Мирён Хван
Рассвет, что не дождался весны

Предисловие

Я знаю, что такое существовать – а не жить. Знаю, как больно просыпаться по утрам. Не из-за бессонницы. А потому что каждый новый день – это борьба за право остаться в нём.

Эта книга – не романтизация болезни. Это крик о том, что важно. О том, что молчание – не сила. Что «ты справишься» – не всегда помогает. И что «у других тоже проблемы» – не отменяет чужую боль.

Я писала её, чтобы показать: ты не одинок. Если тебе тяжело встать. Если ты смотришь в потолок и не понимаешь, зачем. Если мир кажется чужим, а ты – ошибкой в нём. Если ты боишься признаться, что плохо, потому что тебя сочтут слабым, странным, ненормальным.

Я знаю эту тишину. Ту, что давит, когда нужна помощь – а вокруг только равнодушие или «ну что опять?». Я знаю, как легко потерять себя, когда тебе говорят: «Ты всё придумываешь».

Но я также знаю – как любить жизнь. Несмотря ни на что. Как находить красоту в рассвете, в шорохе листьев, в капле кофе на чашке. Как цепляться за мелочи, потому что они – единственное, что держит.

Этот роман – о девушке, которая каждый день борется с собой за право жить. Как и я. Как и, возможно, ты.

Она не идеальна. Она устала. Но она здесь. И это уже победа.

Иногда борьба кажется бессмысленной. Когда никто не видит твоих усилий. Когда каждый шаг – как подъём по скользкой скале. Когда ты падаешь, встаёшь, падаешь снова – и не видишь цели.

Но бороться – важно. Даже если кажется, что это ни к чему. Даже если ты не веришь, что выживешь.Даже если ты просто дышишь – это уже сопротивление.

Потому что ты не обязан быть сильным. Ты имеешь право быть уставшим. Но ты имеешь и право остаться.

Эта книга – не призыв к чему-то. Это рука. Протянутая в темноту. Чтобы ты знал: ты не один. И ты имеешь право быть. Даже если тебе тяжело. Даже если тебе стыдно. Даже если тебе просто не по себе.

Потому что быть – это уже важно. А жить – можно учиться. Даже по чуть-чуть. Даже в тишине. Даже когда никто не слышит. Даже если кажется – напрасно. Главное – не сдаваться.

– Хван Мирён

Весна пришла, а тигр исчез. Глава 1. "Тень тигра в осеннем окне"

Происходило это в две тысячи невесть сотых годах. Пожалуй, это был самый обычный скучный весенний день. В городе, не имевшем названия, стоял старый отель с потрепанной временем табличкой «Отель "Ночное небо"», а строчкой ниже «Добро пожаловать!». Бежевые, слегка зашарпанные стены скорее показывали возраст здания, нежели разруху или же небрежное отношение к столь маленькому и довольно уютному зданию. Наоборот же отель был чистым, ухоженным на столько, на сколько это возможно, для его возраста. Около крыльца росли аккуратно подстриженные чайные кустовые розы, «взятые в плен» старой железной оградой чёрного цвета. На прутьях ограждения со временем появилась коррозия, но она лишь добавляла шарма этому месту. На оконных рамах и таких же деревянных дверях кофейного цвета виднелись сучки и трещинки, но на удивление, внутри этого не ощущалось. Хоть постройка и простояла тут немало лет, но все ещё прекрасно выполняла свои главные задачи. Защищала от непогоды, зноя и прочих «обидчиков» комфортного времяпрепровождения. Отель располагался на возвышенности, можно даже предположить, что в неких невысоких горах. Территория с большим количеством деревьев вокруг здания, словно, была спрятана от людской суеты и лишних глаз. Никто не расскажет, как давно здесь стоит эта постройка с потрепанной табличкой «Отель "Ночное небо"», да и надо ли знать это, чтобы остановиться здесь.

Юки часто сидела в парке при отеле, она любила слушать музыку в наушниках и наблюдать за природой, за тем, как движутся облака, набухают почки, развеваются листья на ветру, за рябью воды в пруду, как мерцают звёзды ночью, а днём распускаются цветы. Девушка отличалась от жителей города, первое, что её очевидно выделяло, это были её глаза, но не только ими она выделялась, но и тем, что видела и слышала. «Юки» – конечно же, это было её не настоящее имя. Да и нельзя сказать точно, а было ли у неё настоящее или хоть какое-нибудь имя. Она появилась, как и этот отель, почти случайно, словно просто так нужно было звёздам ночного неба, как единственный постоянный зритель.

Уже вечерело, старинные деревянные скамейки погружались в сумерки, где-то стояли деревянные беседки кофейного цвета с бежевыми крышами, по крайней мере днём они были там, сейчас же это лишь тёмные силуэты в отдалении. Только глаза немного привыкли к темноте, начали медленно включаться, один за другим, фонари, в том же цвете и стиле, что и ограда для роз, отражаясь в небольшом пруду, что появился тут скорее по прихоти хозяев «Ночного неба», а может, он тут был ещё задолго до появления отеля, однако, всё это не так сильно волновало её. Она просто сидела и смотрела перед собой, рассматривая гладь воды. На другом берегу показалось слабое очертание человека, но буквально через секунду пропало. «Видимо, постоялец отеля» – подумала Юки и закрыла глаза. Набрав побольше воздуха в лёгкие, она громко выдохнула. Вокруг тишина, даже звук сверчков стих, не слышно ни листвы, ни собственного дыхания, абсолютная тишина. Звук выстрела. Громкий, оглушающий, словно, стреляли в неё. Юки резко распахнула ресницы, пытаясь отдышаться, привычные ночные звуки вернулись, стрекот сверчков, тихий шелест листьев и звук её собственного дыхания, но более громкий и рванный, чем несколько секунд назад. Она огляделась, вокруг никого не было, все тот же тихий и спокойный парк, ничего не изменилось. Прошло какое-то время перед тем, как она более- менее отдышалась и успокоилась, утешая себя мыслями о том, что ей показалось из-за усталости или просто кто-то недалеко взрывал петарды, а может это был салют, да что угодно, но лишь бы не что-то ужасное и леденящее душу. Юки встала со скамейки и быстрым шагом отправилась в отель, ей было страшно сейчас, но она старалась оправдать саму себя перед собой же, что она идёт в номер, просто, потому что на улице уже прохладно и она замёрзла, просто уже поздно и она хочет принять душ и лечь спать. Она буквально влетела в двери, врезавшись в мужчину на входе.

– Прошу прощения, – Тихо сказала Юки, стараясь скрыть испуг. Она отшатнулась, намереваясь уйти, но остановилась и спросила, не поднимая глаз. – не ушиблись?

– Все в порядке, не беспокойтесь. – Голос мужчины был мягким, но с небольшой хрипотцой. Как потрескивание огня в камине или тихое мурчание кота. – Вы чем-то обеспокоены?

– Что? – Эти слова прозвучали, как тот выстрел в голове у Юки. Она резко обернулась, но так и не решилась поднять глаз.

– Вы выглядите испуганной, может Вам нужна помощь? Что-то случилось, Вас кто-то преследует? Вы так бежали -не успел договорить он, как она подняла глаза и нежно улыбнулась.

– Нет, все в порядке, спасибо за беспокойство, просто задумалась и случайно врезалась в Вас, ещё раз извините, всего доброго – Она поклонилась и пошла по коридору к своему номеру.

Юки старалась сейчас сконцентрироваться на постукивании каблуков своих туфель о плитку, дышать ровнее, отбросить все тревожные мысли, просто дойти до номера и лечь спать. Перед глазами табличка «0320», она быстро достала ключ, вставив трясущимися руками его в замок, провернув пару раз, раздался щелчок. Она вытащила ключ и потянула дверь на себя, та в свою очередь с тихим скрипом открылась. Юки зашла в номер и закрыла за собой дверь. Включив свет, она сняла туфли и сбросила с себя чёрный пиджак, повесила его на вешалку и прошла вглубь номера. Она подошла к окну, на котором висела кремовая тюль и плотные коричневые шторы, слегка отодвинув их, девушка открыла окно, давая ночному весеннему воздуху наполнить комнату. Сердце все ещё бешено стучало где-то в районе желудка, все тело сковывало это омерзительное чувство животного страха. Нужно было успокоиться и ложиться спать, Юки достала из дубового шкафа свежее белоснежное полотенце и отправилась в душ.

По её телу стекали тёплые струйки воды, которые старательно пытались смыть с неё всю тревогу. Она шумно выдохнула, запрокинув голову, почему-то тело всё ещё не отпускало это странное чувство страха и тревоги.Юки лениво вылезла из ванны и завернулась в белоснежное махровое полотенце. Она легла на кровать, раскинув руки в стороны и прикрыв в глаза, через несколько минут раздался шорох за дверью. «Наверное горничная» – подумала девушка, но как только эта мысль пронеслась в её голове, шорох прекратился, но раздался глухой стук, короткий, не требовательный, но обращающий на себя внимание. Встав и накинув на себя чёрный шёлковый халат, она подошла к двери и прислонила ухо, тишина, лишь отдалённые тихие голоса постояльцев и персонала отеля, редкий шум лифта и чего-то ещё, но никаких признаков того, что кто-то стоит за дверью. Открыв дверь, она заметила, что около номера лежит букет белых роз, осмотревшись по сторонам, но никого не заметив, Юки взяла букет в руки. «Жалко их тут оставлять, такие одинокие и без воды, они погибнут» – начала рассуждать, закрывая дверь номера. Она подошла к телефону и позвонила на ресепшен.

– Здравствуйте, могу я попросить вазу в номер?

– Здравствуйте, да, конечно – ответил нежный голос девушки – администратора – подскажите, пожалуйста, какой у вас номер?

– Номер 0320 – тихо ответила Юки, держа трубку между плечом и ухом и разглядывая цветы в своих руках.

– Хорошо, ожидайте, пожалуйста, что-то ещё?

– Нет, спасибо – Она положила трубку и села на кровать, все так и не выпустив цветы из рук, словно, маленького ребёнка.

Через 10 минут в дверь постучали, это была горничная.

– Здравствуйте, обслуживание номеров, вы просили вазу. – прозвучал низкий женский голос.

– Здравствуйте, – Юки открыла дверь, наконец-то положив розы на комод, – благодарю. – она забрала вазу из рук женщины средних лет.

– Доброй ночи, если ещё что-то потребуется, обращайтесь. – женщина развернулась и ушла.

– До свидания. – ответила тихо в след, после закрыла дверь.

Она набрала воду в вазу и поставила в нее цветы. Белоснежные хрупкие розы, некоторые бутоны ещё не распустились. «Кто же их мог оставить и зачем?» – думала Юки уже лёжа в темноте, поддаваясь власти Гипноса. Только тихий шелест занавесок и её ровное сопение, редкое шуршание одеяла и подушек, ночь вступила в свои права, заставляя Юки полностью расслабиться и позабыть обо всех тревогах.

Утро, 5:16, дождь барабанил по окнам. В номер проникал серый свет сквозь неплотно закрытые шторы. Он неприятно резал глаза, только что проснувшейся Юки. И те же стены, и та же кровать. Но, открыв глаза, поняла, что она не знает кто она. В плане, нет, конечно, она знала, что она человек, девушка двадцати трех лет, зала, что её называют Юки. Сегодня у неё был выходной, казалось-бы уже повод для радости, можно спать сколько хочется, но её разбудил кошмар, а уснуть снова не получалось. Ей приснилось, что клиенты банка, в котором она работала, опять ей угрожают и оскорбляют, но во сне они выполнили свои угрозы. Но можно ли считать кошмаром то, что она почти каждый день видела на работе. Работать коллектором для девушки было хуже пытки, но выбора у неё не было. Какое-то время она лежала и смотрела в потолок. За окном прохладно и дождливо, самая обычная ранняя весна. Вылезать из- под одеяла не хотелось, хоть и во рту было сухо, но все тело сковывало тремором, то ли от прохлады за стенами отеля, то ли от сердца, что так бешено стучится в груди. Наверно, если бы она хоть с кем-то могла поделиться своими чувствами, мыслями, то непременно бы расплакалась, как только бы начала говорить. А этого Юки боялась больше всего – того, что кто-то увидит её мечущийся взгляд, услышит ее глухой голос или бормотание себе под нос, заплаканные глаза, трясущиеся руки, и всё поймет. Сама мысль о том, что, если кто-то поймет, что она не в порядке, заставляла её лежать в своем номере до тех пор, пока она не придёт в себя. Так и сейчас, Юки лежит в постели и смотрит в потолок, пытаясь мысленно снять тяжесть с сердца.

Денег на карте оставалось мало, работа не приносила достаточно, нужно было что-то решать с этим. Поиск новой работы – для Юки, это было очевидно. Она села на кровати, взяла телефон в руки. Руки все так же тряслись, это немного злило девушку, она хмурила брови и тихо бурчала «перестаньте, хватит», как будто это действительно могло помочь. Ей потребовалось около 15 минут унять тремор. В телефоне было несколько уведомлений, но все это были то рассылки, то реклама и ни одного сообщения от живого человека. На душе стало паршиво, у неё были знакомые, даже возможно несколько друзей, по крайней мере девушка так считала, что вот эти люди её друзья, хотя возможно те так не думали. Вот уже неделю ей никто не пишет, никто не интересуется как у неё дела, Юки чувствовала себя призраком, как будто, если она совсем исчезнет, совсем пропадёт из этого мира, то никто этого и не заметит.

Девушка отложила телефон и, встав с кровати, подошла к зеркалу. Серо-зеленые глаза с карими ободками вокруг зрачков смотрели на неё в ответ. В них было столько же презрения и желчной, наигранной жалости, столько же, сколько и в тех отвратительных глазах, что бесцеремонно разглядывали шрамы на её руках. Юки почувствовала рвотный позыв. Холодные, словно мертвые глаза, глубокие как океан, леденящие душу. Она вдохнула, пытаясь прислушаться хоть к чему-то, кроме давящей, как старое ватное одеяло, тишины. Её трясущиеся руки налили воду из кувшина, проливая капли на стол. Маленький глоток заглушает тошноту. Казалось, стало немного полегче. Но опять эти глаза, словно скальпель, режут в отражении тонкую синеватую, из-за проступающих сквозь кожу венок, грудину. Мягкое, округлое тельце покрылось мурашками. Эти глаза, под которыми едва заметная, редкая россыпь веснушек, или это следы от лопнувших сосудов. Эти глаза, прикрытые длинными чёрными ресницами, словно ширма для тех демонов внутри её головы, что рвутся наружу. Тишина словно болотная трясина. От открытого окна в комнате прохладно, но дышать все равно нечем. Эти глаза всё так же смотрят сквозь холодное стекло. Рука сжимает стакан. Взгляд прикован к этим глазам, а пальцы сильнее сжимают холодное стекло. Замах. Стакан летит в зеркало, разбивая его вдребезги. Юки зажмурилась, лихорадочная дрожь пробила её тело. Тишина сильнее давит на грудь. Она открыла глаза. В осколках виднелись её чёрные волосы с белыми прядями, части обнажённого бледного тела, широкие бёдра с белыми тонкими полосками. Снова приступ рвоты. Она вдохнула. Теперь девушка не видела тех глаз.

Юки отошла вглубь комнаты и села на кровать. Спина сгорбилась под тяжестью переживаний, голова поникла, дыхание стало глубже.

– Что же я сделала? – Хрипло прошептала Юки, словно ожидала ответа.– Что со мной не так?

Но задавать вопросы было бесполезно, ей никто не ответит, никто не поможет. По щекам начали течь слёзы жалости и разочарования в самой себе. Она опять сорвалась, опять дала волю демонам в её голове. Ненависть плавно сменила жалость. Почему она не могла быть счастливой, как хотела её мама, почему она просто не могла быть нормальной, как другие люди. Голос в голове неумолимо шептал, что было бы легче, если все закончится прямо сейчас. Невидимые руки начали давить на плечи, сжимать длинную шею. «Закончить все прямо сейчас» – мысли роем жужжали в её голове. Юкки завыла от безнадежности, тихо, протяжно.

Прошло не менее часа перед тем, как она начала успокаиваться, а если точнее, то просто закончились силы, тихо всхлипывая, она лежала, свернувшись калачиком. Редкие слёзы еще стекали по её мокрым щекам. Юки перевернулась на спину и уставилась на потолок. На потолке были едва заметные трещинки, которые в обычный день не привлекают внимания, но сегодня к ним сразу же приклеился взгляд. В тяжелой голове, все еще метались мысли, но внутренний голос стал куда тише.

– Я не хочу, но что, если, действительно, стало бы проще. – Вырвалось с пересохших губ. – я слишком устала. – Она закрыла глаза, представила звёздное небо, шумное море, шелест листьев, вспомнила легкий цветочный аромат и вкус любимого кофе. В мире ещё оставались вещи, которые она любила. Глаза открылись. – Хоть в колодец полезай – взгляд сразу же метнулся к книге на прикроватной тумбочке, «Хроники заводной птицы» Харуки Мураками. На телефон опять пришло уведомление, это отвлекло её от мыслей. Юки устало взяла телефон, на экране высветился текст «Успейте! Только сегодня комбо: любой большой кофейный напиток и свежая выпечка со скидкой 15%».

– Опять, опять я так дёргаюсь, как будто мне кто-то напишет, – Девушка вздохнула. – ладно, раз сегодня выходной, нельзя же его вот так провести, рыдая целый день в кровати. – Она провела рукой по лицу, откинула телефон и резко встала с кровати. Взгляд сразу же врезался в разбитое зеркало, что же теперь говорить персоналу отеля, штраф, понятное дело, придется заплатить, но вот как это объяснять. Юки взяла телефон и позвонила на ресепшен, после долгих холодных гудков из трубки послышался голос.

– Ресепшен «Ночное небо», здравствуйте, чем могу помочь? – голос был тот же, что и вчера.

– Да, здравствуйте, как бы сказать, у меня в номере зеркало разбилось – Голос дрогнул, было крайне стыдно.

– О боже, вы в порядке? Как это произошло? Оно упало? – администратор явно встревожилась за состояние своего гостя.

– Нет, нет, всё в порядке, не переживайте, я – Она немного замялась, не зная, как объяснить ситуацию – я сама, точнее, извините, пожалуйста, я плохо себя почувствовала, голова закружилась, я упала и – громкий вздох сожаления вырвался из неё.

– Поняла, – Голос девушки стал задумчивым. – очень жаль, что так сложилось, сейчас вы как себя чувствуете? Нужно вызвать скорую?

– Нет, мне уже лучше, спасибо, скорую не надо, я подойду на ресепшн и оплачу штраф за разбитое зеркало. Можно, пожалуйста, прислать кого-нибудь убрать осколки? – Уши краснели сильнее с каждым словом.

– Да, конечно, подскажите, пожалуйста ваш номер, мы запишем на ваш счёт штраф за разбитое зеркало и пришлем уборщицу. Пожалуйста, будьте осторожны, пока не уберут разбитое стекло, не пораньтесь, если вы поранитесь, пожалуйста, обратитесь к нам, мы вас проводим в мед пункт или вызовем скорую.

– Хорошо, поняла. Номер «0320», спасибо большое, до свидания.

– Ожидайте, пожалуйста, до свидания. – администратор сочувственно вздохнула и положила трубку.

Девушка положила телефон, ей было крайне стыдно, но уже ничего не сделаешь, это уже произошло, хоть мысли о том, что и как это можно было избежать мучали её. Юки натянула на себя черную футболку, свободную серую толстовку с нарисованным грязно бордовым цветком на груди, похожим на астру и расписными манжетами и подвязом, дизайном отдалённо напоминая нарисованное красками поле и небо с сиреневым закатом. Как только девушка надела голубые широкие джинсы, в дверь постучали, она открыла дверь и впустила уборщицу, это была женщина в возрасте, не сказать, что пожилая, но уже точно не молодая. Русые волосы с седыми прядями были аккуратно собраны в пучок, обычная униформа выстирана и выглажена, при ней была уборочная тележка.

– Здравствуйте, спасибо, что пришли, извините, что доставляю хлопоты. – Тихо сказала Юки, все ещё испытывая стыд.

– Здравствуйте, не переживайте, это моя работа в конце-то концов, – Женщина подошла к разбитому зеркалу и пожала плечами – всякое бывает, главное, чтобы вы не поранились, а зеркало, да и Бог бы с ним, не самое главное в этой жизни, уж точно.

– Наверное, вы правы. – Она так и не решилась посмотреть в лицо женщине.

– Сейчас всё это уберём, на днях вам установят новое зеркало, не переживайте, со всеми может случиться. – Она улыбнулась, в уголках глаз появились маленькие морщинки.

Женщина принялась за уборку, через минут 17 всё было убрано, осколки собраны, зеркало вынесли, пропылесосили и в целом в номере провели ежедневную уборку. Юки поблагодарила уборщицу и закрыла за ней дверь. Она села в тёмно-коричневое кресло перед журнальным столиком и откинулась на спинку. Начало дня, а она уже вымоталась, но план на сегодня уже был приблизительно намечен, а значит нужно приободриться и выйти из номера, ведь за стенами этой комнаты её ждало то, что она так любила.

Дракон забыл имя осени. Глава 1. "В ожидании весны: хроники невидимого дракона"

Ночь. Тихий ветерок игрался с занавесками её спальни. Было 23:37, когда она пришла домой, 23:49 вышла из душа и рухнула на кровать, сейчас 00:13, она так и лежит, не двигаясь, словно, и не дыша. Я бы мог подумать, что она мертва, но видел, как она дышит, я знал, что она не спит, знал, что чувствует, но не знает откуда, поэтому она лежала и не двигалась.

Это был своего рода наш ритуал. Мне не хотелось, чтобы она чувствовала себя одинокой. Мне нравилось смотреть на её спину, влажные волосы, что так нежно завивались, её обнажённые шею и плечи, по которым стекали капельки воды после душа. Спустя три месяца я уже знал все её привычки, жесты, хоть никогда не говорил с ней, она не открывала мне душу, не делила со мной ужин и постель, она никогда не видела меня, но я чувствовал, что без меня она уже не может.

Осень. Я опять в плену её чёрных слегка вьющихся волос.

Открываю глаза и начинаю понимать, я сижу в старенькой кофейне, передо мной стоит стакан айс-американо, тарелка с морковным кексом. Вдох – один, два, три. Да, действительно, аромат кофе и морковного кекса. Я начинаю слышать приглушённую музыку, тихий гул от кофе-машинки, спокойные разговоры редких посетителей. Выдох – три, два, один. Я перевёл свой взгляд в окно. Серое осеннее небо обещало дождь. Выходить на улицу не хотелось, но и просидеть вечность тут нельзя, а жаль, хотел бы я сидеть тут бесконечно долго и любоваться подсолнухами, что стоят тут на столах в высоких вазах, наслаждаться ароматом кофе и выпечки, вести беседы ни о чем, завести семью. Это было бы действительно чудесно, просто остаться в атмосфере уюта и тепла. Хотелось бросить и забыть всё, кроме этой кофейни и её спины.

От моих мыслей меня отвлекла официантка, она мило улыбалась, что-то щебетала, но если честно, то мне было крайне тяжело понять её, нет, говорила она без акцента и дефектов речи, просто, внезапно, быстро, звонко, как стая маленьких птичек. Немного поморщившись, я все же смог сконцентрироваться на том, что она говорит. Официантка сообщила, что кофейня закрывается, значит пора покидать мой тихий уголок. Я оплатил свой кофе и морковный кекс, накинул капюшон толстовки и вышел.

Уже накапывал весенний дождь, пахло подгнившими листьями и мокрой землёй.

Дождь не усиливался и не слабел – он просто был, как фон, как продолжение тишины, что я оставил позади в кофейне. Капли скользили по капюшону, стекали вдоль шеи, проникая под ткань, но холода я почти не чувствовал. Только влажность. Только тяжесть воздуха, будто город дышал в такт моим шагам – медленно, неохотно, с паузами, как будто каждый вдох требовал усилий.

Улицы опустели. Только редкие фонари, включённые не для света, а для компании, бросали на мокрый асфальт тусклые круги, в которых плавали отражения неоновых вывесок: «술집» – бар, «카페» – кофейня, «세탁소» – прачечная, где, наверное, до сих пор крутятся барабаны, стирая чужие слёзы, пот, одиночество.

Я шёл.

Не торопясь.

Знал, что она уже легла. Знаю, что не спит. Знаю, что смотрит в потолок, как будто там написан ответ на вопрос, который она даже не формулирует.

Я вернулся в свой номер.

Окна напротив – её окна – всё ещё горели тусклым светом, будто она забыла выключить лампу, будто ждала, что кто-то посмотрит. Я снял мокрую толстовку, повесил на спинку стула. Капли с капюшона упали на пол, оставив тёмные пятна, как следы, которые никто не заметит.

Я так и не узнал её имени. Не спрашивал. Не искал. Имя – это начало. А у нас не было начала. Только продолжение. Только присутствие.

Я закрыл глаза. И увидел её. Не лицо. Спину. Гладкую. С лёгким изгибом в пояснице, как у стебля, выросшего в полутьме. Чёрные волосы – чуть вьющиеся у концов – рассыпаны по подушке. И среди них – белые пряди. Не от старости. От чего-то другого. От боли, которую я не видел. От ночи, которую я не разделил. От лета, которое она пережила одна.

Я представил её в своей постели. Не как фантазию. Как возможность. Мягкое, податливое тело рядом. Тепло её дыхания на моей шее. Рука – на моей груди. Тишина – не пустая, а наполненная.

Я хотел бы с ней семью. Маленькую квартиру где-нибудь в этом городе, у окна – фикус, на полу – детские рисунки, на кухне – запах мисо-супа, который она не умеет варить, но всё равно пытается. Я хотел бы слышать её голос, когда она зовёт меня по имени, которого у меня нет. Хотел бы видеть, как она улыбается, не зная, что я смотрю. Хотел бы стареть с ней.

Но я не имею права. Я знаю, что будет потом. Знаю. Те, кто прикасались ко мне – исчезали. Как будто их никогда не было. Имена стирались. Фотографии – выцветали. Голоса – замолкали. Люди забывали, что они существовали. А я – оставался. С памятью. С тенью. С чувством, что что-то потерял, но не знаю – кого.

Я не могу произнести это вслух. Даже сейчас. Даже здесь. Даже если бы она стояла передо мной. Я бы не сказал: «Останься». Её имя исчезнет. Её свет погаснет. Её чашка на подоконнике – останется пустой. А я – буду смотреть на неё. Как смотрю сейчас. Через дождь. Через стекло. Через время, но уже по-другому. И думать: «Я люблю тебя». Но не сказать. Потому что любовь – это не только тепло. Иногда – это проклятие. А я – уже слишком давно живу в проклятии.

Я открыл глаза. Вернулся в реальность. Но она – не моя. Это не дом. Не жизнь. Не имя. Это номер. Четыре стены. Потолок с пятном от протечки. Кровать, на которой я не сплю. И окно – большое, как экран, на котором каждый вечер идёт один и тот же фильм без звука.

Я подошёл. Босые ноги по холодному полу. Остановился в полуметре от стекла. Занавеска – кремовая тюль – дрожала от сквозняка, будто дышала. И сквозь неё – она. Её очертания. Не чёткие, размытые, но настоящие. Тонкие, длинные пальцы – лежат на подоконнике, будто касаются чего-то, что я не вижу. Ключицы – резкие линии под кожей, как гравировка на старом медальоне. Волосы – чёрные, с белыми прядями, как следы зимы на асфальте – лежат на плечах, будто их не трогали с самого вечера. Она высокая. Не худая. Не как модели на рекламах, что мелькают в метро, не как те женщины, что были в моей постели. Она – живая. Тело – мягкое. Не идеальное. Полное следов. Несовершенств. Маленькая родинка на левом плече. Округлые, широкие бедра – не для чужих глаз. А для того, чтобы на них можно было положить ладони. И не убирать. Никогда.

Я стоял и смотрел. И вдруг – она замерла. Не повернулась, не посмотрела. Просто почувствовала. Как будто между нами – не стекло, не воздух, не дождь. А что-то другое. Что-то, что нельзя назвать. Она медленно провела рукой по бедру. Не нарочито. Не для кого-то. Просто – проверила, есть ли она.

А я – проверил, есть ли я. Потому что в этот момент – я не был тенью. Я был здесь. Я был с ней. Даже если она не знает. Даже если я не имею права. Я стоял. И думал: «Ты – настоящее». А я – «вечное прошлое».

Я сидел у окна. Дождь не прекращался. Он шёл уже не как погода, а как состояние – как будто весь мир превратился в каплю воды, висящую над асфальтом, не решаясь упасть.

Я закурил. Вкус – горький, с привкусом старого металла. Я не курю. Но иногда – делаю это, чтобы почувствовать, что жив. Чтобы ощутить дым в лёгких, как нечто реальное.

Она снова легла. На бок. Одна рука – под щекой. Другая – на бедре. Кремовая тюль колыхалась, и на мгновение, когда свет падал под нужным углом, я видел контур её тела – не обнажённого, а ощутимого. Каждая линия – как нота в мелодии, которую я слышу только в полусне.

Я думал о том, как прикасался к другим. К ним. К тем, кого можно было трогать. Красивым, стройным и идеальным. Женщин с телами, как у скульптур из белого мрамора – холодных, гладких, без единого изъяна. Я спал с ними. Много раз. В номерах отелей, в пустых квартирах, на утренних простынях, пахнущих чужим парфюмом. Я прикасался к их спинам, к бёдрам, к шеям – и не чувствовал ничего. Не страсти. Не тоски. Не присутствия. Только тело. Только пустота после. Они смеялись, целовали меня, шептали что-то на ухо – и я кивал, как будто понимаю. Но я не понимал. Потому что любовь – это не симметрия линий. Не идеальный изгиб талии. Не гладкая кожа без родинок.

Любовь – это несовершенство, которое хочется трогать. Это белая прядь среди чёрных волос. Это родинка на плече, точка, которой хочется коснуться губами. Это округлые бёдра, на которых хочется лежать лицом, как на подушке. Это ключицы, по которым хочется провести языком, не спеша, как будто читаешь по шрамам.

Я мечтал о ней. Не о сексе. О контакте. О том, как её пальцы скользят по моей груди. Как её нога ложится на мою во сне. Как она просыпается, не открывая глаз, и прижимается ко мне, как будто знает, что я – её. Я мечтал о том, как она шепчет моё имя. Как она смеётся над моими шутками, которых я не произношу. Как она готовит рис, подгоревший по краям, и говорит: «Прости, я не умею» – и я отвечаю: «Это идеально».

Но я не имею права. Она исчезнет. А я – останусь. С памятью. С болью, с чувством вины.

Она сняла с себя одежду. Не медленно. Не для кого-то. Просто – как будто устала от ткани, от дня, от всего, что прилипло к коже. Я не отвёл взгляд. Не из похоти, из жажды. Жажды увидеть то, что нельзя трогать. Её плечи – обнажились первыми. Слегка загорелые, хрупкие. И в тот момент, когда ткань соскользнула с плеч, комната будто перестала дышать. Её грудь – пышная, округлая, подтянутая – не обвисала, не теряла формы, даже когда она наклонилась, чтобы сложить рубашку на стул. Каждое движение – как плавный изгиб реки, текущей сквозь тишину. Кожа – тёплая, с лёгким золотистым отливом, будто её тело помнит солнце, которого давно не было в этом городе. Я видел, как соски слегка напряглись – не от холода, а от ночи, от тишины, от ощущения собственной наготы в пустой комнате. Они смотрели в сторону окна – в мою сторону – как будто чувствовали взгляд.

Я знал, каково это – прикоснуться. Не к ней. К другим. К тем, чьи тела были выточены, как скульптуры – идеальные, гладкие, без дрожи, без дыхания. Я прижимался к ним, целовал, гладил – и не чувствовал тяготения. А с ней – даже издали – я чувствовал притяжение. Как будто её грудь – не часть тела, а источник. Тепла. Жизни. Гравитации. Я мечтал о том, как положу ладони на эти округлости – не сжимая, не домогаясь – просто охватывая. Как почувствую вес – живой, упругий, тёплый. Как большой палец коснётся соска – и он дрогнет. Не от возбуждения. От контакта. Я мечтал о том, как она вздохнёт – не от удовольствия, а от облегчения. Как скажет: «Ты здесь». Как повернётся ко мне, прижмётся, и я вдохну запах её кожи – не духов, не шампуня – её самой. Я мечтал о том, как она будет лежать на мне, её грудь – на моей груди, сердца – в одном ритме, дыхание – вперемешку. Как я буду чувствовать, как она живёт – не двигается, не говорит, просто дышит на мне.

Она легла на кровать. Медленно. Как будто укладывала не только тело, но и день – с его усталостью, с его тишиной, с его невысказанными словами. Натянула на себя белое одеяло – не до подбородка, а до середины груди, оставив открытыми ключицы, шею, плечи – как будто и во сне не хотела полностью скрываться.

И тогда – я почувствовал. Запах. Цитрус. Не резкий. Сладкий. С оттенком дубового мха, мускуса, чёрной смородины и чего-то ещё – как будто напоминание о тёплых, полных счастья летних днях. Я клянусь – я почувствовал его. Через стекло, через дождь, через ночь, через всё, что нас разделяло. Он пришёл ко мне – не как аромат, а как воспоминание, которого у меня не было. Как будто я уже лежал рядом с ней. Как будто уже вдыхал это – утром. Как будто уже целовал её шею в этом запахе.

Она… Она пахла домом. Не квартирой. Не стенами. Домом – как место, куда можно вернуться, даже если тебя там не ждут.

Я закрыл глаза. И вдруг – увидел. Не тень, не силуэт. Её руку, лежащую на одеяле. Палец, чуть согнутый, как будто держит что-то – сон, мысль, мою ладонь. Её грудь – под тканью – поднимающуюся, опускающуюся. Ритм. Тихий. Надёжный. Как метроном в пустой студии. Я представил, как прижимаюсь к ней сзади. Как обнимаю её. Как мой живот касается её ягодиц, как бедро – её бедра, как рука – её живота. Как она вздрагивает – не от страха, а от узнавания. Как шепчет: «Ты…» – и не договаривает. Как поворачивается. Как смотрит в мои глаза – и видит всё. Видит, кто я. Видит, что я – не человек. Видит, что я – проклятие. Видит, что я – тень. И всё равно – принимает. Я представил, как её пальцы касаются моего лица. Как она проводит по щеке – не как к любовнику. Как к потерянному. Как к нашедшемуся. И в этот момент – я почувствовал, как внутри что-то ломается.

Я открыл глаза. Она уже выключила свет. Теперь я не мог её видеть. Но чувствовал. Сильнее, чем когда-либо. Потому что когда зрение умирает – остальные чувства просыпаются. Я слышал тишину – не пустую, а насыщенную. Шум крови в ушах. Как будто её движения – в моих нервах. Я чувствовал запах – цитрус. Он не исчез. Стал гуще. Теплее. Расползся по комнате, как дым, как пар после душа, как воспоминание, которое не отпускает.

Я затушил сигарету. Посмотрел на небо. Оно было серым, без звёзд, без луны. Только дождь, только тишина.

Весна пришла, а тигр исчез. Глава 2. «Тигр пил кофе в кофейне подсолнухов»

Весенний ветерок, ласкающий кожу с такой нежностью, будто знает, что она только что пережила, развевал волосы Юки, от которых исходил слабый запах старого шампуня, которым она пользовалась ещё до того, как всё начало рушиться и цитруса с оттенком дубового мха, мускуса и чёрной смородины, и этот ветер, пахнущий липой, цветущей где-то за углом, и влажной землёй, только что освободившейся от дождя, словно вымытой изнутри, касался её щек, лба, шеи – не как прикосновение, а как напоминание, что она всё ещё в теле, что кожа – не чужая, что дыхание, даже если оно было сбито страхом, всё ещё принадлежит ей. Под кедами хлюпали лужицы, оставшиеся после дождя, который шёл не долго, но настолько настойчиво, что казалось, будто он смывал не только пыль с улиц, но и воспоминания, которые она пыталась удержать, каждый её шаг по мокрому асфальту звучал как вопрос: ты ещё здесь?, каждый всплеск воды – как ответ: да, я ещё здесь. Юки никогда не выходила из номера без наушников, потому что мир снаружи был слишком громким – не от шума, а от его плотности, от того, как звуки накладывались друг на друга без предупреждения: скрежет вагонов в метро, смех, который звучал слишком резко, шаги, будто кто-то идёт за ней, голоса, не предназначенные для её ушей, но всё равно врывающиеся внутрь, как ветер в незакрытое окно, и музыка становилась не просто фоном, а барьером, тонкой, почти прозрачной мембраной между ней и реальностью, позволявшей ей двигаться по улице, не теряя себя, не растворяясь в чужих взглядах, в чужих сроках, в чужих жизнях, и сейчас, под этими нежными весенними лучами солнца, которые касались её щеки, как прикосновение давно забытого человека, в её ушах играла мелодия – не громкая, не сложная, а такая, будто её сыграли однажды, в пустой комнате, на старом пианино, с лёгким скрипом педали и паузой между тактами, как будто пианист колебался, стоит ли продолжать, и каждый аккорд звучал не как музыка, а как воспоминание.

Дверь кофейни тихо звякнула колокольчиком, когда Юки вошла. Внутри пахло кофе и свежей выпечкой – тёплый, уютный запах, который не давил, а обнимал. Она прошла к своему столику у панорамного окна, как всегда. На подоконнике стояла ваза с подсолнухами – три штуки, один слегка склонился, будто устал.

Юки сняла наушники и положила их рядом с вазой. Музыка ушла, и на мгновение стало тише, но не пусто. Шум кофейни – тихий гул голосов, шипение кофемашины, скрип стула – не резал, а напоминал, что она здесь, в реальности, и это нормально.

Она смотрела в окно. За стеклом – мокрая улица, лужи, отражающие небо, деревья с блестящими листьями. Ветер шевелил ветви.

Через несколько минут подошла официантка – та самая, с короткой стрижкой и спокойными глазами.

– Мне как обычно, пожалуйста, – сказала Юки, не отрывая взгляда от окна.

– Как обычно? – удивилась официантка, слегка наклонив голову.

– Ну… – Юки оторвалась от окна и слегка замялась, пальцы сжали край сумки. Она бывала здесь почти каждый день, иногда по два раза, сидела у того же окна, пила один и тот же кофе, но, видимо, никто не запоминал. Ни лица, ни заказа. Ни её.

– Большой латте, холодный, с карамельным сиропом, хотя… – она оглянулась на улицу, где свет, пробивавшийся сквозь облака, ложился на мокрый асфальт золотыми полосами, и вдруг почувствовала, что сегодня – не тот день для карамели. Не тот день для сладкого, приторного прошлого. – Давайте лучше латте с лавандой. И миндальный круассан. Спасибо.

– Хорошо, – кивнула женщина. – Меню оставить?

– Нет, спасибо.

– Тогда большой холодный латте с лавандой и миндальный круассан. Ожидайте, пожалуйста.

Официантка ушла, и тишина снова окутала Юки, как старое одеяло. Она перевела взгляд на свою сумку, потянулась к ней, достала скетчбук и карандаш – потёртый, с обгрызенным концом, как будто он тоже пережил всё, что и она.

Вздохнула. Открыла страницу. Белая. Пустая. Она оглядела кофейню – старика в углу, листающего газету, бариста, протирающего бар, капли воды на окне, стекающие вниз, как слёзы, которые она не пролила. Но взгляд снова потянуло к подсолнухам. Они стояли в вазе, такие же, как вчера, как позавчера, как неделю назад – не яркие, не идеальные, один уже почти сгорбился, но всё ещё смотрел вверх. Именно они – всегда притягивали её глаз. Не люди. Не улица. Не свет. А эти три подсолнуха, будто знали, что она приходит не за кофе. А за тем, чтобы увидеть, как что-то живёт – несмотря ни на что. Она провела карандашом по бумаге. Штрих – один за другим, линия – за линией. Юки водила карандашом медленно, будто не рисовала, а ощупывала форму подсолнуха, как слепая, запоминающая мир через прикосновения. Лепестки – не ровные, а с лёгким дрожанием, будто их только что коснулся ветер. Стебель – не прямой, а слегка изогнутый, как будто выдержал дождь и остался стоять. В центре – тёмный круг, густой, как память, как зрачок, который всё видит. Она не старалась сделать идеально. Она старалась сделать правдой.

И в этот момент – когда карандаш замер на краю лепестка, будто боялся испортить – официантка вернулась.

– Вот ваш заказ, – тихо сказала она, ставя перед Юки высокий стакан с латте, в котором плавали сиропные разводы лаванды, и круассан на белой тарелке, посыпанный миндалём, будто снегом.

Юки подняла глаза.

– Спасибо, – сказала она, и впервые за долгое время её голос прозвучал не как шёпот, а как её голос.

Официантка задержалась на мгновение, взгляд скользнул по скетчбуку, но она ничего не сказала, а просто ушла дальше работать.

На бумаге – подсолнух. Чёрно-белый. Не цветок, а отпечаток цветка. Не такой, как тот, что в вазе у окна – с его наивной улыбкой, с лепестками, обращёнными к солнцу, как молитва. Этот – другой. Он растёт не к свету, а сквозь него. Словно знает: свет не всегда добр. Его стебель искривлён, будто прошёл под землёй сквозь корни чужих воспоминаний. Лепестки – не ровные, не симметричные, а такие, будто их рисовали дрожащей рукой, той самой, что не спала три ночи подряд, той, что держала чашку, чтобы не упасть. Один лепесток чуть обломлен – не от ветра, а от чего-то внутреннего, от удара, который никто не видел. Центр – тьма. Густая, насыщенная штрихами, как будто в нём не семена, а сны, которые она не осмеливается досмотреть. Это не рисунок. Это – выговор. Как письмо, которое не отправляют. Как музыка, которую слушают только в наушниках, с закрытыми глазами, в тёмной комнате. Он не похож на тот подсолнух в вазе. Тот – живой. Этот – правдивый. Он – не попытка быть красивой. Он – признание, что красота может быть в искривлённом стебле, в тени, в чёрно-белом мире, где нет места иллюзиям. Это – её видение. Не мира. А себя в нём. Как будто весь этот город, эти улицы, эта кофейня, эти лужи после дождя – просто фон. А она – подсолнух, который растёт не потому, что его поливают.

Юки взяла стакан, охлаждённый, покрытый мелкими каплями конденсата, которые медленно стекали вниз, как будто время здесь текло медленнее, чем на улице, чем в её голове. Её пальцы обхватили его – не крепко, а так, будто держали что-то хрупкое, что можно раздавить. Губы коснулись трубочки. Она сделала небольшой глоток – не сразу, не жадно, а с паузой, как будто сначала должна была разрешить себе. Вкус – не сладкий, не утешающий. Горький. Настойчивый. Но с лёгким, почти призрачным оттенком лаванды – не парфюмерным, не искусственным, а таким, как будто стоишь в поле, где лаванда растёт сама по себе, где ветер гнёт её стебли, а дождь смывает пыль с лепестков, и каждый вдох там – не просто воздух, а память о чём-то, что было до тревоги, до паники. Горечь осела на языке – не как боль, а как правда. А лаванда – как намёк, что правда может быть не только чёрной. Что в ней – отблеск. Что где-то, далеко отсюда, есть поле. И она – уже не в номере. Не в панике. Она – здесь. С трубочкой у губ. С каплями на стекле. С подсолнухом в скетчбуке. Сегодня она не сбежит. Сегодня она остаётся. И пьёт кофе, в котором – не только горечь. Но и поле, где цветы стоят тихо, и ждут, пока кто-то их услышит.

Когда девушка допила кофе и доела свой круассан – оставив на тарелке лишь крошки и след от масла, – она аккуратно сложила салфетку, закрыла скетчбук и встала. Движения её были неспешными, но не вялыми – как будто она наконец нашла ритм, который принадлежит только ей. Подошла к кассе. Бариста, тот самый с татуировкой ворона, поднял взгляд.

– Спасибо, что пришли, – сказал он как шаблон.

Юки кивнула, достала из кармана телефон, нашла купон и показала его. Он улыбнулся – чуть, почти незаметно – и пробил заказ. Она расплатилась. Ничего не сказала. И не нужно было. Надела наушники. Та же мелодия – та самая, тихая, сыгранная на старом пианино, с паузой между тактами, будто пианист всё ещё решает, стоит ли продолжать. Повернулась к двери. Толкнула. Дверь открылась легко. Тот же тихий звон колокольчиков – как будто кофейня прошептала: до встречи.

Она вышла. Не оглядываясь. Юки шла по улице, глаза скользили по витринам – отражения, искажённые стеклом, мелькающие силуэты, цвета, не имеющие названий. Машины проезжали мимо, как будто плыли по невидимой реке, их звуки приглушались, будто слушать их было неприлично. Люди – проходили рядом, сталкивались плечами, смеялись, разговаривали – но она не видела лиц. Только пятна. Размытые, как старые фотографии, на которых черты стираются от времени, от слёз, от боязни посмотреть прямо. Но зато она видела одежду. Пальто с потёртым воротником – не от дешевизны, а от того, что его носят каждый день, как доспех. Ботинки, в которых явно ходят много, но не спешат. И она пыталась – не назойливо, а тихо, как будто подслушивала чужие сны – представить: кто они? Может, женщина в сером свитере – пишет стихи на клочках бумаги и сжигает их в раковине? Может, парень с наушниками, в которых играет не музыка, а запись дождя, – боится, что его дом слишком тихий? Может, старик с палкой – каждый день приходит к тому же дереву и говорит ему что-то, что никто не слышит? Она думала о них. Не о лицах. О жизнях. О том, как они дышат. Как просыпаются. Что держат в карманах. Но вдруг – между шагом и шагом – пришла мысль:

а думал ли так кто-нибудь о ней?

Когда она проходит мимо – в потёртой толстовке, с сумкой, в которой только скетчбук и карандаш, с наушниками, в которых играет мелодия, которую никто больше не слышит, —

кто-нибудь замечает?

Кто-нибудь видит не пятно, а её?

Не просто девушку у окна, а ту, что рисует подсолнух, как будто он – последнее, что связывает её с миром? Кто-нибудь задаётся вопросом: а что у неё в кармане? Что она слушает? Почему она сидит так долго? Почему не улыбается – но и не плачет? Или она – просто тень?

Ещё одно размытое пятно в потоке людей, которые идут, не останавливаясь, не видя, что за стеклом, за наушниками, за тишиной – живёт кто-то, кто боится, кто дышит.

Кто здесь? Здесь кто-нибудь есть?

Она остановилась у витрины. Посмотрела на своё отражение.

А была ли здесь когда-нибудь Юки? Кто такая Юки?

В отражении витрины сзади неё проходили люди – не как силуэты, а как присутствия: женщина в красных туфлях, спешащая, будто опаздывает на что-то важное, не на встречу, а на чувство; мужчина с кофейным стаканом в руке, смотрящий в телефон, но не читающий, а ждущий; пара, держащаяся за руки, не крепко, но уверенно, как будто знают: они есть друг у друга. Они куда-то шли. Не просто двигались. Они возвращались. К кому-то. К дому. К голосу. К имени, которое произносят по утрам. Их кто-то ждал. Кто-то включал свет, когда темнело. Кто-то замечал, если они не пришли.

А она…

Юки смотрела в отражение – не на себя, а на пустоту вокруг себя. Позади – движение. Впереди – стекло. А между – она. Не сливается. Не растворяется. Но и не выделяется. Просто стоит. Как будто её присутствие – не факт, а вопрос.

И в этот момент пришла мысль – не громко, не с криком, а тихо, как шепот из самого дна:

А её ждут?

Есть ли в каком-то окне свет, который включают для неё?

Есть ли в телефоне сообщение, которое начинается с «Ты уже вышла?»?

Есть ли кто-то, кто заметит, если она не придет в кофейню завтра?

Или послезавтра?

Или никогда?

Или её жизнь – это просто серия дней, в которых она не исчезает, но и не появляется?

Она прижала ладонь к стеклу. Холод. Отражение дрогнуло. Люди проходили мимо – не видя.

И тогда она спросила не вслух, а внутри:

Есть ли у меня смысл?

Не великий.

Не как у героев.

Просто – достаточный.

Чтобы дышать не только потому, что тело требует, а потому что хочется.

Чтобы кто-то – хотя бы один – сказал: «Я скучал».

Чтобы её рука, когда она рисует, не была только способом выжить, а – выражением.

Чтобы её подсолнух не был просто попыткой не сойти с ума, а – свидетельством: я была здесь.

Мысль – как лезвие – вошла в голову и развернулась внутри: ты никому не нужна. Ты – пустота в форме девушки. Ты – отсутствие, которое дышит, ходит, рисует, но не существует. И она побежала. От правды, что наконец добралась. Витрины – не отражения. Они – глаза. Смотрят. Смеются. Знают. Люди – не прохожие. Они – свидетели. Видят, как она дрожит. Видят, что внутри – дыра. А она – только оболочка, натянутая на страх. Машины – не гудят. Они воют. Как будто чувствуют, что за ней – не тень, а что-то, что не должно быть на улице. Дома – не здания. Они – челюсти. Разинуты. Ждут, чтобы проглотить. Деревья – не качаются. Они тянутся. Ветви – как пальцы. Хватают. Цепляют. А улица – не асфальт. Она – живая. Под ногами – не твёрдая. Она дышит. Она поглощает. В ушах – не музыка. Даже наушники не спасают. Там – шум. Не белый. Чёрный. Густой. Как смола. Течёт по слуховому проходу, заполняет череп, давит на мозг Сердце – не бьётся. Оно рвётся. Каждый удар – как крик изнутри: выпусти меня, я не хочу быть с тобой, я не хочу быть в этом теле, в этой жизни, в этом имени.

Она бежит. Бежит. Бежит.

Но куда? Кто ждёт? Кто увидит?

Никто.

Потому что её нет.

Она – призрак, который думает, что жив. Она – ошибка в реальности. Она – тень, которая решила, что имеет право на свет.

Посреди перекрёстка. Светофор – красный.

Её резко дёрнули назад – не просто за руку, а будто за саму суть её существования, за нить, которая ещё держала её в этом мире, и этот рывок ворвался в тело, как электрический разряд, выдергивая из пустоты, в которую она уже почти полностью провалилась, туда, где не было ни времени, ни земли под ногами, ни имени – только тишина, чёрная и абсолютная, как дно океана. Раздался крик – громкий, хриплый, мужской, полный ужаса и ярости, – он ударил по ушам, разрывая внутренний шум, который до этого поглощал всё: мысли, дыхание, саму реальность.

– Ты что, сдохнуть хочешь?! – вырвалось у него, и голос дрожал не от гнева, а от того, что он только что увидел смерть – настоящую, близкую, почти свершившуюся – и она была в лице девушки, которая шагнула под машину, не замечая ничего, будто сбросила с себя плоть и уже была готова раствориться в асфальте, в шинах, в грохоте тормозов. – Куда смотришь, чёрт возьми?! У тебя, что, мозгов нет?!

Она не ответила. Не потому что не хотела – потому что не могла. Её тело будто перестало принадлежать ей: глаза были расширены, зрачки – чёрные провалы, рот приоткрыт, как будто пытался вдохнуть, но лёгкие отказывались работать. Мир вспыхивал обрывками: свет фар, крик прохожего, блеск мокрого асфальта, резкий запах резины – всё это приходило с опозданием, как будто зрение и слух догоняли то, что уже произошло. Он всё ещё держал её за предплечье – крепко, почти больно, но не грубо, а так, как держат что-то хрупкое, что вот-вот рассыплется. Его пальцы были холодные, но в них была сила – живая, настоящая, не призрачная, как всё, что она ощущала в последние минуты.

Она моргнула. Потом ещё раз.

И вдруг – где-то глубоко, под слоями паники, под шумом, под страхом – всплыло: этот голос. Она его слышала. Не сегодня. Не здесь. Раньше. Давно. Может, в другой кофейне. Может, во сне. Может, он говорил с кем-то, а она просто стояла у окна, смотрела вниз и не поднимала глаз. Но сейчас это не имело значения. Потому что впервые за долгое время она почувствовала контакт. Не вибрацию телефона. Не прикосновение ветра. Не шероховатость карандаша. А человека. Чужую руку. Чужое тепло. Чужую ярость – но не против неё, а за неё.

Она посмотрела на него. Не в глаза – сначала в рот, потом в шрам над верхней губой, в каплю дождя, стекающую по щеке, в мокрые волосы, прилипшие ко лбу.

И вдруг поняла.

Это не случайный прохожий.

Это – он.

Она попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только шёпот, тонкий, как нить:

– Я… я не…

– Да не надо, – перебил он, голос его вдруг стал тише, почти усталым, и он ослабил хватку, будто испугался, что сломает её, как сухую ветку. – Просто дыши.

Она вдохнула – резко, с болью, как будто впервые за долгое время воздух коснулся лёгких. Холодный, острый, с запахом дождя и выхлопных газов. Перед глазами всё ещё плыло – не резкие очертания, не чёткие формы, а размытые пятна света, тени, движение, будто смотрит сквозь стекло, покрытое дождём. Голова гудела, как будто внутри кто-то включил вибрацию и не выключает. Она стояла, прижавшись спиной к холодной стене, дыша неровно, с паузами, как будто забывала, как это делается. И этот голос. Он не уходил. Он жил в её памяти – не как слово, не как фраза, а как ощущение, как эхо, которое звучит не в ушах, а в костях. Она точно его слышала. Не сегодня. Не здесь. Раньше. Гораздо раньше. Но не видела. Только слышала. Где? В кофейне? В метро? Во сне? Или – хуже – в воспоминании, которое она выкинула, но оно вернулось, как осколок? Что-то внутри – кричало.Не громко.Но настойчиво.Как будто весь её организм знал, кто он, но мозг отказывался вспоминать.

Он стоял рядом. Долго. Не уходил. Смотрел не в телефон, а на неё – краем глаза, как будто боялся, что если отвлечётся, она снова исчезнет. Потом – достал телефон. Экран вспыхнул. Он что-то прочитал. Написал. Поднял взгляд.

– Ты в порядке? – спросил он, уже не крича, а тихо, как будто боялся спугнуть.

Она кивнула.Не потому что была в порядке.Потому что не могла говорить.

Он посмотрел на неё ещё секунду. Потом – кивнул сам себе, будто принял решение. И просто ушёл. Не попрощался. Не оглянулся. Не сказал: «Если что – звони». Просто исчез. Как будто его и не было.

Она стояла. Слушала, как шаги стихают. Смотрела на место, где он только что стоял. Пусто.

Она тихо побрела в отель – не бежала, не спешила, а шла, как будто училась ходить заново, контролируя каждый шаг, каждый вдох, будто боялась, что если дыхание сбивается, тело снова перестанет слушаться, и она снова окажется на краю, где асфальт тянется навстречу, а мир сжимается до одного мигающего красного света.

Улицы – те же.Знакомые до боли.Каждый поворот, каждая витрина, каждый трещинка в брусчатке – как строки из старого, перечитанного до дыр романа. Парк – с теми же скамейками, на которых никто не сидит, с теми же лепестками цветущей вишни, что шуршат под ногами, как будто шепчут что-то, что нельзя понять. Лестница – крутая, с ржавыми перилами, по которой она поднималась сотни раз, не считая, как будто это не путь, а ритуал. Солнце скрылось за облаками – не резко, а медленно, как будто само не хотело видеть, что происходит.

Шаг. Ещё шаг.

Деревянная дверь отеля – та самая, с потрескавшейся краской и сколом внизу, будто кто-то пытался выбить её много лет назад. Ручка – холодная, как всегда, будто металл помнит, что здесь редко бывает тепло. Дверь открылась со скрипом – не громким, а своим, как будто дом узнал её. Пустой холл.Тишина. Свет из окна на лестнице падал косо, рисуя на полу тень, похожую на цифру «4» – как будто время остановилось в неправильном месте. Запах – сразу. Свежевыстиранное бельё. Моющее средство с лавандой – дешёвое, но знакомое. Старое дерево. Пыль, которая не раздражает, а принадлежит. И ещё что-то. Что-то, что нельзя назвать. Что-то, что становится родным, когда живёшь в одном месте слишком долго. Не дом. Но место, где тебя не просят объяснять, почему ты молчишь. Она пошла по кафелю – шаги отдавались в стенах, как будто дом слушал. Двери по сторонам – закрытые. За каждой – чужая жизнь. За одной – старик, который каждый вечер слушает радио на японском. За другой – пара, которая ругается на английском, но потом молчит. За третьей – пустота. Как и за многими.

И наконец – табличка «0320». Цифры потускневшие, но читаемые. Она достала ключи. Щелчок. Поворот. Дверь открылась.

И она исчезла в номере.