластар. Объясни свой визит.

— Какой холодный приём, братец. Неужели не рад родной кровинушке? Просто навестил, поинтересовался жизнью своего затворника-брата.

— Твоему интересу я не верю. Говори прямо.

— Прямо? Хорошо. Мне поручили дело в отделе особых преступлений, так вот приехал узнать, не слышал ли ты, случаем, о небольшом происшествии в Новом Городе? О пропаже одной довольно известной безделушки?

— Не слышал.

— Как так? Об этом же трубят все новости по телевизору, да и газеты только это и печатают. Ты явно не читаешь газеты, братец?

— Я читаю газеты. И что?

— И что я подумал, кто в Глазго лучше моего брата разбирается в ценных старых стекляшках? Кто мог бы первым услышать шёпот на таком специфическом рынке?

Дверь распахнулась. В проёме появился незнакомец. Он вошёл первым, без тени сомнения, будто входил в собственную гостиную. Мужчина остановился, окинул комнату оценивающим взглядом, и на его губах застыла довольная, снисходительная улыбка. Сходство с Каем было поразительным и одновременно — отталкивающим. Та же ширина плеч, тот же спортивный каркас тела, но если в Кае это читалось как сдержанная, готовая к взрыву сила, то в незнакомце это выглядело как дорогая, хорошо сшитая оболочка для самолюбования. Его волосы, тёмно-русые с искусственными медовыми прядями, были безупречно зачёсаны назад, открывая высокий лоб и глаза холодного, серо-стального цвета. Он казался старше — у внешних уголков глаз легли лучики мелких морщин, а около губ залегли тонкие складки, выдававшие привычку к циничной усмешке. Он был красивым, но красота эта была отточенной и бездушной.

Кай вошёл следом, закрывая дверь.

— Аластар, — произнёс незнакомец, и его взгляд, скользнув по книжным полкам, упал на меня и остановился. В его глазах вспыхнул неподдельный интерес. — А ты, братец, не говорил, что завёл себе такую… интересную компаньонку. Забросил свои аскетичные привычки?

Меня передёрнуло. Его взгляд скользил по мне, как по товару на витрине, изучая и оценивая. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

— Она не компаньонка, — голос Кая прозвучал резко, отрубая. — Она здесь работает. Горничной. И мои привычки тебя не касаются. Повторяю вопрос: зачем ты приехал?

— Горничной? — Аластар поднял бровь, а его улыбка стала ещё шире и фальшивее. Он сделал несколько неспешных шагов вглубь комнаты, приближаясь ко мне и не сводя глаз. — В таком роскошном захолустье? Как романтично. И ты не обязан отчитываться перед старшим братом о домашнем персонале? Обидно.

Он остановился в паре шагов, и его взгляд заставил меня почувствовать себя абсолютно голой. В этот момент Кай, пока Аластар смотрел на меня, поймал мой взгляд. Его движение было почти незаметным — лишь лёгкое, быстрое прикосновение указательного пальца к собственным губам. Сообщение было кристально ясным: Ни слова.

Но внутри меня всё закипало от возмущения. Горничная? Это всё, что он смог придумать? Какая-то безликая, немая служанка? Унизительная, полная ничтожности роль. В голове, уже пылая обидой, пронеслась абсурдная мысль: лучше бы он назвал меня своей любовницей, мимолётной интрижкой, девушкой на одну ночь. Пусть это грязно, пусть это стыдно, но в этом была бы какая-то связь, пусть и извращённая, а не вот это полное стирание меня как личности. Я с силой отогнала эти мысли, чувствуя, как жар стыда заливает щёки, но семя обиды и гнева уже пустило корни глубоко внутри.

Аластар, не дожидаясь приглашения, развалился в кресле Кая, том самом, где тот только что сидел, и закинул ногу на ногу, демонстрируя полнейшую расслабленность.

— Удивительно, брат, — протянул он, разглядывая потолок. — Раньше ты свято чтил свой затворнический образ. Сам себе и повар, и уборщик, и сторож. А теперь — личная горничная. Времена меняются, или ты меняешься?

— Люди меняются, — сухо ответил Кай, оставаясь стоять у камина. Его поза была неестественно прямой. — Ты всё ещё не ответил на мой вопрос.

— Любопытство, только и всего. Ну, раз уж завёл себе такое украшение, представь меня. Неужели я не заслужил знакомства с твоей… горничной?

Кай медленно выдохнул. Я видела, как под кожей на его скуле задвигалась мышца.

— Кира, — произнёс он на выдохе, и от того, как это имя — выдуманное и холодное — слетело с его губ, мне стало ещё горше. Оно звучало как кличка для собаки.

— Кира, — повторил Аластар, смакуя слово. Его глаза снова вернулись ко мне. — Очаровательно. И почему же наша прелестная Кира позволяет себе разгуливать по библиотеке босиком? С каких это пор в твоих строгих правилах появились такие вольности для прислуги?

— Её вольности в её рабочее время меня не касаются, — ответил Кай. — Если она предпочитает работать босиком — это её выбор. Ты закончил с допросом?

— Допрос? Какое жёсткое слово. Я просто интересуюсь жизнью брата.

Я не выдержала. Обида, злость и желание как-то восстановить чувство собственного достоинства пересилили осторожность.

— Я просто… — начала я, но Аластар тут же перебил, не отводя от меня глаз.

— А, значит, вы можете говорить! И что же вы делали здесь, милая Кира, если не подметали пол? Составляли каталог? Или, может, читали своему хозяину вслух?

— Довольно, Аластар, — голос Кая стал тише, а оттого — бесконечно опаснее. — Ты получил ответы. Чего ты хочешь на самом деле?

— Пока что — чаю, братец. Неужели ты не предложишь старшему брату хотя бы чашку чая? Такое гостеприимство.

— Нет.

Это «нет» прозвучало как приговор. Но я, пойманная в водоворот унижения и дикого желания хоть как-то уязвить самого Кая, сделать ему больно за его пренебрежение, совершила ошибку. Я резко поднялась со стула.

— Я принесу чай, — сказала я слишком громко, глядя прямо на Аластара, бросая вызов Каю его же молчанием.

Кай посмотрел на меня. В его взгляде смешались мгновенная ярость и что-то похожее на тревогу. Аластар рассмеялся — коротко, приятно, как будто стал свидетелем забавной сцены.

— Какая непослушная и своевольная у тебя горничная, Кай. Это восхитительно. Мне определённо нравится. Ладно, Кира, сияй, покажи своё мастерство. А мы с твоим хозяином пока поболтаем по-семейному.

Я кивнула, избегая теперь уже взгляда Кая, и вышла в коридор, чувствуя, как по спине бегут мурашки от смеси гнева и страха. Только оставшись одна в прохладной полутьме, я осознала, что всё ещё босиком, и это осознание — моих голых ног на холодном камне, этого символа беззащитности и того, как он меня представил, — лишь подлило масла в огонь унижения.

Пока я шла по длинному коридору в сторону кухни, разум лихорадочно работал. Старший брат. У Кая есть старший брат, и он, судя по всему, полицейский. Он ни разу, ни единым намёком не обмолвился о его существовании. Хотя, если подумать, он вообще ничего о себе не рассказывал. Этот Аластар, с его холодными, насмешливыми глазами и сладким ядом в голосе, явно не был тем, кому Кай доверял. Между ними висела долгая история взаимных претензий, недоверия, возможно, даже ненависти. Почему полицейский брат приехал именно к нему? Неужели они где-то оставили след? Или Аластар просто слишком хорошо знал своего брата и его «хобби», чтобы не проверить его в первую очередь после такой дерзкой кражи?

На кухне я наполняла чайник, с грохотом ставила его на плиту, рылась в шкафах в поисках сервиза, который выглядел бы достаточно дорого. Всё это было бессмысленной суетой, за которой скрывалась паника. Мне нужно было вернуться. Мне нужно было услышать, о чём они говорят.

С изящным, но чуждым мне фарфоровым подносом в руках я постаралась ступать как можно тише, возвращаясь к библиотеке. Из-за двери, приоткрытой на щель, доносились голоса, теперь лишённые всякой светской окраски.

— …так ты утверждаешь, что ничего не слышал? — это был голос Аластара, но теперь в нём не осталось и тени игривости. — Понимаешь, Кай, утаивание информации от следствия — уже само по себе преступление. Особенно для человека с твоей… репутацией.

— У меня нет репутации в твоих кругах, — парировал Кай, его голос был плоским, как поверхность озера в безветрие. — Я коллекционер. Тихий, частный коллекционер. Я не общаюсь с ворами.

— О, это скромность. В определённых, очень узких кругах, твоё мнение о старом стекле и позолоте кое-что значит. Странно, не находишь? Человек с такими знаниями, и вдруг — абсолютная глухота по поводу кражи, которая гремит на всех околополицейских частотах.

— Я не слушаю полицейские частоты, брат. У меня другие интересы. И я повторяю: я ничего не знаю. Ни о какой краже, ни о каком зеркале.

— «Исчезнувшее» — не просто зеркало. Это символ. И его исчезновение сейчас — очень громкий символ. Кто-то посмел тронуть собственность очень влиятельных людей. Такие вещи не остаются без внимания. И они создают… волны. Волны, которые могут накрыть даже таких осторожных отшельников, как ты.

Я вошла, нарушив напряжённую паузу. Оба взгляда устремились на меня — Кая, тяжёлый и предостерегающий, и Аластара, внезапно снова ставшего сладким и снисходительным. Я почувствовала себя актрисой, вышедшей на сцену без знания роли. Молча, с руками, которые дрожали, я поставила поднос на низкий столик между креслами, налила чай в две чашки. Когда я протягивала чашку Аластару, наши пальцы ненадолго соприкоснулись. Его прикосновение было нарочито тёплым, задерживающимся.

— Благодарю, милая, — сказал он, его глаза ловили мои, не отпуская. — Искусно. Твоему хозяину очень повезло с такой находкой. Уверен, ты способна на многое.

Он отпил один глоток, поставил чашку с лёгким стуком и с преувеличенной грустью поднялся.

— Что ж, братец. Раз ты настаиваешь на своей неосведомлённости… У меня, как ты знаешь, тоже есть дела. Но запомни: если в твоих специфических каналах просочится какая-либо информация, — он встал и сделал шаг ко мне, — ты понимаешь, о чём я, — сделай одолжение, свяжись. Не из уважения к закону. А из понимания последствий. Для тебя. Внезапные визиты могут стать чаще и куда менее дружелюбными.

Он повернулся ко мне, блокируя меня своим телом от взгляда Кая. Его улыбка была ослепительной и абсолютно фальшивой. Ловким движением он достал из внутреннего кармана пиджака тонкую, глянцевую визитную карточку и протянул её так, чтобы её не видел Кай. Его пальцы задержались на моей ладони на секунду дольше необходимого.

— На случай, если твой нынешний работодатель покажется тебе слишком скучным или… строгим, — прошептал он так тихо, что я едва разобрала слова. Его дыхание пахло дорогим кофе и мятой. Он подмигнул.

Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Я сжала карточку в кулаке, судорожно сложив её пополам скрытым движением, и натянула на лицо что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Он похлопал меня по плечу, как будто одобряя послушного щенка.

— Спасибо за гостеприимство. Было… познавательно.

И он ушёл, не оглядываясь. Дверь закрылась, и в библиотеке воцарилась гробовая тишина.

— Я провожу его, — сквозь зубы произнёс Кай.

Он вышел, и я осталась одна посреди комнаты, всё ещё сжимая в потной ладони злополучный кусочек картона.

Через пару минут, прислушиваясь к тишине, я вышла в коридор и, затаив дыхание, спустилась на несколько ступеней вниз по лестнице, чтобы видеть часть холла. Кай как раз закрывал входную дверь, поворачивая ключ с громким щелчком. Он обернулся, и его взгляд мгновенно нашел меня в полумраке лестничного пролёта. В его глазах бушевала целая буря — гнев, тревога, что-то ещё, чему я не могла дать имени. Я резко выпрямилась и, не раздумывая, бросилась вверх по лестнице к своей комнате.

Мои босые ступни бесшумно шлёпали по холодному камню. Я почти достигла двери, до заветной щели, когда услышала его шаги. Он нагнал меня прямо у порога. Его рука обхватила мою талию, а другая сжала запястье, и прежде чем я успела вскрикнуть, он с силой развернул и прижал меня спиной к стене коридора своим телом заслонив от всего мира.

— Отпусти! — выкрикнула я. Я попыталась вырваться, но его хватка была стальной. — Не прикасайся ко мне! Я не хочу тебя видеть!

— Почему? — его голос прозвучал прямо у моего уха, насыщенный эмоциями, которые он больше не пытался скрыть. — Давай, Лира. Скажи. Почему сейчас, после всего этого, тебя бесит именно моё прикосновение?

— Потому что! — выкрикнула я, отчаянно пытаясь вывернуться, но он лишь прижался ближе, и всё моё тело отозвалось на этот контакт предательским трепетом. — Потому что ты… ты унизил меня! Ты сделал из меня посмешище, какую-то безмолвную тень! Горничную, Кай! Ты мог придумать что угодно! Любую ложь!

Он усмехнулся.

— О, вот оно что. Задело профессиональную гордость реставратора? Ты предпочла бы, чтобы я представил тебя своей содержанкой? Это было бы менее унизительно?

— Да! — зашипела я, и слёзы гнева и обиды выступили на глазах. — Может быть! Потому что это, по крайней мере, предполагало бы какую-то… связь! Что-то личное, пусть грязное и постыдное! А не это полное стирание! Я для тебя просто функция, Кай! Инструмент, который ещё и прибирается в библиотеке!

Я выпалила это, сгоряча, на пике ярости, и тут же почувствовала укол сожаления. Его лицо изменилось. Исчезла усмешка. Его глаза, широко раскрытые, смотрели на меня с неподдельным изумлением, смешанным с чем-то таким глубоким и болезненным, что мой гнев на миг споткнулся.

— Ты хочешь… чтобы я построил тебе образ проститутки? — он произнёс это медленно, словно переваривая каждое слово. — Женщины, которая проводит в моей постели час и исчезает навсегда? Которая для меня — всего лишь мимолётное развлечение, не оставляющее и следа?

— Похоже, это именно та роль, которую ты для меня отвёл! — бросила я ему в лицо, чувствуя, как слёзы, наконец, переполняют глаза и катятся по щекам. — Исполнитель контракта. Девушка по найму. Которая ничего не значит для своего нанимателя!

— Ты действительно так думаешь? — его голос опустился до шёпота, но приобрёл такую интенсивность, что по моей коже побежали мурашки. Он придвинулся ещё ближе, и теперь я чувствовала каждый изгиб его тела, тепло, исходящее от него, запах его кожи, смешанный с запахом камня. — Ты думаешь, что всё, что между нами — это пункты в документе? Всё, что было?

Я попыталась вырваться, ударив его ладонью в грудь, но удар получился слабым. Он лишь сильнее прижал меня к стене, почти подняв с пола.

— Да! Ты всегда только об этом и говоришь! Работа, цель, контракт! Больше между нами ничего нет!

— Абсолютная ложь, — прошептал он, и его губы оказались в сантиметре от моих. — Тогда ответь. Ты всё ещё ненавидишь меня?

Я отвела взгляд, не в силах выдержать эту пытку.

— Ты… ты даже не сказал мне о нём! О брате! Ты бросил меня в эту ситуацию слепой! А если бы я сорвалась? Сказала что-то не то? Он же полицейский, Кай! И он явно что-то подозревает! И проблемы были бы у тебя! Огромные проблемы!

Он снова усмехнулся, но на этот раз это был горький звук, полный какой-то странной нежности.

— Вот как. Значит, в своем гневе ты переживала о проблемах… для меня? Лира, дорогая, ты забываешь. Если бы ты «сорвалась», проблемы были бы у нас обоих. Ты теперь не сторонний наблюдатель. Ты — соучастница во всём. Мы в одной лодке, которая либо плывёт, либо тонет. Вместе. Поздравляю с повышением статуса.

— Это не смешно, — прошептала я.

— Конечно нет, — согласился он, и его тон вдруг смягчился, стал почти… ласковым. Одну руку он убрал с моего запястья и медленно, очень медленно, коснулся пальцами моего лица. Его большой палец провёл по моей мокрой от слёз щеке, сметая влагу. — Слушай меня. Я… я благодарен тебе. За то, что ты была там, в библиотеке. За то, что не сломалась под его взглядом. Ты держалась. Ты была сильной. Это было… впечатляюще.

Его прикосновение, такое неожиданно нежное, и слова, лишённые привычной стали, обезоружили меня. Вся буря гнева внутри начала стихать, сменяясь давно скрываемой усталостью, страхом и чем-то тёплым и пугающим.

— И я благодарен тебе ещё кое за что, — продолжил он, его палец теперь рисовал лёгкие круги на моей коже у виска. — За то, что ты только что, сама того не желая, признала кое-что очень важное. Твоё громкое «я тебя ненавижу» оказалось ложью. Потому что в самой сердцевине своего гнева ты думала не о себе. Ты думала обо мне. О том, чтобы не навредить мне. Даже когда злилась на меня больше всего.

Я закрыла глаза, чувствуя, как последние остатки защитной стены рушатся под тяжестью его слов и этого прикосновения. Вся накопленная за эти дни тревога, страх и беспомощность вырвались наружу тихим голосом.

— Знаешь, я так много думала… Все эти дни. О той ночи. О том, как ты вернулся из леса. Как я боялась, пока тебя не было. Искренне, до дрожи боялась. А потом, когда ты приехал, когда мы оказались здесь… я всё это забыла. Я увидела только результат. Кровь. Холод в твоих глазах. И мне стало страшно по-другому. Я не попыталась понять, что ты чувствовал там и через что тебе пришлось пройти. А тебе было плохо. Я видела. И вместо того чтобы… не знаю, быть хоть какой-то опорой, я сама превратилась в твою проблему. Самую сложную. Прости меня. Я была ужасна. Я была не права.

В полутьме коридора его лицо было так близко, что я могла разглядеть каждую ресницу, каждый отблеск в его глазах. Я увидела, как что-то дрогнуло в этой каменной маске.

— Мне тоже есть за что просить прощения, — сказал он. — Но не за то, о чём ты думаешь.

Прежде чем я успела спросить, он снова взял мои запястья, но на этот раз нежно, и поднял мои руки, прижав их раскрытыми ладонями к холодной стене над моей головой, удерживая их там одной своей широкой ладонью. Другой рукой он крепко обхватил мою талию, втягивая меня в себя, стирая последние миллиметры пространства между нами. Я почувствовала жар его тела, твёрдые мускулы под тонкой тканью рубашки, бешеный ритм его сердца, отдававшийся в моей груди.

— За это, — прошептал он, и его дыхание смешалось с моим.

Он поцеловал меня. Это были выплеск всей накопленной ярости, страха, запретного влечения и той тёмной, неразрывной связи, что сплела нас вместе. Его губы были властными, его язык — настойчивым, а его тело, прижатое к моему, казалось единственной твёрдой точкой во вселенной, которая вот-вот рухнет. Моя свободная ладонь вцепилась в ткань его рубашки на спине, сначала пытаясь оттолкнуть, а потом просто цепляясь за него.

И на этот раз я не сопротивлялась. Я ответила. Со всей накопленной болью, со всей злостью, со всей непростительной, опасной близостью, что опутала нас с первого дня. Это был поцелуй соратников, нашедших в другом единственное понимание в мире, полном лжи и крови. Двух потерянных людей, чьи души оказались испачканы одной и той же грязью, и теперь это клеймо стало их общей тайной, их общей болью и их единственным обжигающим утешением. Мы целовались в полутьме холодного коридора, и в этом не было света, не было чистоты, была только правда того, кем мы стали друг для друга — двумя половинками одного опасного, тёмного целого. Когда мы наконец оторвались, чтобы перевести дух, наши лбы соприкоснулись, и в тишине, нарушаемой только нашим прерывистым дыханием, повисло новое, ещё более страшное и непреложное знание. Знание о точке невозврата, которую мы только что пересекли вместе.

Глава 20: Находка в осколке

Утро после визита Аластара не принесло облегчения. Я проснулась с ощущением, что ночь не дала отдыха, а только переплавила страх и смятение в новую форму тревоги. Тело помнило другое — холод стены за спиной, жар его ладоней, вкус поцелуя, который стер грань между ненавистью и чем-то, чему я боялась дать имя. Но об этом нельзя было думать. Думать об этом значило провалиться в трясину, из которой нет выхода.

Я села на кровати, обхватив колени руками, и уставилась в окно. За ним, как всегда в это время года, висел туман — молочно-белая пелена, скрывающая очертания парка, превращающая мир за стенами замка в пустоту. Холод пробирался сквозь старые рамы, и я чувствовала его кожей, но не двигалась с места.

Мысли о Кае я отогнала усилием воли. Работа. Только работа могла стать тем якорем, который удержит меня на поверхности. Зеркало ждало. Семь фрагментов на столе в мастерской, которые мне предстояло собрать воедино. Может быть, собирая их, я смогу собрать и себя.

Я натянула рабочие брюки и свободную рубашку, кое-как причесалась и вышла в коридор.

Уже в мастерской я включила основное освещение, затем зажгла лампу с холодным спектром над рабочим столом. Свет выхватил из темноты фрагменты — они лежали в том же порядке, в котором я оставила их вчера, на черной бархатной подложке, каждый в своем углублении.

Я натянула тонкие перчатки и пододвинула стул. Первые несколько минут я просто сидела, глядя на осколки и позволяя дыханию выровняться. Работа с таким материалом требует абсолютного спокойствия. Одна ошибка — и фрагмент может треснуть, расколоться, рассыпаться в пыль. Амальгама на обратной стороне стекла особенно уязвима — она может отслоиться от малейшего перепада влажности или неосторожного прикосновения.

Я выбрала самый крупный фрагмент — часть центрального поля, где стекло сохранило почти первозданную глубину. Под светом лампы оно казалось черным, но при определенном угле в нем проступали зеленовато-золотистые отливы, характерные для старинного стекла с примесями. Я взяла мягкую кисть из беличьего волоса и принялась за работу.

Первые часы я занималась рутиной — тем, что не требовало глубокого погружения, но успокаивало руки привычными движениями. Очистка поверхности от поверхностных загрязнений. Деликатное удаление наслоений копоти с позолоты. Я фиксировала каждую мелочь в журнале: состояние грунта, участки отслоения амальгамы, микротрещины, которые предстояло укреплять.

К полудню я закончила с крупным фрагментом и перешла к самым мелким. Их было три — осколки размером с ладонь и меньше, части рамы, пострадавшие больше других. Позолота на них местами облупилась, обнажая темный грунт, а в одном месте дерево было тронуто жучком-древоточцем.

Я взяла первый фрагмент — часть левого верхнего угла рамы, где резьба образовывала замысловатое переплетение листьев и фантастических цветов. Мастерство резчика поражало даже сейчас, сквозь слои времени и грязи. Каждый завиток, каждая прожилка на листьях были проработаны с ювелирной точностью. Позолота здесь сохранилась лучше, чем на других кусках, но под ней угадывалась темная патина, придававшая узору глубину, какую не создашь искусственно.

Время исчезло. Для меня существовал только этот фрагмент. Где-то далеко, за стенами мастерской, ветер гнал туман над холмами, но здесь, в круге холодного света, была только я и зеркало. И тишина.

Инструмент скользнул в углубление между двумя резными завитками. Там, где дерево должно было быть монолитным, он вдруг провалился.

Пустота.

Я замерла, боясь пошевелиться. Кончик ушел внутрь на добрых полсантиметра глубже, чем позволяла естественная структура резьбы. Я осторожно вытащила его и снова ввела в то же место. Тот же результат. Под слоем дерева и позолоты скрывалась полость.

Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Я несколько минут сидела неподвижно, глядя на незаметный глазу участок резьбы. Руки начали мелко дрожать. Я сжала их в кулаки, заставила успокоиться.

Тайник. В раме зеркала был тайник.

Мысли заметались, сталкиваясь и разбегаясь. Кто его сделал? Мастер, создававший зеркало, мог спрятать в нем что-то ценное. Или кто-то из владельцев позже, когда зеркало уже путешествовало по миру, переходя из рук в руки. Аделина держала это в руках. Она изучала «Исчезнувшее» месяцами, если верить тому, что говорил Кай. Знала ли она об этой пустоте? Нашла ли?

Я наклонилась ближе к фрагменту. Теперь, зная о тайнике, я видела едва заметную линию — микроскопический стык, где крошечная крышечка была врезана в основное дерево. Работа была выполнена настолько искусно, что без случайного нажатия в нужную точку, я могла бы провести над фрагментом дни и недели и не заметить ничего.

В груди разрасталось странное чувство — смесь страха и какого-то почти священного трепета.

Крышечка была врезана идеально — вровень с поверхностью, без малейшего выступа. Держалась она, судя по всему, на каком-то древнем клее — казеиновом или рыбьем, какие использовали старые мастера. За прошедшие десятилетия клей должен был высохнуть и стать хрупким.

Я выбрала самый тонкий скальпель и приступила к работе.

Это заняло почти час. Час ада — сосредоточенности, затаенного дыхания и мелкой дрожи в кончиках пальцев. Одно неверное нажатие — и лезвие может соскользнуть, поцарапать позолоту и оставить на поверхности след, который нельзя будет исправить.

Я работала в несколько подходов. Сначала прошлась по периметру крышечки кончиком скальпеля, отделяя ее от основного дерева миллиметр за миллиметром. Клей действительно высох и крошился под лезвием, превращаясь в мелкую пыль. Затем, когда крышечка начала чуть заметно покачиваться, я ввела в щель тончайшую иглу и начала осторожно приподнимать ее.

Пот заливал глаза. Я смахивала его тыльной стороной ладони — перчатки уже давно пришлось снять, они мешали чувствовать инструмент — и продолжала. Плечи затекли, а шея болела от напряжения, но я не могла остановиться.

И наконец, когда я уже начала отчаиваться, крышечка поддалась, и я подхватила ее пинцетом, чтобы не уронить. Под ней открылось темное отверстие глубиной не больше сантиметра.

Внутри лежал свернутый в трубочку комочек, который когда-то был бумагой.

Я застыла, глядя на него. Время остановилось. Где-то на периферии сознания билась мысль, что нужно позвать Кая, что это улика, доказательство, возможно, ключ ко всему. Но другая, более сильная, удерживала меня на месте. Это было мое. Мое открытие. Может быть, послание мне. От матери? От кого-то, кто жил столетия назад? Я не знала, но чувство было именно таким.

С осторожностью я извлекла комочек пинцетом и положила его на чистый лист белой бумаги. Затем я взяла две тончайшие иглы, закрепленные в деревянных держателях, и глубоко вздохнула, пытаясь успокоить сердце.

Медленно, миллиметр за миллиметром, я начала расправлять края. Бумага слушалась с неохотой, в некоторых местах грозила порваться, и тогда я останавливалась, давала ей отдохнуть, смачивала паром из специального распылителя и продолжала снова.

И наконец записка лежала передо мной. Неровный прямоугольник размером с половину почтовой марки, испещренный линиями сгибов и темными пятнами. Чернила выцвели до бледно-коричневого, почти невидимого, но буквы еще можно было прочитать.

«Правда о Исчезнувшем убьет нас. Зеркало должно быть уничтожено. Он использует детей. Спаси их. А.»

Я перечитала эти строки раз, другой, третий. Смысл не желал укладываться в голове.

Почерк матери. Я узнала бы его где угодно. Она писала это в спешке. Или в страхе.

«Правда о Исчезнувшем убьет нас».

Кого «нас»? Ее и... меня? Или ее и того, кто должен был это найти? Или всех, кто прикоснется к этому проклятому предмету? Зеркало должно быть уничтожено. Но она не уничтожила его. Она не смогла. Или не успела. Вместо этого спрятала записку в тайник, надеясь, что кто-то найдет и поймет.

«Он использует детей».

Кто — «он»? Ван Хорн? Или кто-то другой, еще более страшный, скрывающийся за этими именами? Дети... Какие дети? Я вспомнила слова Кая о его отце, вспомнила, как он говорил, что знал мою мать.

Что если «дети» — это мы? Я и Кай.

Что если связь между нашими семьями глубже, чем простое партнерство или случайное знакомство? Что если Ван Хорн использовал что-то... или кого-то... чтобы заставить их подчиняться? И платой стало что-то большее, чем просто работа?

Мысль была настолько чудовищной, что я отогнала ее прочь, но она вернулась, усиленная темнотой за окном.

«Спаси их».

Кто-то должен был спасти меня и Кая? Если да, то от кого? От Ван Хорна? А, может, от чего? От этого зеркала? Или от нашего с ним знакомства?

Я не знаю. Я ничего не знаю.

Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза. В голове было пусто и одновременно тесно от роящихся мыслей. Хотелось закричать, разбить что-нибудь, выбежать из этой комнаты, из этого замка, из этой жизни, в которую меня втянули без спроса. Но я сидела неподвижно, чувствуя только холод, проникающий в самую душу.

Сколько я так просидела — минуту, час, вечность — не знаю. Очнулась от того, что затекшая шея свела плечо острой болью. Я открыла глаза и посмотрела на фрагменты зеркала, разложенные на столе. Теперь они виделись иначе.

Теперь, когда тайна раскрыта, нужно было вернуть все на место. Зеркало должно выглядеть так, будто ничего не происходило.

Я взяла крышечку, осмотрела ее края. Клей, на котором она держалась, почти полностью разрушился. Нужно было приготовить новый.

Приготовление клея заняло еще час. Уже готовый клей нанесла тончайшим слоем на края крышечки и осторожно, затаив дыхание, установила ее на место.

Идеально. Стык был почти не виден. Когда клей высохнет, потребуется лупа, чтобы заметить, что это место вообще вскрывали. Я удовлетворенно кивнула сама себе и убрала инструменты.

Была уже глубокая ночь. За окном — ни огонька, только чернота и туман.

Я сидела, обхватив себя руками, и смотрела на темное стекло самого крупного фрагмента. В его глубине, там, где амальгама отслоилась, я увидела собственное отражение. Я смотрела на себя и видела чужую. Ту, чья мать бросила их вместе с отцом и побольше не появлялась в их жизни.

«Спаси их».

Я закрыла глаза и позволила слезам течь. Они текли горячо и солено, смывая напряжение последних часов, но не принося облегчения. Впервые за долгое время я позволила себе плакать а от бессилия.

Когда слезы иссякли, я вытерла лицо рукавом и поднялась. Ноги дрожали, но держали.

Что я могла? Одинокая, зависимая от человека, которому не до конца доверяла, вооруженная только знанием реставрационных техник и горьким пониманием, что моя жизнь никогда уже не будет прежней.

Я выключила лампу, вышла в коридор и поднялась в свою комнату.

Где-то в недрах замка часы пробили три. Я закрыла глаза и провалилась в тяжелое, без сновидений забытье, унося с собой тайну, которая теперь принадлежала только мне.

Глава 21: Самостоятельный поиск

Сон не принес облегчения. Я проваливалась в темноту и снова выныривала из нее, каждые полчаса просыпаясь с колотящимся сердцем и ощущением, что в комнате кто-то есть. Тени от голых ветвей за окном скользили по стенам, принимая причудливые формы.

К утру я сдалась. Поднялась с постели, налила воды из графина и выпила залпом, чувствуя, как ледяная жидкость обжигает горло и растекается внутри тяжелым холодом. В голове шумело от недосыпа, но мысли уже лихорадочно работали, перебирая варианты.

Нужно было узнать больше. Нужно было понять, во что меня втянули, прежде чем делать следующий шаг. Кай рассказал свою версию, но Кай — игрок в этой партии. Он сам признал, что его мир — это мир полуправды и теней. Его версия могла быть лишь очередным ходом в многоходовой комбинации, где я — всего лишь пешка, которой пожертвуют в нужный момент.

Мне нужны были факты.

Библиотека замка.

Я вспомнила, как в первый день, когда Кай водил меня по комнатам, показал и ее — огромный зал с дубовыми панелями, высокими окнами и стеллажами, уходящими под самый потолок. Тогда я мельком заметила в углу микрофильмовый читальный аппарат, и для таких, как я, ищущих то, чего нет в интернете, она была сокровищем. В сети слишком легко подчищать следы. А старые газеты на пленке хранили всё — и то, что должно было быть забыто, и то, что кому-то очень хотелось бы стереть.

Я оделась быстро, натянув первое попавшееся — теплый свитер грубой вязки, джинсы и шерстяные носки. Волосы кое-как стянула в хвост, даже не взглянув в зеркало.

В коридоре было пусто. Замок спал тем тяжелым предутренним сном, который бывает только в старых домах глубокой осенью, когда за окнами еще черно, а стены хранят ночной холод.

Я скользнула к лестнице, стараясь держаться ближе к стене, где тени были гуще. Внизу, в холле, горел одинокий ночник — тусклая лампочка в старом бра, бросавшая на каменные плиты неровный круг света. Я обогнула его по широкой дуге и через несколько минут уже стояла перед дверью библиотеки.

Ручка поддалась без сопротивления. Дверь отворилась с тихим, почти неслышным скрипом — петли здесь смазывали регулярно, еще одно напоминание о том, что Кай следит за каждой мелочью. Я вошла внутрь и притворила дверь за собой, оказавшись в полной темноте.

Читальный аппарат стоял в дальнем углу, у окна, прикрытый от пыли чехлом из плотной темной ткани. Я сдернула его и несколько минут изучала машину. Рядом на полках теснились коробки с микрофильмами — местные газеты за полвека, судя по маркировке, аккуратно расставленные по годам и изданиям.

Я провела пальцем по корешкам, читая надписи. «Глазго Таймс», еще какие-то местные издания, о которых я никогда не слышала. Руки дрожали, когда я доставала коробку с надписью «Глазго Таймс, июнь-август» — тот самый год, когда мать бросила нас с отцом. Я помнила дату. Двадцать третье июля. День, который разделил мою жизнь на «до» и «после», хотя тогда я еще не понимала, что именно случилось.

Я поставила первый ролик, включила лампу проекции и начала крутить. Изображение дернулось, поплыло, сфокусировалось — и страницы газеты поплыли перед глазами.

Сначала я крутила быстро, почти не вчитываясь, просто ища нужную дату. Но постепенно мелькание заголовков затягивало. Мир, каким он был тогда. Политика, спорт, светская хроника, происшествия. Свадьбы, разводы, скандалы, открытия выставок, премьеры спектаклей. Жизнь текла своим чередом, не подозревая, что где-то на периферии, в маленькой реставрационной мастерской на окраине Глазго, разворачивается трагедия, которая через много лет заставит чью-то дочь вглядываться в эти пожелтевшие строчки в поисках ответов.

Двадцать третье июля я нашла быстро. Пролистала выпуск вперед-назад — ничего. Двадцать четвертое. Двадцать пятое. Двадцать шестое. Ни строчки.

Я начала сначала, теперь уже внимательнее, просматривая каждый день, каждую страницу, каждую колонку. Пальцы устали крутить ручку, глаза слезились от напряжения и мелькающего света, но я не могла остановиться.

Час. Два. Три.

Я сменила уже одиннадцатый ролик, когда на экране наконец появилось то, что я искала — маленькая заметка в нижнем углу страницы, на полосе происшествий, зажатая между сообщением о краже в продуктовом магазине и сводкой погоды через три года после ухода матери.

«Пожар в реставрационной мастерской: одна женщина погибла».

Я вчиталась в текст, боясь пропустить хоть слово, боясь, что строчки расплывутся и исчезнут, как сон.

«Вчера вечером в реставрационной мастерской на окраине Глазго произошел сильный пожар. По предварительным данным, возгорание началось в подсобном помещении и быстро распространилось из-за наличия легковоспламеняющихся материалов — масел, растворителей и лаков, обычно используемых в реставрационных работах. Прибывшие на место пожарные обнаружили тело женщины, предположительно работавшей в мастерской. Личность погибшей устанавливается, поскольку документы, находившиеся в помещении, сильно пострадали от огня. Полиция не исключает версию несчастного случая, однако техническая экспертиза еще не завершена. Соседи характеризуют погибшую как тихую, замкнутую женщину лет тридцати, которая редко общалась с окружающими и никого не впускала в свою мастерскую. По их словам, она могла работать допоздна, и свет в окнах горел иногда до самого утра».

И все. Меньше, чем уделяют сообщению о потерявшейся собаке.

Ни имени. Ни подробностей. Ни даже намека на то, что это мог быть поджог. Просто статистика. Очередное происшествие, которых случаются десятки каждый год.

Я перечитала заметку несколько раз, вглядываясь в каждое слово, пытаясь выжать больше смысла. «Женщина лет тридцати». Матери тогда было тридцать три. «Работала допоздна». Она всегда работала допоздна. Я засыпала под звук ее шагов в коридоре и просыпалась, когда она уже сидела за столом.

Но ничего. Ничего, что могло бы помочь. Никакой зацепки.

Горечь подступила к горлу горячим комком. Я с силой сжала край стола, заставляя себя не расплакаться. Не здесь. Не сейчас. Я пришла сюда не для того, чтобы плакать.

Следующие несколько часов я методично просматривала все выпуски за тот месяц. Искала продолжение, уточнения, результаты экспертизы, хоть какое-то упоминание имени — но ничего не находила. Дело словно исчезло из информационного поля. Никаких «по горячим следам», никаких «полиция сообщает», никаких имен подозреваемых или свидетелей.

К полудню глаза болели так, что я едва различала буквы. Казалось, под веки насыпали песка, и каждое моргание царапало роговицу. Я откинулась на спинку стула и потерла веки кончиками пальцев, чувствуя, как под кожей перекатываются усталые глазные яблоки. Солнце, наконец пробившее туман, заливало библиотеку бледным светом.

Я уже собиралась выключить аппарат, когда взгляд упал на соседнюю коробку с микрофильмами. Следующий год. Я потянулась к ней без особой надежды — просто чтобы оттянуть момент возвращения в реальность.

Поставила ролик. Начала крутить, почти не глядя на экран, позволяя страницам проплывать мимо. Политика. Экономика. Спорт.

И вдруг — стоп.

Фотография. Мужчина в безупречном костюме, с острыми чертами лица и тяжелым взглядом, стоящий у камина в роскошном кабинете. Седые волосы зачесаны назад, открывая высокий лоб. На заднем плане угадываются картины в тяжелых рамах, какие-то статуэтки на каминной полке, тусклый блеск позолоты. Рука в перстнях опирается на мрамор, и во всей позе чувствуется та уверенная властность, которая бывает только у людей, привыкших, что мир вращается вокруг них.

Заголовок: «Скончался известный коллекционер и меценат сэр Эдгар Ван Хорн».

Я впилась глазами в текст, жадно вчитываясь в каждую строчку. Некролог был большим, на полполосы — дань уважения человеку, который при жизни считался столпом общества.

«С прискорбием сообщаем, что на семьдесят третьем году жизни после продолжительной болезни скончался сэр Эдгар Ван Хорн, известный коллекционер, меценат и благотворитель. Сэр Эдгар родился в Эдинбурге в семье потомственных антикваров и с ранних лет проявлял интерес к искусству. Получив блестящее образование в Оксфорде, он посвятил жизнь собирательству и изучению европейской живописи и декоративно-прикладного искусства. Его коллекция, насчитывающая более тысячи полотен, считалась одной из лучших частных коллекций Великобритании.

В течение многих лет правой рукой сэра Эдгара в коммерческих делах и незаменимым помощником в управлении коллекцией был его сын, Люсьен Ван Хорн, чья преданность отцу заслуживает особого упоминания».

Дальнейший просмотр микрофильмов ничего не дал. Я пролистала еще несколько месяцев, потом год, потом два — надеясь найти хоть что-то о матери, но все было безуспешно.

Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как ноет спина и затекает шея. Безысходность сдавила горло. Я снова в ловушке. Даже ниточка, которую я нашла, ведет в никуда, потому что у меня нет свободы движений.

Я выключила аппарат, аккуратно убрала микрофильмы в коробки и уже собралась уходить, когда наткнулась на стопку старых журналов на соседнем стеллаже. Они лежали отдельно, перевязанные бечевкой — подшивка какого-то искусствоведческого издания за прошлый год.

Я машинально провела пальцем по корешкам, читая названия. И вдруг один номер выскользнул из стопки и упал на пол. Я наклонилась поднять его и замерла.

На развороте была фотография — женщина с тонкими, аристократичными чертами лица склонилась над старинной книгой, разложенной на реставрационном столе. Ее пальцы в белых перчатках бережно касались страниц, и даже на снимке чувствовалась та особая сосредоточенность, которая бывает только у настоящих мастеров.

Подпись гласила: «Ева Диас, известный реставратор старинных книг, за работой в своей мастерской. Фото из архива журнала».

Я замерла, глядя на снимок. Ева Диас. Я знала это имя — кто в нашем деле не знал его? Легенда реставрации, человек, который вернул к жизни уникальные манускрипты, считавшиеся утерянными навсегда. Ее работы публиковали в ведущих журналах, ее приглашали консультировать крупнейшие музеи мира, к ее мнению прислушивались самые авторитетные эксперты. Для меня она была мифической фигурой, существующей где-то в ином измерении, куда простым смертным вход заказан.

Я опустилась на пол и принялась листать журнал. Статья оказалась большой, на несколько страниц — подробный очерк о жизни и карьере Евы.

Вот она, молодая, в мастерской своего учителя в Барселоне.

Вот первая самостоятельная работа — реставрация средневековой страницы с текстом из частной коллекции.

Вот престижная премия, вручение в Лондоне, вечернее платье, официальные приемы, рукопожатия с важными людьми.

А дальше — самое интересное. История ее знакомства с Джеймсом Диасом, известным бизнесменом и коллекционером.

Я перечитывала этот раздел дважды, трижды, вглядываясь в фотографию рядом с текстом — они вдвоем, он и она, стоят на фоне какого-то старинного особняка, и он обнимает ее за плечи, а она смотрит на него с таким выражением, от которого у меня защемило в груди.

Они встретились при странных обстоятельствах, которые не описываются в статье, но известно, что дальше — запутанная история с криминалом, преследованием и угрозами. Джеймса подстрелили — пуля прошла в паре сантиметрах от позвоночника, задела спинной мозг, и врачи не давали никаких гарантий, что он когда-нибудь сможет ходить.

Месяцы реабилитации. Борьба за каждый шаг и за возможность просто встать с постели. И Ева все это время была рядом.

А потом, когда Джеймс снова начал ходить, они поженились. И теперь Ева — лучший реставратор старинных книг в Великобритании, а Джеймс заведует их общим бизнесом и продолжает коллекционировать, но уже не один, а с ней, вместе. Они работают бок о бок, и в каждом их совместном интервью чувствуется та особая связь, которая бывает только у людей, прошедших через ад и не сломавшихся.

Вот она — жизнь, о которой я мечтала.

Любимое дело, которому отдаешь себя без остатка. Признание коллег, уважение профессионалов, имя, которое открывает любые двери. И человек рядом, который принимает тебя целиком. Который не боится твоей тьмы, потому что у него своя, и вместе вы можете из этой тьмы выбраться.

Я всегда хотела быть как Ева. Еще в университете, когда впервые прочитала о ней в профессиональном журнале, я подумала: вот оно. Вот какой я хочу стать. Реставратором, которого знают и уважают. Мастером, способным вернуть жизнь тому, что считалось потерянным навсегда. Женщиной, которая нашла свою любовь и свое место в мире, несмотря на все испытания.

Я закрыла глаза, и перед внутренним взором поплыли картинки другой, ненастоящей жизни. Вот я стою в своей мастерской, разглядываю только что законченную работу — старинное зеркало, которое снова обрело голос и глубину. Рядом стоит... кто? Я пыталась представить лицо, но оно расплывалось, не желая обретать четкость.

А потом вдруг возникло другое лицо. Кай. Его глаза, светлые, почти прозрачные, смотрят на меня с чем-то теплым, почти нежным.

Я открыла глаза и тряхнула головой. Глупость. Кай — последний человек на земле, с которым возможна такая жизнь. Он — часть той тьмы, в которую я погружаюсь все глубже с каждым днем. Он — проводник в этом аду, а не спаситель, который выведет к свету.

Но мысль уже засела и пустила корни, а я не могла ее вырвать. В зеркале мечты о жизни Евы отражалась совсем другая реальность. Моя реальность.

Я сидела на полу в библиотеке чужого человека, разыскивая информацию о мертвых и пропавших.

Вместо собственной мастерской — временный стол в углу, заваленный чужими инструментами.

Вместо любимого человека — Кай, который одновременно и спаситель, и тюремщик, и соучастник, и черт знает кто еще. Который целует так, что земля уходит из-под ног, а через час говорит о необходимости убийства как о неизбежном зле.

Вместо признания — роль горничной, если кто-то чужой стучится в дверь.

Вместо свободы — стены, за которые нельзя выйти без разрешения.

Я усмехнулась, чувствуя, как усмешка кривит губы. У Евы была смелость. Она шагнула в опасность с открытыми глазами, зная, на что идет. Она выбрала своего мужчину и свою судьбу, несмотря на страх, несмотря на угрозы, несмотря на то, что мир вокруг рушился.

А у меня? Что у меня?

Запертый замок в тумане, где единственный обитатель — человек, которому я не до конца доверяю, но от которого завишу полностью.

Записка матери, которую я не до конца понимаю.

Ван Хорн младший и «Исчезнувшее», которое мы выкрали у него.

И Кай.

Особенно Кай.

Я отложила журнал и закрыла лицо руками. В темноте за веками поплыли образы — его руки на моей талии, когда он прижимал меня к стене в коридоре. Его губы, настойчивые и требовательные.

То, что между нами происходило, было неправильным. Опасным. Разрушительным. Он втянул меня в преступление, сделал соучастницей убийства и кражи, лишил свободы и выбора. Каждым своим словом, каждым действием он доказывал, что я для него — средство достижения цели.

Но оно было единственным настоящим в этом мире теней и лжи. Единственным, что заставляло кровь бежать быстрее, а сердце — биться так, будто я все еще стою перед дверью с отмычкой в руке, балансируя на грани провала и победы.

Я думала о Еве и Джеймсе. О том, через что им пришлось пройти. О том, как они смогли сохранить друг друга, несмотря на все испытания. О том, что их история началась тоже с криминала. Но они выбрали друг друга. И вышли к свету.

Есть ли у меня такая смелость? Способность шагнуть в пропасть, не зная, выживешь ли, найдешь ли на дне опору или разобьешься насмерть? Способность довериться человеку, который уже доказал, что способен на убийство, и не требует прощения за это?

Или я так и останусь загнанным зверьком, мечущимся между страхом и отчаянной надеждой, не решаясь ни на шаг, ни на выбор, ни на правду?

Я не знала. И это незнание было самым страшным.

Я поднялась с пола, чувствуя, как затекли ноги, а журнал с историей Евы аккуратно поставила на место.

У двери оглянулась.

Тысячи книг на полках молчали, храня свои тайны. В углу, прикрытая чехлом, стояла машина, на которой я провела весь день.

Я вышла в коридор и долго стояла, прислонившись спиной к двери. В голове крутились обрывки — некролог, имя, фотография Евы, ее счастливое лицо рядом с мужчиной, который выжил ради нее. И нить, связывающая Ван Хорнов, семью Кая и, возможно, мою мать.

В коридоре было темно и тихо. Только где-то далеко, в другом крыле, горел свет — там, где находились комнаты Кая. Я посмотрела в ту сторону и на миг задержала дыхание. Интересно, о чем он думает сейчас? Знает ли, что я провела весь день в библиотеке? Следит ли за мной через камеры, которые, наверное, расставлены по всему замку? Или доверяет настолько, что оставил меня без присмотра?

Вопросы без ответов. Как и всё в этом месте.

Хотела бы я такую любовь, как у Евы? Да. Всем сердцем, каждой клеточкой тела, каждой израненной частицей души.

Будет ли она у меня? Вряд ли. Потому что для такой любви нужно уметь выбирать. А я свой выбор уже сделала — или он был сделан за меня — и этот выбор ведет не к свету, а во тьму.

Глава 22: Исповедь подо льдом

Пять дней после находки в библиотеке прошли в тумане. Я работала с фрагментами зеркала механически, позволяя рукам делать своё дело, а мыслям — блуждать где-то в дебрях старых газет и обрывках чужих жизней.

Но тело выдавало меня.

Тремор начался на второй день — мелкая, едва заметная дрожь в кончиках пальцев, которую я сначала списывала на усталость. К вечеру третьего дня дрожь усилилась настолько, что я с трудом удерживала инструменты. Пришлось отложить работу и просто сидеть, глядя на фрагменты и чувствуя, как внутри всё вибрирует от напряжения, которое не находило выхода.

Я пыталась скрыть это. Но Кай замечал всё. Я видела это по его глазам.

Сегодня, когда я в очередной раз уронила пинцет и долго не могла его поднять, потому что пальцы отказывались слушаться, он вошел и сел напротив, по другую сторону стола. Просто сидел и смотрел, пока я не подняла на него глаза.

— Сколько ты уже не спишь? — спросил он тихо.

Я попыталась пожать плечами, но жест вышел каким-то дерганым.

— Этой ночью спала.

— Ложь.

Я отвернулась к фрагментам, делая вид, что изучаю линию скола на одном из них.

— Лира, хватит на сегодня. Идём со мной.

Я хотела отказаться, сослаться на усталость, но в его взгляде было что-то, что заставило меня молча кивнуть и последовать за ним.

Мы шли длинными коридорами замка. Замок в вечерних сумерках жил своей особой жизнью. Где-то потрескивало дерево, оседая после дневного тепла. Где-то завывал ветер в каминных трубах.

Библиотека встретила нас теплом и светом. В огромном камине пылал огонь, отбрасывая на стены пляшущие тени. Кай указал мне на глубокое кожаное кресло у камина, а сам сел напротив.

— Ты дрожишь уже три дня, — сказал он без предисловий. — Я вижу это. И дело не только в усталости.

Я молчала, глядя в огонь. Пламя лизало поленья, выдёргивая из темноты искры, которые взлетали вверх и гасли.

— Лира, мы зашли слишком далеко, чтобы играть в молчанку. Ты что-то нашла в зеркале. Я знаю это по тому, как ты смотришь на фрагменты. Как будто видишь в них не стекло и дерево, а что-то другое.

Я перевела взгляд на него. В свете камина его лицо казалось вырезанным из тёплого камня — те же резкие линии, та же напряжённая красота, но сейчас в ней не было обычной отстранённости. Он смотрел на меня с той редкой прямотой, за которой не скрывалось ни расчёта, ни игры. И в этом взгляде было что-то, отчего дрожь в пальцах начала утихать.

— Тайник, — сказала я наконец. — В одном из фрагментов рамы. Там была записка. От матери.

Он не шелохнулся, но я почувствовала, как воздух между нами сгустился от напряжения.

— Что в ней?

— Предупреждение. «Правда о Исчезнувшем убьет нас. Зеркало должно быть уничтожено. Он использует детей. Спаси их». Подпись — «А».

Кай закрыл глаза на мгновение, и в этом жесте было что-то такое усталое, почти обречённое, что у меня сжалось сердце. Я увидела, как на миг дрогнули его губы, как напряглись скулы — он сдерживал себя, не позволяя эмоциям выплеснуться наружу.

— Я боялся этого, — сказал он тихо. — Боялся, что она оставила что-то. И боялся, что это найдёшь именно ты.

— Ты знал? Знал, что там может быть послание?

— Подозревал. — Он открыл глаза и посмотрел на меня с той же прямотой. — Твоя мать была не просто реставратором, Лира. Она была... соучастницей. Партнёром. И она знала слишком много. Слишком много, чтобы умереть просто так, не оставив следа.

Мой сердце и дыхание, казалось, на миг остановились. Так значит моя моя действительно умерла, но почему-то от этой правда я больше ничего не почувствовала, кроме мимолетного удивления.

— Расскажи мне, — попросила я. — Всё. Я имею право знать.

— Мой отец, — начал он наконец, — был вором. Лучшим в своём деле, как говорили те, кто знал. Он мог пройти любую охрану, вскрыть любой сейф, унести самое ценное, не оставив следов. Но он был ещё и... харизматичным. Опасным. Таким, от которого у женщин захватывало дыхание.

Он замолчал, и я почувствовала, что дальше последует что-то, к чему я не готова.

— Ему нужен был кто-то, кто мог бы оценивать предметы, — продолжил Кай. — Понимать их настоящую ценность, видеть скрытые дефекты, определять подлинность. Он искал реставратора. И нашёл твою мать.

Сердце сжалось в холодный комок.

— Он пришел к ней за работой. Обычный заказ, оценить коллекцию. А потом... он умел очаровывать, Лира. Я знаю, потому что видел это. Видел, как женщины смотрели на него, как таяли, когда он говорил. Твоя мать не стала исключением.

— Ты хочешь сказать... — я не могла закончить фразу.

— Она влюбилась в него, — сказал Кай просто. — По-настоящему. Просто увидела его и... пропала. Я помню, как она смотрела на него. С таким светом в глазах, будто он был единственным мужчиной на земле.

Воздух закончился в лёгких. Я сидела, вцепившись в подлокотники кресла, и пыталась переварить услышанное.

— А отец... — Кай запнулся. — Я не знаю, любил ли он её по-настоящему. Он вообще редко кого-то любил, кроме себя. Но она была ему нужна. Не только как реставратор. Как женщина, которая смотрит на него так, будто он достоин этого взгляда. И когда он понял, что она готова на всё, он предложил сделку.

— Какую сделку? — выдохнула я, хотя уже знала ответ.

— Она должна была уйти от мужа. Оставить тебя, свою дочь, своего мужа, свою прежнюю жизнь — и жить с ним. Работать на него. А взамен он обещал, что вы с отцом будете в безопасности. Что он позаботится о том, чтобы у вас были деньги и чтобы никто вас не тронул.

Я слушала и чувствовала, как внутри что-то обрывается, а затем падает в ледяную пустоту.

— Она согласилась, — сказал Кай тихо. — Не из страха, Лира. Из любви. Из той странной, слепой любви, которая заставляет женщин бросать детей и мужей, перечеркивать всю свою жизнь ради одного взгляда мужчины, который этого не стоит.

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором встала мать — уставшая, сгорбленная над работой, с вечной печалью в глазах. Я столько лет думала, что это усталость от работы, от одиночества, от борьбы за выживание. А это была печаль по тому, кого она выбрала вместо нас.

— Она оставила меня, — прошептала я. — Просто взяла и оставила.

— Лира...

— Нет, — я подняла руку, останавливая его. — Дай мне минуту.

Мысли метались, врезаясь друг в друга. Вся моя жизнь, все мои представления о матери рассыпались в пыль. Я помнила её ласковые руки, её тихий голос, когда она укладывала меня спать. Помнила, как она пахла — маслами и лаками, тем особым запахом мастерской, который стал для меня запахом дома. И всё это время она знала, что уйдёт. Что выберет его.

— Она разочаровала меня. Я думала о ней столько лет. Идеализировала. Придумывала оправдания. Она была жертвой, думала я. Её заставили, принудили или запугали. А она просто... променяла нас. На него.

Кай молчал, давая мне выговориться.

— Я понимаю любовь, — продолжала я, и слова лились горячим потоком. — Понимаю страсть, когда земля уходит из-под ног. Но оставить своего ребёнка? Своего десятилетнего ребёнка? Ради кого? Ради вора, ради человека, который живёт во тьме и тащит туда всех, кто к нему прикасается?

Я смотрела на Кая, и в его глазах читалась боль — за меня, за неё, за ту историю, в которой все мы оказались заложниками.

— Ты злишься, — сказал Кай.

— Я... — я запнулась, пытаясь найти слово. — Я разочарована. Сильнее, чем когда-либо. Я думала, хуже уже некуда. Думала, если узнаю, что она была преступницей, что её убили, что она страдала — это будет самое страшное. Но это... это хуже. Она не страдала. Она выбрала жизнь без меня.

Кай протянул руку и взял мои ладони в свои. Его пальцы были тёплыми, и это тепло начало понемногу растапливать ледяную корку, сковывавшую грудь.

— Она любила тебя, — сказал он тихо. — Я видел это. Когда она говорила о тебе, в её глазах появлялось что-то... настоящее. Она не перестала быть твоей матерью, Лира. Она просто запуталась.

— Она была взрослой женщиной, Кай. Не девочкой-подростком. Она должна была понимать.

— Должна была, — согласился он. — Но любовь не спрашивает, должна ты или нет. Она просто приходит и переворачивает всё. Особенно такая — к человеку, который умеет играть на струнах души.

Я посмотрела на него долгим взглядом. Он говорил об этом так, будто знал не понаслышке. И я вдруг поняла — он знает. Потому что сам вырос в этой тени, сам видел, как его отец очаровывал и разрушал.

— Отец погиб, когда мне было семнадцать, — продолжил Кай, и его голос стал жёстче. — Несчастный случай. Падение с лестницы в собственном доме. По крайней мере, так гласило официальное заключение. Но я знал, что это не так. Я знал, что Ван Хорн-старший — тот, для которого отец иногда работал на стороне, — что-то заподозрил. Или узнал. Или просто решил убрать лишнего свидетеля.

— Ван Хорн? — переспросила я, хотя уже знала ответ.

— Сэр Эдгар Ван Хорн. Отец нынешнего Люсьена. Паук в центре паутины. Легальный, уважаемый, богатый. И абсолютно беспощадный к тем, кто становился ему поперёк дороги. Отец работал на него пару раз — брал заказы на особо ценные вещи. А потом Ван Хорн решил, что свидетельств слишком много.

— А моя мать?

— Она исчезла через несколько месяцев после смерти отца. Я искал её. Пытался найти, но мне только исполнилось восемнадцать, у меня не было ни денег, ни связей. Я ходил по адресам, которые знал, спрашивал людей, которые могли её видеть. Никто ничего не знал. Или не хотел говорить. Потом, через пару лет, я узнал о пожаре. Тогда я уже работал на Ван-Хорна старшего. В реставрационной мастерской на окраине Глазго. Тело неопознанной женщины. Я поехал туда, нашёл людей, которые её знали. Описание совпадало. Это была она.

Он замолчал, глядя в огонь. В его глазах плясали отблески пламени, и я не могла понять, что в них — боль, злость или пустота, которую оставляют только годы, прожитые с призраками. Я протянула руку и коснулась его пальцев. Он вздрогнул, но не отстранился.

— Мне жаль, — прошептала я. — Так жаль...

— Не надо. — Он покачал головой. — Жалость — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Не тогда, когда я так близко.

— Близко к чему?

— К правде. — Он повернулся ко мне, и в его глазах горело что-то, чего я никогда не видела раньше — одержимость, граничащая с безумием, и надежда, граничащая с отчаянием. — Я поклялся тогда, что найду способ уничтожить их. Всю семью. Но для этого нужно было стать частью их мира. Изучить его изнутри. Научиться играть по их правилам, чтобы однажды переиграть. Я стал тем, кем стал, ради этого. Годы тренировок, изучения систем безопасности, проникновений, краж — всё это было только подготовкой. И «Исчезнувшее» — ключ. Я знаю, что в нём что-то есть. Доказательства. Что-то, что связывает Ван Хорнов с убийствами, с исчезновениями, с чёрным рынком, который они прикрывают своей респектабельностью. Твоя мать спрятала это. И теперь нам нужно это найти.

Я сидела, не в силах пошевелиться. Слова Кая врезались в сознание, перекраивая реальность, в которой я жила все эти годы. Моя мать — не просто жертва несчастного случая. Она была частью заговора. Она знала правду. И она пыталась её спрятать, оставив ключ в том, что любила больше всего — в зеркале.

— Ты поэтому... — начала я и запнулась. — Ты поэтому пришёл за мной? Потому что я её дочь?

— Сначала — да, — признал он тихо. — Я искал тебя. Знал, что ты пошла по её стопам, что ты реставратор. Думал, что смогу использовать тебя, чтобы добраться до зеркала быстрее. Ты была для меня инструментом, Лира. Ещё одним инструментом в долгой игре.

Слова резанули по живому, но я заставила себя слушать дальше.

— Но потом... — Он замолчал, и пауза затянулась, наполняясь тишиной, в которой слышно было только потрескивание дров. — Потом я увидел тебя. Не просто дочь Аделины. А тебя. Твои руки, когда ты работаешь, твой взгляд на стекло, будто видишь не предмет, а душу.

Он протянул руку и коснулся моего лица — легко, почти невесомо.

— Я не ожидал этого, — прошептал он. — Не ожидал, что ты влезешь мне под кожу. Что я буду ловить себя на том, что ищу тебя глазами, когда вхожу в мастерскую. Что буду думать о тебе ночью, когда должен планировать следующие шаги. Что твои глаза будут появляться в голове, мешая сосредоточиться.

Я смотрела на него сквозь отблески пламени, и мир вокруг сжимался до размеров этого человека напротив. Всё, что я знала о нём — жестокость, расчётливость, холод, — куда-то отступило, обнажая другое. Мальчишку, потерявшего отца. Подростка, ищущего правду. Мужчину, который годами шёл по кровавому следу, чтобы отомстить за тех, кого любил. И который сейчас смотрел на меня так, будто я была единственным тёплым пятном в его ледяном мире.

— Кай... — выдохнула я, и это имя прозвучало как молитва.

Он поднялся с кресла и в два шага оказался рядом. Его руки легли на подлокотники моего кресла, наклоняясь надо мной, и я оказалась в плену его тела, его взгляда и его дыхания.

— Я не должен был впутывать тебя в это, — сказал он хрипло. — Не должен был позволять себе... этого. Ты заслуживаешь другой жизни. Светлой и чистой.

— Ты не знаешь, чего я заслуживаю, — прошептала я.

— Знаю. — Он провёл большим пальцем по моей нижней губе, и от этого прикосновения по телу пробежала дрожь, не имеющая ничего общего с холодом. — Я вижу тебя. Вижу, как ты смотришь на мир — будто ищешь в нём красоту, даже когда вокруг только грязь и кровь. Ты не должна быть здесь. Не должна становиться частью всего этого.

— Но я уже здесь. — Я взяла его руку в свои и прижалась губами к его ладони. — И я уже часть всего этого. С того момента, как села в твою машину. С того момента, как впервые взяла в руки осколок этого зеркала.

Он закрыл глаза, и я увидела, как дрогнули его ресницы.

— Ты хочешь уйти? — спросил он шёпотом. — Скажи сейчас. Я найду способ вытащить тебя. Отправлю куда-нибудь, где Ван Хорн не достанет. Ты сможешь начать новую жизнь. Забыть всё это.

Я смотрела в его глаза и понимала, что он не лжёт. Он действительно отпустит меня, если я попрошу. Даже если это разорвёт его изнутри. Даже если это разрушит все его планы.

И именно это понимание — что он готов отпустить, несмотря ни на что — стало последним камнем, упавшим на чашу весов.

— Нет, — прошептала я. — Я не хочу уходить.

Это было безумие. Чистое, абсолютное безумие — выбирать остаться в этом аду, с этим человеком, в этой войне, которая старше нас обоих. Но другого выбора не было. Или был, но я его уже сделала — тогда, в первую ночь, когда села в его машину. Или ещё раньше — когда впервые взяла в руки инструменты и поняла, что хочу быть как мать. Или прямо сейчас — когда поняла, что хочу быть с ним, даже если это значит навсегда остаться в тени.

Он выдохнул, а потом его губы нашли мои.

Он целовал меня так, будто мы были последними людьми на земле, будто за стенами этого замка не существовало ничего — ни Ван Хорнов, ни тайн, ни смерти.

Я отвечала ему тем же. Вцепилась в его плечи, притягивая ближе, чувствуя, как его руки скользят по моей спине, прижимают к себе, стирают последние миллиметры пространства между нами. В его объятиях дрожь, терзавшая меня столько дней, наконец утихла, сменилась жаром, разливающимся по всему телу.

Он целовал меня так, будто не мог насытиться — долго, глубоко, с какой-то отчаянной жадностью, от которой у меня подкашивались колени. Его руки блуждали по моему телу, сминали ткань рубашки, находили обнажённую кожу, и каждое прикосновение оставляло за собой дорожку огня.

— Лира, — прошептал он, отрываясь от моих губ на секунду, чтобы заглянуть в глаза. — Ты уверена? Потому что потом...

— Потом ничего не изменится, — перебила я. — Я уже всё решила.

Вместо ответа я взяла его лицо в ладони и поцеловала сама так, чтобы он понял без слов. Я хотела этого. Хотела его. Со всей той темнотой, что была в нём, со всей болью, что он нёс, со всеми секретами и грехами. Я хотела, чтобы он принадлежал мне так же, как я принадлежала ему — без остатка и без права на отступление.

Он подхватил меня под бедра одним плавным движением, поднимая из кресла, и я обвила его ногами, прижимаясь ещё теснее. Сквозь тонкую ткань одежды я чувствовала жар его тела, твёрдые мускулы, бешеный ритм сердца, отдающийся в моей груди.

Он нёс меня через библиотеку, не разжимая объятий, не отрываясь от моих губ, и я зажмурилась, позволяя реальности раствориться в темноте за веками. Только его руки на моём теле, только его дыхание на моей коже, только этот момент, который не принадлежал ни прошлому, ни будущему.

В коридоре было темно и холодно, но я не чувствовала ничего, кроме жара его тела. Где-то далеко завывал ветер, где-то скрипело дерево — замок жил своей жизнью, но сейчас это не имело значения. Имело значение только то, как его губы скользят по моей шее, как его пальцы сжимают мои бёдра, как его дыхание сбивается, когда я отвечаю на его поцелуи.

Его спальня была такой, какой я представляла — тёмное дерево, высокие окна, огромная кровать под балдахином, на которую он опустил меня так бережно, будто я была сделана из того же хрупкого стекла, что и фрагменты в мастерской.

Свет луны пробивался сквозь туман за окном, заливая комнату призрачным серебром.

Он нависал надо мной, опираясь на руки, и смотрел так, будто видел впервые.

— Ты даже не представляешь, — прошептал он, — как долго я этого хотел.

— Представляю, — ответила я. — Потому что я хотела того же.

Его руки нашли край моей рубашки, потянули вверх, и я помогла ему, избавляясь от одежды так быстро, будто она горела на мне. Мои пальцы, ещё недавно дрожавшие от напряжения, теперь действовали уверенно — расстёгивали пуговицы, стягивали ткань, оголяя кожу.

Когда он увидел меня всю — в серебряном свете луны, на тёмных простынях его кровати, — в его глазах вспыхнуло что-то такое древнее и дикое, что у меня перехватило дыхание.

— Боже, Лира... — выдохнул он.

А потом его губы нашли мою грудь, и мысли кончились.

Я забыла, кто я, где я, зачем я здесь. Осталось только тело, отзывающееся на каждое его прикосновение, только кожа, горящая там, где он касался, только губы, ищущие его губы снова и снова.

Он раздевался сам, не отрываясь от меня, и я видела, как в лунном свете проступают его татуировки — тёмные узоры, оплетающие руки, грудь, спину. Я коснулась пальцами одной линии, и под моими пальцами его мышцы напряглись, дыхание сбилось.

— Что это? — спросила я шёпотом.

— Потом, — ответил он хрипло. — Всё потом.

Я кивнула, потому что слова были не нужны. Всё, что нужно было сказать, мы уже сказали. Оставалось только чувствовать.

Когда он вошёл в меня, я закусила губу, чтобы не закричать от остроты ощущения, от полноты момента, от понимания, что это — точка невозврата. С этой секунды я принадлежала ему так же, как он принадлежал мне. Связанные кровью наших родителей, общей тайной, общей войной и этим — самым древним и самым честным, что могло быть между мужчиной и женщиной.

Мы двигались в ритме, который не нужно было задавать — тела сами находили его, подстраивались, сливались в одно целое. Его шёпот надо мной, мои всхлипы в ответ, скрип кровати, тяжёлое дыхание, заглушающее шум ветра за окном.

В какой-то момент я открыла глаза и увидела его лицо — затуманенное страстью, но с той же напряжённой сосредоточенностью, с какой он вскрывал замки или планировал операции. И в этом сходстве было что-то невероятно интимное — я видела его настоящего, без масок, без защиты, таким, каким его не видел никто.

— Кай, — прошептала я, вплетая пальцы в его волосы, притягивая ближе. — Не останавливайся.

Он усмехнулся — той самой кривоватой усмешкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось.

— Не дождешься.

Время потеряло смысл. Были только его руки на моём теле, его губы, его шёпот и его дыхание. Я тонула в нём, растворялась, теряла себя и находила заново. И когда наконец мир взорвался миллионом искр, я закричала — громко, не сдерживаясь, позволяя этому крику выплеснуть всё, что копилось годами.

Он последовал за мной почти сразу, и в этот момент, глядя в его глаза, я поняла, что уже никогда не буду прежней.

Мы лежали в темноте, мокрые от пота, и я чувствовала, как его сердце бьётся под моей щекой. Так же, как моё. Его пальцы лениво перебирали мои волосы, и это простое прикосновение было таким интимным, что у меня щемило в груди.

— Я не обещаю тебе лёгкой жизни, — сказал он тихо в тишине. — Или счастливого конца. Я даже не обещаю, что мы выживем. Но я обещаю, что буду рядом. Что не предам. Что сделаю всё, чтобы защитить тебя.

Я подняла голову и посмотрела на него. В темноте его глаза блестели странным светом — отражением луны или чем-то другим, чему я не знала названия.

— Этого достаточно, — ответила я. — Большего мне и не нужно.

Он усмехнулся.

— Ты даже не представляешь, на что подписываешься.

— Представляю. — Я коснулась пальцами его щеки, провела по линии скулы, по шраму, которого раньше не замечала. — Я видела, на что ты способен. Я знаю, что ты сделал. Я знаю, что в тебе есть тьма, и её много. И я всё ещё здесь.

Он закрыл глаза, и в этом жесте было такое облегчение, такая усталость, что у меня сжалось сердце. Сколько лет он нёс это один? Сколько ночей провёл без права на слабость, без возможности быть просто человеком, без права на любовь?

— Я никогда не думал, что смогу... — начал он и запнулся. — Что кто-то сможет принять меня таким.

— Я принимаю, — прошептала я. — Всё. До конца.

Он притянул меня ближе, уткнулся лицом в мои волосы, и я чувствовала, как его дыхание постепенно выравнивается и напряжение уходит из мышц.

— Отдыхай, — прошептал он. — Завтра будет тяжёлый день.

Я прижалась к нему, чувствуя, как сон накрывает меня тёплой волной. Впервые за много ночей я не боялась засыпать. Впервые за много ночей я знала, что утром проснусь не одна.

Но перед тем как провалиться в темноту, одна мысль всё же мелькнула на границе сознания.

Я всегда мечтала о светлой любви. О той, что показывают в фильмах и пишут в книгах — с цветами, свиданиями, спокойным счастьем и уютным домом. О любви, которая исцеляет, а не ранит. О человеке, с которым можно разделить не только тьму, но и свет.

С Каем этого не будет.

С Каем будет только тьма. Только тени, только война, только риск и кровь. С Каем я никогда не узнаю, каково это — просыпаться в уютной спальне и завтракать, глядя на солнце за окном. Вместо этого будут туманы, замки, тайники и бесконечный страх, что завтра может не наступить.

Но странное дело — лёжа в его руках, слушая его дыхание, чувствуя тепло его тела, я поняла, что мне всё равно. Что светлая любовь, о которой я мечтала, кажется теперь бледной и неживой, как фотография в старом альбоме. А здесь, в этой темноте, в этом замке, с этим человеком — здесь было по-настоящему. Живо. Остро. До дрожи, до крика, до потери пульса.

Если я действительно хочу принадлежать Каю — а я хотела, каждой клеткой, каждой израненной частицей души — я должна была принять его тьму. Должна была перестать мечтать о свете и научиться видеть красоту в тенях. Должна была признать, что отныне моя жизнь будет такой.

Раньше я вряд ли смогла бы. Раньше я бы сбежала, спряталась, забилась в угол и молилась, чтобы это всё оказалось кошмарным сном.

Но сейчас, глядя на его лицо во сне — расслабленное, почти беззащитное, такое, каким я никогда не видела его при свете — я понимала, что готова. Готова быть где угодно, лишь бы с ним. Готова стать кем угодно — соучастницей, сообщницей, даже убийцей, если потребуется. Потому что без него всё это теряло смысл. Без него даже свет казался бы тусклым и пустым.

С этой мыслью я закрыла глаза и позволила себе провалиться в темноту, унося с собой тепло его рук, вкус его поцелуев и странное чувство — что, возможно, впервые в жизни я была там, где должна быть. Даже если это место называлось адом. Даже если дороги назад больше не существовало.