Историк
Жизнь простого человека во времена Великой французской революции

Часть I. Накануне перемен (1787–1789)

1.1. Повседневная жизнь провинциального городка: быт, ремёсла, торговля

Представьте себе утро в небольшом французском городке где‑нибудь в Бургундии или Шампани в конце 1780‑х годов. Солнце только поднимается над крышами, окрашивая черепицу в тёплые янтарные тона. Воздух напоён запахом свежевыпеченного хлеба и влажной земли после ночного дождя. Именно так начинается обычный день для тысяч простых людей, чья жизнь вскоре окажется в эпицентре грандиозных событий.

Ритм повседневности

Жизнь в провинции течёт размеренно, подчиняясь вековым традициям и сезонным циклам. День начинается с первыми лучами солнца – спать допоздна считается роскошью, непозволительной для труженика. В домах с тонкими деревянными перегородками слышно, как просыпается каждая семья: скрип половиц, звон посуды, приглушённые голоса.

Типичный дом ремесленника – невысокое строение в два‑три этажа. На первом располагается мастерская или лавка, на верхних – жилые помещения. Удобства скромны: очаг для приготовления пищи и обогрева, деревянные лавки, сундуки для хранения вещей. Стекло – дорогое удовольствие, поэтому окна часто затянуты промасленной бумагой или бычьим пузырём.

Распорядок дня строго регламентирован:

5:00–6:00 – подъём, утренние молитвы, завтрак (чёрный хлеб, сыр, разбавленное вино);

6:00–12:00 – работа в мастерской или на рынке;

12:00–14:00 – обеденный перерыв, отдых;

14:00–18:00 – продолжение работы;

18:00–20:00 – ужин, семейные дела, посещение кабачка;

20:00–21:00 – отход ко сну.

Ремесленные мастерские: сердце городка

Улицы провинциального города – это непрерывная череда мастерских, где кипит трудовая жизнь. Каждый квартал имеет свой запах и звук:

Кузнечные мастерские – лязг металла, клубы дыма, раскалённое докрасна железо. Кузнецы изготавливают не только орудия труда, но и гвозди, замки, подковы.

Ткацкие цеха – мерный стук станков, разноцветные нити, рулоны полотна. Шерсть и лён – основные материалы, а мастерство ткача ценится высоко.

Пекарни – аромат свежего хлеба, клубы пара, тяжёлые мешки с мукой. Пекарь – одна из самых уважаемых профессий, ведь хлеб – основа рациона.

Сапожные лавки – запах кожи, воск, иглы. Обувь шьют вручную, и хорошая пара сапог служит годами.

Гончарные мастерские – вращающиеся круги, влажная глина, обжигательные печи. Керамика нужна для хранения продуктов и приготовления пищи.

Ремесленники объединены в цехи – строгие корпорации, регулирующие качество продукции, цены и обучение. Чтобы стать мастером, нужно пройти долгий путь:

1. Ученик (с 12–14 лет) – выполняет подсобные работы, осваивает основы.

2. Подмастерье – уже владеет ремеслом, но работает по найму.

3. Мастер – имеет собственную мастерскую, право брать учеников.

Цеховые правила суровы: нарушение стандартов качества может привести к штрафу или изгнанию из цеха. Но именно эта система обеспечивает стабильность и предсказуемость жизни.

Торговля: рынки и караваны

Центр городской жизни – рыночная площадь. Здесь пересекаются все социальные слои:

Крестьяне привозят зерно, овощи, скот. Их грубые деревянные телеги заполняют пространство ранним утром.

Местные ремесленники выставляют свои товары: горшки, инструменты, одежду.

Перекупщики скупают оптом продукцию, чтобы везти в крупные города.

Странствующие торговцы предлагают экзотические товары: пряности из Востока, тонкое сукно из Фландрии, бумагу из Италии.

Рынок – это не только место торговли, но и информационный центр. Здесь узнают:

о ценах на зерно в соседних провинциях;

о новых королевских указах (часто в искажённом виде);

о свадьбах и похоронах знатных горожан;

о слухах про Версаль и грядущие перемены.

Торговые пути связывают провинцию с большим миром:

Речные караваны по Сене, Луаре или Роне везут вино, зерно, древесину.

Грузовые повозки преодолевают расстояния между городами, рискуя столкнуться с разбойниками.

Ярмарки (особенно в Шампани) становятся событиями года, привлекая купцов со всей Европы.

Бытовые детали: из чего складывается жизнь

Повседневность простого человека наполнена мелкими, но важными ритуалами:

Питание. Основа рациона – хлеб (до 1 кг в день), похлёбки из бобов и овощей, сыр, яйца. Мясо – редкость, его едят лишь по праздникам. Вино (разбавленное) – повседневный напиток, чистая вода считается опасной.

Одежда. Льняные рубахи, шерстяные штаны, деревянные сабо. Женщины носят длинные юбки и кофты, головные уборы скрывают волосы. Одежда шьётся вручную и служит годами.

Гигиена. Бани – редкость, чаще моются в деревянных кадках. Зубы чистят тряпицей с солью. Ароматические травы маскируют запахи.

Развлечения. Воскресные мессы, народные гуляния, кулачные бои, игры в шары. В кабачках обсуждают новости и поют песни.

Религия. Церковь – центр общественной жизни. Колокольный звон отмечает часы, свадьбы, похороны. Праздники (Рождество, Пасха, День святого покровителя города) – повод для общего веселья.

Тень грядущих перемен

Несмотря на внешнюю стабильность, в воздухе уже чувствуется напряжение. Горожане шепчутся:

о растущих налогах, которые съедают половину дохода;

о неурожаях, из‑за которых хлеб становится золотым;

о роскоши Версаля, контрастирующей с нищетой провинции;

о новых идеях из Парижа – «свободе», «равенстве», «правах человека».

Эти разговоры пока тихи, их ведут в тёмных углах кабачков или за закрытыми дверями мастерских. Но семена недовольства уже посеяны. Провинциальный городок, где каждый знает своё место и свой долг, стоит на пороге перемен, которые разрушат привычный уклад навсегда.

Так выглядит повседневная жизнь накануне бури. В этих узких улочках, в этих мастерских и на этом рынке формируются те самые люди, которым вскоре предстоит стать героями или жертвами Великой французской революции.

1.2. Тяготы податей и королевских повинностей

Рассвет в провинциальном городке едва пробивается сквозь туман, а у ратуши уже толпится народ. Здесь – крестьяне с мешками зерна, ремесленники с опущенными взглядами, мелкие торговцы, нервно перебирающие монеты. Сегодня день уплаты податей, и воздух пропитан тревогой и глухим недовольством.

Многоликая система налогов

Финансовая система Франции XVIII века напоминала лабиринт, где каждый поворот сулил новые поборы. Для простого человека она выглядела так:

Талья ($taille$) – основной прямой налог на землю и имущество. Платили только «третье сословие»: крестьяне, ремесленники, горожане. Дворянство и духовенство от тальи были освобождены – эта привилегия вызывала особое раздражение.

Габель ($gabelle$) – ненавистный налог на соль. Государство монополизировало продажу соли, устанавливая завышенные цены. Каждая семья обязана была покупать строго определённое количество соли, даже если не нуждалась в таком объёме.

Винный акциз – налог на производство и продажу вина. Для винодельческих регионов это означало потерю значительной части дохода.

Дорожные и мостовые сборы – плата за проезд по королевским дорогам, использование мостов и переправ. Суммы варьировались, и путники часто сталкивались с произволом сборщиков.

Церковная десятина ($dîme$) – обязательный взнос в пользу церкви, составлявший около 10 % от урожая или дохода. Даже если прихожане недолюбливали местного кюре, отказаться от уплаты было невозможно.

Повинности: труд как налог

Помимо денежных поборов, крестьяне несли тяжёлые натуральные повинности:

Королевская барщина ($corvée royale$) – принудительные работы по ремонту дорог, мостов, укреплению валов. Мужчин отрывали от полей на недели, а то и месяцы, оставляя семьи без кормильцев.

Постой солдат – обязанность размещать и кормить королевских солдат. Частые смены гарнизонов превращали дома в казармы, а запасы продовольствия таяли на глазах.

Феодальные повинности – платежи сеньору за пользование землёй: оброк зерном, скотом, изделиями ремесла. Даже после отмены крепостного права многие крестьяне оставались зависимы через систему аренд и сервитутов.

Право триажа ($triage$) – разрешение сеньору огораживать до трети общинных земель под личные нужды. Пастбища и леса, веками служившие всей деревне, вдруг становились частной собственностью.

Как это работало на практике

Представьте крестьянина Жана из бургундской деревни. В его хозяйстве:

надел в 5 арпанов (около 2 га);

пара волов;

ветхая хижина.

Его годовой «бюджет» выглядел так:

1. Талья: 20 ливров (около трети дохода).

2. Габель: 5 ливров (за обязательную покупку соли).

3. Десятина: 10 ливров (зерном или деньгами).

4. Феодальный оброк: 3 меры зерна 1 поросёнок.

5. Барщина: 12 дней на ремонте дорог.

6. Случайные сборы: на содержание стражи, ремонт церкви, королевские праздники.

Итого: около 50 ливров в год – сумма, способная разорить хозяйство. А если случился неурожай? Тогда в ход шли сбережения, скот, а порой и земля.

Сборщики: лица системы

Ключевую роль в выкачивании средств играли:

Интенданты – королевские чиновники, контролировавшие провинции. Их резиденции напоминали крепости, а свита – маленькую армию.

Откупщики ($fermiers généraux$) – частные подрядчики, покупавшие право собирать налоги. Их методы были жестоки: долги выбивали с помощью стражи, имущество конфисковывали, а непокорных сажали в тюрьмы.

Местные сеньоры – следили за феодальными повинностями, часто завышая нормы «по традиции».

Их появление в деревне сопровождалось страхом. Двери запирались, зерно прятали в ямах, а дети убегали в леса. Но избежать встречи было невозможно: за уклонение грозили штрафы, телесные наказания или ссылка на каторгу.

Последствия: спираль нищеты

Система податей работала как насос, выкачивающий ресурсы из провинции:

Разорившиеся хозяйства. Крестьяне закладывали земли ростовщикам, превращаясь в арендаторов. К 1789 году до 40 % земель Бургундии находились в залоге.

Миграция в города. Безземельные крестьяне стекались в Лион, Дижон, Безансон, пополняя ряды нищих и подёнщиков.

Чёрный рынок. Нелегальная торговля солью и вином стала повсеместной. Контрабандистов ловили, вешали, но поток не прекращался.

Социальная ненависть. Дворянские замки воспринимались как символы несправедливости. Слухи о «аристократических заговорах» множились, подогревая жажду мести.

Голоса из прошлого: жалобы и протесты

В архивах сохранились петиции, поданные в Генеральные штаты 1789 года:

> «Мы, крестьяне прихода Сен‑Пьер, умоляем избавить нас от габели. Соль стоит дороже нашего пота, а десятина отнимает последний кусок хлеба. Если так пойдёт дальше, наши дети будут есть траву».

> (Из наказа общины в Нормандии)

> «Город задыхается под бременем акцизов. Каждый кувшин вина, каждый ломоть хлеба облагается налогом. Мы трудимся, чтобы кормить откупщиков и придворных».

> (Письмо ремесленников из Лилля)

Эти голоса – не риторическая фигура. Они отражали реальное отчаяние, ставшее топливом для грядущей бури.

Почему система не менялась?

Королевская власть понимала пагубность положения, но реформы проваливались:

Привилегии элит. Дворянство и духовенство блокировали любые попытки ввести всеобщее налогообложение.

Финансовый кризис. Войны (в том числе поддержка американской революции) увеличили долг до 3 млрд ливров. Сократить расходы двор не желал.

Неэффективность управления. Система откупов коррумпировала чиновников, а местные интенданты часто действовали в своих интересах.

Попытки министров (Тюрго, Неккера, Калонна) реформировать налоги наталкивались на сопротивление двора. В итоге к 1788 году казна была пуста, а народ – на грани бунта.

На пороге взрыва

К 1789 году сочетание факторов достигло критической точки:

неурожай 1788 года поднял цены на хлеб в 2–3 раза;

закрытие мануфактур из‑за конкуренции с английскими товарами увеличило безработицу;

слухи о «голодном заговоре» аристократов разжигали ярость.

Когда в Версале обсуждали новые займы, в провинциях уже шептали: «Если король не может накормить нас, пусть отдаст землю и замки тем, кто умеет трудиться». Эти слова, пока тихие, скоро превратятся в лозунги Великой французской революции.

Так, капля за каплей, подати и повинности разрушали не только кошельки, но и веру в справедливость старого порядка. Система, созданная для обогащения элиты, сама подготовила почву для своего крушения.

1.3. Голодные годы: неурожай и рост цен на хлеб

Зима 1788 года выдалась на редкость суровой. Морозы сковали реки, снег завалил дороги, а в полях под ледяной коркой гибло то, что должно было стать хлебом насущным. Когда в апреле наступило долгожданное тепло, крестьяне с ужасом увидели: посевы погибли. Так начался один из самых страшных голодных кризисов, предвосхитивших Великую французскую революцию.

Катастрофа в полях

Причины неурожая были комплексными:

Экстремальные погодные условия. Зимой – аномальные морозы, весной – проливные дожди, летом – засуха. Град и бури довершили разрушение посевов.

Истощение почв. Вековое земледелие без севооборота и удобрений снижало урожайность.

Отсутствие резервов. Запасы зерна в общинных амбарах были истощены предыдущими неурожайными годами.

В отчётах интендантов звучали тревожные цифры:

> «В Бургундии погибло до 70 % озимых. В Нормандии ячмень сгнил на корню. В Пикардии пшеница не взошла вовсе».

Для крестьянина это означало не просто плохой год – это была угроза голодной смерти.

Хлеб на вес золота

Хлеб составлял 70–80 % рациона простого человека. Его нехватка мгновенно взвинтила цены:

В январе 1789 года фунт хлеба стоил 8–10 су.

К марту цена подскочила до 14–15 су.

В мае за тот же фунт просили уже 20–25 су – почти вдвое дороже, чем годом ранее.

Для семьи из пяти человек ежедневный хлебный паёк обходился в 1–1,5 ливра – сумму, равную дневному заработку подёнщика.

На рынках разворачивались драматические сцены:

женщины с детьми стояли в очередях с рассвета, надеясь купить хоть немного муки;

торговцы делили буханки на четверти, а то и на восьмые доли;

вспыхивали драки за последний каравай.

> «Я отдала последние три су за кусок, который едва насытил моего ребёнка. А завтра что? – шептала Мари, мать троих детей, в кабачке под Дижоном. – Господь, если ты есть, пошли нам хлеба…»

Цепочка бедствий

Нехватка хлеба запустила цепную реакцию кризисов:

1. Падение спроса на ремесленные товары. Когда семья тратит всё на еду, она не покупает обувь, ткани, посуду. Ремесленники теряли заработок.

2. Рост безработицы. Мануфактуры сокращали производство из‑за отсутствия сырья и спроса. Тысячи ткачей и кузнецов оставались без работы.

3. Дефицит кормов для скота. Без зерна и соломы гибли овцы и коровы – исчезали молоко, сыр, мясо.

4. Спекуляция. Зерноторговцы прятали запасы, ожидая дальнейшего роста цен. На дорогах множились банды контрабандистов, перевозивших хлеб из провинции в города.

Власть и голод: тщетные попытки

Королевская администрация пыталась сдержать кризис, но меры оказывались запоздалыми и непоследовательными:

Мобилизация запасов. В январе 1789 года Людовик XVI приказал открыть государственные зернохранилища. Но их содержимое было ничтожно по сравнению с масштабом бедствия.

Контроль цен. Власти устанавливали «максимальные» цены на хлеб, но это лишь выталкивало торговлю в тень. На чёрном рынке цены были втрое выше.

Помощь бедным. В крупных городах раздавали бесплатный хлеб, но порции были мизерными: 200 г в день на человека – недостаточно для выживания.

Запрет на вывоз. Попытки остановить экспорт зерна провалились: контрабанда процветала, а соседние страны отказывались поставлять продовольствие.

Народные настроения: от отчаяния к ярости

Голод менял психологию людей. В кабачках, на рынках, у колодцев звучали новые речи:

«Король не заботится о нас!» – шептались крестьяне, вспоминая пышные балы в Версале.

«Они едят паштеты, а мы – траву!» – кричали женщины у хлебных очередей.

«Если хлеба нет, пусть едят пирожные!» – эта приписываемая Марии‑Антуанетте фраза (вероятно, вымышленная) стала символом аристократического равнодушия.

Слухи множились:

о «заговоре богачей», скрывающих зерно;

о тайных складах дворян, полных муки;

о том, что король намеренно морит народ, чтобы подавить свободомыслие.

Волнения: первые вспышки

Голод стал катализатором протестов:

Январь 1789 года, Гренобль. Толпа разгромила пекарню, требуя «справедливой цены». Солдаты открыли огонь, убив троих.

Март 1789 года, Руан. Женщины ворвались в ратушу, крича: «Дайте хлеба или мы сожжём ваши дома!»

Апрель 1789 года, Париж. На улицах появились листовки: «Когда народ голоден, он берёт хлеб там, где находит его».

Эти эпизоды показывали: терпение иссякло. Люди готовы были нарушить закон, чтобы выжить.

Голод как политический фактор

Кризис продовольствия не просто обострил социальные противоречия – он разрушил легитимность старого порядка:

Церковь теряла авторитет. Прихожане спрашивали: «Почему Бог карает нас, а священники живут в сытости?»

Дворянство становилось врагом. Замки воспринимались как хранилища украденного хлеба.

Власть короля казалась бессильной. Людовик XVI, пытаясь помочь, лишь демонстрировал неспособность системы решать проблемы.

Эпилог: на пороге бунта

К лету 1789 года Франция стояла на грани:

цены на хлеб достигли 30 су за фунт – суммы, недоступной для большинства;

в деревнях ели лебеду и желуди;

в городах росло число нищих и воров;

на собраниях Генеральных штатов делегаты от третьего сословия говорили: «Народ голодает. Мы должны действовать».

Голодные годы не вызвали революцию – но они сделали её неизбежной. Когда в июле парижане взяли Бастилию, их лозунгом был не абстрактный «свобода», а конкретный: «Хлеб!»

Так, через боль и отчаяние, голод превратил тысячи частных трагедий в единый взрыв народного гнева, изменивший ход истории.

1.4. Слухи о Версале: что говорят в кабаках и на рынках

В сумрачных залах кабаков, на шумных рыночных площадях, в очередях за хлебом – повсюду в конце 1780‑х годов звучали одни и те же слова: «А знаете, что в Версале творится?..» Слухи, сплетни, преувеличения и редкие крупицы правды сплетались в причудливую сеть, которая постепенно окутывала всю Францию. Именно здесь, в пространстве народной молвы, рождалось новое политическое сознание – ещё не оформленное в лозунги, но уже готовое к бунту.

Где рождаются слухи

Главные «информационные узлы» провинциальной Франции:

Кабаки и таверны. Здесь после рабочего дня собирались ремесленники, подёнщики, извозчики. Вино развязывало языки, а хозяин, часто сам любитель политических пересудов, подбрасывал новые темы.

Рыночные площади. Женщины, проводившие утро в очередях, обменивались новостями. Их голоса, громкие и бесцеремонные, разносили вести по всему городу.

Колодцы и водоразборные пункты. У источников воды всегда толпились люди – идеальный «форум» для обмена слухами.

Церковные паперти. После мессы прихожане обсуждали не только проповедь, но и «последние известия» из столицы.

Популярные сюжеты: от забавных до зловещих

Слухи циркулировали в виде коротких «новостных сюжетов», которые с каждым пересказом обрастали новыми деталями:

1. «Королева и бриллиантовое ожерелье»

История о мошенничестве с драгоценностью (1785 г.) превратилась в народную притчу о расточительности Марии‑Антуанетты. В кабаках рассказывали:

> «Она заказала ожерелье за миллион ливров, а когда денег не хватило, заставила крестьян платить ещё один налог – на её бриллианты!»

(На самом деле королева не имела отношения к афере, но факт уже не имел значения.)

2. «Пиры во время голода»

В деревнях шептались, что в Версале «каждый день жарят по оленю, а вино льётся рекой». Особо впечатлительные добавляли:

> «Они смеются над нашими голодными детьми и говорят: „Пусть едят пирожные!“»

(Знаменитая фраза, вероятно, придумана публицистами, но стала символом аристократического презрения.)

3. «Заговор аристократов»

После неурожая 1788 года распространилась идея, что дворяне сознательно скрывают зерно:

> «У них в замках амбары полны, но они ждут, пока цены взлетят в десять раз. Хотят, чтобы мы продали им свои земли за гроши!»

4. «Король в плену»

Некоторые уверяли, что Людовик XVI хочет помочь народу, но «его держат под замком придворные»:

> «Он подписал указ о снижении налогов, но министры спрятали бумагу. Если бы король знал, как мы страдаем!..»

5. «Тайные войска»

Перед созывом Генеральных штатов поползли слухи о «иностранных наёмниках», которых король якобы готовит для расправы над французами:

> «В Версале уже стоят швейцарцы с заряженными ружьями. Как только мы начнём требовать прав – они нас перестреляют!»

Как слухи меняли сознание

Эти разговоры, пусть часто лживые, выполняли важную функцию:

Демифологизировали власть. Король и королева из «помазанников Божьих» превращались в обычных людей со слабостями и пороками.

Создавали образ врага. Дворяне и придворные становились не просто привилегированным сословием, а «врагами народа», действующими против страны.

Формировали солидарность. Общая ненависть к Версалю объединяла горожан, крестьян и даже часть провинциального дворянства.

Подготавливали оправдание насилия. Если «они» готовы морить народ голодом и стрелять в безоружных, то «мы» вправе защищаться любыми средствами.

Механизмы распространения

Слухи жили по своим законам:

1. Эффект «испорченного телефона». Первоначальная новость искажалась при каждом пересказе. Например, сообщение о повышении цены на соль («на 2 су») превращалось в «соль теперь стоит как золото».

2. Подтверждение через страх. Люди верили тому, что соответствовало их опыту: если хлеб дорожал, то версия о «заговоре богачей» казалась логичной.

3. Роль «авторитетных рассказчиков». Солдаты, побывавшие в Париже, странствующие торговцы, бывшие слуги в дворянских домах – их свидетельства воспринимались как «из первых уст».

4. Визуальные «доказательства». Брошенные усадьбы, закрытые мануфактуры, толпы нищих – всё это подкрепляло рассказы о «разрухе, которую устроили придворные».

Реакция властей: попытки остановить молву

Королевская администрация пыталась бороться со слухами, но делала это неуклюже:

Цензура. Газеты и памфлеты подвергались жёсткой проверке, однако запрещённые тексты распространялись в рукописных копиях.

Аресты «болтунов». В кабаках время от времени хватали особо красноречивых рассказчиков, но это лишь подогревало интерес к запретным темам.

Официальные опровержения. Королевские манифесты, объяснявшие «истинную причину» событий, чаще вызывали насмешки:

> «Они говорят, что королева не тратила деньги на бриллианты? Да пусть сами попробуют прожить на наш грош!» – кричала торговка овощами в Лионе.

Слухи как предвестники революции

К весне 1789 года народная молва уже сформировала ключевые тезисы, которые позже станут революционными лозунгами:

«Мы кормим их, а они нас грабят» – идея о том, что третье сословие содержит всю страну, а привилегированные лишь паразитируют.

«Версаль далёк от Франции» – осознание разрыва между столицей и провинцией.

«Правда скрыта, но мы её знаем» – уверенность, что официальные сообщения лживы, а «народная правда» истинна.

Эпилог: когда слухи становятся реальностью

В мае 1789 года, когда Генеральные штаты собрались в Версале, слухи достигли апогея:

говорили, что дворянство готовит вооружённый переворот;

уверяли, что король намерен разогнать депутатов третьего сословия;

распространяли списки «предателей», якобы продавшихся Австрии.

Именно эта атмосфера всеобщего недоверия и страха подтолкнула парижан к взятию Бастилии 14 июля. Для многих это было не спонтанным бунтом, а «необходимой мерой» против заговора, о котором столько говорили в кабаках и на рынках.

Так, через бесчисленные пересказы, преувеличения и искреннюю веру в неправду, слухи стали той горючей смесью, которая подожгла Францию. Они не просто отражали реальность – они создавали новую реальность, где революция уже казалась не угрозой, а спасением.

1.5. Выборы в Генеральные штаты: надежды и первые споры

Весна 1789 года принесла во французские города и деревни необычное оживление. На дверях ратуш и приходских церквей появлялись королевские объявления, в кабаках звучали незнакомые слова – «наказы», «депутаты», «Генеральные штаты». Для многих простых людей это стало первой встречей с политикой: не как с далёкой игрой придворных, а как с делом, касающимся их собственной судьбы.

Что такое Генеральные штаты?

Созыв Генеральных штатов – чрезвычайная мера. За 175 лет (с 1614 года) они ни разу не собирались. По сути, это было общефранцузское представительное собрание, где каждое из трёх сословий – духовенство, дворянство и третье сословие – имело свою палату и один коллективный голос.

Король Людовик XVI надеялся, что штаты помогут решить финансовый кризис. Но для народа это вдруг стало шансом высказать накопившиеся обиды.

Как проходили выборы

Процедура была новой и запутанной. Вот как это выглядело на местах:

1. Призывные собрания. В каждом приходе или городском квартале назначали день для обсуждения кандидатов. Собирались мужчины старше 25 лет, платившие хотя бы минимальный налог.

2. Составление наказов ($cahiers de doléances$). Это были письменные списки жалоб и требований, которые будущие депутаты должны были передать в Версаль. Крестьяне диктовали грамотным соседям, горожане спорили до хрипоты.

3. Голосование за депутатов. В городах выбирали представителей в провинциальные собрания, откуда отбирали делегатов в Генеральные штаты. В деревнях процесс был проще: общинное собрание называло своего кандидата.

Наказы: голос народа

Наказы стали уникальным документом эпохи – подлинным криком о боли и надеждах. Их темы повторялись от провинции к провинции:

Налоги. «Отменить талью, габель и все произвольные поборы!» – требовали горожане. Крестьяне добавляли: «И феодальные повинности тоже!»

Равенство. «Все сословия должны платить налоги наравне!» – писали буржуа. «А ещё – иметь доступ к должностям!» – вторили им ремесленники.

Правосудие. «Суды должны быть быстрыми и бесплатными!» – настаивали те, кто годами ждал решения по земельным спорам.

Свобода. «Отменить цензуру! Разрешить публичные собрания!» – звучали пока ещё робкие голоса.

Хлеб. «Установить справедливые цены на зерно!» – это требование встречалось почти в каждом деревенском наказе.

В одном из наказов от бургундской деревни было написано:

> «Мы не просим роскоши – только хлеба. Не просим власти – только справедливости. Если король хочет мира, пусть выслушает нас».

Надежды: «Теперь всё изменится!»

Среди простых людей царил осторожный оптимизм:

Крестьяне верили, что «дворяне наконец откажутся от своих привилегий».

Ремесленники надеялись на «честные правила торговли без королевских монополий».

Горожане мечтали о «законе, который защитит нас от произвола интендантов».

В лионских кабаках уже звучали песни в честь «будущих народных представителей», а в нормандских деревнях дети бегали с самодельными табличками «Долой габель!».

Первые споры: кто действительно представляет народ?

Но едва затеплилась надежда, появились и разногласия:

1. Спор о представительстве. Третье сословие (96 % населения) имело столько же голосов, сколько духовенство и дворянство вместе взятые. Горожане возмущались:

> «Мы кормим всю страну, а нас уравняли с теми, кто живёт на ренту!»

2. Кто достоин быть депутатом? В городах буржуазия настаивала, что «только образованные люди могут говорить от имени народа». Крестьяне возражали:

> «А кто знает наши беды лучше нас самих?»

3. Роль дворянства. Некоторые провинциальные дворяне (вроде маркиза де Лафайета) поддерживали реформы. Но большинство аристократов видели в выборах угрозу:

> «Они хотят разрушить старый порядок!» – шептали в салонах.

4. Духовенство между двух огней. Приходские кюре, жившие среди народа, часто разделяли его требования. Высшие иерархи настаивали на «сохранении традиций».

Кабак как политический клуб

Именно в тавернах и на рынках формировалось общественное мнение. Здесь обсуждали:

Как должен проходить подсчёт голосов. «По головам, а не по палатам!» – требовали сторонники третьего сословия.

Что делать, если король не послушает. Одни говорили: «Надо настаивать!», другие – «А если придётся взять оружие?..»

Кто такие «патриоты». Это слово становилось модным, но каждый понимал его по‑своему: для одних – это защитник прав народа, для других – смутьян.

В дижонском кабаке «У креста» пожилой пекарь Жан Брошар сказал:

> «Я не знаю, что такое „конституция“, но знаю, что мой сын голодает. Если эти депутаты не добьются хлеба – мы сами возьмём зерно из амбаров».

Подготовка к Версалю: тревога и предвкушение

К маю 1789 года делегаты начали съезжаться в Версаль. Их провожали как героев:

В Руане горожане подарили депутату часы с надписью «Помни о народе!».

В Марселе процессию сопровождали барабанный бой и крики «Свобода!».

В сельских приходах священники служили молебны «о благополучном разрешении дел».

Но были и мрачные предзнаменования:

В Лилле солдаты получили приказ «следить за порядком» – это вызвало слухи о готовящейся расправе.

В Париже участились стычки между сторонниками реформ и приверженцами короны.

В провинциях дворяне укрепляли замки, будто ожидая нападения.

Почему эти выборы стали переломными

Генеральные штаты 1789 года отличались от всех предыдущих:

Народ впервые осознал себя политическим субъектом. Люди поняли: их голоса могут что‑то изменить.

Наказы создали общую повестку. Разрозненные жалобы слились в единый запрос на справедливость.

Споры выявили раскол. Стало ясно: мирный компромисс между сословиями едва ли возможен.

Эпилог: от надежд к противостоянию

17 июня 1789 года депутаты третьего сословия провозгласили себя Национальным собранием. Это был первый шаг к революции.

Но в тот весенний день, когда крестьяне подписывали наказы, а горожане выбирали делегатов, большинство ещё верило:

> «Король услышит нас. Всё решится мирно. И завтра будет хлеб».

Эти наивные надежды, разбившиеся о непримиримость элит, и стали топливом для грядущего взрыва. Генеральные штаты не спасли монархию – они дали народу язык, чтобы сказать: «Мы больше не будем молчать».

Часть II. Взрыв (1789–1790)

2.1. Парижские улицы в июле: от паники к восстанию

Париж в июле 1789 года напоминал натянутую до предела струну. В воздухе стоял запах раскалённого камня, пота и незримого страха. Горожане, ещё вчера обсуждавшие в кабаках «великие реформы», теперь сбивались в толпы у ратуши, ловили на лету обрывки слухов и вглядывались в лица прохожих – не таит ли кто оружие?

Предвестники бури

Напряжение нарастало исподволь:

30 июня. Король отстранил популярного министра финансов Неккера. В городе зашептали: «Это начало заговора!»

1 июля. По Парижу поползли вести: «Версаль стягивает войска!» Горожане видели колонны солдат, идущих по Большим бульварам, и судачили: «Они идут не против врагов, а против нас!»

10 июля. В предместьях появились драгуны и швейцарские наёмники. У колодцев и хлебных лавок повторяли одно и то же: «Нас хотят задавить голодом и штыками».

Паника: «Они уже в городе!»

К середине июля любая мелочь превращалась в повод для тревоги:

Странные звуки. Ночной стук копыт по булыжнику вызывал крики: «Кавалерия! Они окружают нас!»

Закрытые лавки. Если булочник не открыл дверь к шести утра, толпа собиралась у его порога: «Он прячет хлеб! Или его уже арестовали?»

Тени на стенах. В сумерках любой силуэт на крыше принимали за снайпера. Женщины хватали детей и бежали в подворотни.

В Сент‑Антуанском предместье, где жили ткачи и кузнецы, страх перерастал в ярость:

> «Пусть покажут указ короля! Если он хочет мира – пусть скажет это нам в лицо, а не шлёт солдат!» – кричал плотник Антуан Лефевр, размахивая кузнечным молотом.

Самоорганизация: первые комитеты

В отсутствие доверия к властям горожане начали создавать собственные структуры:

1. Квартальные собрания. В каждом районе выбирали «старших», которые следили за порядком и распространяли новости.

2. Дозоры. Группы из 10–15 человек патрулировали улицы по ночам, стуча в деревянные трещотки: «Всё спокойно!»

3. Склады продовольствия. В приходских церквях и мастерских прятали мешки с мукой – «на случай блокады».

4. Связь с провинцией. Гонцы отправлялись в соседние деревни за зерном, обещая заплатить «справедливую цену».

В кабаке «Красный колпак» на улице Сен‑Дени бывший солдат Жан Морель объяснял товарищам:

> «Если они придут с ружьями – мы встретим их кирками. У нас есть руки, есть гнев, и у нас есть город. Этот камень – наш союзник».

Поиск оружия: «Нам нужно чем‑то защищаться!»

К 12 июля слухи о «предстоящей расправе» подтолкнули парижан к решительным действиям:

Арсеналы. Толпы устремились к складам старого оружия. Удалось захватить несколько сотен ружей и штыков.

Кузницы. Кузнецы ковали пики из прутьев, переделывали косы в колющее оружие.

Химические лаборатории. Студенты Сорбонны и аптекари начали изготавливать порох из селитры, серы и угля.

Улицы как мастерская. На площадях разбирали мостовые – булыжники складывали в пирамиды «для баррикад».

В предместье Сен‑Марсо женщины несли из домов кастрюли и сковороды:

> «Если нет ружей – будем бить в них, как в набат! Пусть знают, что мы не молчим!»

13 июля: город на грани

К вечеру 13 июля Париж напоминал военный лагерь:

На перекрёстках горели костры – у них грелись дозорные.

На крышах стояли наблюдатели с подзорными трубами.

В церквях звонили в набат – не по покойнику, а «по свободе».

У ратуши толпились вооружённые добровольцы, требуя: «Дайте нам приказ!»

Мэр города Байи пытался успокоить людей:

> «Граждане, сохраняйте порядок! Мы ведём переговоры с королём…»

Но его слова тонули в гуле:

> «Переговоры?! Пока они стреляют в наших братьев!»

Взрыв: 14 июля

Ранним утром 14 июля толпа устремилась к Бастилии. Причины были прагматичны:

Там хранились патроны – без них ружья бесполезны.

Там сидели узники – их считали «жертвами тирании».

Крепость была символом королевского произвола – её падение должно было стать сигналом: «Мы больше не боимся!»

Штурм длился несколько часов. Сначала пытались договориться, потом началась перестрелка. Когда ворота пали, парижане ворвались внутрь:

Разгромили архивы – «чтобы не осталось следов их преступлений».

Освободили семерых заключённых – их носили по городу на плечах.

Сняли пушки – «теперь они будут защищать нас».

На площади перед Бастилией каменщик Пьер Дюпон написал мелом на стене:

> «Здесь начинается свобода».

После штурма: новый Париж

К вечеру 14 июля город изменился:

Флаг. На ратуше подняли трёхцветное знамя – символ единства буржуазии, народа и королевской власти (пока ещё).

Ополчение. Была создана Национальная гвардия – горожане с ружьями патрулировали улицы.

Власть. Вместо королевских чиновников появились выборные комитеты.

Настроение. Страх сменился эйфорией: «Мы сделали это! Мы победили!»

Но в этой радости таилась тревога. Кузнец Лефевр, глядя на горящие баррикады, сказал:

> «Сегодня мы сломали замок. Завтра придётся строить дом. А это куда труднее».

Почему 14 июля стало переломным

События тех дней показали:

1. Народ обрёл голос. Улицы Парижа стали пространством политики – здесь принимали решения, а не ждали приказов.

2. Сила самоорганизации. Без лидеров и чёткого плана горожане создали альтернативные структуры власти.

3. Символическая победа. Падение Бастилии доказало: страх можно победить, а стены – разрушить.

4. Точка невозврата. После 14 июля компромисс между королём и народом стал невозможен.

Эпилог: от восстания к революции

В последующие дни Париж жил в лихорадке надежд:

Пекари пекли хлеб «для всех граждан» – его раздавали бесплатно.

В театрах ставили пьесы о свободе, а кабатчики наливали вино «за победу».

На стенах появлялись листовки: «Что дальше? Конституция? Республика?»

Но за праздничными кострами уже зрели новые конфликты:

Кто будет править – буржуазия или народ?

Что делать с дворянами?

Хватит ли хлеба на всех?

14 июля 1789 года не завершило кризис – оно лишь открыло дверь в неизвестность. Улица, вчера бывшая местом бунта, сегодня стала сценой для великой драмы под названием «Революция».

2.2. Взятие Бастилии глазами ремесленника

Я, Пьер Ларуэ, столяр с улицы Сен‑Мартен, никогда не думал, что буду писать о том, что видел 14 июля. Но когда мой сын попросил: «Расскажи, как всё было на самом деле», – я взял перо и бумагу. Пусть это будет не хроника для учёных, а правда простого человека – такая, какой она осталась в моей памяти и в рубцах на руках.

Утро тревожного дня

В тот день я проснулся от набата. Колокол церкви Сен‑Жермен‑л’Осеруа бил не как обычно – не мерно, а судорожно, будто задыхался. В окне виднелась толпа, бегущая к центру. Жена схватила меня за рукав:

> «Пьер, не ходи! Говорят, солдаты стреляют!»

Но как остаться? Все наши – соседи, товарищи по цеху – уже были на улице. Я накинул жилет, сунул в карман складной нож (не для боя, а так, на всякий случай) и вышел.

По дороге встречал знакомых:

Жана‑сапожника – он нёс две пары старых сапог: «Отдам тем, кто будет баррикады строить».

Мари‑ткачиху – она несла корзину с хлебом: «Люди голодные, надо поделиться».

Антуана‑кузнеца – в руках у него была пика, скованная за ночь: «Это вам не королевские шпаги, это наше оружие».

У Бастилии: страх и решимость

Когда я добрался до площади, сердце упало. Крепость стояла, как скала: высокие стены, узкие бойницы, над воротами – чугунные решётки. А перед ней – мы: сотни простых людей, без мундиров, без знамён, но с глазами, полными гнева и… страха.

Я слышал, как рядом шептали:

> «Там патроны. Без них наши ружья – пустые угрозы».

> «Там сидят наши братья. Их мучают!»

> «Если не возьмём сегодня – завтра нас повесят».

Сначала пытались договориться. От толпы отделились трое – один в сюртуке (видимо, адвокат), двое в рабочих блузах. Они пошли к воротам с белым флагом. Через минуту раздался выстрел. Один из посланников упал.

И тогда всё изменилось.

Штурм: запах пороха и крови

Я не воин. Я умею держать рубанок, а не ружьё. Но когда вокруг тебя люди бегут к стенам, когда слышишь крики и звон железа, ты либо бежишь с ними, либо перестаёшь быть собой.

Мы бросились к баррикадам, которые начали строить ещё ночью. Кто‑то тащил телегу с булыжниками, кто‑то разбирал мостовую. Я схватил брус – тяжёлый, сырой от вчерашнего дождя – и понёс его к перекрёстку. Руки дрожали, но я знал: это не просто дерево. Это щит.

Стрельба усилилась. Пули свистели над головой, где‑то упал мальчишка лет пятнадцати – он нёс воду для стрелков. Я закрыл глаза, но тут же открыл: нельзя. Нельзя отворачиваться.

Кто‑то крикнул:

> «Поджигайте ворота!»

Мы потащили дрова, облитые маслом. Дым повалил густой, едкий. Я задыхался, но продолжал подтаскивать поленья. В ушах стучало: «Только бы не струсить. Только бы не струсить».

Прорыв: первый камень пал

Когда ворота затрещали, толпа взревела. Это был не крик, а какой‑то звериный рёв – так может рычать раненое, но не сломленное животное.

Мы ворвались внутрь.

Я помню:

холодный камень под ногами;

запах гари и мочи (в углах были камеры);

лица солдат – такие же, как у нас, только в синих мундирах;

женщину в рваном платье, которая била кочергой по замку камеры: «Выпустите их! Выпустите!»

Комендант де Лоне пытался говорить. Его слова тонули в гвалте. Кто‑то схватил его за воротник, кто‑то ударил прикладом. Я не смотрел. Я бежал дальше – искать патроны.

Что я нашёл в Бастилии

В арсенальной комнате лежали ящики с пулями и порохом. Я схватил горсть, сунул в карманы. Рядом стоял парень в фартуке пекаря. Мы переглянулись и рассмеялись – нервно, хрипло.

> «Теперь у нас есть чем ответить», – сказал он.

> «Теперь – да», – ответил я.

Мы вынесли порох на площадь. Люди брали его, как хлеб. Кто‑то молился, кто‑то проверял кремни в ружьях. Я смотрел на их руки – в мозолях, в царапинах, в саже – и понимал: это руки тех, кто делает Францию. Не короли, не дворяне. Мы.

После штурма: радость и горечь

К вечеру Бастилия пала. Над ней подняли трёхцветное знамя. Люди обнимались, пели, плакали. Кто‑то раздал вино из разбитого погреба коменданта. Я выпил глоток – горький, как наша победа.

Но радость была недолгой. На мостовой лежали тела. Я узнал сапожника из соседнего квартала, девушку‑цветочницу, мальчишку‑посыльного. Они не дожили до вечера.

Я шёл домой, и в голове крутилось:

> «Мы сломали стену. Но что дальше? Сможем ли мы построить дом, где не будет таких крепостей?»

Жена встретила меня молча. Она вытерла пот и кровь с моего лица, а потом сказала:

> «Ты вернулся. Это главное».

Что осталось со мной

С тех пор я часто прохожу мимо того места, где стояла Бастилия. Теперь там площадь, люди гуляют, дети играют. Камни крепости пошли на новые дома, на мостовые, даже на украшения.

Иногда я трогаю булыжник под ногами и думаю:

> «Этот камень был в той стене. Он помнит крики. Он помнит огонь. Он помнит нас».

Я не знаю, что будет дальше. Знаю только одно: 14 июля я перестал быть просто столяром. Я стал человеком, который видел, как народ берёт свою судьбу в руки. И пусть эта судьба пока неровная, как необработанный брус, – мы будем её строгать. Вместе.

2.3. «Великий страх» в провинции: крестьяне против сеньоров

Лето 1789 года вошло в историю как время «Великого страха» (Grande Peur) – волны паники, бунтов и самосуда, охватившей французскую провинцию. В деревнях, где ещё вчера звучали молитвы и стук цепов, теперь раздавались крики: «К оружию! Они идут!» Что же превратило мирных земледельцев в мятежников – и почему этот хаос стал неизбежным?

Корни страха: что копилось десятилетиями

К 1789 году крестьянский гнев достиг точки кипения. Его питали:

Феодальные повинности. Даже после отмены крепостного права крестьяне оставались связаны сетью обязательств: барщина, оброк, пошлины за мельницу, печь, мост.

Церковная десятина. 10 % урожая уходило к приходу – часто в карманы далёких от нужды кюре.

Право триажа. Сеньор мог огородить до трети общинных земель под личные нужды, лишая деревню пастбищ и лесов.

Судебные злоупотребления. Сеньориальные суды налагали штрафы за малейшие проступки – от сбора валежника до выпаса скота на «спорной» полосе.

Голод и нищета. Неурожаи 1788–1789 годов взвинтили цены на хлеб. Семьи ели лебеду и желуди.

В кабаках шептались:

> «Они хотят, чтобы мы сдохли с голоду, а потом забрали наши земли за долги!»

Как начался «Великий страх»

Искра вспыхнула в июле 1789 года:

1. Вести из Парижа. Новости о взятии Бастилии разлетелись по провинциям. Крестьяне восприняли это как сигнал: «Король больше не защищает сеньоров!»

2. Слухи о «бандах». По деревням пошли рассказы о «наёмниках», якобы посланных дворянами жечь хлеба и убивать бунтовщиков. Никто не видел этих банд, но страх был реальным.

3. Первые поджоги. В Бургундии и Франш‑Конте загорелись усадьбы. Дым над замками стал знаком: пора действовать.

Что происходило в деревнях

Сцены повторялись от провинции к провинции:

Нападения на замки. Толпы вооружённых вилами, косами и топорами врывались в господские дома. Цель:

уничтожить земельные реестры (там фиксировались повинности);

изъять зерно из амбаров;

забрать оружие и порох.

Сожжение архивов. Документы бросали в костры под крики: «Теперь мы свободны!» Для крестьян это было не вандализмом, а ритуальным актом освобождения.

Самосуд. Редко, но случались расправы над управляющими или особенно жестокими сеньорами. Чаще же дворян заставляли подписать отказ от прав.

Создание комитетов. В приходах выбирали «старших», которые распределяли зерно, патрулировали дороги и вели переговоры с властями.

В одной из деревень Нормандии крестьянин Пьер Легран сказал:

> «Мы не грабители. Мы берём то, что нам принадлежит по праву. Если король не может защитить нас от жадных господ, мы защитим себя сами».

География бунта

«Великий страх» охватил почти всю Францию:

Бургундия и Франш‑Конте. Здесь волнения были самыми массовыми: сожжено свыше 50 усадеб.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.