Георгий Егоров
Звезда Девяти Законов: Пламень алой розы

Глава 1. Принцесса, шесть авантюристов и чудовище

329г. Эпохи Звезды Девяти Законов

Первая ночь двух лун поприветствовала жителей столичной агломерации Джерменсидейры холодным ливнем. Принцесса Фрия стояла на вершине отвесной скалы, пик которой уходил под самые облака. Её глаза смотрели сквозь стену дождя в серую даль горизонта, в то время как её воображение рисовало ясную картину, в сочных красках которой бледная Луна плывет по небесным волнам к пурпурной Дионе.

Через одиннадцать дней в ночь, когда Диона закроет собой холодный свет луны зацветёт Цетра ― сакральное титаническое древо Джерменсидейры, выращенное покровителем и верховным Законом этого горного края ― магистром чародейских искусств Фэл Астрит Эристро, что уже восьмой век величал себя Спасителем людей от посмертных происков богов.

Нарастающий холодный ветер развеял видение Фрии. Над могильной рощей Героев Эры Богов, что лежала у подножия скалы собирался ураган. И у него было одно предназначение ― разбудить чудовищ, что дремали меж переплетенных корней в сырой и вязкой земле. Эта ночь сулила им сладкий пир и главным угощением на нём было обещано доброе мясо ― плоть тех чьё сердце не страшится жуткой смерти ни в челюстях чудовищ, ни в толще мокрой земли.

Согласно поверью, многие века назад, когда в эту землю хоронили доблестных героев, Звёзды плакали, растроганные их отвагой, храбростью и жертвой. Пролитые ими слёзы были впитаны деревьями, и годы спустя, в ночи двух лун, они проявлялись грузными каплями янтаря, разгорающимися алым огнем на шершавой коре лиственных деревьев. Эти звёздные слёзы и привлекали авантюристов, смельчаков и прочих искателей сокровищ в это опасное место, где острые точенные дождями камни плавали в вязком черноземе меж подвижных корней зловещих древ и гранитных алтарей.

Фрия подошла к краю отвесного обрыва и вынула из-за пояса Стикпальм ― деревянную рукоять, высеченную из ветви Цетры, что позволяла дочерям престола воплощать в мире свою волю огнем и сталью. Принцесса протянула руку перед собой, крепко сжав рукоять артефакта: свет, что вырвался из сердцевины Стикпальма стал преображаться в огоньки, принимающие форму птиц и бабочек. Полыхающие стайки света устремились вниз сквозь серую пелену дождя на горное плато, держащее собой могильную рощу, где в вечном покое лежали останки героев того времени, когда людьми ещё не было убито последнее божество.

– Удачи вам всем, каждому, чьё сердце готово проявить отвагу и положить жизнь к алтарю славы, ― Фрия обернулась в сторону одиноко стоящей фиолетовой лиственницы, с ветвей которой старый ворон смотрел за ней. ― Что скажешь мне, мудрая птица? Стоит ли и мне поискать внизу славы? Сокровищ?

Конечно, ворон не ответил ей. Но это и не нужно было принцессе. Она пришла сюда не для того, чтобы посветить своим подданным. Принцесса Фрия Арде Мун, носящая титул Чудотворницы и Воли Закона Джерменсидейры, покинула в эту ночь стены своего беломраморного дворца, чтобы поохотиться. Поохотиться на чудовищ: с шести лет её брали на охотничьи вылазки в глубины гор, где выведенные самим колдуном Эристро безобразные монстры ждали своих жертв. Свирепые и безжалостные, они кидались на людей давясь и захлебываясь собственной пеной: свист разъяренного дыхания, вопли ненависти и агония бешенства ― вот что Фрия помнила о первых походах в горы.

***

Охота за слезами звёзд считалась в Джерменсидейре не просто авантюрой алчных кладоискателей, для местных это было нечто большее ― испытание стойкости духа, твердости характера и воли к жизни. Могильная роща Героев Эры Богов была средоточием злого рока, землей, приковавшей к себе тысячи злобных духов, часть которых обрела вторую жизнь воплоти чудовищ, чьими когтями и клыками они могли сорвать движущую ими ненависть. В этом месте нельзя было полагаться лишь на собственную подготовку ― удача вершила здесь людские судьбы.

Мистер Аур Форт ― бывалый морской волк, штурман, не единожды шедший сквозь грозные шторма, вел свой отряд вверх по каменистому склону с редко стоящими соснами. Шестеро авантюристов двигались медленно, не только потому, что земля под ногами скрывала множество природных ловушек, навроде пустот под слоем мха или хрупкого как солома корневища, провал под которое не обещал ничего хорошего, но и из-за сменяющих друг друга капризов погоды: влажная жара в считанные минуты сменялась здесь дождем со снегом; ветер то легонько трепал волосы, то ревел так, что Аур Форту приходилось рвать горло, чтобы докричаться до своих компаньонов.

В руках мистер Форт нес чехол из вощенной кожи, внутри лежало заряженное гладкоствольное ружье с кремневым замком. К своему немалому огорчению, мистер Форт не умел стрелять из лука или арбалета, что в горах могильной рощи являлось жизненно необходимым навыком: дуга арбалета не намокнет от дождя, как и тетива лука, а их скорострельность при должном навыке слишком значимо превышает достижения огнестрела: «Когда из-за каждого куста на тебя грозится прыгнуть обезумевший в своей ярости зверь, меньше всего хочется полагаться на сухость пороха». ― говорил мистер Аур Форт седобровому лучнику Атрескту за стойкой бара в таверне порта Шаральгахт, когда зазывал того вступить в свой отряд.

***

― Ты мне вот что скажи, ― спрашивал Атрескт, ― зачем тебе на четвертом десятке тащиться в горы, ведь сам знаешь: с тем, кого в эти горы ведет одна лишь нажива, я идти не сглуплю.

– Есть причина. Ей не то чтобы много лет, но веса в этой причине ― под сорок килограмм.

– Вот как!? А имя этой причины скажешь?

– Скажу, Сэйфори.

– Дочка, значит, твоя причина. Ну и что ты хочешь? Построить особняк ей в приданое?

Мистер Аур Форт взялся за бутылку с ромом, прежде чем ответил:

– Особняк? Нет. Точнее не здесь. Я хочу перебраться за море, попасть в пределы Вензен-Шторма. Коалиция свободных ученых страт при патронаже Алхимических Цитаделей ― оплот науки и мудрости. Быть может, тамошние врачеватели найдут способ укрепить слабое здоровье Сэйфори.

– Мечты, безумные мечты. Так поднимем же за то, чтобы наши мечты стали явью!

– Поднимем. ― ответил Форт и ударил свою бутылку о кружку темного пива седовласого лучника, а затем отхлебнул из горла жадный глоток.

– Ладно, ― продолжал расспрашивать лучник, ― цель твою я услышал, но скажи ещё вот что: здесь ты на службе у короля ― уважаемый человек. Допустим, нам улыбнется удача и в деньгах ты нужду позабудешь, но как быть с морем? Неужели не захочешь снова встать под паруса?

Мистер Форт снова жадно отпил из бутылки, прежде чем ответить:

– Знаешь, я с малых лет хожу под парусами. Всю жизнь, если подумать.

Хмель, плескающийся в голове старого лучника, ничуть не помешал ему с первых слов распознать глубокую печаль в словах мистера Форта.

– Когда отец хоронил мою мать, я был в море. И когда через много лет отец хоронил мою жену, я снова был в море. Знаешь, чего я страшусь больше всего?

– Знаю, ― отвечал Атрескт, ― поверь мне дружище, теперь знаю.

Лучник похлопал моряка по плечу:

– Так выпьем же за то, чтобы родителям больше никогда не пришлось хоронить детей!

– За это выпьем вдвойне. ― ответил мистер Форт и осушил бутыль рома на добрый стакан.

«Выпьем!» ― прокатилась волна поддерживающих тостов по таверне.

– Хорошо, с тем, что у тебя в голове я разобрался и мне это по душе. Чёрт тебя возьми, морской волк, теперь мне за тебя и жизнь не жалко отдать! Но что на счет команды? Есть у тебя на примете кто толковый? Чтобы проверен был не словом, а делом?

– Есть один. Мофпи Инсуфилье его зовут.

– Портовый сомелье?!

– Он самый. Мой верный друг и пусть последние годы его жизни были легки и беззаботны, но в годы своей юности он ходил на Фортовой Фее.

– Бывал на Айзенфорте!? ― седой лучник протрезвел одним мгновеньем и незамедлительно осушил ещё одну кружку темного.

– Бывал ли? Он отслужил на зачарованном острове пять лет добровольцем, в эскорте караванов ходил через все хрустальные кольца Айзенфорта. Бьюсь об заклад, в стрельбе из ружья он и сейчас не уступит старожилам королевского флота.

– Что ж, в горах нет лучше опоры, чем старый верный друг. Так поднимем же за старину Мофпи, твоего доброго друга и моего будущего компаньона! Пусть хватка его, как и прежде остаётся крепка и вынослива.

– А ещё за остроту трехгранного штыка!

Мистер Форт допил бутылку с ромом и взялся за бочонок пива:

– Ну а у тебя как, есть кто на примете?

– А то! Пусть два года назад фортуна и вильнула передо мной своим изворотливым хвостом ― в этот раз я точно схвачу её за горло!

– Вы ведь тогда нашли слезу, но взять не сумели. Расскажи! Почему.

– Слушай внимательно, пригодится. Мы повернули на восток от алтаря Де’Истрийского героя. Шли просеками, скакали по прогалинам. К вечерней заре вышли к опушке малахитового лесочка. Гляжу ― на изумрудной коре разгорается все сильнее красный огонек. Только пригляделся ― и понял: вот она, чёрт возьми, слеза искомая. Оставалось пройти каких-то три сотни метров ― и собственный замок в кармане. Но…

– Чертова сила вмешалась. Верно говорю?

– Ха-х! По-другому и быть не могло, волк.

Лучник снова похлопал мистера Форта по плечу:

– Был с нами значит молодой матросик. Слышал ведь ты про капитана Непотопляемой Дивы?

– Знаком лично.

– Так вот этот матросик на его Диве и ходил. И не раз. Но больше уже не пойдет.

– Отчего так?

– От того, что смотрю я значит на свой будущий «замок» и собираюсь бежать со всех ног, пока не сгорела проклятая слеза вместе с малахитовым деревцем. Ну и пока я собирался этот самый матросик уже бежал со всех ног к нашему «замку». И тут на тебе! Земля разверзлась прямо под его ногами. Полоса черного разлома отрезала нас от во всю разгорающейся слезы. Парнишка, земля ему пухом, так и остался на дне того разлома. И тогда мне в голову ввинтился один лишь вопрос. Догадываешься какой?

– Отчего судьба побрала будущие молодого парня, а не старика, что сейчас пьет со мной?

– Ха-ха, знал, что именно так ты и решишь, но нет. Вопрос у меня был совсем другой, а именно ― почему впереди меня бежал этот юнец? Ведь я первым увидел её. Тогда я и решил, что безвозвратно теряю хватку. И если не добуду слезу в следующие пять лет, то уже никогда не видать мне собственного замка с прислугой.

– Расскажи, как было дальше.

– А дальше мы, не будь дураками, кинулись оббегать этот земной разлом. И тут из-за деревьев ― откуда не возьмись! ― стая бешеных до безумия волков. А вожак их ― чисто порождение дремучей бездны: я ему стрелу прямо в легкое, а он, даже в предсмертных корчах, все полз на меня, силился вцепиться. Покусали нас эти собаки тогда знатно ― всем пришлось зашиваться. Ну да ладно, если не считать парнишку матроса, земля ему пухом, то все живы здоровы в моем отряде остались.

– Только пока вы с волками боролись, слеза совсем прогорела?

– Верно, все так, но я тебе вот что скажу, Форт, и советую тебе меня послушать. В тех местах ты вспомнишь о всех невзгодах, что когда-либо выпадали на твою долю, а тамошние духи нашепчут тебе через ветра ещё и о тех бедах, которые могли бы и могут случиться. Мало в мире тех, кто вернулся из могильной рощи победителем.

– Давай-ка, дорогой Атрескт, вернемся к нашим кандидатам. ― очень трезвым тоном предложил мистер Форт.

– Зуб даю, что парни, с которыми я о деле говорил, удивят тебя, да так что ты совсем протрезвеешь, хоть выпей бочонок рома, а все равно станешь как стеклышко.

– Не томи, старик.

– В общем есть два брата близнеца, из копьеносцев короля. С головы до ног закованы в добротные латы кузнеца Фрильтарра. Они вернулись с три месяца назад из двухлетней компании, кою вела наша принцесса, наша Чудотворница.

– Бились за земли Оклесфейма с порождениями Тийзелунда Змеиное Сердце. С полчищами Гнило-Живущего?

– Они не просто бились за Оклесфейм. Они сражались бок о бок с Фрией Арде Мун прямо в Посмертии Харалькорра. (Посмертие Харалькорра ― обширная территория, когда-то принадлежавшая к империи Оклесфейм. Ныне глубоко отравленная порчей земля во владения колдуна Тийзелунда Змеиное Сердце, именуемого в эпоху Звезды Девяти Законов Гнило-Живущим. Источником порчи в центре этой земли является мертвое тело первородного духа-божества Харалькорра, убитого в ходе заговора колдунов Фэл Астрит Эристро и Тийзелунда Змеиное Сердце)

– Выходит они бились при Трис Фандэраторе, крепости черного ущелья и низвергли Лорда Командующего Тиф Ридарсотррию…

Седовласый лучник не обманул, и мистер Аур Форт в самом деле протрезвел, ибо, просто обомлел от услышанного.

– Ну так, что думаешь, морской волк, надежной они будут защитой для нашего отряда?

– С этими близнецами в наградных доспехах мне все уже ясно, но остатки хмельной мудрости в моей голове, подсказывают, что ты побеспокоился о ещё одном мастере лука и арбалета. Я прав?

– Разумеется, ― чуть самодовольно ответил старый лучник, ― ведь когда на тебя из-за каждого куста норовит выпрыгнуть обезумевший в лютой злобе зверь, последнее, на что хочется полагаться, ― это на сухость пороха в пороховой каморе. В общем, парень этот был у меня не так чтобы давно в подмастерьях. Выносливый как мул, свирепый как медведица с голодающим выводком. А глаз у него…

– Как у орла?

– Да, чёрт возьми! Как у орла. Меткий как сама смерть. То, что нам надо.

– Звать его как?

– Корси Тор.

– Мощное имя, ― сказал мистер Форт и громко икнул. Беспощадно испитые спирт и хмель начали стремительно догонять его: свой первый удар они нанесли резко и неожиданно ― и пришелся он точно в голову, ― Имя мощное… как я уже сказал, такое имя определенно достойно стрелка, мастера и… мастера, бьющего точно смерть…

– И того одна слеза на шестерых, ― старый лучник с трудом сдерживал подступающий смех, глядя на раскрасневшееся, хмельное лицо мистера Форта, который ещё минуту назад казался трезв как стекло, а не пытался из последних сил удержаться на стуле, ― так вот, друг мой добрый мистер Форт, ты не умеешь пить!

Сказал старый лучник и всё-таки не отказал себе в удовольствии громко рассмеяться.

Однако мистер Аур Форт, которого без издевок часто величали Грозой морей, быстро поборол настигшую его прямо на стуле «качку» и попытавшись сделать максимально серьезное лицо, продолжил разговор о предстоящем деле:

– Говоришь, что одна слеза на шестерых ― более чем хороший улов. Я прав?

– Да. Все верно. Впрочем, как и мое утверждение, что ты не умеешь пить.

– Дружище, если бы ты тут хлебал не подкрашенную водичку с пеной, а как я пил истинную «амриту» парусного флота, то валяться бы тебе тут уже под столом в луже собственной блевоты.

– Ладно, бывалый волк, ― Атрескт положил руку на плечо Форта, ― в пьяном споре правды не сыскать, да и раз мы обо всем договорились, пора бы уже начинать подготовку, ибо Диона не станет нас ждать.

– Звучит как хороший тост, старина.

***

Мистер Форт искренне сочувствовал близнецам копьеносцам: таскать на себе тридцать кило стали на высоте трех тысяч метров, да ещё и в таких погодных условиях, виделось в его понимании настоящей пыткой. Однако братья Сел и Зел даже не подозревали о переживаниях морского волка. Что им какой-то горный ветерок да слегка разряженный воздух ― им, прошедшим битвы с полчищами Тийзелунда в самом Посмертии Харалькорра! Они ходили в авангарде, ощетинившись стеной щитов и копий против «частокола» алебард и рогатин чумных выродков Гнило-Живущего; они дрались там, где всё вокруг было пропитано порчей и гнилью, смрадом миазмов и вонью разлагающихся трупов. Так что им теперь какой-то снег с дождем?

К вечерней заре Авантюристы наконец-то закончили подъём по крутому склону и вышли на плато могильной рощи, где лицезрели простирающийся вперед на целую милю зеленый луг с изредка стоящими лиственными деревьями фиолетовых, зеленых и красных расцветок.

– Слава Эристро! ― с облегчением выдохнул мистер Форт. ― Теперь можно и привал устроить.

Седобровый лучник Атрескт заприметил участок повыше ― между трех причудливых кленов. Пока отряд начинал подготовку к ужину, мистер Форт, полусидя навалился на ствол чудаковатого дерева. Первая в жизни вылазка в горы давалась ему тяжело.

Тут глаза моряка заприметили кое-что любопытное: «Вот вроде и клен, а вроде и… ёлка», ― подумал он, когда увидел ветвь с еловыми иглами вместо кленовых листов. ― «Два в одном получается».

Мистер Мофпи и Корси Тор занялись установкой навеса для костра, Атрескт поставил котелок наполняться дождевой водой и приступил к сбору камней и валеных веток. Близнецы смотрели по периметру.

– Форт, уберись от дерева! ― прокричал во все горло копейщик Зел.

Мистер Форт отпрыгнул, как ошпаренный, и столь же резко выхватил шпагу из ножен у бедра, старательно заводил глазами в поисках угрозы по сени диковинного дерева, но не обнаружив ничего примечательного озвучил резонный вопрос. ― Чего это ты? Никак призраки замерещились?

– Это делаурит, мистер Форт, дерево притворщик.

– И что это значит?

– Говорят в них злые духи живут.

– А ты откуда таким знанием обзавелся? ― Вопросил близнеца старый лучник.

– Оклесфеймцы рассказывали. У них в лесах, граничащих с землями Гнило-Живущего этой заразы полным-полно.

– Чем они опасны то? ― спрашивал Форт.

– Ну как говаривали за морем, опасны они тем ― что утащат тебя под землю, переломают и сожрут.

– А потроха наружу выплюнут! ― дополнил один брат слова другого.

– Ты это сам видел, ― продолжил с недоверием спрашивать седой лучник, ― или это, просто, брехливые россказни имперских болванов?

– Сам не видел. Да и как такое увидеть, если оно под землей всё.

Тут уже к разговору подключился, сомелье Мофпи:

– А если нам его срубить, что будет?

– Духов злых гневить, точно не стоит. ― уверенно заявил Зел.

– Да чёрт с этим деревом! ― отрезал Атрескт. ― Два года назад мы с парнями не раз ночевали под такими же. Никого не сожрали, зуб даю!

– Ладно, ― сказал мистер Форт, убирая шпагу в ножны, ― не знаю, насколько разгневаются духи, если поизрубать их пристанище, но вот тратить силы на удары топором нам точно не следуют, друг мой, ― обращался Форт к Мофпи, ― Диона вот-вот явит нам с небосвода алую улыбку. Верно, Атрескт?

– Верно. В первую ночь её лучи светят ярче всего, так что большая часть слёз прогорит сегодня.

– Поэтому у нас и нет времени спать, закончим с ужином и выдвигаемся на поиски.

Что что, а утолять голод в горах мистеру Форту очень понравилось: бульон из солонины и ячневой крупы с сухарями показался ему самым лучшим за всю жизнь. Закончив трапезу компотом из сушеных ягод, шесть авантюристов двинулись на восток, два светила на ночном небе: Луна и Диона освещали им путь. Но за то время, пока авантюристы делились у костра друг с другом своими прежними приключениями их запах донесся до дна доломитовой пещеры в нескольких километрах к западу. В глубокой тьме после долгого сна зашевелилось всеми шестью лапами худшее из порождений гор Джерменсидейры ― венец черного колдовства и ошибок природы, взращенный самим Астрит Эристро в собственной цитадели. Колдун дал ему говорящее имя: Имвельфремоток ― жующий тех, кто слабее. Достойным кормом для этого громадного тигра-пса с волчьей мордой Эристро счел ослушников своей воли: тех, кому хватило глупости пойти ему наперекор, тех, кто не признавал его господство праведным. Имвельфремоток был вскормлен отчаянием людей: крики обреченных делали плоть жертв особенно желанной, этот монстр никогда не брался за мертвое мясо.

С годами чудовище росло, и колдун стал скармливать ему других монстров.

Ни одно чудовище нельзя приручить и Эристро знал это лучше многих. Он так же знал, что ни один монстр не нападет на еще большего монстра. Но наступил день, в который Имвельфремоток перестал прятаться по тёмным углам башни и начал присматриваться к самому старику с серебряной бородой.

Мысль, что вскормленное по его же прихоти чудище теперь угрожает ему самому, пробрала жестокого владыку до самых глубинных нервов. Эристро не мог мериться с угрозой собственной жизни. Это он писал законы кровью неугодных. Это он вершил чужие судьбы. Это под его железной дланью пали Иньярр и Харалькорр. И это он забрал себе остатки власти последних первородных духов.

Однако убивать то, что вырастил сам Эристро не хотел. Он заманил и запер монстра в бревенчатой клетке, укрепленной железными прутьями. По его приказу сильнейшие индульгенты (осужденные на смерть преступники, которые предпочли казни стать марионетками колдуна. Черная магия превратила их в чудовищ с остатками человеческих черт) бросили её на горном плато рядом с могильной рощей.

Имвельфремоток не успел выбиться из сил, прежде чем разломал бревна своего узилища. Тогда много лет назад влажный воздух горных лесов пробудил в страшном монстре небывалый аппетит.

И в эту ночь чудище распознало отряд неподалеку: двое из людей пахли почти одинаково, на них все ещё слышались остатки гнилого смрада, хорошо знакомого монстру, эти двое не заставили бы его выбраться наружу, такой запах не дразнил аппетит монстра. Но остальные пахли иначе: кожа одного хранила в себе ещё свежие нотки эфирного масла розы и женских феромонов; в другом явно слышался вкус соли, аромат морского бриза; ещё один из людей, точно, переступил порог зрелости, его вкус так же мало заинтересовал Имвельфремотока. Запах последнего хранил плоды забродившего винограда и ещё чего-то очень «холодного», что много лет назад оставило свой пугающий след. Ядовитая слюна начала скапливаться в безобразно громоздкой пасти, смазывая ряды акульих зубов.

Имвельфремоток окончательно проснулся, ведомый одним лишь голодом по предсмертным стенаниям своих будущих жертв, он выбрался из тьмы доломитовой пещеры и покрался на охоту. Когтями четырех передних лап, монстр оставлял глубокие следы рваных ран на стволах древ, которым не посчастливилось оказаться на его пути. Его зубы и когти жаждали свежей крови и ему нужно было их подточить. Удар каждой исполинской лапы отдавался в памяти Имвельфремотока блаженством разорванного мяса, жил и костей.

***

Авантюристы прошли через две узкие полосы кленового леса и вышли к сосновой опушке. Где-то здесь располагался алтарь Де’Истрийского героя.

– И где этот алтарь? ― спрашивал Форт.

– Да какая разница, может уже под землю провалился, ― небрежно бросил Атрескт, напрягая слух. ― Вы слышите?

Отряд начал озираться по сторонам. Мистер Форт первым заметил необычный силуэт, крадущийся с запада вдоль редко стоящих стволов:

– Вон там! ― показал он рукой, и бросился расчехлять ружьё.

Близнецы тут же выступили вперед, закрыв стрелков, выставили копья перед собой; Корси Тор уложил арбалетный болт в направляющий паз; мистер Мофпи последовал примеру Форта и взялся обнажать ружьё; седой лучник натянул тетиву. Дождь и сумерки не позволяли людям Форта как следует разглядеть приближающиеся чудовище. И это уберегло их боевой дух от того ужаса, что внушало собой тело Имвельфремотока: широкая грудная клетка тигра-пса была защищена панцирем наружных ребер, четыре передние лапы на локтях имели острые костяные наросты, как и колени на двух задних. Холка несла на себе костяной горб, напоминающий вершину горы. Отростки позвонков торчали из хребта ― подобно кольям частокола. Огромный, как три медведя и тяжелый как слон, он медленно приближался к отряду бойких авантюристов, виляя семиметровым крысиным хвостом с жалом в виде острого рога на конце. Из безобразной волчьей пасти, что качалась на толстой бычьей шее тигра-пса, двумя змеями вились метровые языки, то и дело облизывая ряды акульих зубов.

До зверя было примерно три с половиной сотни шагов: Форт попытался прицелиться в голову, но поздний вечер, дождь, а также тот факт, что морда чудища качалась вправо-влево на добрую половину метра, не позволили Аур Форту сделать точный выстрел; но даже так пуля попала прямо в зубы верхней челюсти Имвельфремотока, расколола несколько, пробила десну и застряла в кости. Свинец пришелся не по вкусу тигра-псу, и он побежал со всех шести лап… С невероятным ускорением.

Атрескт выпустил стрелу: она угодила в плечо левой лапы, застряв наконечником в толстой шкуре. Мистер Форт бросился расчехлять пистолеты, а его друг Мофпи только едва успел взять ружье на изготовку, как громадная туша зверя врезалась в защиту близнецов и разбила её: одно из копий врезалось в костяной панцирь, удар другого Имвельфремоток отбил гигантской лапой, перерубив древко когтями; крысиный хвост подобно хлысту свистанул в воздухе: острое роговидное жало пробило кирасу Зела насквозь, чуть ниже легкого, хвост извился в петлю, захватил тело копейщика и поднял над землей; громадная волчья пасть, обильно разбрызгивая слюни, впилась во второго из братьев ― Села, захватив его акульими зубами от плеча до пояса, подняла вверх и закрылась им от выпущенного арбалетного болта Корси Тора: раздался хруст ребер и тошнотворный вопль противления смерти. Челюсти чудовища начали жевать.

За доли секунды перед тем, как мистер Мофпи нажал на спусковой крючок, туша Имвельфремотока скрутилась, подставив под дуло ружья костяной горб, а потом морда тигра-пса потянулась кверху и с размаха ударила зажатое в челюстях тело о землю, переломав Селу руки и ноги: конечности солдата беспомощно обвисли. Атрескт снова выстрел, только теперь зверь небрежным движением лапы отбил стрелу, разворачивая тело и тут же ударом хвоста с захваченным копейщиком сбил Аур Форта с ног, отбросив его на два метра. Руки бывалого моряка смогли удержать пистолеты.

Пока Корси Тор возился с перезарядкой арбалета, волчья морда бросила в него пожеванное тело близнеца, удар которым не только уронил Корси Тора на землю, но и сильно повредил ему шею, арбалетчик потерял чувствительность в руках, он ощутил это за одно мгновение перед тем, как Имвельфремоток опустошил свой поджелудочный пузырь с ядом: из безобразной пасти струёй ручья выплеснулась целая лужа кислоты. Разодранные доспехи Села зашипели так же, как и их с Корси Тором кожа.

Артрескт снова выстрелил, стрела попала в район шеи ― никакого толка. Мистер Мофпи выхватил шпагу; Аур Форт встал на ноги, поднял руки для выстрела и ― осечка; порох отсырел. Глаза Форта зацепились за своего старого друга, что храбро и безрассудно готовился броситься колоть неистовое чудище. В голове Форта невольно мелькнула мысль, что шансов у его друга заколоть своей семиста граммовой шпагой это чудовище столько же, сколько и с обыкновенной столовой зубочисткой.

Одним махом распластанной когтистой лапы Имвельфремоток выпотрошил, пахнущего вином и «холодом» человека, разорвав его жилы и кости. Затем пасть тигра-пса откусила торс Мофпи от подкосившихся ног. Челюсти монстра снова зажевали, зачавкали в кровавом наслаждении.

Седобровый лучник в четвертый раз натянул тетиву, теперь с мыслью, что выбьет этой мерзости глаз. Жующая волчья морда с вызовом повернулась к старику; крысиный хвост вынес захваченного в петлю Зела перед тигра-псом, закачал тело копейщика как маятник перед лучником. Аур Форт бросил пистолеты и выхватил шпагу: из чести ли? или же ― чистого упрямства; в конце концов, если он не убьёт это порождение зла, то некому будет судить об этом.

– Форт беги. ― крикнул Атрескт так, будто это и впрямь имело хоть какой-то смысл.

– Догонит, так что стреляй, прибей эту суку.

Атрескт выстрелил. Пальцы лучника ещё не успели отпустить тетиву, как волчья пасть кинулась на упреждение… зубами монстр поймал стрелу, а потом подвешенным телом, как кистеню ударил Атрескта, вбил его в землю. Но старик не умер, хоть его ребра и разбились в труху, а правая рука изогнулась в локте в обратную сторону.

Тогда Форт сделал шаг вперед к монстру, но, прежде чем он успел бы кинуться в последнюю атаку, перед его взором пронесся огонек чьей-то доброй воли ― огненная птичка. Она дважды прокружилась вокруг мистера Форта и упорхнула в сторону высокой скалы, пик которой уходил под самые облака. Аур Форт в последний раз посмотрел на старого лучника, которого он убедил пойти с собой и бросился вслед за волшебной птицей.

Измазанная кровью пасть с застрявшими между зубов клочьями жил, кожи и ткани вплотную приблизилась к Атрескту, изрыгнув кислотную вонь ему в лицо. Один из языков монстра обвился о шею седобрового стрелка, второй вокруг живота. Чудовище подняло голову выше, оторвав лучника от земли. Атрескт пытался единственной целой рукой порвать липкий язык на своей шее, но тот всё сильнее сдавливал горло. Позвонки треснули. Раздался звонкий хруст. Имвельфремоток подбросил обездвиженное тело лучника и в прыжке разорвал его на куски четырьмя передними лапами.

Монстр издал победоносный рев и чуть погодя, пошел по следу Аур Форта с ещё живым трофеем на хвосте.

***

Фрия Арде Мун была похожа на мать. Материнские черты проявились в ней как блеском изумрудных глаз, так и лаковой гладью малахитовых волос; обворожительными контурами лица и крутыми изгибами тела, что по обыкновению приписывались всем красивым женщинам этого горного края.

Однако Фрия была высока не в пример матери. И не в пример матери её объёмная грудная клетка распускалась веером от талии, плавно переходящей в широкий таз на мускулистых бедрах.

Но главное их различие находилось не размерах и формах, а внутри самой ткани тела: за всю историю девятнадцатилетняя Фрия была четырнадцатой из тех, кто по рождению унаследовал благодать разумеющего людское слово божества Иньярра ― одного из девяти первородных духов этого мира.

Этот дар давал коже и костям Фрии крепость стали, мышцам многократную силу и выносливость, глазам твердость стекла. Принцесса могла без вреда смотреть на полуденное солнце, раскалывать камни голыми руками и бегать быстрее всякой лошади днями напролет.

Ещё одним даром Фрии был Стикпальм ― деревянная рукоять, высеченная из ветви Цетры, обрамленная по концам резным узором. Дар самого магистра Фэл Астрит Эристро ― один из плодов его очень древнего преступления.

Стикпальм ― свет, воплощающий волю огнем и железом, неразрывно связывался Цетрой с душой избранницы и с ней же ложился в могилу. На протяжении семи веков это было главным орудием всех одиннадцати предшествующих Фрии Чудотворниц Джерменсидейры в свершении подвигов. И сейчас в первую ночь двух лун Фрия готовилась использовать его силу.

Фрия замахнулась. Свет густым волнообразным потоком вырвался из сердцевины деревянной рукояти артефакта, материализуя стальные звенья цепи с крюком на конце. Она бросила цеп вперед на ствол фиолетовой лиственницы, он обвился двумя кольцами и зацепился крюком за дерево. Принцесса подошла к краю скалы и бросив прощальный взгляд на черную птицу прыгнула вниз. Из света Стикпальма продолжала удлиняться цепь, множась новыми звеньями, что тормозило падение Фрии. Плавно приземлившись, она потушила свет чем оборвала связь Стикпальма с цепью. Стальные звенья начали медленно растворяться на ветру.

Принцесса осмотрелась. Густой разноцветный лес манил опасностью и дочь престола последовала в его глубь. Прошло не много времени, прежде чем одна из посланных ею огненных птиц вернулась за ней, чтобы увлечь туда, где торжествовало искомое Фрией чудовище. Она выбежала на опушку леса и увидела, как Имвельфремоток бьёт мистера Аур Форта подвешенным на хвосте телом человека, валя его с ног всякий раз как тот успевал подняться.

– Держись! ― громко крикнула Фрия, обозначив заигравшемуся монстру своё появление. Имвельфремоток услышал нотки знакомого до тошноты запаха: появившаяся из леса девчонка с зелеными волосами напомнила ему о серебряном старике, страх перед которым долгие годы терзал монстра. Он оставил Форта и медленно пошел на Фрию, которая уже бежала к нему.

Светом Стикпальма она материализовала гарпун на цепи с бритвенно-острыми гранями звеньев, раскрутила и бросила в тигра-пса, попав ему в подгрудный панцирь. Тяжелая сталь крепко застряла между наружных ребер, глубоко задев грудные мышцы.

Чудовище издало глухой стон и прыгнуло на Фрию разведя в замахе две передние лапы и прикрыло двумя другими незащищенное брюхо. Толкнувшись, Чудотворница проскользнула по мокрой земле под летящим на неё монстром, оставив за собой растущую в длине цепь. Имвельфремоток приземлился, пустив в стороны черные комья, а Фрия сделала три шага в сторону и движением предплечья закрутила цепь в петлю, которую бросила на шею монстра.

Чудовище своим звериным чутьем понимало, что Чудотворница поступательно опутывает его своей нескончаемой режущей нитью. И оно не знало, чем ей ответить. Имвельфремоток бросил уже безмолвное тело копейщика на Фрию. Он промахнулся. Принцесса была очень быстра, не такой как люди которых он встречал прежде. Она двигалась вокруг него, провоцируя на прыжок, и монстр не смог долго противиться такому желанию.

Только в этот раз фортуна была на его стороне: неудачная опора под ногами не позволила принцессе оттолкнуться с достаточной силой. Она попала под задние лапы монстра. Когти гигантских лап прорезали стальную кожу, оставив алые полосы на животе Фрии. Стикпальмом она материализовала кристаллическое копье с пульсирующим внутри белым светом. Имвельфремоток чуть отпрыгнул назад, чтобы вцепиться в неё четырьмя передними лапами. Принцесса не успела вонзить копьё в незащищенное брюхо, оно угодило под ту же левую лапу, что и стрела Атрескта. Кристаллический наконечник глубоко вошёл в грудную клетку задев легкое и затем разорвался множеством осколков высвободив пламень белого света. Этот взрыв оторвал лапу чудовища и располосовал изнутри левую стенку грудной клетки.

Монстр захрипел. Махом двух правых лап он отбросил от себя Фрию, рука которой уже держала новое стеклянное копье с заключенным внутри белым светом. Принцесса вскочила на ноги и тут же пропустила хлесткий удар крысиного хвоста в бедро. Острое роговидное жало прокололо стальную кожу и впрыснуло густой жёлтый яд. Имвельфремоток чуть отступил назад. В левой части его груди зияла дыра, из которой с тугими хрипами выплескивались сгустки темно багровой крови. Инстинкты говорили ему, что девчонка упадет в немощь раньше, чем он обессилит от потери крови. Фрия же была уверена в обратном. Она имела стойкость к большей части известных ядов. Однако этот тигра-пес с волчьей мордой не был описан ни в одном из прочитанных ею бестиариев. И про свойства его яда она не могла ничего знать.

Техника «разрывного кристаллического копья» была одной из сложнейших в арсенале Фрии. Она требовала высокой концентрации и невероятной злости. Принцесса уже много лет носила ненависть, глубоко сокрытую в сердце. Чистую ненависть. И когда яд Имвельфремотока разнесся по телу Фрии, её концентрация ослабла: кристаллическое копье пошло трещинами и рассыпалось множеством осколков. Свет Стикпальма завихрился хаотичными волнами.

Чудовище бросилось на Фрию зубастой пастью. Принцесса схватила волчью морду за челюсти, не выпуская Стикпальм из руки, кровавая отрыжка монстра плевала ей в лицо. Имвельфремоток впился в девчонку двумя лапами, неглубоко прорезав ей кожу, поднял вверх и с размаха вбил оземь. Рукам Фрии хватило сил не отпустить пасть монстра, который не оставлял попыток сомкнуть челюсти на её лице, мотая мускулистой шеей в разные стороны, чтобы сбить хват принцессы. Два липких языка обвились ей вокруг горла и стали душить. Чудовище пошло вперед, оставляя её телом глубокую борозду. Оно мотало Фрию из стороны в сторону, из раза в раз ударяя с размаха об грунт. От такого натиска тело принцессы стало слабеть.

«Ещё немного и он откусит мне голову», ― невольно подумала принцесса. Отравленное сознание и непрерывные атаки чудовища никак не давали Фрии придать свету Стикпальма форму и твердость клинка. И единственное что ей осталось это воплотить свою волю огнём: из хаотичных волн света родился густой поток пламени и железных искр полетевший прямо в глотку чудовища. Монстр взвыл и откинул Фрию на добрый десяток метров.

Принцесса встала на ноги под хрипы издыхающего чудовища, что истекал и отрыгивался кровью. Из его обожженной пасти дохлыми змеями свисали два обугленных языка. Имвельфремоток припал брюхом к земле. Фрии не хотелось, чтобы тварь сдохла от удушья. Ей было важно самой нанести последний удар.

– Потерпи, я сейчас до тебя дойду, ― сказала она, поймав изумрудными глазами взгляд монстра и двинулась к нему, волоча по земле тяжелую секиру из черной стали. Чудище из последних сил рявкнуло на Фрию окропив ей голову багровыми брызгами. Принцесса замахнулась от плеча широко расставив ноги и одним ударом расколола волчью морду на две части.

Мистер Аур Форт лежал полностью недвижимо. Фрия была уверена, что он мертв так же, как и разбухший от яда молодой мужчина. Фрия помнила братьев близнецов, что были награждены доспехами кузнеца Фрильтарра. Она узнала доспех, но не узнала обезображенное лицо Зела, доблестного копьеносца своего отца: «Всегда буду помнить твою доблестную службу, первый из солдат, пошедших за мной в бой». Фрия направила на тело близнеца свет Стикпальма и кремировала его в волшебном огне.

Слеза радости проскользнула по её щеке, когда она прощупала слабый пульс мистера Аур Форта: «Только не умирай», ― тихо попросила она. Принцесса наложила шины на поломанные кости моряка, сделала своего рода «люльку», подняла на длинном древке через плечо чуть выше головы и отправилась обратно домой ― в горных дворец из белого мрамора.

Глава 2. Сон о прошлом и клятва о будущем

Сестра милосердия Эльмвил ― юная девушка шестнадцати лет, родившаяся с Файерой Арде Мун (младшей сестрой Фрии) в один день и потому пользующаяся особым расположением Чудотворницы, любила цветы, особенно розовые феовельники (похожи на розы, цветок имеет конусовидную форму, лепестки переливаются теплым светом в темноте), что росли на клумбах северного больничного крыла королевского дворца, в котором она часто дежурила. Первая ночь двух лун как раз выпала на её дежурство: кровати по обыкновению были пусты и Эльмвил приготовилась срезать себе букет. Её мать, которую она часто навещала в городе ниже ― Гарацеторре, столице Джерменсидейры, ― тоже любила цветы, а Эльмвил не любила приходить к ней с пустыми руками.

Девушка вышла под крыльцо внутреннего сада, где на широком цветочном ковре гордо принимали удары дождя феовельники. Спустилась по ступенькам красного дерева и выбежала под холодный ливень к цветочному ограждению, уперлась в него животом и наклонилась орудовать ножницами. Но в один несчастливый момент поскользнулась, перевалилась за ограду и примяла собой добрый квадрат высоких стеблей: «О великий Эристро! Как же мне теперь… быть? Я вся в земле! Вся в грязи и… лепестках феовельников».

Эльмвил встала, попыталась отряхнуться: «А что, если прийти к матушке в таком виде? Как луговая фея с прекрасных полей, где свободные ветра поют свои песни», ― она призадумалась, уткнула подбородок в маленький кулачок и поднадула щечки, ― «Нет, матушка такого не одобрит. Надо переодеться и вернуться к дежурству. Да, точно, вернуться к дежурству».

Эльмвил не заметила, что феовельники оставили на её лице след своего горячего поцелуя, пустив по белой коже красную паутинку аллергии.

***

Фрия вернулась под утро. Она уложила мистера Аур Форта в северном больничном крыле, поручив его ученикам главного лекаря, а после обратилась к Эльмвил:

― Разбуди Эрмвин Делла. Скажи для него есть работа: сегодня ему выпадет особая честь ― он будет зашивать раны Чудотворницы.

― Да, госпожа, ― Эльмвил чуть не упала в обморок от вида принцессы Фрии: заляпанная в засохшей крови, прикрытая рваными лохмотьями, она больше походила на побитую попрошайку, чем на дочь горного трона Арде Муна.

― Скажи, милая, ― Фрия и сама не замечала, насколько нежным становился её голос, когда она обращалась к Эльмвил, ― что это у тебя за красные пятна на лице?

Сначала Эльмвил чуть растерялась, её лицо отразило легкое недоумение, но потом служанка провела пальцами по припухшей коже и, просто оцепенела от ужаса. Фрии пришлось встряхнуть её за плечи:

― Не бойся, Эрмвин тебя вылечит.

― Это я на феовельники упала, ― Эльмвил потупила голову в пол, ― хотела матушке букет срезать.

Фрия только усмехнулась:

― Если садовники прознают, то захотят тебя поколотить. Но не беспокойся об этом, никто им этого не разрешит. Ступай за Эрмвином.

Сестра милосердия удалилась, её суетливые шажки вскоре стихли вдалеке. Фрия села на кровать, её внимание заняли молодые ученики главного лекаря королевского дворца ― Эрмвин Делла, оные прямо сейчас корпели над поломанным телом мистера Аур Форта. Вскоре Чудотворница расслышала поступь двух людей в дали коридора: одна из которых была очень размеренной и к тому же ― хромой.

― Госпожа Чудотворница, ― поклонился Эрмвин Делл, ― даже после ожесточенной битвы ваш светлый лик преисполнен величием и бесконечным великолепием.

― Молодость не знает нужды в лести по красоте и одам об великолепии лика, Эрмвин.

― Ваши уста всегда говорят истину, ― лекарь ещё раз поклонился, все в нем говорило ему ― разговор будет не из приятных, ― позвольте скорее осмотреть ваши раны.

― Приступай.

Эльмвил поставила саквояж лекаря на столик у койки, пока Эрмвин начинал осматривать раны принцессы.

― Порезы неглубокие, переломов так же, как я смею судить нет ― ничего такого, чтобы могло угрожать вашим будущим подвигам, но позвольте спросить, ваша светлость, кто же вас так побросал?

― Какой-то волчий демон на шести лапах, просто огромный. Думаю, что появлением этой твари мы обязаны нашему «Спасителю», ― последнее слово Фрия произнесла с неприкрытым отвращением.

Эльмвил достала из чемодана склянку со светящейся серо-голубым жидкостью ― водой из дворцового колодца Арде Муна, она обладала сильным обеззараживающим свойством. Потом девушка выложила специальные инструменты: стеклянные иглы, металлические нити, кристаллическую горелку, ножницы и вольфрамовые иглодержатели.

Фрия поморщилась, когда лекарь начал промывать рану:

― Скажите, Эрмвин, как человек врачебной науки, что вы думаете о красной горячке индульгентов, какова причина её возникновения?

― Этому явлению может быть только одна причина ― воля владыки Эристро. Таков его замысел: чтобы соблюсти справедливость. И кроме того, прилюдный показ «Вердикта Эристро» ― хорошее напоминание миру, что смертным грехам в Джерменсидейре нет прощенья.

Фрия фыркнула.

― А что, если это вовсе не его справедливый замысел? Что, если его уродцы срывают с себя шкуру только потому, что колдуну не хватило искусности в вопросе сотворения таких сложных чар?

Рука лекаря дрогнула, Фрия ясно ощутила это.

― Моя королева, у вас, несомненно, есть право сомневаться в могуществе владыки Эристро, но у меня, вашего покорного слуги, такого права нет.

― С этой самой минуты я наделяю тебя таким правом, Эрмвин, поэтому смело скажи мне свой ответ.

Лекарь показал сестре милосердия установить подставку под горелку, сам же взял со стола кристаллическое приспособление для нагрева иглы и протянул к Фрии:

― Прошу вас, зажгите свечу. ― лекарю очень не хотелось отвечать на вопрос принцессы.

Фрия поднесла Стикпальм к кристаллу: ослепительно яркая струйка пламени подпалила белый стержень, который разгорелся пурпурным огнем.

― Эрмвин… ― с укором поторопила Фрия.

Лекарь ответил сбивчивым голосом:

― Конечно, как ученый я допускаю такую возможность, но право, сам тон нашего разговора, если его услышат «уши» Эристро грозит мне немилостью Спасителя. ― Эрмвин продел в иглу нить и поднес её к пламени: белая структура стекла заголубела в пурпурном огне.

― Число этих «ушей» продолжает стремительно падать. Насколько я помню шесть лет назад лихорадка индульгентов впервые приобрела всеохватывающий масштаб… сразу после отбытия Эристро к Звезде. Интересное совпадение, не находите?

Раскаленной иглой лекарь проколол стальную кожу принцессы (кожа Фрии несмотря на свою сверхвысокую плотность обладала значительной эластичностью в определенных границах растяжения), натянул нить. Ни один мускул не дрогнул на лице Фрии, взгляд которого, казалось, сейчас прожжет Эрмвин Делла насквозь.

― Мне не достает компетенций и мудрости судить о столь грандиозных и многосложных явлениях, госпожа. Я врач моё призвание лечить и обезболивать.

Принцесса не смогла не отметить с каким филигранным мастерством Эрмвин Делл стягивал нитью её кожу, несмотря на охватывающий его мандраж.

― Тогда, Эрмвин, ― взгляд Фрии переменился в откровенно тяжелый, исподлобья она заглянула лекарю прямо в глаза, ― расскажите мне, как вы лечите Файеру.

При звуке этого имени лекарь побледнел как покойник, а ассистирующая ему Эльмвил «забыла, как дышать».

― Госпожа, ― с трудом выдавил он, ― одно упоминание этого имени грозит уже отнюдь не немилостью Спасителя, а смертной казнью… даже вам, моя королева.

― Держите руку тверже, Эрмвин, шов должен получиться ровным. ― тело принцессы, как показалось лекарю, напряглось так, что она приготовилась в любой момент размозжить ему голову одним хлопком, ― Я хорошо понимаю ваши чувства: что могут значить пять лет без казней по доносам продавших душу выродков против семи веков террора? Но времена меняются и сейчас власть колдуна пребывает на пике своего упадка: едва ли пять лет затворничества в башне могли укрепить её, как и потеря большей части его «зоопарка».

Перед глазами Эрмвин Делла пронеслась картина, на которой трехрукий великан с тяжелыми крыльями заносит своей двух-локтевой рукой палаческую секиру, в то время как сам лекарь скрючился на эшафоте с прибитой к плахе головой. «Огреин Тогг», ― всплыло в голове Эрмвина имя, внушающие страх. Имя палача «благородной крови».

― Эрмвин, не заставляйте меня повторять вопрос, это будет крайне неучтиво с вашей стороны, ― настрой Фрии чуть смягчился.

Лекарь закончил узел на первом шве и перешел ко второму.

― Ваша сестра тяжело больна, её недуг имеет сверхъестественную природу, происки богов тому виной. Я не силах излечить её, но я умоляю её боль, всеми средствами какие у меня только есть. И я всей душой страдаю о её исцелении.

― Поздравляю вас, вы только что нарушили строжайший указ Эристро. Если его «уши» прознают, то Огреин Тогг отсечет вам голову. ― сказала Фрия с неприкрытой иронией, ― Кстати о нём, как думаете, этот пернатый выродок, слепленный из дерьма и костяной требухи уже разодрал себе потроха? Почему Эристро отозвал его к себе?

― Я не могу сведать о причинах решений Спасителя. Но уверен, что так было нужно.

― Вы ведь помните, что он сделал… этот палач. Этот демон. ― перед глазами Фрии, как и множество раз прежде всплыло испуганное лицо десятилетней Файеры, исказившееся в отчаянии и непонимании; кряжистая лапа Огреин Тогга, вырывающая Файеру из её рук и железная длань самого Эристро, пережавшая ей плечи. Младшая сестра всегда была её маленькой копией, которой, как когда-то казалось суждена та же судьба, что и самой Фрии ― отправиться в путь через весь мир, чтобы в каждом его уголке, где есть место бесчестию и злу свершить «чудо» огнем и твердой сталью холодного оружия. Но Эристро распорядился иначе ― проклятье стало судьбой Файеры Арде Мун.

― Помню, ― отвечал Эрмвин, ― Помню, как и все. И безмерно скорблю об этом злосчастье.

― Эристро запретил скорбеть о моей сестре. Сама память о ней превратилась в преступление. Вы сказали, что происки богов виновны в её болезни. Но я глубоко убеждена, что вся вина лежит на его колдовстве. И я обещаю вам ― он ещё ответит за это.

― Моя королева, вы пойдете против лорда Эристро?

― Я заберу Файеру из башни, возьму её с собой. В мире найдется способ повернуть все вспять. Если вы против ― можете уже бежать к его шавкам.

― Я никогда не посмею предать вас. Вы ― свет нашего народа.

― Рада слышать. От вас я хочу узнать, как сильно ухудшилось здоровье Файеры за три последних года.

― Сильно… очень сильно. ― лекарю тяжело далось произнести это.

Пальцы Фрии хрустнули, сжимаясь в кулак ― ей будто всецело завладели ненависть, злоба и отвращение. Сестра милосердия Эльмвил не могла поверить, что принцесса, которой она всегда восхищалась может выглядеть такой страшной, такой беспощадной. Эрмвин же не нашел в перемене Фрии ничего жуткого, он очень ясно понял ― о чем так сильно разозлилась принцесса.

Несмотря на клокочущую внутри ярость, Фрия сказала сдержанным тоном:

― Эрмвин, вы отлично шьёте.

Больше они не говорили. Когда лекарь закончил с последним швом, он передал принцессе склянку с водой из королевского колодца, напомнил о необходимости обрабатывать швы после ванных процедур. Фрия кивнула и наказала ему заняться аллергией на лице Эльмвил. Выйдя из больничного крыла, принцесса первым делом выбросила склянку в пропасть ― колодец со светящейся водой был творением Эристро. После она направилась мыться.

Ванные комнаты дворца Чудотворницы представляли собой сеть гранитных бассейнов на разных уровнях высоты ― вода из одних переливалась в нижестоящие. Вода в эти комнаты поступала с отвода высокогорной реки Истульсии, по многочисленным каналам, проёмы которых подогревались угольными печами. В этот день Фрия приказала сделать воду погорячее и бросить в неё целые бочки ароматических и эфирных масел. Не забыла она и про лепестки, бутоны фиалок и роз; жасмин, амбру и мускус. Прежде вода всегда смывала с неё тревогу и беспокойство ― хотя бы на время омовения. Но в этот день, сколько бы Фрия ни стояла под водопадом горячей воды, сколько бы ни вдыхала аромат благовоний ― так и не смогла ощутить покой. Ни на мгновенье.

Выйдя из воды, она переоделась в шёлк и отправилась спать.

***

Порой сон ― это долина грёз о прошлом. И сон, который явился Фрии был именно таким. Шесть последних лет будто стерлись как лукавый мираж. Тринадцатилетняя принцесса с зелеными волосами снова оказалась под крышей монументальной постройки, возведенной отнюдь не руками людей: высокая как горы, с шарообразным куполом в центре, девяти конечная звезда ― «Звезда Девяти Законов».

Полтысячи лет назад люди обнаружили эту загадочную твердыню на безжизненном острове Айзенфорт. Представ первооткрывателям ровными линиями серой монолитной скалы снаружи, изнутри она обернулась роскошным лабиринтом дворцовых коридоров и многочисленных зал. Только стены этого лабиринта не были постоянными: вчерашние своды потолка завтра могли обернуться перилами лестниц; пылающие лепестки хрустальных люстр ― волнами подвязанных штор, а статуи белого камня ― гранитом водяных фонтанов. За пять веков было много тех, кто потерялся здесь навсегда.

Со временем люди установили, что принесенные из вне предметы непрерывной структуры, такие как веревка, сильно снижают вероятность перестройки лабиринта. Исследователи стали прокладывать ими бесконечные развилки коридоров и многочисленные комнаты волшебного замка: так в бескрайнем лабиринте образовалась неизменная зона, ставшая резиденцией для многих его исследователей.

Снаружи Звезды Девяти Законов не было окон, но внутри некоторых её комнат они были. И неизменно за ними светило солнце, переливаясь яркими лучами в клубящихся облаках. Этот факт привел ученых и мудрецов к однозначному заключению: «Звезда Девяти Законов есть портал в поднебесье, где никогда не меркнет свет великого солнца».

Исследователи, конечно, пробовали выбраться через окна наружу, хоть все они и располагались над пропастью в облака. Но ни одной веревке не хватило длинны чтобы опуститься по ней ниже белого тумана.

Более ста пятидесяти лет прошло, прежде чем были взломаны глухие двери круглого зала, именованного вскоре «Театр письменности». В нем были сокрыты многочисленные книги и свитки; стены были окрашены черно белой мозаикой каменных скрижалей; в центре же стояла круглая сцена со скульптурой, напоминающей медузу внутри кораллового куста.

Но главное в «Театре письменности» лежало не на книжных полках, а на глянцевом полу с разноцветной росписью. Помимо орнамента, вокруг сцены широкими золотыми лентами были выложены неизвестные иероглифы. За две последующие сотни лет их закольцованную в спираль композицию разгадают как «Звезда Девяти Законов».

Так нареченный порталом в поднебесье лабиринт и получит своё имя. И так начнется эпоха разгадки тайн девяти законов мироздания. Паломничество к Звезде Девяти Законов станет не привилегией, но долгом для многих служителей тех, кто нарекли себя «Новыми Властителями Мира».

У Фрии Арде Мун был такой долг. И нежданный сон вернул её в тот день, когда всё изменилось.

Раздался знакомый треск. Девочка с зелеными волосами не могла оторвать взгляд от солнца, плещущего красным золотом по другую сторону панорамы хрустального окна. Раскаленный золотой шар багровым заревом близился всё ближе к ней. Девочка невольно приложила ладони к стеклу, завороженная титаническим величием стихии, а звук неприятного треска всё нарастал. Фрия помнила это чувство: что-то пробралось ей под кожу ― неприятное покалывание, притупляющее чувствительность. Осязание будто растворялось в воздухе, поэтому она и тянулась к багровому свету, но тело продолжало неметь, словно ледяная крупа таяла под кожей. Она попыталась определить источник звука, но не смогла ― ей было страшно отойти от окна. Она изо всех сил напрягла слух и какие-то голоса зашептались вдалеке ― за стенами. Нужно лишь было дойти до двери и посмотреть кто там. Её просторная комната, вылитая глянцем гранитных пород, была обставлена лишь колоннами, держащими своды высокого потолка и ничем больше.

«Ну же, cкорее! Иди! Иди, пока можешь!» ― подгоняла себя принцесса сквозь толщу времени.

Девочка уже ватными ногами поплелась к двери. Несмотря на боль в ушах, будто в них втирают битое стекло, принцесса расслышала что это трещат те самые голоса. Они звучат как скрип миллионов мелких шестеренок, перемалывающих кости, как вода, пролитая на раскаленное железо. Слова теряются в нём, превращаются в мертвые звуки. Онемевшей рукой девочка с трудом поворачивает дверную ручку и плечом открывает дверь. Позади неё остаётся комната, залитая светом красного золота, а впереди витает голубой пепел в полупрозрачной синеве ледяного света.

Здесь очень холодно. Она продолжает идти на мертвые голоса по бесконечным развилкам коридоров, но силы вот-вот оставят её, как и остатки чувствительности. Её как будто бросили мокрой высоко в горах, слёзы стынут у неё под глазами; ей трудно разглядеть что впереди. Она просто продолжает плестись на треск эфемерных отзвуков какой-то мертвой речи и перед тем, как упасть, видит размытый силуэт: кто-то приближается к ней, окликает её. И этот голос, он отличается от прочих. В нём сохранилась жизнь. Девочка падает на колени уже не в силах стоять на ногах, но остатками чувств она понимает, что кто-то берет её на руки и прижимает к себе.

Не говоря ни слова, человек с принцессой на руках ударяется в бег. Девочка, которая вот-вот бы провалилась в вечный сон, начинает ощущать, как оживает её кожа: онемевшие мышцы болезненной колкостью начинают подрагивать; серая пелена перед её глазами медленно рассеивается: она видит прядь золотых волос на своих коленях, немножко поднимает глаза и взгляд упирается в утонченный женский профиль. Девочка чувствует под собой тонкие нежные руки. Женщина, словно вылитая молоком скульптура, льётся по земле с будущей чудотворницей на руках. Впереди что-то близится, голубого пепла становиться больше, он как унесенные ветром от пламени костра обгоревшие листья, догорает в воздухе синеватым огнём. Фрия тянется непослушной ручкой к шее женщины, чтобы укрыть глаза в золоте её волос. Силы медленно возвращаются к ней, но пока их недостаточно, чтобы встать на ноги. И вдруг принцесса понимает, что они остановились. Почти мгновенно. Так, что её малахитовые локоны устремились вперед. Но ей страшно открывать глаза. Она чувствует, как что-то преградило путь. Что-то огромное, то, что нельзя обойти и от чего им не убежать. Она ощущает это всем своим телом, даже сейчас, когда их разделяет пространство и время, сквозь протяженность всех минувших дней, повзрослевшая Фрия Арде Мун мертвой хваткой впивается в перину, прижимая колени к локтям.

«Нет! Не смотри. только не смотри!» ― Кричит она самой себе по другую сторону сна.

Принцесса не открывает глаз, всё так же, укрывая лицо в золотых лоскутах незнакомки, которая словно уловив её испуг, прижимает девочку крепче к себе, как бы говоря без слов ― не бойся. Раздаётся голос, нормальный человеческий голос, хоть и беспристрастный, безразличный, но всё же живой. И женщина отвечает на него. Фрия не может разобрать, о чем они говорят. Язык, кажется, знакомым и говорят они достаточно громко. Может быть дело в её состоянии, наверно её сознание ещё не пришло в норму, чтобы воспринимать речь, но враждебности в их голосах не чувствуется, кажется ― все может обойтись. Это невообразимое нечто, что своим естеством давит даже на стены мертвого камня, само по себе воплощение насилия, но без сомнения, это его голос. Голос человека.

Точнее того, что когда-то таковым являлось. Фрия чувствует себя точно приговоренная к смерти узница, вкруг которой столпились палачи, что готовят своё оружие. Пронизывающий до глубины костей холод бьёт всё-силнее; её сердце замирает, и в испуге, что оно остановится навсегда если ничего не сделать, Фрия обнажает взгляд, решается посмотреть страху в лицо, но резкий свет режет её глаза. Она невольно вскрикивает от пронзающей боли. В её благо этот шок притупляет страх. Всё застилает белая пелена. От головокружения ей кажется будто она плывет по волнам и всё медленно затихает. Страх и боль уходят. Перед ней открывается долина бескрайнего света. Но в ней так одиноко и тихо. Мгновение и вечность ― здесь равнозначны. Она даже не может расслышать собственных мыслей, так же как не могла понять речь незримых голосов.

Да. В этой застывшей вечности, где начало и конец бесследно растворились ― нет ничего. Совсем ничего.

Будто всплыв со дна глубокого озера, Фрия подскочила на кровати, жадно глотая воздух. Пробивший её холодный пот, заставил свет лунных лучей переливаться на её коже. Тяжело дыша, она окинула свою комнату настороженным взглядом. Вдалеке на дне камина оранжевым светом дотлевали угли. Рядом с ним на резном стуле из черного дуба сидел молодой рослый мужчина Уин’Орл Йонфельтан ― принц заморской империи Оклесфейм.

Принцесса поднялась с кровати, накинув на плечи одеяло и с легкой дрожью в ногах пошла в сторону теплого света. Её глаза будто изголодавшиеся звери цеплялись за все, что можно было разглядеть в объятом тенями полумраке: за крученые золотые ножки зеркального столика, за масляные краски на полотнах живописных картин, за витиеватые узоры штор и за преломляющие тусклый свет грани хрустальных ваз. Словно она впервые их видела.

― Как прошла охота? ― спросил тихим тоном Уин и повернул лицо к Фрии.

― Я чуть не погибла… шести-лапый тигра-пес с волчьей мордой почти откусил мне голову. ― Фрия подошла к очагу и села на колени. Шелковое одеяло немножко съехало по её плечам, оголив раны на коже.

― Я никогда не поверю, что безумному зверю достанет силы и бешенства закусить тобой, Фэй. ― глаза Уина поймали легкое подрагивание в руках Фрии, которыми они обнимала себя, ― Лучший из трофеев, стало быть?

― Нет. Я оставила его гнить на сыром черноземе. Там были люди ― двое мужчин. ― Фрия потянулась к уху выковырять, как ей казалось, застрявшую в нем крошку стекла. Её рука задрожала как икающая на бегу утка.

Уин наклонился ближе к ней и взял её трясущуюся кисть в свою.

― Это из-за Файеры? ― Мужчина сел на пол рядом с Фрией.

― Один был мертв. Яд твари раздул его тело будто стеклодув; я не смогла бы опознать его по лицу, но нем были латы мастера Фрильтарра, значит он был одним из близнецов Цестэрии: Сел или Зел. Я кремировала его прямо там. Второй оказался жив, хоть и лежал ничком. Его я принесла во дворец, ученики Эрмвин Делла занялись его лечением.

Уин выпустил успокоившуюся руку принцессы и провел ладонями по её изрезанным плечам.

― Я помню их ― славные воины. Жаль, что чудовище оказалось сильнее. ― Повисла долгая пауза, в тишине которой говорили лишь тлеющие угли. В голове Фрии все-ещё стояли картины шестилетнего прошлого, с их вопросами и загадками, на которые она совсем не хотела узнавать ответы.

А Потом Уин сказал, ― Жизнь на свободе исцелит её тело от проклятий так же, как и время сотрет с твоей кожи следы когтей.

― Спасибо, что обнадеживаешь. Только мы оба знаем… ― Фрия заглянула в глаза Уина и провела кончиками пальцев по его крепкой шее, ― что время её не вылечит. Её спасем мы. Лишь мы. ― Уин ответил ей грустной улыбкой.

Они поднялись с пола. Фрия села на стул, закутавшись с головой в одеяло и вытянула босые ноги к теплу камина. Уин же пошёл к выходу.

― Встретимся завтра у водопада. ― сказал он, остановившись перед дверьми.

― Скажи, шесть лет назад в наш последний день под сводами Звезды. Мы ведь тогда не умерли? ― В голосе Фрии Уин отчетливо расслышал страх.

― Нет, Фэй. Не умерли. ― сухо ответил Уин.

― А мне иногда кажется, что все-таки умерли… Да, завтра вечером у водопада.

***

Вечерние сумерки выплыли из глубины теней, снедая слабеющий свет заходящего солнца. На террасе седьмого этажа горного дворца Арде Муна, что своим острым краем нависала над пропастью бурлящей воды у изголовья водопада, Фрия ожидала прихода Уина: принцесса сидела на высеченной из серого камня скамье и играла со светом Стикпальма, придавая ему форму разных диковинных зверей.

По скалам напротив террасы разрастались переплетенным ковром многочисленные ветви лиловой листвы с сиреневыми лепестками распустившихся цветков.

― Красивый заяц, ― тихо сказал голос позади Фрии. Звон подкованных сапог Уина пробился сквозь шум падающей воды.

― Свету сложно придать некрасивую форму, Уин. Это постараться надо, ― Фрия взяла волшебного зверька на руки.

Уин остановился позади Фрии и положил ладони на её плечи:

― Придать очаровательную, однако, ещё сложнее, не так ли?

― Да, тут мне с тобой не поспорить. ― Принцесса рассеяла светового зайца по воздуху мелкой крупой мерцающих в сумраке огоньков.

Стая орлов, возникшая на горизонте, хлопая крыльями, подлетела к скалам, зацепилась когтистыми лапами за ветви лиловой листы. Фрия насторожилась от такого количества гордых небесных хищников:

― Все как один прямо на нас пялятся, ― обратилась она к севшему рядом Уину.

― Думаешь дурной знак?

Фрия махнула Стикпальмом и яркие стрелы света полетели в сторону скал. Ни одна из птиц и не подумала слететь с места. Впрочем, безобидное волшебство принцессы рассеялось прежде, чем его лучи успели достать до переплетенного ковра лиловых цветов.

― Если знак, то кем он может быть послан? Боги убиты…

― Все ли? Кроме того, кто сказал, что они не могут воскреснуть.

― Могут ли эти птицы быть фамильярами Эристро? Вот что бы я хотела сейчас знать наверняка.

― Нет. В их крохотных черепах слишком мало места для человека подобных мозгов. Смотри ― там ещё стаи летят.

Места на скалах стремительно заполнялись новыми гостями из отряда ястребиных.

― Проход к башне Файеры свободен, ― начал Уин, ― В первую ночь мне повстречались лишь два индульгента.

― Убил их?

― Одного.

― Он сам напал?

― Не совсем. Один летал над тропой, очень высоко, чтобы я его достал, другой сновал туда-сюда по земле: он подбежал ко мне и заорал что-то на своём ублюдочном, я ответил ему звоном дватарианской стали. Потом на тропе Вечного Забвения говорила только его пролитая кровь, фонтаном бьющая из порубленных артерий.

Фрия сделала тяжелый вдох в глубоком раздумье: «Два минус один… Двое против одного…»

Она встала со скамьи и прошла к гладким перилам полированного мрамора. Птиц на горизонте становилось всё больше. Принцесса вытянула руку вперед, растопырив пальцы, а потом сжала их в кулак, будто захватила в свою длань незримую, волшебную нить проведения:

― Если бы было возможно повернуть время вспять, я непременно забрала бы Фай ещё тогда, когда отправилась с тобой на войну с Гнило-Живущим. Целых три года… Это не дает мне покоя, Уин.

― Не вини себя.

Фрия подняла голову к небу: десятки благородных хищников кружили над ней восходящей спиралью.

― Реальна ли сила, что способна оторвать человека от земли? ― многозначительно вопросила принцесса, ― Или летать дано лишь птицам? Ведь даже боги, будучи воплощенными в свою не смертную плоть не могли парить над землей.

― Я видел еёстоль же ясно, как и тебя сейчас.

― То могло быть наваждение, мираж.

― Да. Могло.

― Я верю тебе, всегда верила, но не могу понять еёмотивов. Зачем онаспасла нас? Почему только нас…

― Эристро то же смог вернуться.

― Это главная причина, почему я до сих пор боюсь в открытую бросить ему вызов. Если он самостоятельно может бороться с тем, от чего онаисцелила нас, значит колдун силен. Все ещё силен.

― И поэтому он заперся в цитадели на пять лет? Потому что силен?

― Из всей элиты последней экспедиции внутрь Звезды ― он единственный кто вернулся. Это что-то да значит.

― Если бы он одержал там хоть какую-то победу, то давно бы рассказал о ней в много раз преувеличенном ключе. Но он молчит.

― По возвращению он говорил о великой победе над посмертными кознями богов, что далась бессчетным числом павших великих воинов. Я помню это, сама слышала.

― Он лгал. ― сухо заверил Уин.

― Да. Наверняка ты прав. ― Фрия повернулась к принцу, ― Уин, я дважды обязана тебе жизнью, ты мой добрый друг и вернейший соратник. Поэтому я хочу поклясться при твоём свидетельстве, ― Чудотворница приложила руку к сердцу и опустилась на одно колено, склонила голову, ― Я клянусь, что всеми силами буду бороться за спасение Файеры, её жизни и чести её имени; клянусь, что не пожалею собственной судьбы во благо этой цели; при светоче багровой Дионы и под светом холодной Луны клянусь, что отдам душу, если это будет необходимо. И наконец перед лицом твоим, друг мой, клянусь, что больше никогда не позволю страху диктовать мне свою волю.

«Глупая, запоздалая клятва».― Едва послышалось Фрии, так, будто стаи кружащихся птиц неразборчиво прокаркали эти слова всем своим хором.

― Ты слышал? ― очень встревоженно бросила она Уину.

― Да, я слышал каждое твое слово, ― недоуменно ответил принц.

― Я не про себя. Птицы, они будто назвали мою клятву глупой и… запоздалой.

― Просто ты слишком много думаешь об упущенном времени, Фэй.

Уин сказал это и десятки птиц черной тучей распростерлись в полутора метрах над террасой. Они рвали друг друга когтями, выклёвывали глаза, мясо и выдергивали перья, кружась в танце обезумевшей схватки.

― Что за?! ― воскликнул Уин, прикрывая глаза рукой.

Фрия ладонью отбила от своего лица нависшего перед ней ворона с раскрытым вопящим клювом: перья обезумевшей птицы разлетелись во все стороны, как огонь порохового фейерверка.

― Какая-то чертовщина… Пойдем, Уин, заберем Файеру из когтей старого колдуна.

Они ушли. В вихре кружащихся перьев и какофонии птичьих криков ни один из них не заметил, как высокая белая фигура с развивающимися из-за спины волнами золотых локонов, ступила босыми ногами на холодную гладь камня. В свете двух лун белый женский силуэт прошел за ними внутрь замка. Глаза женщины были сродни бездонным омутам чернейших бездн ада, в ореоле которых багровым пламенем с россыпью золотых блеск горели два кровавых рубина.

Глава 3. Шесть лет назад

Раздался шум нарастающего ветра.

Океан луговой зелени взвился волнами,

исходящими в края горизонта.

Шелест высокой травы заиграл колыбель

для своей единственной слушательницы,

стоящей в лучах звёздного неба.

Для той, кто никогда не знала снов

и душой не разделяла дня и ночи.

«Твоё последнее желание ― наше единственное будущее»

Слова, послание которых ей не забыть.

Слова, сказанные одним и возведенные другими

в ранг безвременной истины.

Слова, чью правду она никогда не признает.

Слова, память о которых сгорит в багровом

пламени её рубиновых глаз.

323г. Эпохи Звезды Девяти Законов

На арочном мосту в преддверии Звезды Девяти Законов Уин’Орл Йонфельтан ожидал прибытия своего прежнего наставника ― Асафура Гинь Флоскаво. Этот тучный под два метра боров должен был привести с собой сестер Элевельгейт. Прямо сюда, на мертвый остров хрустального стекла и едкой соли ― Айзенфорт. Эти сестры успели причинить Уину к его тринадцати годам много боли: в своих ритуальных манипуляциях они истязали его так, что всякий выдумщик новых пыток, просто бы лопнул от черной зависти.

Сегодня, как и всю прошедшею неделю стоял ясный солнечный день ― исключительное для Айзенфорта явление. И Уин всем своим нутром чуял неладное. Прямо как три года назад ― в день, когда десятилетняя Фрия Арде Мун потерялась в изменчивом лабиринте коридоров Звезды Девяти Законов; в день, когда десятилетний Уин’Орл Йонфельтан бросился её искать. Тогда они ещё не были знакомы друг с другом.

Рядом с принцем стояли мужчина средних лет в чеканных латах со своим оруженосцем, что носил тяжелый двуручный меч своего господина. Несмотря на совсем юный возраст, Уин не уступал рыцарю в росте. Когда караван Асафура показался на дальней стороне моста латник обратился к принцу:

– Не думал, что мне выпадет честь лично лицезреть легендарных волшебниц Синьгавальдории, что уже восьмой век сохраняют девичью красу, сжигая покоренным пламенем титаниды бремя прожитых лет.

– Сир Шавальтор, я искренне верю, что на вашем пути эта честь останется отнюдь не самой значимой. И ещё… пусть и покоренный, но огонь титаниды это разрушительное проклятье для мира людей, если увидите его блеск в их глазах лучше отведите взгляд.

Волосы на голове рыцаря слегка привстали, и он непроизвольно провел латной рукавицей по своей макушке.

– Этикет рыцаря не позволит мне допустит подобной неучтивости по отношению к великим леди. ― Сказал Шавальтор с толикой доброй иронии. ― Но премного благодарю вас за заботу, милорд.

С грохотом копыт, звяканьем рыцарских шпор и скрипом забившихся хрустальной пылью рессор оклесфеймский караван проехал мост и достиг серого фасада Звезды Девяти Законов. Уин’Орл сделал шаг к подъехавшему верхом наставнику и почтительно поклонился.

– Рад наконец увидеть вас, учитель.

– Не знай я кто ты, решил бы что глаза мне врут, ― сказал Асафур спешиваясь. Уин был готов покляться, что увидел на лице коня радость облегчения. ― Как же ты вырос! Уже совсем не тот малец, которым ты отправился в эту соленую дыру.

Асафур Гинь Флоскаво был облачен в дорогой костюм, скроенный из богатых шелков под его очень объёмный живот и от природы широкую кость. Единственным элементом доспеха на нем была латная перчатка левой руки. Правая же рука была облачена в толстую перчатку черненой кожи, инкрустированную драгоценными камнями. На голову Асафура была надета большая круглая шляпа, украшенная красным пером. На перевязи под левой рукой покоился в ножнах полуторный меч с витой гардой.

– Здесь время течет поистине медленно, поэтому трех лет предостаточно чтобы повзрослеть на все шесть, ты и сам скоро в этом убедишься, учитель. Спешу сообщить что ножи наших поваров изголодались по свежему мясу, так же, как и наши животы.

– Охотно верю тебе, Уин, ― сказал Асафур и посмотрел на Шавальтора. ― Не представишь мне этого благородного господина, что, я не сомневаюсь, искусно владеет двуручным клинком.

Уин прошел к Шавальтору и положил руку на его плечо.

– Имя этого достопочтенного господина Шавальтор, он лорд северной провинции Джерменсидейры дерсюритель. Урожденный простым крестьянин он был удостоен рыцарским титулом за свои заслуги в ходе иссилифимской компании.

Рыцарь Джерменсидейры приложил кулак к груди и слегка согнул спину в приветствующем поклоне:

– И не передать словами как я счастлив лично поблагодарить человека, воспитавшего столь благородного принца, что единолично смог вывести дочь горного трона из тьмы поднебесного лабиринта и уберег владыку Арде Муна от темнейшей из скорбных участей: оплакивать утрату старшей дочери и двенадцатой чудотворницы Джерменсидейры. С того дня, все три года, я лелеял мечту, что однажды пожму вам руку, сир Асафур.

– Из благодарности, Сир Шавальтор обучает меня искусству владения двуручным клинком, и я не покривлю душой если поклянусь, что равных ему в этом умении нет. ― сказал Уин.

– Так должно быть это вы, сир Шавальтор зарубили двух тиффирийских наемников, что участвовали в покушении на Фрию Арде Мун по её прибытие на Айзенфорт? ― обратился Асафур к рыцарю Арде Муна с явным восхищением.

– Да, это так. Должен сказать, что навыки тиффирийских убийц несколько преувеличены, ― сказал Шавальтор протягивая Асафуру руку.

– Тогда и для меня будет большой радостью пожать руку столь искушенному в ратном деле воину, ― ответил Асафур мечнику зажав его правую длань в своих железных клещах.

Выяснив, чья хватка крепче, Шавальтор продолжил:

– Я верю, что вместе мы быстрее достигнем небесных благ, вероломно сокрытых алчностью первородных, и разделим их на благо мира людей.

– Господин Шавальтор, ― спокойно заговорил Асафур. ― знайте, что в Оклесфейме не разделяют хищнических планов заговорщика Астрит Эристро на явление, что быть может, воплощено по другую сторону портала в небеса. Мы стремимся достичь их, чтобы познать их мудрость, а не разорить их суть. Благочестивые сестры Элевельгейт семь веков помогают нашему народу в борьбе с тиранией Гнило-Живущего, потому что великое пламя Гедораксии сжигает их старость.

Шавальтор глубоко кивнул в знак согласия:

– Легенды и суждения о девяти богах рознятся, однако все они сходятся в одном, в том, что под пятой титаниды Гедораксии осталась лежать в руинах не одна цивилизация.

– Да, с этим нельзя поспорить, ― согласился Асафур.

– У нас ещё будет предостаточно времени, чтобы обсудить легенды и поразмыслить над суждениями ученых и мудрецов о них, ― вступил в разговор Уин, ― но будет крайней неучтивостью с нашей стороны заставлять благочестивых сестер и дальше ожидать достойного их приема. ― закончил принц и двинулся к бликующей лаковым деревом карете сестер Элевельгейт.

– Я совсем забыл упомянуть, господин Асафур, что наследник империи не по годам талантлив в учение с двуручным мечом, я глубоко убежден что в этом немалая часть вашей заслуги.

– Ха, ― Звонко выдохнул Асафур, ― чтобы вы знали, сир Шавальтор, ещё будучи шестилетним, когда ему представилось заколоть копьем загнанного кабана, он молочными зубами отгрыз наконечник и перекушенным древком пробил ему череп через глазницу, одним ударом отправил буйного зверя в поросячий рай. Да… каждая собака в Отенфоррусе слышала эту историю. Правда далеко не каждый в нее верит.

– Я поверю, без тени сомнения.

Уин подошел к карете, лакей раскрыл перед ним дверцу, и принц увидел до боли знакомые лица двух извечных красавиц Синьгавальдории.

– Давно не виделись, Уин. А ты почти не изменился, готова поспорить что на твоем теле не прибавилось шрамов с нашей последней встречи, ― сказали Гартедсия и Альвельтия Элевельгейт в один голос.

Принц подал руку и по очереди помог выйти из кареты сестрам, после глубоко поклонился каждой из них. Сначала Альвельтии ― сестре с огненно рыжими волосами, затем Гартедсии, чьи локоны были темными как смоль. Споры о том являются ли они друг другу родными не утихали уже восьмой век их вечно молодой жизни.

– Мы рады, что совсем скоро ты обретешь положенные тебе по праву божественные дары, Уин. ― Все так же в один голос радостно произнесли сестры.

– Если бы их обретение не было столь болезненным, а плата за них столь дорогой, я бы разделил вашу радость, миледи.

***

Сестры Элевельгейт были искусными волшебницами ещё при своей смертной жизни. После того как владыка Синьгавальдории Сардафор разделил с ними великое пламя Гедараксии ― пламя, что сжигало бремя прожитых дней, они перестали стареть. Десятки лет они совершенствовали свое колдовство, чтобы обессмертить своего господина.

Пока не наступил день, ознаменовавший конец эры богов. Заговор колдунов Фэл Астрит Эристро и Тийзелунда Змеиное Сердце погубил последних двух первородных духов этого мира ― Иньрра и Харалькорра. Однако их дары продолжили жить в мире людей, проявляясь сверхъестественными силами в потомках двух правящих семей.

Уин’Орл Йонфельтан, как и Фрия Арде Мун обладал одним из таких даров ― благодатью Харалькорра. Если королевский род Джерменсидейры унаследовал благодать первородного духа Иньярра по женской линии, то дети престола Оклесфейма унаследовали благодать Харалькорра по мужской. Только дар семьи Йонфельтан не развивался в теле наследника сам по себе. Он требовал многочисленных мучительных ритуальных манипуляций, чтобы связать тело и душу наследника с могущественным артефактом ― скипетром огня. Этот скипетр был создан из частей тела самого Харалькорра и черной дватарианской стали. После его смерти колдуны и волшебники Оклесфейма долго пытались найти способ связать тело и душу наследника божественного дара с артефактом, но не смогли. Тогда правитель Синьгавальдории Сардафор послал на помощь семье Йонфельтан своих искуснейших волшебниц ― сестер Элевельгейт. И они справились с возложенной на них миссией, прибегнув к силе великого огня Гедораксии.

Альвейтия Элевельгейт ― рыжая волшебница зажгла последний магический светильник, замкнув кольцо огня в ритуальном круге. Уин сидел в центре, его кожа была исписана чернилами, в руках он держал кубок, наполненный прозрачной вязкой жидкостью.

– Открывайте саркофаг, ― железным голосом повелела Гартэдсия Элевельгейт и слуги подняли тяжелую плиту каменного гроба, из которого пополз черный дым, а в воздухе заиграли языки пламени. Внутри покоилось горящее черное копьё-скипетр, обвитое раскаленной до красна стальной цепью с обсидиановой сферой на конце. Артефакт беспрестанно горел и дымился, черная ядовитая мгла быстро заполняла воздух.

– В последний раз, Уин, ― сказала Альвейтия, взяв со стола с ритуальными инструментами скальпель.

– В последний, ― ответил Уин и одним залпом осушил кубок.

И так начался ритуал: жрецы читали заклинания, сестры вышивали на коже Уина слова заклинаний металлическими нитями, обвивали его кровеносные сосуды зачарованными струнами, вырезали на его костях руны, иероглифы и облекали их кровью поверженного Харалькорра.

– В Оклесфейме все говорят, что ты спас двенадцатую Чудотворницу Джерменсидейры.

– Да это так, ― сквозь зубы проговорил Уин, с трудом сдерживая крик.

– Знай же, что не все в доме твоей семьи одобряют сей поступок, ― голос Альвейтии был сухим и строгим. ― Но мы с сестрой говорим тебе, что ты поступил верно, юный воин и будущий герой своего рода.

– И почему же?

– Она станет ценным союзником в твоей борьбе против тирана Тийзелунда Гнило-Живущего. Её копье поможет тебе пронзить Змеиное Сердце заклятого врага.

– Я приму её помощь, если она соизволит бороться с тираном далеких земель, но сам просить не стану.

– Разве она не обязана тебе жизнью? ― холодным голосом вопросила Гартэдсия. ― Отбрось гордыню если желаешь подарить Оклесфейму мир.

– Почти восемь веков мои предки боролись с Гнило-Живущим, не прибегая к помощи обладателей даров Иньярра… ― слова заклинаний, высеченные на костях Уина зажглись красным светом, он сжал челюсти, подавляя рвущийся наружу вопль боли. ― И я не стану предавать их честь просьбой о помощи.

– Наш владыка ― великий господин Сардафор наказал нам помогать семье Йонфельтан и всему Оклесфейму, пока тот не избавится от посягательств тирана Тийзелунда. Пока Гнило-Живущий остаётся жив, мы не можем вернуться к господину. Если ты не прибегнешь к помощи наследницы даров Иньярра, то предашь оказанную нами службу. Предашь нас, ― грозно и зловеще прозвучали слова сестре Элевельгейт. ― Помни об этом, юный воин.

Уин чувствовал, как кровь кипятится в его жилах, как безудержное пламя разгорается внутри него, накрывает пеленой безумия взор всё гуще застилая ясность рассудка:

«Жар… Огонь… Огонь… Проклятое пламя…» ― эти слова не уходили у него из головы.

– Пламя Гедораксии, ― обратился он к сестрам после долгого молчания. ― Предполагают, что оно может открыть некоторые двери в лабиринте Звезды Девяти Законов.

– Да, Уин. Я уверена, что пока ты будешь отдыхать после обретения силы Харалькорра, мы с Гартедсией успеем открыть… одну.

– Почему ваш господин Сардафор не присутствует при таком значимом событии?

Сестры не сразу ответили на этот вопрос.

– Кто может знать, что таится по ту сторону столь крепких печатей. Мы бы воспротивились отворят дверь в неизвестность, будь здесь господин Сардафор.

– Вы столько лет храните ему беззаветную преданность. Почему? ― но на этот вопрос Уин уже не получил ответа.

Когда сестры наконец закончили вышивать и вырезать на теле Уина магические символы, его рассудок уже полностью был во власти безумного жара.

– Осталось последнее, Уин. ― сестры прошли к саркофагу, объятому вихрем черного дыма и оранжевого огня, ― Разделим его жар вместе, ― обратилась Альвейтия к Гартедсии и взяла её за руку. Вместе они достали копье-скипетр и вернулись к Уину. Одежда на их телах горела, как и они сами, сестры направили острие копья в грудь Уина, туда, где билось его раскаленное сердце. Они высвободили заточенное в их телах пламя Гедораксии и весь ритуальный круг воспылал одним огромным костром. Сестры прочли последнее заклинание, и черная дватарианская сталь копья-скипетра разлетелась миллионами белых искр. Артефакт Харалькорра утратил свою жесткую структуру обратившись копьем пылающего света. Единым движением четырёх рук Альвейтия и Гартедсия вонзили световое копьё в сердце Уина: огненный свет растворился в его теле. Сестры потушили пламень Гедораксии, но весь ритуальных круг уже успел обратиться пятном черной сажи.

– Отныне ты полновластный владелец благодати Харалькорра, Уин’Орл Йонфельтан. Пусть этот великий дар послужит на благо всего Оклесфейма и поможет тебе отправить Гнило-Живущего навечно в могилу.

Хоть Уин и слышал, что говорят ему сестры Элевельгейт, но понять их он сейчас не мог. Рассудок в его голове трещал как раскаленные угли в пламени очага.

***

Уин проснулся в своей комнате, вокруг него царил густой непроглядный мрак. Он не знал сколько времени прошло с окончания ритуала, но чувствовал, что много. Жар в его теле немного поутих, однако все ещё мутил голову, вместе с тем каждой частичкой своего существа Уин чувствовал нарастающую боль, она не давала покоя, не давала даже шанса на раздумье. Принц не мог её терпеть, инстинктивно он попытался встать с кровати, чтобы ощущение движения хоть слегка заглушило ноющие стоны в его жилах, но вместо этого он просто свалился на пол. Не в силах подняться на ноги он несколько часов ползал и ворочался по полу в кромешной темноте, звал слуг, но ни один не откликнулся, чтобы помочь своему господину. Раньше это показалось бы странным для Уина и единственное объяснение, которое бы он смог найти заключалось бы в том, что слуг попросту нет рядом. Сейчас же боль застилала его разум и поэтому он только все больше злился. Однако окрикивая в десятый раз своих стражей, принц заметил, что его отчаянные вопли несколько перебивают нестерпимую боль в костях и мышцах. Поэтому он просто начал кричать самой грязной руганью, какую только знал в меру своего аристократического воспитания.

Через какое-то время муки Уина слегка ослабели, и он смог думать. У него появилось стойкое ощущение, что он ползает во тьме уже больше двух суток. Принц начал считать удары собственного сердца, которое билось сильно чаще обычного. Сейчас для него это было единственным доступным мерилом времени. Постоянно сбиваясь, он насчитал тридцать семь тысяч ударов сердца, прежде чем сделал успешную попытку встать на ноги. Голова кружилась, каждое движение отдавалось в ней набатом колокола. Уин стал припоминать расположение вещей в своей комнате и наощупь поплелся искать выход. Он то и дело упирался в предметы внутреннего убранства, прежде чем дошел до стены; двигаясь вдоль неё принц нащупал двери, раскрыл их: тусклый свет замелькал вдалеке коридора, ― «Где веревка?» ― спросил он себя, заприметив неладное. Тоннель в, котором сейчас находился принц был незнаком ему: слабо освещенный со стенами из серых шероховатых блоков, он больше походил на путь в подземной тюрьме. Уин пошел навстречу далекому свету. Его источником оказались соляные светильники со слабым коптящим огнем в решетчатых полусферах, ― «Проклятье», ― ругнулся принц и сказанное им слово повторилось эхом.

Долго шагая вперед, пройдя множество развилок и лестниц, Уин услышал журчание воды. Он вышел к необъятному взором трехъярусному висячему саду: в углах гранитных колон, что уходили высоко в туман скрывающий потолок, росли тонкие многоствольные деревья с алыми листьями и красными распустившимися цветами; вдоль мощеных дорожек стояли клумбы с зелеными кустарниками; через все три яруса по извилистым мраморным каналам текли ручьи сизого цвета с опавшими в воду лепестками и листьями; на водной глади прудов и бассейнов лежали разноцветные кувшинки. По перилам лестниц и балконов вились розовые лианы и светло-фиолетовые вистерии. Хрустальная вода билась в искусно сделанных фонтанах, которые будто находились под стражей немо стоящих статуй безликих воинов. Здесь было красиво. Очарование засверкало в утомленных глазах принца.

Но вместе с тем он припомнил, что уже бывал в похожем месте, три года назад, когда бросился в неизведанную часть лабиринта Звезды Девяти Законов искать Фрию. Прежде, как и сейчас, роскошный сад предстал перед ним после долгих скитаний во мраке. Тогда он нашел среди садовых аллей забившуюся под скамью белого камня трясущуюся девочку с зелеными волосами. Уин до сих пор видел во снах её испуганное лицо, которое она закрывала дрожащими руками. В тот далекий день гримаса ужаса исказила заплаканное личико принцессы: «Пойдём со мной», ― сказал он ей, протягивая руку к её плечу. Она не ответила ему, только замерла, прислушалась к повисшей тишине. ― «Я Уин’Орл Йонфельтан, наследник Оклесфейма, искал тут тебя, Фрия Арде Мун. Не бойся больше, вместе мы выберемся из лживой тьмы лабиринта». ― Его рука коснулась кожи Фрии, девочка вздрогнула, но решилась посмотреть на незнакомца. Он встретил её взгляд ободряющей улыбкой, его лицо представилось Фрии светлым и добрым, как лик путеводной звезды в смольном мраке безлунной ночи, хоть на нём и мелькала тень страха.

Тогда, три года назад, решимость Уина связала их с Фрией судьбы. Тогда, вместе, держась друг друга они выбрались из тьмы лабиринта, а сейчас Уин был один в этом роскошном саду. Думал, что один. Но на его беду, это было не так.

Принц поднял голову: свисающие из тумана люстры на длинных цепях слегка покачивались от размеренного ветерка, их скрип перемежался с шелестом листвы: «Надо идти пока ещё есть силы», ― решил он про себя и стук подкованных сапог оказался ему единственным спутником на тропе мощеных белым камнем аллей.

Чем дольше Уин шёл, тем больше разрастались перед его взором бескрайние просторы сада: они множились ярусами, переплетенными улочками, даже туман скрывающий потолок стал выше, обличив величие колонн и новый уровень искусственных светил, качающихся на поскрипывающем звеньями железе. В некоторых участках вода по развилистым каналам падала в бездонные пропасти, унося с собой плоды, опавшие с яблонь вместе с лепестками белых тюльпанов и желтых роз. На ветви одной из таких яблонь восседал белый орел с красными мазками на перьях, будто бы они были запятнаны кровью. Бельмо полегло на каждом из очей ястребиной птицы.

Что ж ты орёл гордым духом поник.

Сломалось крыло или клюв надломил?

Бельмо, что чернит ясный некогда взор

Теперь опрокинет скользящее по небу перо

Ты знал небеса, ты в раю побывал

Теперь же познаешь жалкой шавки привал

Там ― где раньше лишь черви копали

Теперь там перья твои припали.

Процитировал Уин стих одного из поэтов Оклесфейма. Орел не обратил внимания на голос человека, продолжил созерцать слепым зрением облагороженную человеческим искусством красоту природы, красоту журчащей жизни.

Дуновение ветра принесло с собой блески голубого света. Один из таких мерцающих огоньков коснулся кожи принца и резко обжег её холодом, как укол ледяной иглы. Уин ругнулся и пошёл дальше, вышел на террасу, расположенную на отвесной стене гранитных блоков с нисходящей влево лестницей. Впереди за периллами, шестью ярусами ниже, своими дорожками и каналами, всё так же продолжался сад. Только там, внизу, витали клубы мерцающих блеск голубого пепла, и всё, что когда-то росло, пило и цвело, сейчас медленно, но неумолимо тлело, развеивалось по воздуху синеющим прахом.

Принц спустился по ступеням, в ногах ощущалась непривычная слабость ― последствие минувшего ритуала. Воздух здесь стал резко прохладней, хаотично плавающие огни проникали сквозь плотную ткань одежды, заседали под кожей и казалось, множились внутри ледяной крупой, жадно заглатывая тепло тела.

Где-то поблизости, пробивших сквозь шум листвы и журчание воды, заслышались звуки боя: лязг железа, удары доспех о каменную твердь, вопли атакующих, стоны раненных. А ещё какой-то странный треск, не похожий ни на что, чтобы раньше довелось слышать принцу. Этот треск походил на скрежет миллионов ржавых шестеренок, перемалывающих кости, на звук воды, разлитой по раскаленному железу. Треск, что подобен молитве злого мертвеца ― той, которая написана навсегда отнять, убить покой.

Человек в кованной броне вышел из-под сени густо стоящих яблонь, он хромал на левую ногу, правой рукой волочил по земле меч, другая была перебита и обвисла вместе с примотанным к ней щитом. Его сломанная челюсть перекосилась на бок и не позволяла закрыть рот. И этот человек горел. Горел голубым огнем. Не весь целиком, но большей частью истлевающего в синий прах тела.

Уин обнажил именной клинок черной дватарианской стали и приготовился нанести удар. Принц допускал вероятность того, что человек перед ним не ищет поединка, но нуждается и хочет попросить помощи. Вот только чего Уин не мог допустить, так это того, что он способен эту помощь оказать, снедаемому холодным пламенем человеку, чей лик уже обезображен до глубокого уродства. Если бы не проклятый огонь, принц непременно спросил бы: «Кто ты?» ― спросил бы прежде, чем занести руку для удара. Но сейчас был не тот случай.

Он ударил. Изувеченный человек с неожиданной быстротой попытался парировать клинок в клинок, но его меч раскололся и отлетел в сторону. Вторым махом Уин снес ему голову с плеч. Разрубленная шея разлетелась щепками отвердевшей плоти, струя обесцвеченной крови, выплеснувшаяся фонтаном из аорты, вспыхнула голубым огнем, повисла в воздухе взвесью играющих искр и крупицами пепла.

– Да избежит твоя душа языков загробного пламени, и да не станет вместилищем неупокоенного зла ― ни сегодня, ни во веке веков, ни в целой вечности. Упокойся с миром, воин, чьего имени я не знал.

Уин сорвал желтый тюльпан и бросил в костер разгорающихся всё сильнее останков сраженного дватарианской сталью человека. Прислушался к окружению: звуки боя подступали ближе, становились ожесточеннее, свирепее. ― Только вперед, сквозь ратный гон и стали звонкий стон, ― подбодрил он себя и двинулся вдоль широкого канала с обнаженным клинком.

Впереди груши и яблони, клены и вишни. Дорожка белого камня уводит в сторону от водного канала. Где-то рядом слышаться глухие удары булав, молотящие об животную плоть; жвакают чьи-то челюсти, впиваются в мясо, грызут кости. Прямо здесь, рядом с ним в приваленных кустах у арочного мостика жилистый вурдалак с громадными ручищами разделывает когтями изодранного до потрохов солдата в порванной кольчуге, и они горят. Горят голубым огнем изнутри. Солдат из последних сил пытается сопротивляться, но он уже обречен. Они оба обречены: и человек и падальщик.

Уин ускоряется, переходит на бег. Выход. Ему нужно найти выход, прежде чем холодный огонь займется и его плотью. Он чувствует ледяную крупу под кожей, как она расползается внутри, как притупляет его чувства, онемевает мышцы.

Принц бежит. Звон стали становиться громче, интенсивнее. Впереди на два часа две группы латников: с щитами и копьями супротив тех, что держат топоры с мечами. Первых больше. Копейщики теснят, насаживают на пики мечников, но все они горят. Все уже мертвы, просто ещё не знают об этом. Кто-то замечает его, окрикивает воплем, лишенным чего бы то ни было человеческого ― это уже не голос, это треск жадного до дров пожара.

Принц оглядывается: слева обрыв. По нему вертикально вниз уходит ряд балкончиков, а вдоль них из скалистой породы растут ивы с пушистыми кронами. Четверо копейщиков бегут на него. Он тормозит у пропасти вниз, ― «Всего метров десять, не разобьюсь. Ветки должны замедлить падение», ― так он думает. Обреченные приближаются, принц спрыгивает. Ветви трещат под ним, ломаются и царапают кожу, рвут тряпичную рубаху. Он падает на твердую гладь узкой дорожки, а вслед за ним прямо по его спине ударяются несколько тяжеленьких веток.

Путь, на котором он оказался по обе стороны обрывается в непроглядную черноту, а ограждений на этой извилистой дорожке нет ― только горящие бледно-зеленым огнем кристаллы-светильники, воткнутые частоколом по всей длине подземного хода. Дорога приводит к стене крепости: сплошное полотно отполированных гранитных кирпичей замыкает арку пещеры. С права налево по потолку в бледном свете зеленых огней Уин видит застывший темными волнами океан доломитовой породы: как если волнующиеся море оледенеет одним мгновением в своих плавных и острых очертаниях. Звон стальных поножей раздаётся в далеке по другую сторону узкой тропы, близится к нему. Вверху слева под самым потолком в стене видится маленьким зазор, хорошо скрытый тенью. Уин вскарабкивается на стену, ползет к мелкой выбоине. Из далекой тьмы вышагивают, построившиеся в одиночный ряд горящие, закованные в блестящее железо обреченные. Что они здесь делают? Как и Уин ищут выход? Или ищут того, кого можно заколоть в последние часы жизни? Их омертвевшие, расчеловеченные голоса не способны дать ответ. Они замечают принца, окрикивают его хором мертвецких воплей, зовут вместе с собой ― в могилу. Кто-то бросает копье, то бьется о гранит, высекая искру в половине метра от головы Уина. Принц продолжает лезть, достигает лаза под потолком и выбирается за стену подземной крепости, ступает на широкий парапет. Под ним пять этажей кирпичной постройки, он идет вперед, перемахивает через ограждение на смотровую башню, входит внутрь.

Здесь лестница вниз, по ней выход в коридор, освещенный подсвечниками и масляными фонарями. Дальше развилка. Уин идет прямо, выходит в большой холл, видит стены с тематическими фресками. На них разного рода казни: сожжение под аккомпанемент машущей кулаками вверх толпы; расчленение осужденных топорами палачей, облаченных в звериные маски, беспристрастных судил; погребение заживо в водянистых ямах из грязи и обглоданных останков.

Так должно быть выглядит внутреннее убранство тюрем Вензен-Шторма. Тюрем для тех, кто обвинен в связях с демоническими силами, демоническими сущностями. Убранство таких тюрем, о которых Уину рассказывали учителя, наставлявшие его использовать благодать Харалькорра в правильных целях. Целях далеких от эманаций мира демонов.

Но на раздумья времени нет. Ледяная крупа под кожей принца начинает тлеть. Он чувствуют это. Пол под ногами сотрясается от тяжелой поступи, ― «Какого беса?!» ― задается тревожным вопросом принц. Ответ не заставляет себя ждать: бугай-громила показывается в одном из четырех проемов холла. Гигант в полтора мужского роста с толстой задубевшей кожей, в которую уже вросла колючая проволока; кисти его рук были обрублены: из правого раздвоенного предплечья росла механическая клешня, а из левого торчал изогнутый в виде молнии заточенный стальной прут. К плечам толстыми кольцами были прибиты длинные цепи. Глаза бугая светились в узких прорубях ржавого шлема, также, как и глаза двух волков, показавшихся из-за его спины. Они были привязаны к нему стальными поводками, а вместо выдранных зубов в их челюстях бликовали отполированным железом капканы. С щербатой кожи гиганта маленькими блесками отшелушивались крупицы пепла, в то время как серебряная шерсть волков была объята костром голубого пламени. Триединый лик смерти смотрел на Уина шестью огненными точками, предвещая последнюю дуэль.

Опережая мысль, ноги принца бросились прочь: драться с этим исполином означало использовать силу благодати Харалькора, а делать этого Уин сейчас не хотел и на то была веская причина: если Стикпальм Фрии был светом, воплощающим волю огнем и железом, то дар Уина был пламенем, пережигающим время жизни в светоч первородного огня и черную сталь. Воспользоваться им ― значило исчерпывать воду из колодца своей жизни двух-пудовыми ведрами; переплавлять жилы и кости в твердый металл, рискуя превысить свой предел и безвозвратно обернуться изваянием цвета бронзы. Поэтому принц побежал. Побежал наутек так быстро, как никогда раньше. Путь бегства провел его пустыми коридорами, многоступенчатыми подъёмами и спусками к широкой винтовой лестнице, восходящей по башне красного кирпича.

Волчий вой, что сродни замогильным стенаниям, и грохот тяжелой поступи бугая наступали Уину на пятки. Поэтому он не смотря на подступающие изнеможение сайгаком запрыгал по ступенькам, стремительно поднимаясь вверх. Как вдруг на его пути оказались двое стражников, такие же обреченные огнем, как и те люди, которых он встречал здесь прежде. Вооруженные палицами, они не успели и замахнуться, как принц пронырнул под тем, что спускался справа и резким уколом со спины пробил ему кирасу насквозь через позвоночник, толчком ноги высвободил меч и заодно прибил умерщвленным телом второго стражника к стене. Тот устоял, но не успел отразить клинок, что пролетел через его шею, широким махом оклесфеймец обезглавил третьего безымянного врага. Голова в шлеме со звоном покатилась вниз по ступеням, а Уин осознал, что сейчас выбьется из сил: он прервал темп, остановился из-за схватки и теперь усталость догонит его и заставит испить её сполна. Сердце принца тяжело застучало, взбешенные легкие пытались разорвать грудную клетку, а ледяная крупа под его кожей затлела с двухкратной силой. Лестница затряслась, триединый лик смерти достиг подножия башни и теперь поднимался вслед за принцем, казалось, неумолимо, неотвратимо. Каждый шаг бугая вторил тяжелым вдохам принца, словно говорил ему ― не успеешь отдышаться, не успеешь убежать.

Уин собирает последние силы и движется вверх, винтовая лестница выводит на крепостную стену, бойницы отбрасывают тени, где-то вдалеке сияет подобное Луне светило. Принц находит это неестественным, ведь он сейчас под землей, высоко над его головой довлеет твердая порода. Пусть он и находится внутри Звезды Девяти Законов, за окнами которой неизменно горит свет великого солнца. Но ещё никто не говорил ему, что здесь видели Луну. Но сейчас это не важно. Значение имеет только путь к спасению ― бегство. Сколь бы грозным не был его преследователь ― он медлителен, если Уин сможет перебороть собственную слабость, то бугаю никак не догнать его. С этой мыслью принц достигает середины стены и тут раздается звонкий щелчок ― это механическая клешня гиганта перекусывает стальной повод, что удерживал волка подле него. Загнанный ум принца понимает это слишком поздно и в момент, когда он оборачивается, огненный зверь с капканом вместо зубов впивается ему в ногу, опрокидывает и протаскивает вперед. Волчий трепок впечатывается в память рвущей болью, меч выпадает из руки принца. Зверь яростно мотает головой, волоча принца из стороны в сторону, сжимает и разжимает челюсти в попытке перекусить ему ногу. Уин тянется к поясу за кинжалом, в ответ волк извилистой молнией кидается раскрытой пастью на горло принца, тот рефлекторно подставляет под укус правую руку. Глас рассудка в голове Уина вновь уступает агонии жара, инстинктивно он использует силу благодати Харалькора: кожа под рукавом вспыхивает, по локоть облачая защитную руку в черную сталь, но его технике ещё не достает навыка, и броня оказывается мягкой, незакаленной. Капкан проминает наколдованный доспех, но теперь принцу хватает времени достать кинжал и всадить его в волчью шею: острие с легкостью рассекает плоть, пронзает артерию, выпуская наружу струйку обесцвеченной крови одним мгновением, занимающуюся на воздухе тем же голубым огнем что и серебряная шкура волка. Принц наносит ещё три тычка в глотку зверя и тот обмякает, разжимает капкан и пытается отползти назад. Уин встает на ноги и размашистым ударом стального кулака, как молотом, бьёт по черепу волка, пробивает его.

Зверь мертв, а он жив и всё ещё стоит на ногах. Левая нога прокушена и сильно болит, ― Трещина или перелом? ― говорит себе Уин, материализуя в качестве шины наголенник, соединенный с набедренником шарниром. Принц возвращается за оброненным клинком, поднимает его и видит через арочный проём башни, как громила с волком на плече переступает последнюю ступень, выходит под свет лунного светила. Свист натужного дыхания Уина чередуется с шагами гиганта, под тяжестью которых содрогается стена. Глаза принца встречаются с огнями в прорезях ржавого шлема: гнутым прутом гигант проскребывает по зубьям своей клешни и останавливается на месте, разводит руки в стороны, как бы давая оклесфеймцу шанс добровольно принять бой, ― «Нет», ― вспыхивает мысль в костре агонии Уина. Принц поворачивается спиной к врагу и ковыляет к концу стены, где та уходит внутрь скалы. Огни в прорезях ржавого шлема вспыхивают презрением. Бугай выжидает несколько секунд и ступает дальше, шагами что теперь тяжелее прежних. Принц проходит внутрь расщелины, кажется, его немощь уступает силе воле, он набирает скорость, чувствует прикосновение блаженной надежды, как упирается в непроглядный обрыв ― он в тупике, а за ним идет смерть. Остается только одно ― использовать пламя копья-скипетра и сжечь гиганта дотла. Но как не сгореть самому? Да и сил уже совсем не осталось, чтобы пытаться использовать ни опробованную технику, что пережигает жизненную силу в светоч первозданного пламени. ― «Может быть прыгнуть во тьму менее безрассудная идея, чем драться с этим исполином?» ― Уин замирает, глядя в черную бездну под ногами, ― «В час сомнения выбирай бой», ― говорит голос Асафура в его голове. ― «Пусть так», ― решает принц, но в этот момент за его спиной что-то отбрасывает тушу подступающего гиганта, припечатывает того к неровной стене доломитовой породы.

Вот тогда и раздался голос, что навечно останется в памяти принца.

– Уин.

Голос, что одним словом привнес в душу Уина больше любви и заботы, чем все бесчисленные речи, которыми прежде обращались к нему, ― волшебный, чарующей голос.

Высокая белоснежная фигура златовласой женщины ровняется с принцем, берет его за руку и ступает в пропасть, увлекает за собой. Но они не падают: тело принца будто подхватило незримое течение ласковых вод; жар в его голове одним мгновением уступает безмятежному покою, крупа под кожей перестает тлеть, бесследно растворяется ― уверен принц. Он оборачивается на бугая: тот поднимается несмотря на тяжелейшее столкновение со стеной, его волк ― переломан и лежит ничком. Гигант смотрит вслед удаляющейся по воздуху тройкелюдей. Да ― в правой руке женщина сжимает ладонь бессознательной Фрии Арде Мун. Принцесса Джерменсидейры спит беспробудным сном, незримая сила держит её над землей. Уин замечает колыхающиеся волосы цвета малахита, ― Не может быть. ― изумленно шепчет он.

Они летят, и непроглядная тьма под ними сменяется каменистой речушкой, над их головами проносятся пещерные сталактиты, облепленные светлячками.

– Кто вы? ― спрашивает Уин, но не получает ответа. Волшебный поток несущий его круто меняет направление, ускоряется и теперь картины окружения сливаются в одно неразборчивое полотно серых тонов.

Покой, так внезапно окутавший душу принца, настойчиво клонит в сон, в долину прекрасных грез, лишенных мирских изъянов и словоблудия тщеславных песен. Веки тяжелеют, но вопрос, оставленный без ответа, не даёт юному воину придаться дреме.

Свет пронзают сумрак. Над детьми престолов и женщиной, что несет их простилается водная гладь озера, серебряные лучи струятся из его толщи. Женщина крепче сжимает ладонь принца и устремляется в сторону неба. Они пробивают воду, но он не чувствует удара, и его одежда не намокает, будто между ним и водой есть барьер. Они восходят к источнику света. Это длится долго, и в какой-то момент принцу кажется, что он навсегда останется здесь, в водовороте слепящих бликов и отсветах далеких небес. А ещё он понимает, что совсем забыл про дыхание, но его это не тревожит, кажется, сейчас вообще нет того, что могло бы его побеспокоить.

Они вылетают из воды, вздымаются к облакам в свете полумесяца и вновь набирают скорость, нежный поток несет их над зелеными равнинами и холмами, широкими реками и тонкими ручейками; через степи и горы, леса и луга. Стаи птиц бывают им как попутчиками, так и встречными незнакомцами.

Тысячи верст остаются позади, а полумесяц не меняет места на небосводе, никак не уступает утренней заре. И как бы Уин не старался, не может разобрать знакомых мест, ни тех, что видел сам, ни тех о которых читал. ― Где мы? ― спрашивает он, но волшебный, чарующий голосвсе так же молчит.

Очертания города возникают на горизонте, женщина снижается к земле, проходят мгновения, и они уже мчаться по его улицам. Дома растут, на глазах меняя фактуры своих фасадов: множатся этажами, окнами, обрамляют стены пилястрами, разживаются балюстрадами ― они как люди, меняют свои одежды. Вместе с домами растет и сам город: иглы и часовни тянуться выше, вынуждают проулки тонуть в своих тенях; особняки и поместья принимают вид дворцов; на дорогах и проспектах возникают колоннады, соединяющиеся на перекрестках с аркадами, держащими на своих крышах висячие сады.

Диона вспыхивает в небе, её лучи окрашивают переулки в красные тона. В свете её багрового зарева Уин замечает снующие туда-сюда тени ― это люди, что возникают из ниоткуда и пропадают в никуда: горожане и купцы, солдаты и ремесленники. Но сейчас ничто не может нарушить покой принца ― никакие тайны, никакие тени.

Даже когда свет полумесяца уступает место глубокой тьме и город тонет в кровавом мраке под слабым амарантом Дионы, принц не ощущает ничего. Это просто кровь и тьма ― ничего больше. До него не доносится: ни тлен из лишенных тепла и света домов, ни вонь с загнивающих помоек, ни вой оборотней, ни звуки трапезы падальщиков, ни молитвы выживших. Проклятия умерщвленных, что пропитали каждый глоток воздуха в злосчастном городе ― и те не могут достучаться до принца.

Через изветшалые ворота потокзаносит их во двор старого замка, проводит через покрытую плесенью оранжерею и заносит в иссохший ступенчатый колодец. Здесь целое подземное царство со своей архитектурой. И снова всё меняется прямо перед глазами Уина: барельефы белой глины с композициями природы и фауны сменяются на катакомбы красного кирпича, что купаются в багровом тумане. В каждом закутке этих развалин таится что-то. Что-то голодное, что-то злобное. Готовое из страха или непреодолимого инстинкта броситься на чужака, обнажив все свои когти и зубы. Но это не волнует принца, ведь сейчас всё это просто забившееся по углам зверье, жалко стонущее себе под брюхо, что укрывается в красной дымке среди убогих развалин старого склепа.

«Куда она несет нас?» ― спрашивает себя Уин, из последних сил отгоняя от себя настойчиво напирающий сон.

Красный туман рассеивается, катакомбы с осколками базальтовых идолов сменяются на привычные коридоры Звезды Девяти Законов расписанные серебром и золотом. И вместе с ними возвращается полупрозрачная синева ледяного света, в которой витают блески голубого пепла. Только теперь они не обжигают кожу принца, а проходят мимо, подобно тому, как вода обтекает тело.

И наконец Уин различает знакомые пути волшебного лабиринта, проложенные веревками и цепями, ― значит, они уже близки к преддверию Звезды, близки к выходу. Женщина поднимает Уина и Фрию выше над землей, пол под ними усыпан истлевающими в синий прах телами.

Мысль, что среди них есть и его с Фрией люди, вырывает покой из души принца. Он все так же не чувствует боли от ноги, покусанной капканом, но трезвость рассудка возвращается к нему с каждым мгновением. А потом потокускоряется так сильно, что Уин уже не может ничего разглядеть. Пока они не достигают круглого зала, что приветствует каждого дошедшего до Звезды Девяти Законов. Поток незримой силыраспахивает перед ними массивные двери и выносит из поднебесного лабиринта в заснеженную ночь, купающуюся в лучах полной луны; сквозь метель женщина несет их по арочному мосту, у опор которого шумит вода, разливаясь пеной об острые скалы.

Уин по-прежнему ничего не чувствовал: ни холода снежных хлопьев, ни прикосновения ветра, пока они не оставили мост в десятках верст позади и не оказались в вихре кружащего снега посреди хрустальной пустоши.

Женщина остановилась, ступила на землю и опустила на неё принца, выпустила его ладонь из своей руки и тогда одним мгновением он почувствовал: холод ночной метели, боль в прикушенной ноге, тяжесть в груди и слабость в руках; услышал вой безудержного ветра, а потом… волшебный, чарующий голос.

– Людей, с которыми ты пришёл сюда, Уин, больше нет. ― Уин повернулся к женщине, теперь он наконец то мог её рассмотреть: она была молода и безупречна в своей лучезарной красоте; только её глаза были скрыты под опущенными веками. Одетая в легкое белое платье, женщина будто светилась изнутри. Принц счел её наваждением, ибо не мог поверить, что в мире есть место чему-то настолько совершенному. Она сделала легкое движение правой рукой, в которой держала ладонь Фрии и незримая сила положила колыхающуюся над землей принцессу в руки златовласой женщины, ― Никогда не возвращайтесь на Айзенфорт. ― сказала она, передавая спящую Фрию на руки Уина. Затем, босой ногой сделала шаг назад, потом второй и скрылась в волнах порывистой метели.

В последний миг принцу показалось, что её исчезающий лик багровеет кровью. Прошло некоторое время, прежде чем Уин осознал случившиеся, и если бы кто-то в тот момент смог посмотреть на него со стороны, то непременно бы принял тринадцатилетнего парнишку, что держит на своих руках девушку с зелеными волосами за недвижимый монумент, возведенный посреди хрустальной пустоши.

Глава 4 Двое посреди хрустальной пустоши

Фрия не просыпалась. Прошло больше четырех часов с того момента как неизвестная женщина оставила её с Уином в ночи заколдованного острова. Уин нес Фрию на юго-восток, в порт Исудрия. Не то чтобы он так решил после долгих раздумий, просто больше на Айзенфорте было некуда идти. За единственным исключением весь Айзенфорт был окружен кольями подводных скал; большая часть берега отвесными стенами хрусталя возвышалась десятками метров над уровнем моря. Безумные шторма и беспроглядные туманы, что обещали отправить на дно корабль всякого неосторожного капитана, крутились вокруг Айзенфорта круглый год.

― Как же холодно. ― едва различимо прошептал Уин, в его душе теплилась надежда что принцесса услышит его слова. Услышит и проснется, достанет Стикпальм и зажжет спасительный огонь. Но она не просыпалась. Её лицо оставалось мертвецки неизменным в своей безмятежной дреме: ни счастливым и ни грустным, но отстраненным, безучастным.

Под сапогами хрустели снег и хрустальная крошка, вьюга выла и норовила сшибить принца с ног. Из-за толщи снежных хлопьев редкими лучами пробивался лунный свет. Уин дрожал всем телом, до Исудрии было пять дней пути и сейчас это казалось непреодолимо долгим. Этой ночью Уин первый раз в жизни подумал о том, что умрет от холода. Синими губами он еле-слышно запел:

И вьюгам нас с тобою не сломить,

мы превозмогли шторма и океаны.

Пусть долог путь в холодной пустоши ночей,

в наших очах не померкнет пламя.

Мы шли сюда единственной дорогой,

тропой, под бременем извечной мерзлоты

и только тьма теперь довлеет перед нами.

Наш путь лежал за тем,

что можно обрести один лишь только раз,

осколок света, что твою память ещё всё бередит.

Уин остановился, встал на колени, положил Фрию на землю и начал аккуратно её потрясывать, продолжая слабо петь:

Мы прошли с тобой тропой ― темнейшей из возможных.

Нам есть теперь с тобой, что вспомнить, что сказать.

И остается нам ещё одно…

Последнее, большое.

Вернуться в мир, разбитый злом о беды скверной доли,

и с доблестью друзей живых и мертвых ныне…

Принц зашелся в приступе кашля. И не мог остановиться. В какой-то момент он подумал, что сейчас умрет, темная пелена опустилась на его взор, одна за другой разные мысли поплыли в его голове, события, никак не связанные между собой, однако все они по-своему были важны для него. А потом кашель резко затих и Уин начал опускать веки. Ещё никогда прежде сон не обещал ему быть таким блаженным, таким сладким. Непреодолимое желание увлекало принца в непроглядную бездну, во тьме которой никакие беды уже не смогут его достать, оставалось только отпустить последние чаяния и раствориться в забвении.

Но случилось то, что принято называть чудом: нежная девичья ладонь коснулась его щеки, блеск изумрудных глаз Фрии озарил его тускнеющие лицо. Твердым голосом она продолжила песню:

Обещанный нам мир, что сломан и разбит

из обломков,

воедино, заново собрать.

― Фэй. ― выдохнул Уин и крепко обнял Фрию. ― Очень холодно.

― Уин, мне не… у тебя губы синие… Почему мы…

Голос Фрии резко изменился, стал слабым, неуверенным, а лицо совсем обескровленным, мертвецки белым. Уин поднял её с земли, но сама она не смогла устоять на ногах, которые подкосились, едва его руки ослабели поддержку.

― У меня онемели ноги, ― отстраненным голосом сказала Фрия, повиснув на шее принца; в её памяти стали возникать картины недавних событий. Странных, пугающий событий.

― Фэй, твой Стикпальм. Сможешь огонь зажечь? ― Уин старался говорить как можно громче, но из его уст доносился лишь слабый шепот.

― Да, конечно, смогу. ― безразличным голосом отозвалась принцесса. И это по-настоящему испугало принца.

Фрия взяла артефакт, сосредоточилась, но ничего не произошло. Свет не полился из деревянной рукояти.

― Не спеши, Фэй. Время есть, ― Уин старался говорить уверенно, но язык его предавал. ― Вспомни как ты делала это множество раз, без всякой причины. Это ведь всегда было так просто, воплотить огонь, перенести его из сердца в мир…

― Чтобы, когда придется ― спалить врагов и обогреть друзей? ― всё таким же холодным, мертвым ко всему голосом отозвалась Фрия.

Не в силах больше стоять на ногах, Уин опустился на колени, плечо Фрии уперлось ему в грудь. Он поднес губы к её уху и едва различимо зашептал:

― Да. Сейчас тебе нужно согреть… себя и меня… спаси нас, иначе Файера останется без сестры, а Оклесфейм не избавится от гнета Тийзелунда.

― Я не слышу тебя Уин… Да и не чувствую уже ничего… Вообще ничего. Это все какой-то глупый сон. Пора бы уже проснуться, ― Фрия опустила веки. ― Поскорее бы Файеру увидеть. Помню, как гуляла с ней последний раз по тропе Оранжевого Восхода. Ей так понравились мои бабочки из света и воды, ― «Теплеет» подумал Уин о голосе Фрии. Голос принцессы и вправду теплел. ― Она до последних сил гоняла их по стебелькам, даже поймала одну, зажала в ладошки и запрыгала по камням, так бы и допрыгала до самой Поднебесной Кузницы, но увидела ту женщину… несчастную одноногую. Фай с ней едва глазами встретилась, как тут же выпустила бабочку из рук и бросилась ко мне. Так крепко прижалась, я и не думала, что она такая сильная, ― Уин посмотрел на руку Фрии, держащую Стикпальм, и увидел, как из его сердцевины пополз слабый свет, бесформенный, клубящийся, едва теплый. ― Правда та женщина так долго и пристально на нас пялилась, будто на ― приведений, что мне и самой стало не по себе. Такая молодая, но… будто умытая горем. Впрочем, так оно наверно и есть. Её сопровождали пять чужеземцев. По их приезду был организован прием в золотом дворце. Сам Астрит Эристро на нем был. Значит важной она была птицей. Может Фай с ней ещё виделась после моего отплытия, но навряд ли. Уж об этом она бы мне точно написала… Представляю её, то, как она удивиться, когда увидит каких красивых птиц из жидкого стекла с радужными переливами я научилась колдовать.

― Ты ей покажешь, Фэй. Совсем скоро покажешь. ― лицо Фрии чуть улыбнулось. Уин стал свидетелем того, как из клубов оранжевого света родились огненные птички и бабочки: они закружились вокруг принца и принцессы двумя перекрестными, восходящими к ночному небу спиралями, съедая холод ветра и растапливая витающий снег.

Уин почувствовал тепло. Теперь он наконец-то мог отдаться силам, которые так старательно тянули его в сон.

***

Утро было ярким. Фрия первой проснулась от слепящих лучей зари и очень удивилась при лицезрении собственного волшебства: огненные стайки все ещё кружились вокруг, образовав конусообразный купол. Рука Фрии будто приросла к Стикпальму, принцесса не могла разжать задеревеневшие на рукояти пальцы. Она ткнула Уина Стикпальмол в бок, принц не отозвался, потом ещё раз и ещё…

― Свет, ― с благоговением протянул Уин и тут же почувствовал, как ему в ребра упирается предмет резного дерева, ― Сказать по правде я уже и не чаял встретить новый день.

Фрия не сразу поняла, что Уин проснулся, но успела остановить руку, прежде чем Стикпальм снова бы вонзился в его ребра:

― Я понимаю, Уин. Я тоже не думала, что проснусь. И я не помню, как мы здесь оказались.

― Что последнее ты помнишь?

― Я была одна в зале залитым светом красного золота. Голоса… мертвецкие голоса заговорили, нет, скорее затрещали повсюду. Мне было больно их слышать. В уши будто втирали битое стекло, я пыталась убежать от них, но было холодно, всюду витал голубой пепел. В бессилие я начала падать, но какая-то женщина окликнула меня, её голос был живым, даже… согревающим. Она взяла меня на руки и понесла. Мне становилось лучше, но что-то преградило нам путь… Дальше был только холод, режущий глаза свет, и всеобъемлющая белая пустота.

― А, что привело тебя в тот красный зал? Как ты осталась одна, помнишь?

― Нет. Все шло своим чередом. Точно помню, что последнюю ночь я спала в наружном лагере, а потом как-то оказалась внутри Звезды. Совсем одна. Теперь ты.

Уин перевалился на другой бок, его спина страшно затекла на твердой крошке хрусталя:

― Я очнулся в кромешной тьме после ритуала, звал слуг, но никто не отозвался. Вышел из покоев и понял, что оказался в неизвестной части лабиринта, забрел в сад, кишащий горящими людьми и… выродками вурдалаками. Ни на ком я не смог разглядеть знакомой геральдики. Всюду был голубой пепел. Амбал в ржавом шлеме загнал меня до края пропасти. Я не знал прыгать мне или биться, и то и другое обещало верную смерть, и тогда появилась та женщина, вместе с тобой, она взяла меня за руку, и мы полетели через пещеры, воду…

― Уин, люди не летают, особенно через воду.

Уин усмехнулся в ответ:

― Это мелочь в сравнении с тем, что я увидел дальше: город, растущий на глазах и призраки, возникшие под красным светом Дионы, руины подземных царств, путь в которые лежал через колодец и всё это было не на Айзенфорте. Та земля полнилась лесами и лугами, полноводными реками и озерами.

― Брось, это не могло быть взаправду. Три года назад я попала под наваждение, оно тоже показало мне зеленую землю и людей, правда только один из них горел, ― Фрия вздрогнула, а на её лице проступил холодный пот, ― Но не голубым огнем, а вполне обычным и весь этот кошмар мне привиделся по слухам, которые не должны были достигнуть моих ушей, однако, однажды я все же ускользнула из дворца…

― Если это все наваждение, тогда как мы оказались здесь, вне стен Звезды?

― Не знаю, Уин, может, три года назад ты не нашел меня, может я всё ещё блуждаю по лабиринту, как мертвая душа, застрявшая между мирами. А может, я так и не добралась до её стен… Может все это было лишь фантазией воспаленного ума, разбитого лихорадкой, которую навеял холодный воздух Айзенфорта.

Уин взял белую руку Фрии, намертво приросшую к Стикпальму, медленно начал разгибать её ледяные, обескровленные пальцы.

― Так и до гангрены недалеко, Фэй.

Фрия поморщилась, ― Очень больно. ― пожаловалась она.

― Надо размять, пока не омертвели, ― заботливо ответил Уин, нежно массируя ладонь Фрии.

― Был закат… за окном Звезды. Когда я осталась одна и голоса затрещали повсюду, тогда за окном Звезды извечный полдень сменился пламенеющим закатом красного золота.

Уин взял ладонь Фрии обеими руками, задумчиво опустил голову вниз. Принцесса успела насчитать четыре удара его разгоняющегося пульса и Уин заговорил:

― Сестры Элевельгейт огнем Гедораксии собирались сломать печать одних из непреступных врат. Много лет назад один из моих предков пламенем скипетра Харалькора внес решающий вклад во взлом Дразиадрийской гробницы. Знания, открывшиеся людям по другую сторону печати, позволили ученым империи создать вещество, способное гореть под водой. ― Уин прервался, протянул руку к волшебному куполу из кружащихся птичек, ухватил одну из них и вложил в белую ладонь Фрии, поймал благодарный луч с её лица, потом продолжил. ― От этого Оклесфэйм сильно выиграл в борьбе с Гнило-Живущим. Многие острова, реки и озера были отчищены от его порчи. Но увиденное вчера, говорит мне, что на этот раз за печатью таилось зло. Великое зло.

― Одно из проклятий богов?

― Одно из проявлений первозданного хаоса, сокрытого богами в своем безразмерном святилище. Так я думаю. Фэй, в Оклесфейме не разделяют суждений заговорщика Эристро о сущности богов.

― Я знаю, ты уже говорил мне об этом. ― Фрия попыталась встать и опершись на плечо Уина ей удалось это сделать. ― Моё волшебство не будет греть нас вечно, идём Уин, до Исудрии пять дней пути по ледяной пустыне, но вместе мы пройдем этот путь.

Уин смог подняться сам, Фрия заметила, что он старается перенести вес на одну ногу, ту которая без доспеха.

― Да. Вместе мы пройдем любую дорогу, какие бы преграды нас на ней не ожидали.

― Что у тебя с ногой?

― Огненный волк с капканом вместо зубов прикусил, я пробил ему череп ударом железного кулака.

― Пробил череп волшебного зверя одним ударом?

― Да.

― Такой удар достоин наследника Оклесфейма. Не изменяй себе и впредь. Тогда придет день, когда твой железный кулак пробьет гнилую голову выродка Тийзилунда.

Фрия повернула голову в сторону Звезды Девяти Законов:

― Не могу поверить, что людей, с которыми я провела три года, людей храбрых, мудрых и столь достойных… Я не могу поверить, что все они мертвы. Уин, может если мы вернемся, может быть тогда мы сможем найти выживших и…

― Нет, Фэй. Женщина, которая нас вывела, сказала, что людей, с которыми я пришёл сюда больше нет и ещё она сказала нам с тобой больше никогда не возвращаться на Айзенфорт.

― Прости, но что если она говорила только о твоих людях…

В то мгновение Фрия Арде Мун выглядела так, что Уин был уверен ― сейчас польются слёзы.

― Я сталкивался с теми, кого поразило то синие пламя, не в наших с тобой силах им помочь, нужно спастись самим. Сир Шавальтор был готов отдать за тебя жизнь, как, я уверен, и все остальные тоже. Не предавай их верную службу опрометчивым геройством.

Повисла короткая пауза, Фрия заглянула Уину глубоко в глаза: прошло три года, а принц Оклесфейма виделся ей все таким же, как и в день их первой встречи ― светлым и добрым. С горечью на устах она ответила:

―Да, ты прав.

***

Звезда Девяти Законов была окружена тремя горными кольцами. Чтобы добраться до неё, было необходимо сначала взобраться, а затем спуститься по каждому из них.

Первый день пути дался Фрии и Уину легко, ночь они провели в расщелинах третьего хрустального кольца на высоте три с половиной тысячи метров над уровнем моря. На утро второго дня «купол» Фрии оставался ярким и плотным. К полудню они преодолели спуск по зеркальному серпантину, вышли на плато между третьим и вторым хрустальными кольцами, здесь на высоте две тысячи метров воздух был теплее и гуще. Во время прохода по горным склонам принцесса Джерменсидейры почти не говорила с наследником Оклесфейма; только оказавшись на равнине она позволила себе заговорить о том, что её беспокоило:

― В Исудрии нас должен ожидать корабль. Если бы не это… зло, то сейчас я и моя свита готовились бы к отбытию на материк.

― На благословление Файеры?

― Да, под сенью Цетры, в ночь «Все Осветляющего Цветения» при светоче двух лун вторая дочь Арде Муна обретет дар великого Спасителя Фэл Астрит Эристро и станет тринадцатой Чудотворницей Джерменсидейры. ― Фрия не заметила с каким воодушевлением произнесла эти слова.

― Я буду рад увидеть это своими глазами.

― А я буду рада, если вблизи Исудрии меня не поджидают убийцы, как при моем прибытии на этот злосчастный остров.

― Сир Шавальтор рассказывал мне, как разделал прославленных тиффирийских наемников.

― А как его зашивали после этого он тоже рассказал?

― Нет.

― Отчего то я верю, что он жив; верю, что ещё встречусь с ним.

― Пусть твоя надежда оправдается, ― сказал Уин и положил ладонь на плечо Фрии, повернул к ней голову, она посмотрела в ответ, их глаза встретились, глаза, полнящиеся печалью и скорбью, грустью и тоской, но вместе с тем ещё и надеждой, гордостью преодоления, ― и если вы и вправду встретитесь, пожалуйста, поблагодари его за меня.

― Поблагодарю, Уин, обязательно поблагодарю… А ты не думал кем может быть та загадочная женщина?

― Думал, но ничего кроме необоснованных догадок в голову не пришло.

― Вот и я не могу понять, если она такая могущественная, что даже способна летать, почему она бросила нас в ледяной пустоши, зачем спасать кого-то, а потом бросать умирать от холода?

― Она была прекрасна, Фэй, подобной красоты я и вообразить себе не мог, словно она не человек, а вожделенное наваждение.

― А глаза у неё зеленые, как изумруды? ― с толикой ехидства спросила Фрия.

― Не знаю, её веки всегда были опущены. Я не упомянул, но в последние секунды, что я видел её, взаправду это было или нет, её белый лик будто бы переменился, стал запятнан кровью.

― Запятнанный кровью лик… в этом есть что-то демоническое Уин. Не запятнаны ли теперь мы с тобой темными силами? ― с доброй иронией проворковала Фрия и рассмеялась. Принц был рад её доброму порыву. Однако смешки принцессы быстро стихли, уступив вою холодного ветра. К вечеру усталость и голод дали о себе знать, а спасительный «купол» заметно поредел. Настала глубокая ночь, когда Уин и Фрия добрались до подножия второго хрустального кольца.

― Заночуем в пещере.

― А я боялась, что захочешь возлечь на вершине, как подобает королям.

― Королям куда важней ― не делать глупостей. ― отрезал принц.

***

Утро было белым, очередной снежный ураган поприветствовал наследников вместо ласковых лучей зари. Восхождение по второму кольцу далось им тяжело, особенно Уину: травма ноги разболелась с новой силой. Но спуск оказался ещё тяжелее: принц дважды скатывался по камням, в попытке удержать его, Фрия оба раза съезжала следом, разживаясь новыми синяками и ссадинами.

Буран не утихал до самых сумерек. Безлунная ночь обвенчала небосвод, когда двое изнуренных брели посередине соленной равнины с «vvv» образным поперечным профилем. Некогда плотный купол света теперь скорее походил на рваное одеяло. Оценив, насколько развеялся их единственный источник тепла, Уин решил расспросить о Файере:

― Расскажи о сестре, о том, что в ней определит её судьбу.

― Её судьба ― есть её долг, как только она получит признание Цетры, её судьба станет неотличима от моей.

― Вершить чудеса огнем и железом в каждом уголке мира? Но, Фэй, я спросил не об этом.

Фрия помрачнела. Уин ожидал совсем не такой реакции на свой вопрос. Следующую минуту они прошли молча, затем Фрия остановилась, взяла принца за руки и потупив голову в землю начала:

― Уин, наследниц даров Иньярра с шести лет берут на охотничьи вылазки в горы Эристро. Я помню, как тяжело ей далась первая охота, помню, как она не могла заколоть зверя. До того, она всегда крепко спала, а после ей стали сниться кошмары. Ей было семь, когда я отправилась в паломничество к Звезде. Тогда я была уверена, что она переборет свои страхи… со временем. Но время шло, а она продолжала писать о терзающих её снах. ― Фрия замолчала, крепко сжала ладони Уина, а затем прильнула к нему, уперлась лбом в его грудь. ― Когда я ступила на землю Айзенфорта мне и самой стали сниться кошмары… скорее даже, один и тот же: в нем Файера всегда плачет, припавшая к корням в каком-то темном и страшном месте, окруженная обездвиженными монстрами, поросшими корой и мхом. И ещё я… ― Фрия запнулась и задрожала. Уин крепко обнял её. Он уже жалел о своём вопросе, но увидел, что принцесса хочет ему что-тосказать. Хочет, но не может. И у него была одна догадка ― о чем именно:

― Фэй, наваждение с горящим человеком, навеянное слухами, это его ты видела перед тем, как я нашел тебя тогда?

Фрия не ответила.

― Ты так и не рассказала мне, что тебя так сильно испугало. ― Уин почувствовал, как усилилась дрожь принцессы. ― Я хочу сказать, что сейчас самое время рассказать об этом.

― Нет, Уин. ― Фрия подняла голову, заглянула принцу глубоко в его темные глаза. ― Сейчас нам нужно найти подходящую ложбинку и хоть немного поспать.

― Твой «купол» исходит трещинами. Я думал, что мысли о сестре помогут тебе его залатать, но…

― Я боюсь, что больше её не увижу, ― перебила Фрия, ― боюсь, что меня не будет рядом, когда ей понадобиться помощь.

― Прости. Но даю тебе слово, Фэй, скоро ты увидишься с ней.

― Спасибо, ― горько улыбнулась принцесса, ― кажется, мне было нужно это услышать.

Той ночью ни одному из них не явились сны. Они проспали до полудня. Раскрыв глаза, изможденная Фрия решила, что очнулась от кошмара: небо было ясным и солнечным, стоял тихий, безветренный день. Пусть эта мысль не прожила и одной минуты, но она дала принцессе вспомнить какого это, быть в далеке от смерти. Уин ещё спал, облепленный лепестками света. Толчок Фрии прервал его дрему:

― Полдень, Уин. Ясный, солнечный день. Айзенфорт явил нам своё нисхождение, а может просто смеётся над нами.

― Айзенфорт не знает жалости. Так что да. Он смеется над нами.

Принц не ошибся. Не прошло и часа, как от тихого солнечного дня остались лишь воспоминания: ледяная вьюга обрушилась на долину. Снежные вихри были настолько плотными, что разглядеть что-то дальше вытянутой руки оказалось невозможным. Поэтому Уин и Фрия ничуть не удивились, когда уперлись в отвесную стену первого хрустального кольца:

― Мы сбились с тропы, ― глухо сказал принц.

― Понять бы ещё в какую сторону мы свернули. ― Тело Фрии просило упасть её прямо здесь: рухнуть и ждать пока их спасут. Принцесса, уже и сама не понимала почему она все ещё может идти, её ноги больше не казались ей тяжелыми, залитыми свинцом, как это было день назад. Нет. Теперь они будто истончились до едва различимых нитей, что несут на себе окаменевший торс с бессильно повисшими руками.

«Купол» Фрии перестал существовать. Порывы ледяного ветра развеяли почти все её волшебство. Осталось только пять небольших птичек: три сидели на ней, две кружились вокруг принца.

Но все же, Фрия ещё могла идти. Что-то в ней продолжало вести её. То, что было одновременно хрупким, как стекло, и прочным, как сталь. В отличии от неё Уин точно знал ― он будет идти до тех пор, пока Фрия остается жива. Даже если она рухнет без сил, он возьмет её на руки и будет нести, пока не донесет до Исудрии. Даже если он сам сойдет с ума; даже если беспощадный ветер Айзенфорта выстудит из него последнюю частичку души, он все равно будет идти, чтобы спасти её. В этом была правда, в которую он верил.

― Подождем здесь пока вьюга не развеется. ― предложил принц голосом, соответствующим его бледному, изнуренному виду.

― Нет. Если мы сейчас остановимся, я уже не смогу идти.

― Тогда я понесу тебя.

― На руках со мной тебе не взобраться на вершину. Ты сорвешься, а нет, так рухнешь без сил.

― Тогда надо решить в какую сторону идти.

Фрия медленно, с неохотой и глубоким презрением на лице к безжалостности стихии повернула голову влево:

― Пойдем налево.

― Хорошо. ― ответил принц с интонацией, ясно говорящей об отсутствии чего бы то ни было хорошего.

Фортуна соблаговолила их выбору ― они вышли к тропе восхождения.

― Уин. ― Едва различимо пискнула Фрия.

― Что, Фэй.

― Пообещай, если я не смогу идти, то ты оставишь меня и пойдешь… ― слова застряли где-то посередине пересохшего и воспаленного горла Фрии. Она дважды пыталась проглотить застрявший ком, что не пускал слова наружу и только на третий раз ей удалось это сделать. ― Пойдешь один, пожалуйста… пообещай мне.

Принц оледенел, превратился в камень, в истукана. Он смотрел в лицо Фрии широко раскрытыми глазами, не обращая никакого внимания на бьющей хлыстом ветер и на царапающие кожу ледяные крупинки. И после недолгого молчания, не дрогнув ни одной мышцей на лице ответил:

― Я обещаю.

Принц произнес это и «лед» сковавший его растаял.

― Спасибо, теперь я знаю какой ты, когда врешь. ― голос Фрии был таким, будто она выпила что-то нестерпимо горькое и сквозь это пыталась не заплакать от счастья.

Свое первое восхождение на внешнее хрустальное кольцо Айзенфорта Уин и Фрия помнили очень хорошо: для каждого из них тот подъём не был легким, но чувство эйфории, которое они ощутили, достигнув вершины хрустального гиганта с хребтами блестящих обелисков, забралось им в головы на многие месяцы. Но оказавшись на этой вершине во второй раз никто из них уже не смог испытать радости: обессиленные, разбитые, промерзшие до самой глубины своего естества, они больше походили на призраков, нашедших однажды здесь свою погибель.

― Спуск, ― Тихонечко прохрипел Уин. ― Мы совсем близко, Фэй.

Принц уже и сам не понимал, что говорит это, чтобы подбодрить дух Фрии. Только человек со стороны непременно решил бы, что подбадривать уже нечего.

Фрия не ответила, а Уин не стал задаваться вопросом услышала ли она его и просто молчит, или её слух потерялся где-то во время подъема.

Сами небеса бы не поведали, что за силы провели этих двоих по тропе вниз, но что несомненно точно можно было утверждать, так это то, что этим силам пришлось изрядно поднапрячься. Быть может, даже надорваться.

Как бы то ни было, но все три, до того казавшиеся непреодолимыми, горных гиганта оказались позади. А впереди простиралась безжизненная равнина, овеваемая влажным морским бризом.

Спустившись, двое даже не переглянулись, просто продолжили идти вперед, ни проронив ни звука. Левой рукой Фрия нашла ладонь Уина, взялась за неё, но не почувствовала никакого тепла, ладонь принца была такой же холодной, как и у неё самой. Правая рука принцессы держала Стикпальм из которого уже давно не лился свет. К вечеру погода успокоилась: с неба ровно и неспешно падали стройными рядами одинокие снежинки. И спустя несколько часов пути вдалеке завиднелись огни маяка Исудрии.

«Маяк, Фэй, мы почти пришли». ― хотел сказать Уин, но не смог, его рот полностью онемел.

Шаг за шагом, сокращался их путь, Уин даже ощутил, как в его груди что-то затеплилось, что-то очень напоминающие надежду. Но у Фрии был свой ответ на этот счет: принцесса упала на колени, не выпустив из своей руки ладонь Уина, а затем без памяти рухнула лицом прямо на хрустальное полотно равнины, принц Оклесфейма подался следом за ней, оказавшись на земле, его нос расположился аккурат малахитовой макушки Фрии. Уин сделал глубокий вдох, но не ощутил привычно исходящего от её волос аромата лиловой глицинии. Впрочем, его это не сильно расстроило, ведь не пропади его обоняние, все равно ― единственное чем сейчас могли пахнуть волосы Фрии так это солью Айзенфорта.

«Ну вот и все. Заночуем здесь, а утром пойдем дальше, до полудня окажемся в теплой бане Исудрии. Наконец набьем свои пустые животы горячей… а сейчас вообще что? День? Ночь? А Фрия?! Она ещё жива… или она… мертв… мер… МЕРТВА?!»

Скипетр Харалькорра ― могущественный артефакт, порожденный даром божества и искусством людского колдовства, нашедшей свое обрамление в лучшей работе мастера кузнеца и обретший покой в сердце человека, скованного печатями сестер Элевельгейт.

И в тот момент, когда Уин’Орл Йонфельтан вообразил себе бесславную кончину двенадцатой чудотворницы Джерменсидейры Фрии Арде Мун, им было принято решение прервать покой божественной реликвии: Уин поднялся на колени, его правая рука по-прежнему была переплетена пальцами с ладонью Фрии, принц поднял голову к вечернему небу, снежинки ласково ложились ему на лицо. Вокруг было тихо, словно остров замер в ожидании его ответа. Принц посмотрел на лежащую покойницей Фрию, затем перевел взгляд на маяк Исудрии, казавшийся ему сейчас издевательски близким.

И дал Айзенфорту свой ответ:

Слова заклятий, вышитые ртутными нитями на коже принца, руны, высеченные на его костях, иероглифы, связывающие слова заклятий воедино загорелись светом оранжевого пламени. Уин поднес левую руку к груди, к сердцу, что раскалялось все сильнее, высвобождая свет копья Харалькорра, собирающийся в руке Уина в скипетр черной дватарианской стали, вознесенный острием в полотно небес. Желание провалиться в сон, в беспамятный, беспробудный сон, желание с которым принц так долго и трудно боролся, каким-то мгновением сменилось агонией безумного жара.

Пламя закольцевало крестовину черного копья, а затем, разгоняясь все сильнее, взошло огненным смерчем под самые облака. Яркий свет горячим покровом обвалок принца и Фрию. Огненный вихрь распростерся над ледяной равниной, отразился пылающим заревом в радужках Уина. Несколько минут принц удерживал копье в сторону неба, пока не исчерпал запас последних сил, и не почувствовал нестерпимую боль в теле. Он выпустил копье, и своим раскаленным телом опустился рядом с принцессой. Через крепко переплетенные с Фрией пальцы, Уин почувствовал её тихий пульс, просунул свободную руку под её грудь и с хрустящим надрывом оторвал от студеной земли, перетащил на себя.

― Только не умирай!

С отчаянной горечью попросил он и эти слова вернулись к нему эхом.

***

Для завсегдатаев Исудрии тот вечер был исключительно ласков: шум беспокойного прибоя, перемежался с ленивыми порывами ветра, липкий снег неспешно ложился на треугольные кровли немногочисленных изб и домов, пускающих дым растопленных печей. Из то и дело растворяющихся дверей бани разносился терпкий запах еловой хвои.

Сэр Де’Энфин Глен, подданый Оклесфейма пятьдесят шестого года жизни, нес последний час дозора и уже предвкушал с каким наслаждением отправится на столь редкую, банную процедуру. Уголь ценился в Исудрии превыше золота. Аромат елового веника, донесшийся до старого рыцаря, ещё сильнее раззадорил его ожидание: совсем скоро он наконец-то отмоет от себя застывший, засаленный пот; прогреет легкие горячим воздухом, выпарит засевшую в них заразу.

Только об этом он и мог думать, ровно до того момента пока в западе от Исудрии в небе не возник огненный смерч, до того колоссальный и величественный, что не заворожиться тем, как он подобно веретену каждым оборотом перекраивает ткань горизонта в феерию пылающих огней, пожирающих ряды белых блеск и выдыхающих вереницы пара ― было чем то невозможным.

Исудрия «вскипела» все в ней зашевелилось, размеренный покой переменился встревоженным гомоном, который не поспешил затихать после того, как смерч бесследно рассеялся. Кто-то призывал готовится к «последней» битве. Другие быстро приписали сие явление на проделки погоды. Один сказал про проснувшийся вулкан. Но полвека назад сэр Де’Энфин Глен уже видел такой пылающий ураган: над ближайшими всхолмьями Отенфорруса с вершины церемониальной башни Харалькорра принц Дьюир’Орл Йонфельтан своею десницей вознес скипетр дватарианской стали вверх и небеса разверзлись под восходящим круговоротом пламени и железных искр. Тогда это ознаменовало начало великого очищающего похода Оклесфейма на земли тирана Тийзелунда Гнило-Живущего.

Но что это могло значить теперь? На зачарованном острове Айзенфорт.

«Быть может принц Уин’Орл Йонфельтан так знаменует своё преждевременное, триумфальное окончание паломничества к Звезде Девяти Законов? Нет. Здесь в Исудрии не перед кем так представляться», ― размышлял сэр Де’Энфин Глен, ― «Но этот вихрь, вне всякого сомнения ― его волеизъявление. Но что оно значит?»

Старый рыцарь донес до гарнизона свое убеждение и догадки. С вершины маяка в монокуляр дозорные не смогли разглядеть на равнине ничего примечательного. После недолгого совета сэр Де’Энфин Глен с ещё двумя оклесфеймцами отправился на разведку, и увидел то, чего никак не ожидал.

Глава 5. Проклятие Файеры

В Исудрии находился только один корабль ― Фортовая Фея и далеко не всем обитателям порта посчастливилось отплыть на нем вместе с Фрией и Уином. Бриг Джерменсидейры, забитый углем и провиантом, повстречался им в двух неделях пути от Айзенфорта. Капитан Аед Толл, посланный доставить Фрию Арде Мун на благословление Файеры, выслушал рассказ принцессы и не загорелся желанием продолжить путь к хрустальному острову за оставшимися там людьми.

Впрочем, право выбора ему никто предоставлять не стал, а его заверения в необходимости сопроводить судно с наследниками двух великих домов сочли безосновательными. Зато настояли облегчить бриг капитана Аед Толла на некоторое число бочек солонины и рыбы, а также других ценных припасов: хотя большая часть пути была уже пройдена, а вперед-лежащий маршрут не обещал никаких неприятных сюрпризов, все же, капризы ветра могли растянуть оставшуюся неделю плавания на две и даже три.

И к глубокому огорчению Фрии, сутки спустя Фортовая Фея попала в штиль. На вечерней заре, когда принцесса с тоской вглядывалась в расплавленное золото под заходящим диском солнца, Уин уловил вновь нахлынувшую на неё печаль:

― Фэй, мы успеем к благословлению Файеры. Ещё месяц впереди.

Принцесса не отвела взгляда от расплавляющегося по морскому зеркалу солнца:

― C первой ночи двух лун до самого затмения, все одиннадцать дней Файера проведет одна в башне Высокой Лазури. В ритуальных медитациях ей предстоит достичь единения души и разума, дабы получить от Цетры признание и дар Эристро… Поэтому у меня нет месяца. Корабль Аед Толла уже должен был находится в Исудрии, едва мы с тобой оказались там. Но он, как и мы, попал в безветрие. У меня чувство, что судьба противится нашей с ней встрече.

― Пусть даже так, и ты обнимешь её только после благословления, разве это так важно?

― За семь веков, я двенадцатая Чудотворница признанная Цетрой. Моему рождению предшествовали тринадцать наследниц благодати Иньярра. Две из них не получили признания Цетры… ― Фрия тяжело вздохнула, Уин молчал, ― Три века назад, в то поколение, как и сейчас, родились две дочери, наделенные даром первородного духа. С разницей в пять лет… Младшая не получила признание. Вместо того, чтобы отправится в путешествие вершить чудеса, она отправилась в башню Вечного Забвения, смирением искупать передавшийся ей грех малодушия Иньярра. Сегодня история уже не помнит её имени.

Лицо Уина помрачнело, даже лучи зари блекли, коснувшись его. Он продолжил молчать, превратившись во «внимание».

― Полтора века спустя, ещё одна носительница благодати не получила признания Цетры. Она тоже отправилась в башню… ― чем дольше Фрия говорила, тем длиннее становились паузы между её словами, ― Башня Высокой Лазури, как и башня Вечного Забвения, оплетены корнями Цетры. Цитадель Эристро далеко в горах, так же оплетена ими… Усыпальницы Чудотворниц ― тех, что совершили путешествие и смогли вернуться живыми, возведены посреди корней этого титанического древа. Каждая из Чудотворниц погребена вместе с даром Эристро.

― Стикпальмом.

― Да… Раньше, я никогда не задумывалась над этим. Пока не ступила на землю Айзенфорта.

― Где тебе стали являться кошмары, ― сочувственно закончил за неё Уин. Фрия ответила подтвердительным кивком.

― Я хочу поддержать её, быть рядом в канун явления Дионы.

Уин хотел сказать, что они успеют, что у неё будет время дать совет сестре; что Файера получит свой Стикпальм. Он очень хотел сказать, что всё будет хорошо… Но не сказал.

― Мои ноги до сих пор помнят каждый шаг, который я сделала, поднимаясь по лестнице сценического балкона. Прошло три года, а я вижу свет расцветающей в ночи Цетры так, будто это было только вчера: в подсвеченной зажегшимися соцветиями кроне размеренно кружились меж разноцветных листьев светлячки, бабочки, мелкие птички… от самых пестрых оттенков до самых серых. Это незабываемое зрелище, перед которым меркнут даже вспыхивающие на фоне огни праздничных фейерверков… Холодные перила, моя протянутая к Цетре рука, замершее сердце… Помню, как затихла толпа на трибунах церемониальной площади, когда ветвь Цетры потянулась ко мне, оплела мою раскрытую ладонь. Тогда я первый раз ощутила красоту волшебства, Уин. И очаровалась ей.

Фортовая Фея вышла из штиля через восемь дней. Когда корабль вошел в порт Шаральгахт, принцесса уже точно знала: она не успеет.

***

― Что это за птица-великан в небе?! ― Воскликнул Уин заприметив пернатое нечто кружащее над причалом.

― Это не птица, Уин. То, что ты сейчас видишь это индульгент Фэл Астрит Эристро. Посмотри на юг, видишь ещё одного? Он, кстати, летит к нам.

То, что Фрия назвала индульгентом Эристро стремительно приближалось с южной стороны залива к борту Фортовой Феи.

― Что это значит? Индульгент?

― Индульгенты Эристро это осужденные на смерть преступники. Те из них, кто предпочли смертной казни стать фамильярами колдуна, его подопытными и безвольными марионетками. Неужели ты никогда об этом не слышал?

― Слышал, но я никак не думал, что Эристро буквально превращает людей в чудовищ, да и поверить, что кто-нибудь добровольно согласиться стать вот этим, я всё ещё не могу. Скажи честно, ты ведь сейчас мне просто голову дуришь?

― А вы знатно прифигели, принц Уин’Орл, ― Усмехнулась Фрия, ей доставило изрядное удовольствие лицезреть изумление Уина, ― но посмотри сам, скелет этой птички тебе ничего не напоминает?

Действительно. Когда Уин рассмотрел кружащего над палубой индульгента, он явно различил в нем остатки антропоморфных черт: уплощенные и укороченные ноги, сросшиеся в хвост, раздутые грудные мышцы от которых отходили иссохшие до кожи и костей руки, обернутые в пернатые крылья. Но главным подтверждением слов Фрии была человеческая голова, деформированная, изуродованная, но все ещё бесконечно далекая от черепа птицы.

― И какую роль они исполняют в твоем королевстве? Зачем эти уродцы нужны Эристро?

― Они его «глаза и уши», «руки и крылья»; шпионы, которые никогда его не предадут. Их звериный нюх, движимый воспаленным умом, безустанно ищет врагов Эристро. Мало какой институт Джерменсидейры обходится без их надзора. Надо отметить, что не все они безмозглые как эта крикливая крыло-тварь. Многие из индульгентов сохраняют способность говорить членораздельно и не теряют людского облика.

― И много таких?

― Сколько их водится ведомо одному лишь Эристро. Но вряд ли их число растет, эти твари не живут долго, красная горячка регулярно сокращает их популяцию.

― Красная горячка?

― Да. Её ещё называют лихорадкой индульгентов: симптомы этой болезни проявляются за несколько дней до её однозначного исхода – неотвратимой смерти.

― Я слышал, что они впадают в безумие и рвут на части всех, кто оказывается рядом.

― Да. Так происходит, если никто вовремя не заметит первых проявлений болезни: изменение поведения ― эти черти становятся тише воды и ниже травы, а ещё как правило их глаза обильно заливаются кровью.

― А если заметят, их что, умерщвляют на месте?

― Нет, их изолируют, во время горячки индульгент, не способный добраться до кого-либо, рвет на куски сам себя. Такой исход называют вердиктом Эристро, этот термин служит напоминанием, что творец судеб не прощает преступникам грехи, а лишь отсрочивает их кару.

Внимание Уина переключили на себя матросы, ловко и быстро подготавливающие Фортовую Фею к швартовке:

― А людей, которым «посчастливилось» попасть под красную горячку индульгента, стало быть, обозначают термином ― «издержка Эристро»?

― Нет, Уин. Такого термина в Джерменсидейре нет.

***

Тронный зал Арде Муна тем вечером переливался голубыми волнами лунного света в глянце темно-синего кафеля. Вокруг колонн красного мрамора вились зеленые ветви с плодами вишневого янтаря.

Под сводами семнадцатиметрового потолка, на ковровой дорожке перед королем стояли лишь двое, остальные ждали по другую сторону врат. В повисшем безмолвии ветер играл с морским ансамблем роскошных штор, эта мелодия хорошо передавала тревогу, захватившую мысли властителя горной твердыни.

― «Долго ещё будет играть эта музыка?» ― задалась вопросом Фрия, пытаясь прочесть мысли отца, так глубоко потрясенного её с Уином рассказом.

Но не король стал тем, кто оборвал мелодию: Огреин Тогг прозванный «Палачом благородной крови» старший и главнейший индульгент «Спасителя» Фэл Астрит Эристро, личный телохранитель и «надзиратель» короля (надзирал он, собственно, за королем) ― громила в блестящем шлеме, под которым скрывалась черная мохнатая морда с белыми перьями вместо волос. На две головы выше самого короля, этот трёхрукий плод порока и черного колдовства всегда стоял по левую руку правителя, одетый в инкрустированный золотым узором зеленый шелковый плащ. Два тяжелых серебристых крыла росли из-за его плеч, они служили индульгенту не для полета, но как щиты, их оперение было пышным и жестким. Третья рука была двух-локтевой и очень длинной. Ей он держал массивную руническую алебарду, выкованную самим Астрит Эристро. И не было в королевском дворце никого, кто бы не испытывал перед этим демоном страха или презрения. Если в Джерменсидейре намечалась казнь кого-то из благородных, палачом всегда выступал Огреин Тогг. Этот индульгент Эристро был единственным долгожителем из прочих: вторая сотня лет подходила к концу, как он неустанно служил глазами, ушами и руками Эристро.

Кряжистой лапой демон выудил из складок одеяния золотой перстень с бесформенным изумрудом и поднес к клюву ворона, восседавшему на его плече. Птица схватила кольцо и взмыла в воздух, заобводила кругами исполинские колонны. Индульгент заговорил рваным звериным рыком:

― Спаситель явится нам. Явится раньше.

Речь демона сделала темное лицо короля ещё мрачнее. ― Выпустите ворона! ― повелел он и стража запустила в движение сложный механизм, что раскрывал слой за слоем стеклянные лепестки потолочного окна-луковицы, как бутон цветка. Черная птица устремилась в образовавшийся проход.

Восхитившись этим чудом инженерной мысли, Уин подумал: «Изобрести такое только чтобы выпустить птицу… Века взрастили тщеславие колдуна вместе с ростком гордыни…» ― голос короля прервал его думу:

― Принц Уин’Орл Йонфельтан, сын Зеин’Орла, наследник Оклесфейма, несущий благодать Харалькорра, тот чья десница направляет огонь дватарианского скипетра, ― король встал, спустился по ступеням тронного возвышения к принцу, который как оказалось доставал ему только до подбородка. ― ты дважды вывел мою дочь из капкана поднебесной тверди. Знай! Я никогда этого не забуду. Придет день, и ты явишься ко мне… И мой ответ будет ― да!

Уин понял, что король говорит ему о помощи в войне. О войне Оклесфейма с Тийзелундом Гнило-Живущим, длившейся уже более семи сотен лет. Но в разуме принца сейчас не было места ничему кроме загадок, порожденных голубым пламенем Звезды Девяти Законов. Это проклятье, казалось, сожжет весь мир, если выберется за пределы поднебесной твердыни: морские ветра разнесут блистающие синим крупицы праха обреченных, посеют в земли континентов семена неизлечимой порчи, и тогда все обратится пеплом: «Осознал ли король всю глубину угрожающего нам бедствия? Успеет ли он оповестить Властителей Мира о нём?»

Король вернулся на трон, рукой указал Фрии и принцу встать по правую руку подле него; они встали и почуяв запах индульгента ближе ― разом задались одним и тем же вопросом: «Как Арде терпит возле себя эту мохнатую, вонючую тварь?»

В зале снова прозвучал голос короля и стража отворила двери. Преисполненные любопытством и тревогой члены высшего совета вошли в приемные покои. Подробности об участи паломников на Айзенфорте сменило их тревоги настоящим страхом. С того вечера явление «Спасителя» в правящем кругу ждали как луч надежды. Только Фрия ожидала совсем иного ― ночь все-осветляющего цветения, ночь, когда она наконец-то увидит сестру.

Вопреки словам Огреин Тогга, Астрит Эристро не явился раньше. Он прибыл в Гарацеторру только в последний день двух лун. И велел не отягощать его обремененный многовековой мудростью ум далекими бедами Айзенфорта. До окончания праздника.

***

Церемониальная площадь под сенью Цетры ― место, где Чудотворницы получают дар Эристро. Место откуда они однажды отправятся в путь по тропе свершения чудес.

Уин знал, что Цетра ― большое многоствольное дерево, но не представлял себе насколько: перед ним предстало титаническое, достигшее почти двух сотен метров древо, высившиеся у подножия хребта, который держал на своих склонах три королевских дворца. Река Кайлотррия чьим истоком были северные ледники, разделяла церемониальную площадь на две части, как и всю остальную столицу. Мост из красного дерева, вырезанный барельефами, изображающими победу человека над чудовищными порождениями лесов, гор и болот, соединял берег Цетры с берегом башни Высокой Лазури. Прямо перед стволом Цетры располагалась сцена с маленькой башенкой высотой не больше семи метров, на её вершине был балкончик, его перила украшали корзинки цветов. Полотно площади было выстлано геометрическим орнаментом синих и белых плит мрамора и уставлено масляными фонарями; дорожки золотистого янтаря вели от полукруга сцены на возрастающие ряды трибун. Некоторые жители столицы могли довольствоваться видом на праздничную церемонию с крыш и окон своих домов, замыкающих площадь по обе стороны. Дома ближе стоящие к Цетре, были специально построены ниже, чем следующие за ними.

Уин стоял рядом с Фрией у самой сцены. Был поздний вечер, лунное затмение близилось: пылающая красным свечением Диона подплывала по океану звезд к бледной Луне. Королевский оркестр играл симфонию скрипки; трибуны площади стремительно заполнялись народом; в воздухе витал радостный гул толпы: кто-то оживленно рассказывал о прошлых цветениях Цетры впервые прибывшим гостям столицы, кто-то с нетерпением расспрашивал о чуде фейерверков, какие-то дети с улюлюканьем носились за волшебными бабочками, наколдованными Фрией, пытались поймать ускользающую магию в стеклянные баночки; были и те кого даже сейчас не отпускали собственные заботы, которые как им казалось, требовали немедленного обсуждения. Сама же принцесса стояла неподвижно, как камень ― настолько сильным было её волнение. Уин чувствовал это, в какой-то мере напряжение Фрии передалось и ему. Чем ближе Диона подступала к диску Луны, тем громче и плотнее становилась обстановка на церемониальной площади. Но когда пришло время затмения и багровые тени заволокли землю ― все резко стихло, даже оркестр перестал играть.

Сначала Уин услышал грохот одинокой железной поступи на деревянном мосту, потом разглядел высокий массивный силуэт ― Фэл Астрит Эристро шел над Кайлотррией. И какого же было удивление принца, что именно сейчас Фрия решила дернуть его ― Смотри, ― показала она в сторону реки, по течению которой одна за другой начали сплавляться маленькие лодочки с тройками игроков на флейтах. Едва Уин увидел это, как его слух расслышал в воздухе их музыку, прерываемую грохотом шагов Эристро, ― Однажды, прямо с этой площади, в ночь затмения, я взойду на одинокий парус и отчалю в мир ― вершить чудеса светом своей воли.

Уин украдкой посмотрел на лицо Фрии: её глаза будто засветились, как у кошки. От недавнего окаменения не осталось и следа, впрочем, принц уже начинал привыкать к мгновенным переменам в расположении её духа. А между тем шаги Эристро звучали все ближе. Когда колдун взошел на сцену, зеленый огонек в глазах Фрии потух.

В повисшем безмолвии говорило только течение реки и музыка флейт.

С раннего детства Уин слышал про колдуна, безразмерно властвующего над Джерменсидейрой: что он коварный заговорщик, погубивший двух благосклонных к людям богов, что он потерявший людской облик демон, не имеющий ни чести, ни совести, что истлевшие кости его давно заменены искусными протезами лучших мастеров мира. И представший перед ним громадный старик, укутанный в отливающую металлом зеленую мантию, ткань которой напоминала сшитую вместе листву ― своим видом вполне оправдывал эти слухи: тяжелая борода, казалось, росла натуральным серебром, извилины глубоких морщин на темном, земляном лице выглядели как корни древа; кисть руки с длиннющими пальцами, то ли одетая в латную перчатку, то ли просто железная сама по себе, держала тяжелый посох, сплав которого имитировал деревянный узор. Пустые стеклянные глаза колдуна водили по собравшимся. Эристро не спешил говорить, будто созерцал тишину толпы. Только когда соцветия Цетры разродились первым светом и барабанщики на противоположной стороне реки загремели ударами, знаменующими об раскрытии врат башни Высокой Лазури, Эристро начал речь, голосом сродни небесному грому:

В эту святую ночь, под светочем великой Цетры всем нам откроется истина ― достойна ли Файера, дочь великого короля Арде Муна и его благочестивой королевы Фэинтель Траэль Мун, получить собственный Стикпальм. Достанет ли ей людской силы королевского рода дабы превозмочь малодушие Иньярра, что, как проклятие течет по её венам. Её сестра, Фрия, ― колдун указал длинным пальцем на принцессу. ― Взойди ко мне. ― Фрия не ожидала такого поворота, но прошла на сцену, не подав вида, встала рядом с колдуном, её взгляд зацепился за лицо матери преисполненное гордостью и надеждой. Эристро положил громоздкую железную длань на плечо принцессы. ― Многие из вас помнят, с каким достоинством она прошла испытание крепости воли и духа; она доказала Цетре, мне и ещё докажет всему миру, что достойна зваться Чудотворницей. Клянусь процветанием Джерменсидейры ― весь мир запомнит на вечные века те чудеса, что сотворит своей железной волей Фрия Арде Мун. Сегодня она здесь, с нами, вопреки всем усилиям судьбы помешать ей вернуться из священного паломничества к Звезде Девяти Законов. Целых три года она, не щадя сил разгадывала посмертные тайны заговора богов на заклятом острове льда и холода, чтобы уберечь наш мир от уготованных проклятий первородных душ ― прародителей греха и порока.

Колдун поднял посох вверх и трибуны разразились овациями. Эскорт Файеры отбивал каблуками по мосту: десятки служителей Культа Цетры в темных одеждах, рыцари благороднейших родов в парадных латах несли свет желтых ламп; были в сопровождении принцессы и индульгенты Эристро, замотанные в собственные крылья.

Согласно обычаю, Файера должна была бросить в реку венок красных феовельников, с середины моста, не прерывая шествие. Если венок попадал в воду это обещало защиту от природных бедствий на многие годы, если же венок падал в одну из лодочек это сулило вечное счастье всем троим мастерам флейты.

В этот раз венок Файеры попал прямо на шею юного флейтиста.

Эскорт достиг сцены. Файера стояла в центре, окруженная двумя кольцами слуг, внешние замыкали индульгенты, пернатые чудища с прикрытыми черным шелком мордами расправили крылья, ощетинили перья. Эристро прошел к Файере, индульгенты упали лицом вниз перед своим хозяином, рыцари преклонили колено, жрецы согнулись в глубочайших поклонах. Принцесса застыла в реверансе. Колдун протянул ей свою громадную руку, провел до сценической башенки.

― Вера наших сердец в крепость твоей воли тверда и непоколебима, не подведи свой народ, Файера, не подведи меня и всю свою семью. ― Эти слова Эристро произнес обычным, человеческим голосом. Принцесса твердым шагом поднялась по глянцевым ступеням, Фрия не отрывала глаз от сестры.

Цетра расцветала ― лепестки соцветий сияли в сумерках ночи всё ярче, мерцающие огни светлячков, хаотично порхающие в сени, перемешались с блесками пыльцы.

Уин видел, как уверенно Файера взашла на балкон, как твердо она держала протянутую Цетре руку. Видел, как ветвь волшебного древа растет на глазах в сторону принцессы, как проскальзывает мимораскрытой девичьей ладони. Видел, как острый колблизился к застывшему сердцу наследницы. Видел, как в последний момент она отступила от неумолимой смерти.

Той ночьюУин’Орл Йонфельтан стал свидетелем проклятия Файеры Арде Мун:

Сияние соцветий Цетры обернулось смольной дымкой увядающей сени; воздух пропитался едкой горечью. Сквозь почерневшую крону великого древа сочились кровавые лучи Дионы. Индульгенты Эристро хором издали рвущий душу стон ― в мгновение праздник обернулся трауром.

Файера замерла, прижавшись спиной к перилам. Ветвь Цетры, только что тянувшаяся проколоть её сердце, рассыпалась угольной золой.

Людей на площади будто сковал лёд, никто не смел пошевелиться, стихла и музыка флейты, продрав глотки затихли и индульгенты.

Фрия не верила своим глазам: «Это просто сон, дурацкий сон. Очередной глупый кошмар», ― повторяла себе принцесса снова и снова. ― «Такого просто ведь не может быть. Только не с Фай. Только не с ней».

Молчал и Эристро. Он ждал пока прах увядшей листвы покроет все вокруг, коснется каждого. Его стеклянный взгляд бродил по кровавой темноте, водил по безликим очертаниям на трибунах, задержался на лицах королевской семьи, на наследнике Оклесфейма.

Вскоре Диона высвободила первые лучи Луны, и колдун заговорил:

― К безразмерной скорби каждого из нас, проклятая сила Иньярра оказалась сильнее воли принцессы Файеры. Все вы, стоящие предо мной ― мои дети. Я в равной степени люблю каждого из вас.

Уин хотел фыркнуть в ответ, но сдержался.

― Как ваш отец, как ваш владыка и покровитель я обязан оберегать вас от темных сил, ибо они легко могут сломать вашу волю и сделать из вас орудия зла, превратить вас в проводников хаоса. К своему глубокому горю я знаю, что отныне с каждым новым днем в сердце Файеры будет крепнуть скверна зла ― квинтэссенция души Иньярра. Если она продолжить жить в мире, то пожрет его и разрушить все, что мы создали. Всем вам с рождения известно, что темным силам нет места на моей земле. Всё, что они могут найти здесь, это мгновенную кару, жестокую казнь, положенную им по праву справедливости. Однако, я учил вас быть милосердными и посмотрите, чего мы добились, следуя по тропе добродетели. Принцесса Файера не виновна в том, что проклятая сила оказалась сильнее её воли, это превратность судьбы, рок, который следует принять как данность. Поэтому, как и было прежде, я не стану прерывать её жизнь, она отправится в башню Вечного Забвения, где под защитой Цетры, темная сила не сможет развратить её и сделать гибелью мира. Но сколько бы не была сильна Цетра, тьма Иньярра хитра и коварна, она использует все страхи и обиды людского рассудка, проникает в любую уязвимость, как чума. Поэтому, чтобы обезопасить королевскую семью ― никто из рода Мун больше не встретится с Файерой, никогда не заговорит с ней, ― Эристро посмотрел на короля, постаревшего за минуту на пятнадцать лет. ― Ибо сила зла попытается помутить их разум и заставит их вызволить её. Огреин Тогг! ― Прогремел Эристро имя своего ценнейшего слуги и показал ему подняться на сцену. Крылатая громадина отошла от разбитой горем королевы Фэинтель и одним прыжком оказалась рядом с колдуном.

― Только тебе я доверю провести принцессу по Тропе Забвения.

Ещё одним прыжком Огреин Тогг взмыл на балкон башни, Файера, до того стоявшая столбом, с коротким испуганным криком отшатнулась. Громадная кряжистая лапа схватила её под мышку и чудовище тяжелой поступью звенящих железом сабатонов спустилось по глянцевым ступеням, сравнялось с потерянной Фрией и тогда старшая дочь трона, повинуясь неосознанному чувству, ухватилась за сестру, Файера бросила на неё взгляд, полный отчаяния и слёз. Огреин Тогг одернул руку, в попытке отцепить Фрию, но она повисла на его лапе.

Смотря на это зрелище, даже заледеневшая толпа раздалась тихим негодованием. Уину в тот момент хотелось одного, призвать черное копье и заколоть колдуна вместе с уродом индульгентом. Но не смотря на клокочущую внутри ярость он понимал, что только погибнет сам.

Огреин Тогг не смел тронуть Чудотворницу без позволения своего господина, все что он мог ― вяло мотать рукой в надежде что принцесса устанет на ней висеть. Но она не уставала. Тогда вмешался сам Эристро:

― Довольно!

Прогремел он так сильно, что у некоторых на площади едва не полилась кровь из ушей. Колдун могучим ударом вбил посох в полотно сцены, Фрия никак не отреагировала. Длинные пальцы Эристро пережали ей руки, оторвали от сестры.

В последний раз Фрия увидела лицо Файеры, испуганное, красное от слез, до боли отчаянное. Крылатые твари из церемониального эскорта взмыли в воздух, с режущими слух криками закружились над уносящим принцессу Огреин Тоггом. Колдун продолжал держать Фрию, пока трехрукий индульгент с её сестрой не скрылся на тропе Вечного Забвения.

― Никто не понесет траура по принцессе, ― продолжил Эристро, ― ибо я не позволю черному проведению Иньярра ввергнуть вас в долгую печаль. Ведь знаете вы что из нее открыта прямая дорога к отчаянию. Имя Файеры будет забыто, вычеркнуто из истории королевского рода, вместе с её малодушием. Но и великому празднику во славу цветения Цетры не суждено будет случиться, ибо свет её в этом году погас не так как должен был. Возвращайтесь к своим делам, и не страшитесь красного света Дионы. Ведь, Я! Никогда не позволю кровавому огню Иньярра упасть на нашу землю.

Так закончилась последняя ночь двух лун той, теперь такой далекой для Фрии весны. На следующий день Эристро потребовал подробно пересказать ему все что случилось на Айзенфорте, бремя рассказчиков дурных вестей выпало членам королевского совета, ибо ни король, ни Фрия, ни принц Оклесфейма не располагали тогда должным расположением ума и духа.

Колдун отнесся серьезно к трагедии Звезды. Он разослал вестников по всем великим державам эпохи Девяти Законов с непреложными заверениями о необходимости собрать экспедицию из сильнейших волшебников и воинов, чтобы разведать обстоятельства бедствия и в случае, если придется дать решительный отпор посмертным проискам богов. И многие сильные мира, включая оплот науки ― Ассоциацию Свободных Ученых Страт при патронаже Алхимических Цитаделей Вензен-Шторма, откликнулись на его призыв. Не обошлось и без тех, кто проигнорировал самоназванного Спасителя людей.

Но только один из владык мира ответил Эристро уничижительной насмешкой ― владыка Синьгавальдории Сардафор, тот чьи лучшие волшебницы остались в сердце заколдованного острова: «Убогий выродок, плод любви собачьего инцеста, единственное, что я готов послать тебе, так это мешок с кусками твоего вонючего, порубленного и обглоданного опарышами пернатого гонца».

Принц Уин’Орл Йонфельтан вернулся в Оклесфейм. Фрия осталась во дворце, который больше не казался ей своим. В первый месяц после затмения, горе сожгло королеву Фэинтель. Фрия навсегда запомнила слова матери, что та прошептала ей на смертном одре. На похоронах Фрия все время озиралась по сторонам, надеялась увидеть сестру, надеялась, что Эристро вспомнит про ту самое благодетель о которой так громко говорил и позволит Файере попрощаться с матерью. В тот день Фрия пролила много слез. В тот день она зареклась больше никогда не плакать, пока виновные в её горе не понесут справедливого возмездия.

Экспедиция на Айзенфорт была собрана, Эристро лично возглавил её. К его немалой досаде, лучшие войны и искуснейшие волшебники мира не вошли в её состав. Впрочем, восьмисотлетний колдун ничуть не сомневался в собственных силах.

Целая флотилия кораблей разных стран отправилась на Айзенфорт. Колдун достиг твердыни Звезды, беспрепятственно прошел внутрь с сотнями могучих воинов за спиной. Какое-то время ему казалось, что его наглейшим образом надурили: «Проклятые вруны и дезертиры. Жалкие отступники, плевавшие на священный долг», ― думал он в свою серебряную бороду. Было ли то гласом многовековый мудрости или воплем отчаяния, что породили пустые, но монументальные в своем исполинском воплощении коридоры поднебесного лабиринта, Эристро так и не решил. Потому что мысли об обмане подданными исчезли, стерлись из его головы, как только первые ответы, за которым он пришел сюда, дали о себе знать.

Колдун покинул Айзенфорт не в лучшем расположении духа, точнее сказать в худшем, какое он только мог вспомнить за все восемь веков своей жизни. «Ответы», которые Эристро нашел внутри Звезды, оставили себе весь авангард экспедиции ― каждого волшебника и воина кто перешагнул двери лабиринта вслед за Эристро. Простым солдатам и морякам повезло больше ― их основная часть осталась в Исудрии.

Экспидиция продлилась девять месяцев.

Полученными ответами Эристро ни с кем делиться не стал. Колдун вернулся домой и заперся в своей цитадели. Вскоре он призвал Огреин Тогга к себе. На вопросы короля Арде Муна о том, что же всё-таки случилось и чего теперь стоит ждать колдун ответил коротко: «Хоть и ценой больших потерь, но я спас мир от посмертного заговора богов. Время рассказать миру истину ещё придет, а пока Джерменсидейра может спать спокойно».

Мир не стал дожидаться пока Астрит Эристро раскроет ему истину и принял решение запечатать врата Звезды Девяти Законов, а также выстроить линию укреплений от арочного моста Звезды до стен Исудрии. С круглосуточным дозором и многочисленным воинским контингентом. Тогда среди солдат, несущих службу на Айзенфорте распространилась ободряющая присказка ― кровожадным псам богов, мы отвесим полный рот свинцовых строб.

В среде ученых и мудрецов версия о том, что Звезда Девяти Законов это портал в ад, приобрела множество новых сторонников.

Глава 6. Встреча

Тропа Вечного Забвения уводила высоко в горы; облезлые кустарники и разбросанные булыжники тут и там отражали красный свет Дионы и бледные лучи Луны. По правую руку Фрии, на другой стороне ущелья, текла Кайлотррия.

С каждым шагом в голове Фрии все четче оживала картина шестилетней давности

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.