Янка Лось
Корона рогатого короля

© Лось Я., текст, 2024

© Оформление. «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Пролог

Горели свечи, превращая ночь в день. Сотни свечей. Цветочные благовония и драгоценный сандал кружили голову.

Она смотрела из-за шелкового занавеса на собравшихся девиц и дам – младшей не больше двенадцати, у старшей недавно родился третий внук. Белые рубашки тонкого полотна, живые цветы в распущенных волосах, капли воды на коже – только что была баня и купание в озере. Красиво. Она любила красоту. И сама становилась воплощенной красотой здесь и сейчас.

Начиналась Церемония.

Она шла на свое возвышение, зная, что безупречна, зная, что сейчас все смотрят на нее, избранную, лучшую, и готовы повиноваться малейшему ее жесту.

А значит, очень скоро они будут готовы и убивать тоже.

Вот она – власть.

Глава первая. Все еще не инквизитор

Эпона, дочь герцога Горманстона, широким шагом торопилась на кладбище. За четыре года учебы в магическом университете Дин Эйрин она лучше всего научилась скрывать свои чувства, когда было нужно, – впрочем, к этому у нее был талант еще дома. Но сегодня броня воспитания дала трещину. Эпона комкала в руке дорогую гербовую бумагу и ненавидела в этом письме каждую букву.

Казалось бы, любая девушка должна бы хотеть быть Эпоной. Аристократка из высшей знати. Одна из самых богатых невест в королевстве Далриат. Обладательница сильного магического дара – так считает вся профессура, включая ректора. Наконец, невеста младшего принца, смешливого кудрявого красавчика, по которому вздыхает половина университетских девиц – от стипендиаток из сиротских приютов и шатров кочевого народа пэйви до таких же знатных, как сама Эпона.

Невеста принца, привязанная к нему, будто к камню, который утягивает на дно. Туда, где пустые разговоры за розовыми пирожными, чинные прогулки по саду, три перемены платьев в день, танцы, многозначительные взгляды и шушуканья. И как можно больше запасных наследников королевского рода.

Восторг? Мечта? Да. Только не для нее.

Пахло той теплой осенью, которая еще почти лето – умиротворяющий запах, но он не помогал. Кладбище встретило Эпону тишиной и тихим скрипом старых сосен. Те, кто здесь лежал, давно справились со своими страстями, даже если буйно и памятно от них умерли. В голову дочери герцога в очередной раз закралась крамольная мысль: да стоит ли бояться гнева предков, которые уже обрели покой? Не все ли им равно, живет девица Горманстон во дворце или наконец-то… На этой мысли ее прервал знакомый звонкий голос:

– Когда у тебя такое лицо, я боюсь, что ты кого-то убила и ищешь лопату.

Его Высочество Эдвард, учившийся в Дин Эйрин под материнской фамилией Баллиоль, но раскрывший правду о себе на первом же курсе из самых лучших намерений, будто шкодливый призрак, выглядывал из-за мраморной стелы с выбитыми на камне алхимическими символами. Его улыбка разбилась о мрачный взгляд Эпоны, но продолжала искриться в глазах.

– Если начнешь шутить, Эдвард, убью тебя. Лопату возьму у Эшлин.

Эдвард вышел на дорожку, стряхивая мох с плаща:

– Убивать на кладбище удобно – тащить далеко не надо. Но ты же знаешь, что без меня вы ничего для испытания первокурсников не придумаете. Да-да, я болтливый. Но полезный.

– Идем. Я не хочу прийти последней, – вздохнула Эпона, – все равно без нас они там только беспокоят предков профессора Дойла запахом пирожков с сердцем. Если Аодан вообще не придумал чистить там копченую рыбу.

Жених и невеста направились к похожему на крепость склепу, на воротах которого значилось «Покойтесь с миром, славные Дойлы». Они отлично знали, что уже четвертый год предкам профессора Дойла и ему самому покой только снился. Сначала профессор оборудовал в семейной усыпальнице кабинет, где проводил эксперименты с человеческой памятью. А потом, когда он таинственно погиб, его ученица Мавис Десмонд организовала здесь тихое место для встреч друзей, взявшихся расследовать эту смерть. Ее друзья – среди них были и Эпона, и Эдвард – вечно вляпывались в приключения, о которых в людном месте не поговоришь. Зато это их сблизило. Всех.

Эпона не была красавицей. В королевстве Далриат самыми красивыми считались девицы с мягкими округлыми формами, тонкими талиями, теплым золотисто-рыжим цветом волос и нежным румянцем. Они наводили на мысли о лете, яблоках с розовой мякотью, ласковости и детях. Эпона была высокой, крепкой, широкоплечей. Широкими были и ее запястья, темно-каштановые волосы напоминали лошадиный хвост и не желали рассыпаться легкими локонами, а крупный нос и четкие скулы наводили на мысли о каменной статуе древнего полководца, а не о девице на выданье. Впрочем, и характер у нее был под стать полководцу. А иногда – каменной статуе.

Эдвард рядом с ней выглядел статуэткой из фарфора страны Мин. Высокий – ростом они с Эпоной были равны, – изящный и большеглазый юноша в локонах и кружевах, всегда готовый радостно улыбнуться, вечно попадавший в какие-то истории, обладавший непосредственностью щенка и прекрасно танцевавший.

Более неподходящую друг другу пару было трудно себе даже представить. Разумеется, решение об их браке принимали их семьи – высокое положение это подразумевает, – и оба долго были против, но привыкли к будущему браку как к данности.

Бурные события начала их учебы и еще кое-что общее, связанное с кругом друидов, сделало их по крайней мере друзьями. Эпона понимала, что дружба – даже лучшая основа для брака, чем влюбленность, тем более что она пока не влюблялась. Так что все могло бы быть хорошо…

Не будь Эдвард принцем. А брак с ним – входом в королевскую семью Далриат.

Больше всего гробница Дойлов напоминала конюшню, к которой приделали верх от крепости. Более тихого и уединенного места в университете попросту не было – разве что библиотека, но там посидеть с пирожками было бы святотатством, и восторженные поклонницы Эдварда Баллиоля в собиравшейся там компании не водились. Кхира, дочь его кормилицы Лизелотты, выросла вместе с Эдвардом и опекала его как младшего брата, хоть они и были ровесниками. Мавис Десмонд, когда-то мрачная, замкнутая и неуклюжая, сильно изменилась и оттаяла за четыре года, но осталась особой неромантичной. И у каждой был свой жених, как бы Мавис ни изумлялась, что ее кто-то позвал замуж. Правда, обе они не спешили под свадебную цветочную арку немедленно.

Но, в отличие от Эпоны, это была любовь, а не кандалы.

Вдоль стен уютно горел в длинных желобах огонь. Еще при жизни профессор Финнавар Дойл усовершенствовал семейный склеп так, что в нем было суше и светлее, чем в некоторых аудиториях. Студенческая компания собралась в стороне от вычурных надгробий с барельефами и рыцарскими фигурами. Книги на столе традиционно потеснили пирожки из университетской таверны «Королевский лосось». Пока Мавис выкладывала на тарелке башню из пирожков, а к ним наливала в миску собственноручно приготовленный соус из брусники, перца и имбиря, царило восхищенное молчание. Восхищенное – потому что Мавис готовила не хуже кухарей «Лосося». Молчание – потому что испытание для первокурсников так и не приходило в голову. Ректор Бирн напомнил, что оно должно быть неопасным, незлым и связанным с подготовкой праздника Осеннего Равноденствия.

Обычно юных студентов привлекали к праздничному хозяйству – они таскали воду, перебирали крупу, месили тесто. На этом потихоньку сдружались – ну и ссорились тоже, проявляя себя на глазах у Дин Эйрин. Знатные обуздывали гордыню и учились трудиться, незнатные помогали им или смеялись над ними, и в этом тоже было маленькое жизненное испытание.

Но в этот раз хотелось чего-то поинтереснее.

Черноволосая смуглая Кхира вздыхала, что у нее даже мыслей нет, кроме как отправить первокурсников вымыть кабинет алхимии. Трудность там была только в одном: профессор Доэрти не подпустил бы их к своим колбам и зельям приблизительно никогда.

Аодан, едва на него переводили взгляд, делом показывал, что предпочитает жевать, а не говорить. Этот рослый широкоплечий парень когда-то был спасен Эдвардом от виселицы, но его разбойничья чуйка осталась при нем. И не раз помогала выручить себя и друзей. Они легко сошлись с Кхирой, потому что оба старались уберечь Эдварда от неприятностей. Это их сблизило.

Вместе с Эдвардом в склеп ворвалось слишком много жизни, больше, чем требовалось.

– Сегодня восхитительный день! Помните, как мы из последних сил проходили свое испытание?

– Да, – вздохнула Кхира. – Ты подтвердил прозвище Полведра и наполовину разбил витраж. Эшлин нарвалась на разбойников. Прекрасно провели время.

Эдвард звонко расхохотался:

– Она же их напугала! А я – еще немного, и прикажу эти полведра нарисовать мне на личном гербе. Хотя не люблю, когда наполовину. Если во что-то ввязываться, так в полном…

– Он хотел сказать, что тоже пока не придумал испытание для новых студентов, но честно пытался. Не хватило то ли пыла, то ли сидра, – перебила его Эпона, садясь рядом с Кхирой во главу стола. Дочь герцога и дочь королевской кормилицы дружили на равных.

– А где Рэндалл? – Эдвард удивленно оглядел друзей, но садиться не стал. Он ненавидел думать сидя, без возможности вскочить и, размахивая руками, обсуждать каждую мысль с окружающими. Можно представить, какой пыткой оказывались для юного принца лекции.

– Делом занят, – отозвалась Мавис. – Пока мы придумываем, как новичков мучить, он их учит. Ректор Бирн в честь получения звания магистра поручил ему в этом году самому провести занятие по основам магической науки.

– Минус еще одна светлая голова, – вздохнула Кхира. – Может быть, завтра соберемся?

– Мы справимся, – упрямо заявил Эдвард. – У меня есть идея! Давайте позовем Эшлин, если никто еще не догадался? Она, может, теперь и человек, но мыслит-то иногда нечеловечески странно!

Эшлин Бирн, красавица-жена ректора, была их близкой подругой, но не студенткой. Она потеряла магический дар, спасая мужа, но университетский сад, которым она занималась с тех пор, обрел совершенство истинного волшебства, так считали все. И все-таки по воспитанию, характеру и образу мыслей Эшлин оставалась женщиной из ши, народа холмов, который почти не показывается в мире людей. Она умела видеть обычные вещи с необычной стороны.

– Эшлин, конечно, звали. Но у нее там снова какие-то розы пропадают, и их надо срочно спасать. Мне кажется, что она спасла из каждого цветника в городе хотя бы по одному цветку.

Некоторые считали, что жена ректора могла бы остепениться и уделять больше внимания детям – приемному мальчику и кровной девочке. Кхира же считала, что главное место в жизни Эшлин должны, разумеется, занимать друзья. Но никак не цветы.

– Тогда начнем! Ваши предложения? – Эдвард все же уселся за стол и вдохновенно уставился на окружающих. Под его взглядом даже Аодан быстро проглотил остатки пирога, хлюпнул соусом и протянул:

– Ну… хозяйка «Лосося» жаловалась, что у нее черепица на крыше уже нехороша. Пусть переделывают.

– Аодан, ты правда всю зиму хочешь сидеть и ждать, пока крыша, покрытая первокурсниками, упадет тебе в пиво и на голову?

– Что-то я твоих предложений не слышу, Эдвард. Озвучь полведра светлых мыслей, – вздохнул Аодан и потянулся за следующим пирожком, чтобы иметь повод еще немного помолчать. Его примеру последовали все.

Эпона считала этот обычай с испытаниями для младших глупым, но если лишать их традиции, то как они почувствуют себя настоящими студентами? Не только же потому, что выслушали лекцию Стэнли Рэндалла. Под настроение все испытания, которые приходили ей самой в голову, были излишне суровыми.

Так они и молчали довольно уютно, ополовинив тарелку с пирожками и разливая сидр, пока в склепе не появилась молодая женщина. Во вьющихся рыжих волосах, неровно заколотых старинной фибулой, застряли листья. Она не носила привычного покрывала замужней, но на затылке ее волосы немного прикрывал яркий зеленый платок, завязанный на манер кочевого народа пэйви. Эшлин успела постранствовать с ними и дружила с одной из пэйви, Нелли, по прозвищу Ворона.

– У вас такой вид, друзья, будто вы кого-то в последний путь провожаете.

– Студентов, которые будут выполнять задания, придуманные Эпоной, – отозвался Эдвард, вставая, чтобы поприветствовать подругу. – Рад тебя видеть, Эш. Нам нужны еще идеи, которые непохожи на пытку, и чтобы без соломенной крыши.

– Ты так уверен в моих идеях? А если я скажу, что давно пора обрезать в цветнике розы и человек десять справятся лучше, чем я одна?

Эдвард вздохнул и печально улыбнулся.

– Тогда я на ближайшие полдня потеряю веру в человечество.

– Только ради того, чтобы твоя вера не пострадала. У меня есть одна мысль. Помнишь, я вам рассказывала, что душа ши заключена в Кристалле, который мудрецы филиды создают в момент рождения, чтобы тот рос вместе с владельцем?

Они помнили. Помнили Кристалл самой Эшлин, мерцающий камень, оплетенный ежевичными веточками, которого не было больше – жизнь Брендона Бирна была выкуплена дорогой ценой. Но Эшлин не грустила и весело говорила дальше:

– Что, если попросить их сделать из любого материала маленький талисман в виде того животного, которое они увидели в испытании перед поступлением? Того, которое стало символом их силы. Сейчас они передадут этой вещице совсем немного магии, но пока растут, смогут напитать ее достаточно. Она станет хорошим помощником в трудную минуту, когда собственных сил может не хватить. Можно делать из дерева, камня, соленого теста, глины – и в этом тоже проявится то, каков человек.

– Эдвард прав, ты порой видишь то, что рядом, но скрывается ото всех. Хотела бы и я так научиться, – сказала Эпона. – Всегда интересно, кто пришел к другим, я вот быка никогда не забуду. Всегда думала, что они злые. Но тот оказался совсем ручной, как собака… нет, скорее, как лошадь.

– Ты выехала из лабиринта на быке? – обрадовался Эдвард.

– Скорее въехала в ворота, ключ от которых на меня упал, – сдержанно улыбнулась Эпона. Сейчас опасные приключения во сне перед поступлением казались даже забавными. Ведь потом им пришлось столкнуться с намного большими опасностями.

Стоило подумать об опасностях, как в склеп, петляя между саркофагами Дойлов, вбежал мальчишка лет одиннадцати. Старший сын ректора, приемный сирота, до шести или семи лет жил на улице, кочевал с нищими, так что умел много полезного, никогда не унывал, да еще и распространял слухи со скоростью ветра. Судя по тому, как сверкали его глаза, в университете Дин Эйрин что-то обвалилось.

– Представляете, что случилось!

– Финн, погоди, мне уже надо волноваться? Где Кэтлин? – уточнила Эшлин.

– Играет снаружи. Да что ей будет, Эш, там же все мертвые! – Финн называл ректора отцом, а его жену по имени, так сложилось. – Так вот. В женской коллегии орут. Все орут. Какая-то новенькая утонула в пруду. Или ее съел кит. Меня не пустили, а Кэтлин мелкая, ее запускать и смысла нет, что она поймет? Отцу пошли сказать, а я вот к вам.

– Какой еще кит в пруду? – это был слаженный хор. Мрачноватый пруд, поросший тростником, с живописными каменными развалинами на берегу, перед домом бывшего ректора Горта Галлахера, напоминал о прошлых страшных приключениях, но совершенно точно не вмещал в себя никакого кита.

– Ну я его не видел, – это было сказано с сожалением. – В общем, вы идите в женскую коллегию. Вас пустят. Эш, ты же потом мне все расскажешь?

– Куда я денусь? Побудь с Грэгом Сэвиджем, присмотрите за Кэтлин и не лезьте в пруд!

Грэг, еще одно дитя университета, семилетний сын баронессы Сэвидж и юноши из табора пэйви, уже крутился у входа в склеп, держа за руку хорошенькую, как солнышко, беленькую – в отца – малышку Кэтлин. Пробегая мимо детей, Эпона успела подумать, как хорошо, что они еще не выросли. Дети Дин Эйрин обещали стать достойной сменой своим родителям, с которыми тоже было не соскучиться.

Женская коллегия встретила их всхлипываниями и беспорядочными возгласами. Стайку новопоступивших девочек поселили в отдельном крыле, как когда-то Эпону с подругами, и все они сгрудились в каминной, окружив, как быстро стало ясно, сестру пропавшей – прехорошенькую девицу, рыдающую взахлеб в вышитый платок.

Юноши честно остались на крыльце – внутрь вошли Эпона, Эшлин, Кхира и Мавис.

– Добрый день! – сдержанно сообщила Мавис тем тоном, который у нее получался прекрасно. В этом пожелании доброго дня таилось вежливое «встаньте прямо, расправьте плечи, ноги вместе, на лице улыбка радости наступившему дню, вопросы есть?». Ее наставник, профессор Тао из страны Мин, не зря вел утренние гимнастические упражнения, на которые почему-то никогда никто не опаздывал.

Возгласы и всхлипы стали тише раза в два.

– Нам сказали, что профессора пошли осматривать пруд, – обратилась к вошедшим долговязая некрасивая девушка в платье и чепце небогатой горожанки. – Нет еще новостей?

– О моей несчастной Дженнифер, – прорыдала сестра пропавшей и замотала головой. – Я чувствую, она мертва, моя Дженнифер. Мы всегда были вместе, всегда-а-а-а.

– Новостей пока нет, и я призываю верить в лучшее. Ты, – Эпона махнула горожанке, – принеси холодной воды. Две кружки. Посадите свидетельницу ровно и пропустите нас к ней.

Мавис встала к дверям – на случай, что кто-то выскочит страдать, рыдать или подсматривать, как ищут тело, и пропадет сам. Мало ли что случилось и еще случится. Кхира уже тихо разговаривала с каждой из девчонок и рассаживала их по кругу. Круг – это собравшиеся для разговора. Толпа – это собравшиеся для страха или злости.

Эпона с Эшлин, переглянувшись, подошли к свидетельнице. Эпона попыталась представить, что думал и делал бы сейчас магистр-инквизитор Эремон, лучший следователь королевской инквизиции, чьей ученицей она так безнадежно мечтала стать.

Первые вопросы он доверил бы ученику.

– Как тебя зовут? – заговорила тем временем Эшлин.

Свидетельница убрала платок от лица, взволнованного, но ничуть не покрасневшего от слез – можно было завидовать такой способности ее кожи. Действительно, очень красивая девушка, словно принцесса со старинного витража, вдохновляющая рыцарей на подвиги. Каштановые волосы уложены в высокую, чуть растрепавшуюся прическу, одежда богатая, руки нежные… руки… а что под рукавом?

– Джанин Поуп, – ответила она Эшлин. – Мою несчастную сестру звали Дженнифер. Мы близнецы. Мы всегда вместе. Наш отец – аптекарь Гарольд Поуп из столицы.

– Расскажи нам, что случилось. Выпей воды и говори.

Даже пила Джанин изящно.

– Мы пошли посмотреть на пруд. Мы знали, что это особенное место, на берегах которого случились разные события, тогда, при бывшем ректоре. Когда мы подошли к воде, оттуда появилось существо… огромное… черное… гладкое… оно утащило под воду мою Дженнифер, мою Дженнифер!

Джанин зарыдала в платок громко. Эпона взяла вторую кружку с водой и вылила ей на голову больше половины. На совершенно сухие волосы. Сухие… она стояла далеко от воды, когда вынырнул келпи?

Свидетельница взвизгнула и вскинула руки к прическе. На левой, немного выше запястья, виднелся свежий тонкий порез, чем-то смазанный.

– Так будет проще сосредоточиться и не рыдать, – пояснила Эпона. – Что было дальше?

– Я бежала и звала на помощь. Подошли девочки и помогли мне дойти сюда. Мне стало плохо.

– Когда ты повредила руку?

– Не помню, – Джанин поправила рукав, закрывая порез. – Наверно, ветка, там, у пруда. Острая ветка.

– А намазала мазью когда?

– Не помню! Почему вы об этом спрашиваете? Ищите мою Дженнифер! Ее же надо похоронить!

Эпона с Эшлин переглянулись. Эшлин взглядом показала Эпоне на край бархатного рукава Джанин. Ах, бархат. Какой же он цепкий.

Зерна овса – вот что увидела Эпона, а до того Эшлин.

– Джанин Поуп, – Эпона говорила так, что девочки примолкли до полной тишины. – У меня всего два вопроса. Откуда ты узнала, что в пруду Дин Эйрин появляется келпи? Что келпи приманивается овсом с человеческой кровью, знают многие маги, а твой отец маг, и тут вопроса у меня нет. И зачем ты хотела убить свою сестру-близнеца?

– Вы не… вы не можете… вы оскорбляете… – Джанин еще сопротивлялась, еще оглядывалась так панически, словно кто-то в коллегии мог помочь ей, еще не хотела признаться.

И тут в дверь поскреблись снаружи, Мавис выглянула, выслушала кого-то и повернулась к Эпоне:

– Дженнифер Поуп спасли. Нахлебалась воды, испугалась, но живая. Келпи ушел скрытой протокой, его будут ловить.

Джанин все поняла. И завизжала так, что даже Эшлин с Эпоной сделали по шагу назад – поросячий визг звучит приятнее.

– Да потому что я просила отца отправить одну меня! Вечно все пополам! Дженни и Джанни, одинаковые платья, одинаковые брошки, как мило! А замуж Дженни и Джанни тоже пойдут вместе?! За одного?! Я же знала, знала, здесь учится сам младший принц, я даже танцевала с ним два раза на йольском балу, его невеста уродина, это все знают! У меня бы все получилось! У меня, не у Дженни!

Эпона вдохнула. И выдохнула. И вдохнула.

– Не получилось бы, – сказали от двери. В дверях стоял Эдвард и смотрел на Джанин Поуп вообще без выражения лица. – Младший принц не любит злобных и завистливых людей. А еще он не любит убийц – необычно, правда? И он не любит тех, кто высказывается о его невесте неуважительно.

Он вошел в женскую коллегию, разом нарушив обычай, и встал рядом с Эпоной. Джанин смотрела на него с ужасом. Хорошенькое личико пошло красными пятнами. Оказывается, она вполне могла искренне краснеть и искренне плакать. Когда дело касалось ее самой.

– Пойдем отсюда. – Эдвард коснулся руки Эпоны. – Скажем слугам, чтобы за ней приглядели. Дальше ректор решит, что делать.

* * *

Вечером друзья сидели в «Лососе».

– Сестра долго ее не выдавала, – рассказывала Эшлин, уже поговорившая с мужем. – Повторяла – не знаю, не помню, где была Джанин, наверно, успела отскочить. Они заметили келпи еще вчера, и Джанин уговорила Дженнифер молчать – ну вроде того, что они же могли ошибиться и над ними посмеются. Потом Джанин, судя по всему, сделала приманку, положила на край пруда, подозвала сестру якобы на что-то посмотреть и убежала. С расстояния наблюдала, что будет дальше.

– Мерзкая девица, – выразил Аодан общее мнение. – Вы с Эпоной молодцы. А сестра зря покрывала.

– Сестра надеялась, что что-то не так поняла. И боялась, что отец не переживет, если ему сообщат об аресте одной из дочерей за попытку убийства второй. Матери у них нет.

Аодан посматривал на Эдварда тревожно – тот молчал. Молчал, медленно пил вино, смотрел в стену. Это было совсем на него непохоже.

Эпона обратила бы на это внимание, но у нее была своя причина молчать. Эта причина лежала в ее расшитой гербами поясной сумке. Письмо отца.

«Дочь. Твое настойчивое желание заняться крайне странным для твоего пола и положения делом и поступить в ученицы к инквизитору я по-прежнему считаю опасным бредом. Твои преподаватели согласны принять тебя на курс алхимии к профессору Доэрти, и именно это я считаю достойным и полезным для будущей принцессы, если уж ты так хочешь быть образованной. Не пытайся с этим спорить».

Прекрасно. Просто прекрасно.

Зелья. Реторты. Возгонка. Очень красиво. Очень уважаемо. Очень кропотливо.

И совсем, совсем не то, что ей нравится.

Хлопнула дверь – Эдвард вышел. Эпона проводила рассеянным взглядом его и выскочившего за ним Аодана. Поднесла отцовское письмо к высокой свече – загорелось не сразу. Растерла ногой горелые черные ошметки. Эшлин молча обняла ее за плечи.

Аодан вернулся растерянный:

– Сказал, что хочет побыть один. На нашего Эдварда непохоже. Расстроился, что ли, из-за пакостницы этой?

– Да она не первая такая, – вздохнула Кхира, – кто вьется вокруг него. Просто до убийства раньше как-то не доходило. Эпона, ты что? Переживаешь из-за того, что она сказала?

Эпона вздохнула и встала:

– Было бы с чего. Давайте я поговорю с ним, что ли. Не ходите за мной.

На улице Эдварда не было.

В саду Эдварда не было.

В склепе Дойлов Эдварда не было.

В коллегии Эдварда не было. Как и его вещей.

И вот тут Эпона заволновалась всерьез.

Глава вторая. Пророчество и предчувствие

Коннор Донован заканчивал экстраординарный курс инквизиции в Дин Эйрин и в этом году был обязан помогать с экзаменами инквизитору, который ожидался из столицы. После набора новых учеников Коннор получит должность при следователе и наконец займется настоящими делами. Разумеется, он мечтал о наставнике не менее знаменитом и мудром, чем легендарный магистр Эремон, но в ученичество к таким стояла очередь, в которой можно было провести пару жизней.

Весть о пропаже младшего принца Коннора огорчала, но он не подозревал чего-то фатального.

– Он ушел с вещами. Значит, его не похитили. А еще это значит, что он не собирался сводить счеты с жизнью, – говорил он Эпоне.

Нелли Ворона из пэйви, жена Коннора, разлила по кружкам горячий яблочный взвар с травами, пахнущими летним вечером, и встала за спиной мужа.

– Нелл, мы не в таборе, сядь с нами за стол, – Коннор улыбнулся. – Налей себе тоже.

– Коннор, – Эпона заглянула ему в глаза, – почему ты так спокоен?

– Я не зря четвертый год учусь на младшего инквизитора. Считай, что кое-какая интуиция у меня появилась. Но ты ведь пришла не за тем, чтобы немедленно отправиться вместе на поиски Эдварда Баллиоля?

– Разве вам позволяют руководствоваться одной интуицией?

Коннор усмехнулся:

– Нет, разумеется. Эпона, я не могу рассказать тебе все, но кроме интуиции есть мантика матушки Джи и не только ее, есть послания от наших и королевских осведомителей. Мы примерно знаем, где он находится. Знаем, что он жив и здоров. Король, естественно, тоже поставлен в известность. Если в течение трех суток Эдвард Баллиоль не вернется сам – его проводят сюда или в столицу.

Эпона ощутила почему-то и облегчение, и обиду. Почему-то ей было бы проще, начнись сейчас поиски. И она, разумеется, тоже пошла бы искать Эдварда. И, возможно, нашла бы первая.

Мог бы и поговорить с ней, уходя. Не как с невестой – как с другом. Это даже важнее.

Ладно. Она действительно пришла сюда не только за этим. Даже, может быть, вообще не за этим.

– Коннор, Нелли, я хочу посоветоваться. Отец сказал, что я стану алхимиком. Он уже договорился, что меня возьмут, это хорошее магическое ремесло, уважаемое, нужное…

– А ты, конечно, не хочешь, – улыбнулась Нелли.

– А я, конечно, не хочу. Как хотела быть инквизитором, так ничего и не поменялось. Я помню, что женщин-инквизиторов за всю историю по пальцам одной руки пересчитать, и всегда это были особые случаи. Но я хочу стать особым случаем!

Коннор посмотрел на Эпону внимательно – инквизиторы великолепно умели так смотреть.

– Я помню о твоей мечте. Я еще утром написал магистру Эремону и магистру Мандевилю о твоей роли в деле сестер Поуп.

Если магистр Эремон поднялся из самых низов до знаменитого следователя королевства и личного друга Его Величества, то магистр Мандевиль приходился королю дальней родней и как раз отвечал за набор учеников на экстраординарный инквизиционный курс, в этом году перенесенный в столицу. Злые языки утверждали, будто магистр Мандевиль предпочитает сложной, кропотливой и опасной работе балы, пикники и прочие увеселения знати. Сам же он утверждал, что поддержание связей в высших кругах помогло раскрыть не одно хитрое дело. Истина, вероятно, была где-то посередине.

– Спасибо. Но ты сам понимаешь, что это вряд ли поможет.

– Как ни жаль, да. Даже то, что отличилась ты не впервые. Ладно первый курс, там вы все вместе помогли вывести Горта Галлахера на чистую воду. Но я помню и историю похищенного ребенка из Альбы, которого ты помогла найти, первая предположив, что его выкрал настоящий отец. И пропажу не первой уже книги у торговца, в которой обвинили служанку, а тебе пришло в голову, что сын торговца болен снохождением и во сне перекладывает книги сам.

Эпона улыбнулась, ей было приятно. Ребенка помогали искать студенты, потому она и узнала об этой истории – и зацепилась за слух, что мать пропавшего шла замуж уже беременная, после темной истории с каким-то неуравновешенным и мстительным типом. А в лавку книготорговца они зашли с Мавис и расспросили заплаканную служанку, что с ней происходит.

– Так вот, об этих историях тоже известно… – Коннор задумался о чем-то, посмотрел на жену, та чуть улыбнулась и кивнула ему молча. – Но, Эпона, все это тебе не поможет. Ломать традицию – дело долгое и сложное. Разве что, если ты достаточно решительна… Ты видела, как заключается магический договор Дин Эйрин?

Конечно, Эпона видела. Отличившихся студентов – а училась она прекрасно, уверенно оказываясь одной из трех лучших на курсе, – допускали на церемонию выбора Пути знаний, так это называлось. Окончивший тривиум на ней выбирал один из ординарных или экстраординарных курсов квадривиума, вписывал свое имя и избранный курс в свиток и передавал его профессору, у которого собирался учиться, из рук в руки. Профессор же опускал свиток в закрепленную на полу огромную чашу, где горело пламя, «огонь знания». Огонь менял цвет, и аудитория аплодировала, приветствуя сделанный и закрепленный выбор. Разумеется, оговоренный с профессором и ректором заранее.

– Так вот. Бывали случаи, когда студент, вписав свое имя и курс в свиток, опускал его в огонь сам. И, как говорят, если магия его принимает, подтверждая, что в избранном деле молодой маг хорош, – значит, принимает. Этот договор нерасторжим. Ты можешь попробовать поступить так. Это скандал. Это риск. Это возможность, Эпона.

– Что будет, если… магия не примет меня?

– Огонь не изменит цвет. Тебя могут вообще не допустить на квадривиум и отправить домой. Это решать ректору. Скандал будет в любом случае, это я тебе обещаю – ты пойдешь против вековой традиции, как не быть скандалу.

Нелли засмеялась:

– Ты ее не пугаешь, Коннор, только наоборот! Уж я-то ее хорошо знаю. Что, решилась, золотая моя, да?

– Решилась, – не стала спорить Эпона. – Не говорите никому до церемонии, хорошо? Даже нашим.

– Не скажем, – кивнул Коннор. – Удачи тебе. Не считай я, что ты права, – я б не посоветовал. Вот что, поужинай с нами. Монгвин хотела зайти, а ты знаешь – мантики лучше нее нет, кроме, разве, самой матушки Джи. Мы ей лишнего рассказывать не станем, но тебе почему не спросить? Она и не захочет подробностей.

Монгвин, баронесса Сэвидж, не пэйви по крови, но вдова пэйви, приходилась Нелли невесткой и названой сестрой, а профессору мантики, матушке Джи, – лучшей и любимой ученицей. Так странно порой складываются судьбы.

* * *

Эдвард скакал на лошади, и ему казалось, что он вот-вот оторвется от своей тени и сможет наконец вдохнуть полной грудью. Сейчас он чувствовал себя бочкой, на которую надели слишком плотное кольцо. Вот-вот побежит трещина, и хлынет наружу то, что не принято показывать в приличном обществе.

Четыре года назад он просто не смог сохранить инкогнито. Он поступил правильно, но тогда кончилось то недолгое блаженное время, когда он был просто одним из студентов мужской коллегии. Не принцем. Не самым завидным женихом в Дин Эйрин. Просто веселым Эдвардом Баллиолем по прозвищу Полведра, всегда окруженным друзьями. Знали правду только ближайшие – Аодан, Кхира и Эпона. Как было хорошо!

Счастье, что друзья были проверенными и оставались друзьями. И любили Эдварда не потому, что он родился в королевском дворце и через него можно было получить нечто полезное. Но с того самого дня, как его происхождение перестало быть тайной, вокруг смыкающимся кругом появились те, кто хотел его дружбы или любви. Ему пытались услужить. Его пытались соблазнить. Из-за него ссорились девицы – только вот до попытки убийства раньше не доходило.

Что делать, если хочется перестать быть собой?

Младший принц, вцепившись в поводья, так рьяно бежал от себя, что его принимали за гонца с королевским приказом. Если нестись через крупные постоялые дворы с конюшнями и два раза поменять лошадей, то можно было быстро добраться до Летнего дворца. Двор принцессы Маргарет почти полностью вернулся в столицу, но сестра писала, что задержалась до конца сентября и хочет встретить золотую осень в огромном саду своего детства. А значит, можно будет действительно побыть почти одному и в тишине.

Когда он въехал в ворота дворца, то понял, как продрог. С реки наползал сырой туман, солнце почти скрылось за горизонтом, и знакомый с детства сад выглядел зловещим, таинственным лесом из сказок кормилицы Лизелотты. По обеим сторонам въездной аллеи липы давно уже сомкнулись кронами над дорогой, так что сейчас здесь царил сумрак. Птицы уже не пели – осень. Эдвард неловко от усталости сполз с лошади и увидел, как сестра, которой сообщили о его приезде слуги, уже бежит по дорожке к нему, такая хорошенькая в домашнем платье и теплом платке на плечах.

Маргарет так и не забыла пропавшего в междумирье жениха, и этой темы они не касались с тех самых пор, чтобы не ссориться. Эдвард считал, что Горт Галлахер получил по заслугам за убийство, интриги, клевету и попытку убить еще нескольких человек, включая, вообще-то, самого младшего принца. Сестра же не хотела об этом слушать и хранила подарок Горта – невянущий волшебный букет незабудок. Она искренне верила, что ее жениха страшные обстоятельства вынудили поступать бесчестно, и он на самом деле хороший и несчастный, наказанный без вины теми, кто и права-то его наказать не имел.

Четыре года и два огромных скандала назад Эдвард понял, что есть темы, на которые даже с самыми близкими лучше не говорить. И что как бы ты ни пытался вычистить из чьего-то сердца неугодного тебе персонажа, можешь лишь разбить само сердце. Себе тоже.

Иногда любовь больше, чем правда.

– Что случилось, братик? За тобой гонится толпа?

Эдвард отстранился от сестры, чувствуя слишком удушливый аромат то ли духов, то ли благовоний. В последнее время она окружила себя такими девичьими штучками, от которых становилось слишком уж приторно. Но ей нравилось.

– Нет, просто соскучился. – Он улыбнулся, но чувствовал, насколько глаза выдают серый туман, клубящийся вокруг сердца. Маргарет смотрела тревожно.

– Идем к камину! Тебе нужно выпить горячего и переодеться, прежде чем я буду пытать тебя, пока не признаешься.

– Меня в свое время допрашивали даже инквизиторы, и я…

– И ты рассказал им даже больше, чем собирался. Идем же. Эния уехала готовить все к моему возвращению, а мне и хорошо, и одиноко. Даже странно, почему, когда взрослеешь, волшебство места, где вырос, теряется? Я ищу его и нахожу, но оно словно ускользает, утекает сквозь пальцы.

– Не теряется, Марго, если не терять. Волшебство – оно внутри. И ты сама приносишь его туда, где живешь. Только я тебе здесь не помощник. Видишь, я и сам не прочь потеряться…

– Болтун маленький! – Принцесса шутливо ударила брата по плечу и, как ребенка, потащила за руку по ступенькам Летнего дворца. В ее смехе прозвенела фальшивая нота – или показалось? Ей все же было грустно? Поэтому и осталась с несколькими слугами в Летнем дворце смотреть, как приходит осень?

Красавицу Энию, компаньонку Маргарет, а в прошлом компаньонку Эпоны, Эдвард не любил, справедливо считая завистливой и лживой. Но принцесса привязалась к ней быстро. Эния умела ее выслушать, предложить развлечение или милую беседу, помолчать вместе, чудесно причесывала Маргарет, обладала хорошим вкусом в выборе платьев и украшений и идеально помнила все пожелания госпожи, даже высказанные мимолетно. Они сблизились как подруги.

Было ли это к лучшему? Вероятно, да.

* * *

Монгвин пришла без сына – Грэг остался ужинать с детьми ректора и Эшлин, с которыми редко разлучался и рос, словно брат. За ужином говорили о хороших пустяках, и нет разговора лучше, когда тревожно на сердце. О славном урожае яблок, о невиданных розах, которые вырастила Эшлин, о разрешении ректора жить при университете детям преподавателей и студентов – раньше это запрещалось, а теперь разновозрастная детская стайка носилась между зданиями, перекликаясь и смеясь. О том, что келпи, судя по всему, покинул пруд, и это и хорошо, и плохо – он ведь может и вернуться, напугает кого-то, а то и утащит. А вот приручить бы – мечта, ведь эти опасные хищники верны хозяину, как псы. Только вот этот келпи принадлежал Горту Галлахеру, бывшему ректору, и тоскует по своему хозяину-преступнику.

Когда Нелли принялась убирать посуду, чтобы поставить на стол крученый пирог-сывьяко, смеясь и отбиваясь от помощи Коннора, Монгвин позвала Эпону на крыльцо.

– Нелли шепнула мне, что тебе сейчас непросто. Скажи мне, Эпона, ты сама хочешь знать, что я вижу? Не об Эдварде. Он жив и вернется в этот раз, тут не сомневается сама матушка Джи. Хочешь ли ты знать о себе?

Эпона невольно отметила «в этот раз» и кивнула:

– Хочу, Монгвин. Мне нужно принять трудное решение, а за ним придут другие решения. Это как подвинуть камень на вершине горы и смотреть на лавину.

– Но ты его уже приняла, – улыбнулась Монгвин, глядя на младшую подругу тепло и сочувственно. – И не свернешь. Давай посмотрим, о чем дальше предупредит тебя судьба. Карт у меня при себе нет, но я и так смогу…

Хорошие мантики читали прошлое и будущее разными способами: по картам, цветным камешкам, поверхности зеркала, выпадающим черточкам огама, линиям руки и глазам человека. Лучшие из них знали, что могут использовать что угодно из этого или просто глубоко сосредоточиться – любая вещь и даже правильное настроение становится посредником между мантиком и судьбой.

Монгвин взяла руки Эпоны в свои и заглянула ей в глаза. Эпоне показалось, что голубизна глаз мантики затягивает ее, как затягивает летнее небо, если лежать в траве и смотреть вверх, или чистое озеро, или кружащиеся лепестки вишен. И голос Монгвин заговорил словно в ее голове, мягко и чуть печально:

– Придет огненное письмо, и после этого будь готова. То, чего хочешь, случится, но окажется иным. То, чего боишься, случится, но окажется иным. Праздник обернется бедой, наставник врагом, враг другом, друг любовью, и только зависть не тронется с места. Дважды загорится твоей победой огонь, один зеленый в начале и множество в конце. Ты победишь, но не в этом мире.

– Ты пугаешь меня, – не сразу смогла ответить Эпона.

– Нет. Предупреждаю.

– Дай мне совет, если можешь.

– Могу, но ты и сама это знаешь. Опирайся на себя саму. Ты себя не обманешь, не предашь и не бросишь. Ты у себя есть.

Монгвин Сэвидж знала, что самые мудрые и важные вещи слишком просты. Поэтому их обычно и не замечают.

* * *

Эдвард и Маргарет сидели на подушках за небольшим столиком, смотрели на огонь, ели пирожки с брусникой и курицей – как в детстве. Эдвард в домашней рубашке почти без кружев и мягком черном жилете выглядел старше, чем всегда. Он встряхивал головой, но непослушные локоны снова стремились к тонкому носу. Разговор рассыпался, как плохо приготовленный пудинг, но был важен, как этот самый пудинг наголодавшемуся.

– Знаешь, Марго, я чувствую себя драгоценным камнем. Теперь по пальцам одной руки можно пересчитать девушек, которые не думают «принц посмотрел на меня два раза, целый один раз кивнул, значит, я ему нравлюсь». За время учебы я привык находить в своих вещах надушенные письма, платки с монограммой, букеты, подвески с портретами… одна девица пробралась к нам в коллегию и не уходила с моей кровати, пока Аодан не пригрозил на ней жениться прямо там. Прости, сестрица…

Эдвард покраснел, хлебнул слишком много горячего вина со специями и закашлялся.

Маргарита смотрела на огонь, и пальцы ее привычно летали над вышивкой. На ткани проступало из небытия зеркало в затейливой раме из незабудок и веток ивы. Эшлин рассказывала, что ива – это врата между миром живых и мертвых или миром и междумирьем. Для ши цветы были словами.

– Но что напугало тебя так, что ты хочешь убежать от собственной тени, Эдви? Есть то, что приходится принять, и чем быстрее, тем лучше. Мне порой кажется, что ты нарочно не хочешь взрослеть, чтобы не оказаться рядом со старшим братом там, где нельзя никому доверять, потому что на высоте ты уязвим, и нельзя жалеть отдельных людей, потому что приходится допускать маленькое зло ради большого блага?

– Не бывает маленького зла, Марго, – вскинулся Эдвард, вцепившись тонкими пальцами в ножку столика, – оно растекается, как пятно по полу. Не хочу. Особенно если взрослеть – это ходить с кислым лицом и делать гадости, прикрываясь красивыми словами. Но великий магистр Бирн так не делает, например. Значит, у меня есть шанс повзрослеть иначе.

– Ректор Дин Эйрин не принадлежит к королевскому роду. Ему легче быть человеком и оставаться им. Это редкое везение, братик.

Никто из них не упомянул ни их отца, короля Альфреда, добрейшего и щедрого человека, безмерно любившего своих детей, ни старшего принца Эдмунда, красавца и атлета, при этом хозяина двенадцати счастливых кошек, часть из которых он выкормил и вырастил лично из слепых котят. Доброта домашняя и доброта политическая – между ними вообще не было и не могло быть знака равенства. Вся королевская семья это понимала.

Эдвард отвернулся к огню и молча допил вино. Спор грозил подойти к опасной границе. Если поругаться с Марго, то ночевать придется в поле. Если огорчить Марго, вместо сна останется угрызаться совестью.

Обижать сестру – последнее дело. Даже если она неправа.

– Прикажешь принести фонарь и плащ, сестрица? Я хочу побродить по саду перед сном.

– В темноте? – Сестра чуть не уронила вышивку.

– В сумерках. Один, даже без тебя. Я стал слишком много бояться того, чего нет. Надо отогнать это чувство подальше.

– Хорошо, хоть и странно. Я уведомлю отца и Дин Эйрин, где ты, и скажу, что ты приедешь, когда захочешь. Наверняка все сбились с ног.

Принцесса отложила вышивку на столик и позвонила в колокольчик. На лице ее оставалось выражение недоумения. Эдвард не мог объяснить ей, он просто знал, что это чувство тревоги, от которого внутри все звенит, пора заглушить. Заглушить, вернуть на лицо улыбку, вернуться в университет.

Набравшись сил в памяти своего детства.

И вот он уже брел по аллее, кутаясь в плащ с меховой оторочкой – сейчас он был уместен. Ночь была так холодна, что, казалось, мог выпасть ранний иней. Фонарь покачивался в руке, создавая причудливые тени. Металлические цветы и живой огонь, островок света в полутьме неясных очертаний деревьев, беседок и статуй. Наверное, так выглядит междумирье по краям от дороги друидов, что ведет в мир ши, место обитания туманов, страшных сказок и злодеев прошлого.

Где-то там Горт Галлахер, Горт Проклятый. И другие преступники.

Эдвард свернул с аллеи на узкую тропинку – она вела в нижнюю часть сада, где деревья были еще гуще, а у пруда росли высокие папоротники и прохладные белые цветы звездчатки, даже сейчас, в осеннем холоде, смотревшие из темноты. Когда-то именно там они с сестрой, Эдмундом и детьми слуг, с которыми дружили, играли каждое лето, представляя себя героями легенд. А сверху вниз на них смотрели статуи тех, в кого они играли. Арктус, великий король древности, основатель королевской династии Далриат. Звездная Дева, безымянная ши, что благословила его мечом и яблоневой ветвью. Мейриг Пендрагон и его супруга Эйгир Златовласка, всегда смотревшие в разные стороны. Мать Арктуса, Аннаис Благочестивая, закутанная в покрывало с ног до головы и с корзиной булок в руках.

Рогатый король, Моран Пендрагон, стоял последним, наособицу. Перед ним в конце игры Эдвард выскакивал из кустов, протягивал вперед деревянный меч и кричал, чтобы тот склонил голову и сдавался. Мраморный король не терял высокомерной загадочной улыбки.

Эдвард прошел по аллее и сел на скамью подле Рогатого короля, поставив фонарь рядом. Надо же, кто-то очень бережно ухаживал именно за этой статуей, высадил перед ней клумбу и даже надел на рогатый шлем свежий венок из незабудок. Наверное, сестра с подругами украшали аллею. Она, потеряв жениха, так и предпочитала отдыхать в чисто женском обществе и выходила в свет только на большие балы. Девушки любят делать что-то странное, но красивое.

На свет слетались ночные бабочки, серокрылые мохнатые мотыльки, последние приветы летних дней, как и упорная звездчатка. Эдвард погладил теплый металлический бок фонаря, согревая пальцы. Хорошо, наверное, быть садовым жителем – летишь себе на огонь и не задумываешься, что с тобой будет дальше. Как когда-то и он сам.

Он смотрел, как среди теней проступают очертания беседок и статуй, и вспоминал те детские игры. Тогда маленький принц еще не видел настоящего волшебства, и вся эта история казалась далекой сказкой из тех, что рассказывала кормилица. Сегодня легенда звучала совсем иначе.

Когда-то на месте Далриат было два королевства, и правители их вечно спорили из-за земель, рек и каждой овцы, что смела забрести на соседское поле. Тогда войны случались часто-часто и из-за всякой ерунды. Потому что мечи у всех были большие, а разговаривать короли особо не учились.

И вот один король по имени Мейриг, прозванный победителем дракона за то, что и вправду избавил свой народ от крылатого чудовища, потерпел поражение в войне с соседями. Его люди отступали, их оставалось все меньше, противник гнал их по лесу в болота, собираясь там и утопить. И вдруг отступающие наткнулись на странных и страшных воинов-великанов. Каждый из них был похож на ожившее каменное изваяние. Великаны эти – правильно они назывались «фоморы» – пришли из иного мира и растерялись, попав в лес.

Эдвард представил, как огромная каменная фигура, каждый кулак которой размером с голову человека, рычит на короля Мейрига. Статуя фомора была не слишком большой, но скульптор попытался изобразить что-то среднее между человеком и медведем. Страшное. В детстве особенно впечатляло. Впрочем, младший принц никогда не встречался с фоморами и надеялся, что и не придется.

Король Мейриг обещал главному фомору отдать за помощь все что угодно – и каменные воины разбили его врагов, но после предводитель их захотел получить на ночь королеву Эйриг Златовласку.

У статуи Эйриг длинные распущенные волосы и такое же длинное и унылое лицо, так что, может, Мейриг понадеялся, что восхищенный золотыми волосами великан заберет ее совсем. Но королева вернулась в Далриат и ценой своей жизни родила сына Морана Пендрагона, прозванного позже Рогатым королем.

Его в детстве играл Эдмунд, брат Эдварда. Они приделали к ведру старые оленьи рога и, гордо завернувшись в белую скатерть, наследный принц громко призывал всех пасть на колени перед сильнейшим магом в мире. Сильнейшим ли? В этом была доля правды – никто ни до, ни после Морана не мог заставить своих и чужих павших воинов встать и продолжить бой. Это страшное искусство, к счастью, было людям неподвластно. А фоморы больше с людьми не роднились – или об этом в легенде не говорилось.

Моран стал тираном и убийцей на троне, и никто не мог встать против него. Он притеснял и казнил собственных подданных, разорял соседей и убивал ради забавы, а охрану себе завел из живых мертвецов. Все меньше он походил на человека, все больше – на фомора, на лице его появилась каменная чешуя, а рогатый шлем врос в голову. Однажды он силой увез в свой замок леди Аннаис, красавицу-жену своего военачальника сэра Оуэна, кроткую и добрую женщину, что кормила бедняков и ухаживала за больными и стариками. За женщину вступился придворный мудрец и волшебник Мирдин. Он напророчил Морану страшную смерть, если тот не уймет свое вожделение и не отступится от беззакония.

Но Моран лишь посмеялся и взял женщину силой. Вскоре она угасла, не перенеся насилия и позора, а ее муж и семилетний сын Арктус были безутешны. Сэр Оуэн пытался отомстить за жену и погиб. Мирдин же стал заботиться о мальчике, которому было суждено избавить Далриат от короля-чудовища, и учить его.

Старого мага любила играть Маргарет, нацепляя шляпу с большими полями, к которой она приделывала букет ароматных трав или ромашек. И Эдвард в роли Арктуса старательно изучал звезды, путая созвездия, и линии на руке, путая руки, а потом умолял учителя отпустить его упражняться с мечом, так как в науках он не разумеет.

А потом они все изображали поход за скрытом в камне мечом, который когда-то был выкован старейшиной ши и мог поразить фомора. К мечу вела трудная тропа через беседки, подвесной мостик, кусты ежевики и ручей. Там прекрасная Звездная Дева из ши – Кхира – говорила, что меч достанет лишь тот, кто достоин быть королем Далриат. В одной из книг Арктусу вместо Звездной Девы встретился Белый Рыцарь, и сказка там получалась совсем мрачная, но легенды на то и легенды, чтоб каждый сказитель переиначивал по-своему.

Один раз меч из отцовской оружейной засунули между камней грота так крепко, что вместо битвы за власть Арктус обнялся с Мораном Пендрагоном и тащил проклятый клинок. Они с братом хорошо понимали, что, если папа узнает, как использовали его коллекцию, доволен он не будет.

Хорошо тогда было.

Эдвард вздохнул и затушил свечи в фонаре. Его окутала приятная темнота. Добрые воспоминания отгоняют тревогу и наполняют пустоту светлой грустью, сквозь которую не пробраться страху. Было уже совсем темно, только половина луны висела над летним дворцом, заглядывая в окна, – освещенное свечами окно напоминало Эдварду его покои.

Сквозь темноту, чуть дрожа от сырости, Эдвард вернулся в тепло, отпустил сонного слугу, оставил фонарь внизу, поднялся на второй этаж и упал на кровать, не раздеваясь, только натянув на себя одеяло. Он засыпал под легкое шуршание – где-то в стене завелась мышь.

Сон был глубоким и темным, как осенняя ночь, пока уже под утро Эдвард отчетливо не увидел себя в комнате сестры. Перед ним стояло на столе огромное зеркало в оправе из незабудок и ивовых ветвей. Горели свечи, курились благовония, они пахли так удушливо, что кружилась голова.

Эдвард шагнул из тени в лунный луч, падавший из окна, и увидел отражение в темной поверхности зеркала. Его домашняя одежда, фигура, руки, но… над всем этим высилась чужая голова с темными немигающими глазами, каменной чешуей на скулах и тяжелыми рогами, выступающими из длинных черных волос. Незнакомая голова улыбнулась и его, Эдварда, голосом произнесла: «Я тебя победил, Арктус. Теперь мое время».

Когда младший принц очнулся, в его покоях стояли все трое слуг и сестра, а сам он чувствовал, как дерет горло от крика.

* * *

– Если не передумала, я тебя поддержу. – Коннор шел вместе с Эпоной на церемонию выбора Пути знаний. Он должен был присутствовать там, за преподавательским столом, как помощник магистра Мандевиля. – Мне бы, конечно, предупредить тебя, почему этого не стоит делать. Но вряд ли имеет смысл.

– Про «будет скандал» я не сомневаюсь, – улыбнулась Эпона. О ее плане пока не знали даже ближайшие друзья, только Коннор с Нелли. Наверно, она сказала бы Эдварду.

Если бы только Эдвард был рядом.

Волновались все – как всегда, перед чем-то торжественным. Хотя только Эпона не знала, чем кончится для нее ритуал выбора. Остальным, если поглядеть рассудочно, не о чем было переживать. Алхимик, добродушный профессор Доэрти, рад был видеть на своем высшем курсе не только Эпону, но и Кхиру, за последние годы проявившую себя как ученицу ловкую и аккуратную, не зря ее матушка прекрасно готовила. В изготовлении зелий аккуратность превыше всего. Мавис выбирала между экстраординарным курсом астрологии, который вел ее любимейший наставник, профессор Тао, и курсом целительства прославленного профессора аль-Хорезми. Выбрала она все же целительство – и именно по совету профессора Тао, который знал свою ученицу, как никто другой. Неожиданно для всех целительством увлекся и Аодан, объяснивший это просто: «Драться я и так не дурак, дело нехитрое, а вот руки-ноги сращивать после этого – магия так магия!»

В сторону Зала Испытаний, где проводились все экзамены и церемония выбора Пути, преградив путь студентам, стремительно шла целая делегация – аристократического вида человек с брезгливо поджатыми губами в тяжелой бархатной мантии с гербом королевской инквизиции и окружившая его небольшая свита. Один из свиты, шустро и озабоченно бежавший впереди, убирая с пути своего господина мелкие упавшие ветки, увидел Коннора и воскликнул голосом свидетеля некоего тяжкого кощунства:

– Лиценциат Донован! Вы же видите, прибыл сам магистр Мандевиль. Быстрее сюда, показывайте ему дорогу!

Коннор с невозмутимым лицом поклонился, шепнул Эпоне «удачи» и присоединился к суетящейся свите. Магистр Мандевиль скользнул по группке студентов равнодушным взглядом и продолжал величественно шествовать.

Тот человек, перед которым Эпоне предстояло бросить вызов традициям Дин Эйрин.

Перед самой дверью Зала Испытаний к Эпоне подошел Аодан, улыбнулся, сказал негромко:

– Только что сообщили. Ночью пришло огненное письмо от принцессы Маргарет. Эдвард у нее, в Летнем дворце, приедет не позже завтрашнего дня и успеет на второй день церемонии. Ничего страшного.

Эпона едва не споткнулась и схватила Аодана за руку, чтобы удержаться на ногах.

Магическая огненная почта, мгновенная, особые свитки, доступные королевской семье, инквизиции, возможно, кому-то еще, немногим.

Огненное письмо. Голос Монгвин: «Придет огненное письмо, и после этого будь готова. То, чего хочешь, случится, но окажется иным. То, чего боишься, случится, но окажется иным…»

– Ты что это? – растерялся Аодан. – Обиделась, что он тебе сам не написал? Да ну, приедет, кинется извиняться. Бывает…

Эпона не слушала. Она сжала благодарно руку друга, не ответив, и отпустила. Прошла к своему месту, запахнувшись в накидку с гербом, словно кольчугу надела перед боем. Приняла, как все, свиток из рук слуги. И вписала туда свое имя и название курса – «Борьба с вредоносной магией, сиречь инквизиционное расследование». Глаза сидевшей рядом Кхиры расширились – она поняла, что делает подруга.

Речь ректора Бирна наверняка была хороша – он прекрасно говорил, хотя Эпона не услышала ни слова. Но на вопрос, кто решится быть первым, поднялась со свитком в руке сразу, чтобы не тянуть.

Она прошла мимо удивленного профессора Доэрти, ожидавшего, что Эпона подойдет к нему, только шепнула «простите меня, пожалуйста» и подошла к чаше. Четко, как на уроке, произнесла: «Инквизиция!» – и бросила свиток в огонь.

Магистр Мандевиль, смотревший до того поверх голов, приподнялся, пытаясь понять происходящее.

Яркое пламя взлетело из чаши вверх, став зеленым.

Ректор Бирн, не меняясь в лице, произнес:

– Цвет пламени изменился. Магия приняла договор Эпоны Горманстон.

Глава третья. Дом, милый дом

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.