Беннет Лоуренс
Цена бессмертия. Генерал

Данное произведение является художественной литературой. Все совпадения с реальными именами людей и названиями организаций являются случайными.

Пролог

Дождь на кладбище всегда кажется дешевым спецэффектом, но в этот вторник он был настоящим. Холодным, мелким, проникающим под воротник пальто, которое Виктор Андреевич не менял уже лет пять. Он стоял чуть в стороне от траурной процессии, опираясь на трость – не столько из-за хромоты, сколько чтобы скрыть предательскую дрожь в левой руке. Паркинсон не спрашивает звания, он просто приходит и берет свое. Как и смерть.

В гробу лежал не просто профессор Игнатьев. Там лежала надежда.

Виктор смотрел на лица собравшихся. Коллеги, прячущие глаза. Аспиранты, в которых страх перевешивал скорбь. И двое в штатском, стоящие у ворот с тем особым выражением скучающего внимания, которое генерал узнал бы и в полной темноте. Они пришли убедиться, что «дело закрыто» в самом буквальном смысле.

– Сердце не выдержало, – прошептала женщина в черном платке, стоящая рядом. – Такая травля в газетах… Зачем они так с ним? Он же просто хотел лечить людей.

Виктор промолчал. Он знал, что сердце Игнатьева было крепче, чем у космонавта. Не выдержала репутация. Три месяца назад лабораторию профессора, занимавшуюся сенолитиками – препаратами, очищающими организм от старых клеток, – объявили «деструктивным культом». Сначала статья на третьесортном сайте. Потом эфир на федеральном канале, где эксперт с бегающими глазами и всклокоченной бородой кричал о «биохакерах-сатанистах». Потом обыски. Изъятие серверов. И, наконец, инфаркт.

Генерал сунул здоровую руку в карман и нащупал флешку. Игнатьев успел передать её за два дня до смерти. «Витя, это не просто конкуренция фармкомпаний. Это идеология. Они не хотят, чтобы мы жили долго. Они считают это грехом».

Тогда Виктор отмахнулся. Старик бредит, думал он. Но вчера он открыл первый файл.

Он вспомнил тот вечер в кабинете Игнатьева. Профессор, обычно спокойный, мерил шагами комнату, заваленную бумагами.

– Ты не понимаешь, – говорил он, размахивая распечаткой с логотипом РАЦИРС. – Они действуют по методичке. Сначала маргинализация. Потом дегуманизация. Они называют нас сектой, чтобы лишить гражданских прав. Это технология, Витя. Технология убийства будущего.

Теперь, глядя, как комья мокрой глины ударяются о крышку гроба, Виктор Андреевич почувствовал, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость. Та самая, что помогала ему выживать в девяностые и планировать операции в нулевые.

Он перевел взгляд на двух типов у ворот. Один из них достал телефон и что-то быстро напечатал. Виктор знал, кому они докладывают. Не полиции. И даже не на Лубянку. Нити вели в неприметный офис в Москве, где сидели люди, присвоившие себе право решать, во что верить и сколько жить.

– Земля пухом, – тихо сказал генерал.

Он развернулся и пошел к выходу, тяжело опираясь на трость. Дрожь в руке утихла. Страх смерти, преследовавший его последние годы после диагноза, внезапно отступил. У него появилось дело. Возможно, последнее в его жизни, но самое важное.

Он не собирался писать мемуары. Он собирался составить протокол. Протокол вскрытия системы, которая решила, что имеет право отменять прогресс.

Сев в свой еще не старый Land Cruiser, Виктор достал из бардачка папку. На первой странице была фотография человека с тяжелым, неприятным взглядом. Александр Дворкин.

Генерал завел мотор. Дворники смахнули капли дождя, открывая вид на серую, размытую дорогу.

– Ну что ж, Александр Леонидович, – произнес он в пустоту салона. – Давайте посмотрим, кто из нас настоящий сектант.

Глава 1: Точка невозврата

Дождь барабанил по крыше машины, создавая внутри салона иллюзию безопасности, которой на самом деле не существовало. Виктор Андреевич смотрел на дворники, монотонно счищающие воду с лобового стекла. Вправо-влево. Вправо-влево. Как маятник часов, отсчитывающих время, которого у него оставалось всё меньше.

Левая рука, лежащая на руле, предательски подрагивала. Он сжал её в кулак, до побеления костяшек, пытаясь силой воли унять тремор. Паркинсон был терпеливым врагом. Он не атаковал в лоб, как штурмовая группа, а брал измором, медленно отключая периметр за периметром. Виктор знал эту тактику. Сам когда-то учил молодых оперативников: если не можешь взломать дверь, перекрой воду и свет. Организм теперь делал это с ним.

Но сегодня хоронили не его.

Кладбище было пустым, если не считать свежего холмика глинистой земли, укрытого венками. Профессор Игнатьев. Человек, который обещал подарить человечеству лишние двадцать-тридцать лет активной жизни. Человек, который в свои семьдесят бегал марафоны и обладал ясностью ума, которой позавидовали бы тридцатилетние.

Официальная причина смерти: острая сердечная недостаточность. Реальная причина: уничтожение.

Виктор перевел взгляд на пассажирское сиденье. Там лежала пухлая папка, перевязанная обычной аптечной резинкой. Наследие профессора. Не научные труды, не формулы сенолитиков, способных очищать ткани от стареющих клеток. Нет. Это была хроника убийства. Не физического – юридического и медийного.

Генерал потянулся к папке, чувствуя привычную тяжесть в груди. Он не был сентиментальным человеком. Тридцать лет в системе, из них половина – на оперативной работе, выжгли в нем способность к дешевому сочувствию. Но здесь было другое. Здесь была профессиональная злость. Он видел, как работала система, когда ей нужно было убрать конкурента или врага государства. Но Игнатьев не был ни тем, ни другим. Он был ученым.

Виктор открыл папку. Сверху лежал документ, который стал спусковым крючком. Не судебное решение, не ордер прокуратуры. Обычная бумага формата А4, озаглавленная «Экспертное заключение».

– Ну что, посмотрим, как вы это делаете, – пробормотал Виктор, включая салонный свет.

Текст был составлен на бланке организации с длинным, тяжеловесным названием: «Центр религиоведческих исследований». Подпись внизу: А.Л. Дворкин.

Генерал вчитался. С первых строк его охватило странное чувство дежавю. Он ожидал увидеть юридические термины, ссылки на статьи Уголовного кодекса, факты нарушений санитарных норм или финансовой дисциплины. Вместо этого на него лился поток вязкой, липкой демагогии.

«…Лаборатория профессора Игнатьева, под прикрытием научных исследований в области геронтологии, фактически является психокультом, использующим методы контроля сознания для формирования у адептов зависимости от так называемых процедур омоложения…»

Виктор хмыкнул. «Психокульт». Термин, которого нет ни в одном законодательном акте РФ. Ни в одном учебнике по психиатрии. Это было слово-фантом, слово-кастет. Им нельзя было оперировать в правовом поле, но им можно было проломить череп в поле информационном.

Он перевернул страницу. Дальше шло описание «деструктивной деятельности». Оказывается, стремление продлить жизнь и улучшить когнитивные способности – это «вторжение в божественный замысел» и «создание элитарной группы, противопоставляющей себя традиционному обществу».

– Красиво шьют, – тихо сказал Виктор. – Без единой нитки, на одном клее.

Он вспомнил последний разговор с Игнатьевым. Это было за неделю до обысков. Профессор сидел в своем кабинете, окруженный мониторами, на которых пульсировали графики клеточной активности. Он выглядел растерянным, как ребенок, которого ударили за то, что он правильно решил задачу.

– Витя, они забрали серверы, – говорил Игнатьев, нервно протирая очки. – Знаешь, на каком основании? Следователь показал мне вот эту бумагу от Дворкина. Я ему говорю: «Позвольте, это же частное мнение частного лица! Где экспертиза РАН? Где Минздрав?» А он мне ухмыляется и говорит: «У нас есть основания полагать, что ваши методики носят экстремистский характер. А мнение Александра Леонидовича приравнивается к профильной экспертизе».

Виктор тогда не поверил. Ему казалось, что старый друг преувеличивает. Ну не может в двадцать первом веке научная лаборатория быть закрыта на основании мнения «сектоведа». Это же абсурд. Это как закрыть обсерваторию по жалобе астролога.

Но теперь, листая документы, генерал понимал: это не абсурд. Это технология.

В папке лежала копия протокола обыска. «Изъято: жесткие диски – 14 шт., лабораторные журналы – 28 шт., образцы препаратов – 4 контейнера». И приписка внизу, мелким шрифтом: «Оборудование опечатано в рамках обеспечительных мер по делу о создании некоммерческой организации, посягающей на личность и права граждан».

Статья 239 УК РФ. Любимая статья для тех, кого нельзя посадить за реальные преступления.

Виктор отложил протокол и достал следующий лист. Это было письмо от арендодателя. «Уважаемый И.П. Игнатьев! В связи с поступившей информацией о признании вашей деятельности деструктивной и сектантской, уведомляем вас о расторжении договора аренды в одностороннем порядке…»

Вот оно. Точка невозврата.

Генерал знал, как это работает. Сначала идет вброс. Ярлык. Слово «секта» или «тоталитарный культ». Оно не имеет прямого юридического смысла, но оно токсично. Как радиоактивная метка. Как только на тебе эта метка, ты становишься неприкасаемым.

Банк может блокировать счета в рамках 115-ФЗ «О противодействии легализации…», просто потому что служба безопасности видит слово «экстремизм» в поисковой выдаче рядом с твоей фамилией. Арендодатель выгоняет, потому что боится проблем. Партнеры перестают отвечать на звонки.

Игнатьева не убивали в подворотне. Его просто отключили от систем жизнеобеспечения социума. Ему перекрыли кислород, воду и свет. Как при осаде крепости.

Виктор потер виски. Голова начинала гудеть. Он достал из бардачка фляжку, сделал маленький глоток. Коньяк обжег горло, но ясности не прибавил.

В папке был еще один файл. Тонкая папка-скоросшиватель с надписью «Кадры». Игнатьев пытался защитить своих людей. Виктор открыл первую страницу. Фотография молодого парня, лет двадцати пяти. Умное, открытое лицо. Алексей, аспирант.

К фото была приколота распечатка из полицейского рапорта. «…Гр-н Смирнов А.В. обратился с заявлением о том, что в окно его квартиры был брошен предмет, похожий на бутылку с зажигательной смесью. Возгорание было потушено собственными силами…»

Ниже – отказ в возбуждении уголовного дела. «В связи с отсутствием состава преступления и незначительностью ущерба».

А еще ниже – скриншоты из домового чата и социальных сетей. «В нашем доме живет сектант! Он работает в той самой лаборатории, где делают зомби!» «Гнать их надо! Они детей воруют!» «Мой муж видел, как он носит какие-то пробирки. Точно наркотики варят!»

Виктор читал эти комментарии, и волосы начинали шевелиться. Это писали обычные люди. Соседи. Те, кто еще вчера здоровался с Алексеем в лифте. Теперь они были готовы его линчевать.

Почему? Потому что им сказали, что он – «чужой». Что он – угроза.

Генерал отложил распечатку. Он видел этот почерк. Это была не стихийная ненависть. Это была управляемая истерия. Кто-то умело дирижировал этим оркестром страха. Кто-то вбросил нужные слова в нужные уши.

– Дегуманизация, – произнес Виктор вслух. Слово прозвучало глухо в замкнутом пространстве машины.

Это был первый шаг любой карательной операции. Прежде чем уничтожить объект, нужно лишить его человеческого облика. Превратить в «цель». В «биомусор». В «сектанта». Сектанта не жалко. У сектанта нет прав. Сектант – это не человек, это функция, вирус, ошибка кода.

Игнатьев и его команда пытались лечить старение. Они смотрели в будущее. А их враги смотрели в прошлое, вытаскивая оттуда самые темные, самые пещерные инстинкты толпы.

Виктор снова взял в руки «Экспертное заключение» Дворкина. Он внимательно посмотрел на подпись. Размашистая, уверенная. Подпись человека, который знает, что ему ничего не будет.

Кто дал ему это право? Кто наделил частную лавочку под названием РАЦИРС полномочиями инквизиции?

Генерал знал ответ, но боялся его сформулировать. Потому что ответ вел не к сумасшедшим фанатикам, а к кабинетам с дубовыми панелями и телефонами спецсвязи.

РАЦИРС не был религиозной организацией. Виктор, с его опытом анализа агентурных сетей, видел это отчетливо. Структура, методы, финансирование, каналы коммуникации – всё указывало на то, что это классическая прокси-структура. Инструмент.

Инструмент для чего?

Для зачистки поля.

Наука – это власть. Технологии продления жизни – это абсолютная власть. Тот, кто контролирует смерть, контролирует всё. И кто-то очень не хотел, чтобы этот контроль оказался в руках ученых. Или чтобы он вообще стал доступен широкому кругу лиц.

Виктор закрыл папку. Резинка с щелчком вернулась на место.

Он посмотрел на свои руки. Тремор почти прошел. Гнев оказался лучшим лекарством, чем леводопа.

Игнатьев проиграл, потому что играл по правилам. Он пытался доказывать свою правоту научными статьями, результатами экспериментов, логикой. Он думал, что находится в споре с оппонентами. А он находился на войне.

На войне не пишут диссертации. На войне составляют досье и проводят спецрейды.

Виктор завел двигатель. Мощный мотор отозвался низким рокотом.

– Ты ошибся, Саша, – сказал он, обращаясь к могиле друга, оставшейся за кирпичной стеной кладбища. – Ты думал, это мракобесие. А это рейдерский захват. Рейдерский захват будущего.

Он включил передачу, но не тронулся с места. В голове складывалась мозаика.

Лаборатория Игнатьева была лишь эпизодом. Пробным шаром. Если система проглотит это, если общество согласится с тем, что науку можно закрыть по доносу «сектоведа», то дальше будет хуже. Дальше они придут за генетиками, за кибернетиками, за нейрофизиологами. Любая технология, которая меняет человека, будет объявлена «сатанинской». Любой прорыв – «ересью».

Мы рискуем превратиться в страну победившего средневековья, но с ядерной бомбой, подумал Виктор.

Он вспомнил глаза тех двоих у ворот кладбища. Они не просто следили. Они фиксировали. Кто пришел, кто плакал, кто с кем говорил. Они составляли списки. Списки неблагонадежных.

Виктор Андреевич достал из кармана старый кнопочный телефон – привычка, оставшаяся со службы. Смартфоны он презирал за их болтливость. Набрал номер, который помнил наизусть, хотя не звонил по нему лет пять.

Гудки шли долго. Наконец, на том конце ответили. Голос был хриплым, настороженным.

– Слушаю.

– Это «Север», – сказал Виктор. – Мне нужен полный расклад по «Центру Иринея Лионского». И лично по Дворкину. Не википедия, Володя. Мне нужно «мясо». Счета, поездки, контакты, недвижимость. Кто крышует, кто платит.

– Витя? – голос в трубке дрогнул. – Ты же на пенсии. Тебе зачем в это болото? Это токсичная тема. Там такие черти водятся…

– У меня друг умер, Володя. Сердце.

– Соболезную. Но… ты понимаешь, куда лезешь? Это не бандиты. Это идеологи. Они хуже. Они верят в то, что делают.

– Я тоже верю, – отрезал Виктор. – Сделай. Плачу по двойному тарифу.

– Обижаешь, командир. Для тебя – бесплатно. Но с одним условием.

– Каким? – Если накопаешь что-то серьезное… не геройствуй. Сливай сразу мне. Или в сеть. Не храни у себя. Эти ребята… они умеют создавать несчастные случаи.

Виктор усмехнулся, глядя на свое отражение в зеркале заднего вида. Седой, с глубокими морщинами, с глазами, в которых застыла усталость.

– Несчастный случай со мной уже произошел, Володя. Я постарел. Остальное – мелочи.

Он нажал отбой и бросил телефон на соседнее сиденье.

Дождь усилился. Мир за окном превратился в размытое серое пятно. Но внутри машины, в этом маленьком замкнутом пространстве, впервые за долгое время появилась цель.

Виктор знал, что такое «точка невозврата» в авиации. Это момент, когда топлива уже не хватит, чтобы вернуться на аэродром вылета. Можно только лететь вперед. К цели. Или к катастрофе.

Он выехал с парковки, чувствуя, как колеса шуршат по мокрому асфальту.

В папке Игнатьева был еще один документ, который он пока не стал читать внимательно. Список других лабораторий и институтов, которые подверглись атакам РАЦИРС за последние годы. Там были десятки названий. Реабилитационные центры, школы йоги, курсы личностного роста, общины кришнаитов, протестантские церкви.

Казалось бы, что общего между передовой лабораторией генной инженерии и деревенской общиной адвентистов?

Для Дворкина – всё. Для него они все были мишенями.

Но Виктор нутром чуял: здесь есть система. Есть алгоритм. И если он поймет этот алгоритм, он найдет уязвимость. У любой системы, даже самой защищенной, есть «черный ход».

Он ехал по вечерней Москве, и город казался ему другим. Раньше он видел в нем просто улицы, дома, пробки. Теперь он видел поле боя. Невидимого, тихого боя за умы.

На рекламном щите промелькнуло лицо какого-то политика, призывающего к «духовной безопасности». Виктор скривился. «Духовная безопасность» – еще один термин-убийца. Как «гуманитарная бомбардировка». Красивая обертка для репрессий.

Он подъехал к своему дому – сталинской высотке, помнящей еще другие времена и другие страхи. Заглушил мотор.

Взял папку. Она казалась тяжелее, чем была. В ней лежали не просто бумаги. В ней лежали судьбы.

Поднимаясь в лифте, Виктор думал о том, что ему предстоит сделать. Ему нужно было стать тем, кем он был тридцать лет назад. Охотником.

Глава 2: Портрет на фоне хаоса

Виктор пододвинул к себе ноутбук. Техника была новой, мощной, купленной по совету покойного Игнатьева, но пользовался он ею по-старинке: как архивом и телетайпом.

– Ну что, гражданин Дворкин, – пробормотал он, открывая первый файл из раздела «Биографическая справка». – Давайте знакомиться.

На экране появилось лицо. Неприятное, одутловатое, с тяжелым взглядом исподлобья и бородой, которая казалась не атрибутом веры, а попыткой спрятать безвольный подбородок. Виктор нажал на «Play». Это была запись лекции, датированная прошлым годом.

«…Каждая из тоталитарных сект стремится к власти над миром…» – голос из динамиков звучал надрывно, с характерными запинками.

Виктор откинулся на спинку кресла, внимательно наблюдая за мимикой оратора. В разведке их учили: слушай не то, что говорят, а как говорят. Вербалика – это одежда, которую можно сменить. Невербалика – это кожа.

Дворкин на экране дергался. Его руки жили отдельной жизнью, совершая рубящие, агрессивные движения, словно он отсекал невидимые головы. Речь прерывалась спазмами – логоневроз. Заикание.

Генерал прищурился. Обыватель увидел бы в этом дефект, вызывающий жалость. Виктор видел инструмент.

Он открыл блокнот и сделал первую запись: «Вербальный маркер: Логоневроз как средство манипуляции. Вызывает у аудитории ложное чувство превосходства или сочувствия, снижая критический барьер восприятия. Пока слушатель отвлекается на форму подачи, содержание беспрепятственно проникает в подсознание».

Это была классика вербовки. «Убогий» проповедник всегда вызывает больше доверия, чем лощеный оратор. Юродивым на Руси прощали всё, даже самую страшную ересь. Дворкин, сознательно или нет, эксплуатировал этот архетип. Но глаза… Глаза оставались холодными и цепкими. В них не было безумия фанатика, готового сгореть на костре. В них был расчет надзирателя, который этот костер поджигает.

Виктор переключился на биографию. Сухие строчки официальных справок, выписки из миграционных служб, архивные данные.

1977 год. Эмиграция из СССР. Виктор хмыкнул. В те годы уехать могли либо очень смелые, либо очень полезные для «той стороны» люди. Дворкин не выглядел героем диссидентского подполья.

1977 год. Эмиграция из СССР. Виктор хмыкнул. В те годы уехать могли либо очень смелые, либо очень полезные для «той стороны» люди. Дворкин не выглядел героем диссидентского подполья. США. Обучение. И самое интересное – работа. «Голоса Америки», «Радио Свобода».

Генерал постучал пальцами по столу. «Радио Свобода» в те годы – это не просто СМИ. Это филиал ЦРУ, инструмент идеологической войны. Туда не брали людей с улицы. Туда брали после тщательной проверки на лояльность и пригодность к психологическим операциям.

– Значит, Александр Леонидович, вы у нас профессиональный пропагандист, – тихо сказал Виктор. – Обученный работать с массовым сознанием на деньги американских налогоплательщиков.

И вот этот человек в начале девяностых возвращается в Россию. В страну, которая рушится, где царит хаос, где люди ищут любую опору. И он привозит им не гуманитарную помощь, не инвестиции. Он привозит им врага.

Виктор начал выстраивать временную шкалу. 1993 год. Дворкин становится сотрудником Отдела религиозного образования и катехизации Московского Патриархата. Как? Каким образом вчерашний американский гражданин, сотрудник вражеского радиоголоса, мгновенно проникает в структуру РПЦ и получает карт-бланш на создание собственной идеологии?

Ответ лежал на поверхности, но был пугающим. Дворкин заполнил вакуум. Церковь, только выходящая из-под гнета советского атеизма, не имела иммунитета. Она не знала, как работать с новыми вызовами. И тут появляется «эксперт» с западным дипломом, который заявляет, что знает, кто виноват, обвиняет во всём секты и утверждает, что если дать ему власть, он «очистит землю».

Виктор снова запустил видео. Дворкин вещал о «психокультах», о «зомбировании», о «контроле сознания».

Генерал остановил кадр и открыл другой документ – статью по психиатрии, приложенную к досье Игнатьева. Речь шла о проекции. «Проекция – механизм психологической защиты, при котором человек приписывает кому-то или чему-то собственные мысли, чувства, мотивы, черты характера и пр., полагая, что он воспринял что-то приходящее извне, а не изнутри самого себя».

Виктор перевел взгляд на застывшее лицо Дворкина.

– Ты говоришь не о них, Саша, – прошептал генерал. – Ты говоришь о себе.

Он начал выписывать цитаты Дворкина в левый столбец, а реальные действия его организации – в правый.

Цитата: «Суть секты – это власть, власть на первом месте, деньги – уже потом».

Реальность: РАЦИРС (Российская ассоциация центров изучения религий и сект) – структура с жесткой вертикалью подчинения лично Дворкину. Никакой коллегиальности. Полный контроль над региональными отделениями.

Цитата: «Манипуляция сознанием своих адептов, эксплуатация их, регламентация всех аспектов их жизни».

Реальность: Сотрудники центров Дворкина работают за идею, часто бесплатно, находясь в состоянии постоянной мобилизации против «врага». Любое инакомыслие внутри структуры карается изгнанием и шельмованием.

Цитата: «Обожествление лидера и/или организации».

Реальность: Критика Дворкина внутри его круга невозможна. Его слово – закон. Его мнение приравнивается к истине в последней инстанции, даже если оно противоречит законам РФ или канонам церкви.

Картина складывалась жуткая. Главный борец с сектами создал самую мощную, самую защищенную и самую опасную секту в стране. Секту, у которой вместо священного писания – список врагов, а вместо литургии – судебные иски и погромы.

Виктор вспомнил термин из оперативной психологии: «Темная триада». Нарциссизм, макиавеллизм, психопатия. Дворкин идеально вписывался в этот профиль.

Нарциссизм: убежденность в собственной исключительности. Он – единственный, кто видит угрозу. Он – спаситель.

Макиавеллизм: использование любых средств для достижения цели. Ложь, подлог, клевета – всё оправдано «священной войной».

Психопатия: отсутствие эмпатии.

Генерал нашел в папке описание случая в реабилитационном центре под Новосибирском. В 2015 году Центр помогал наркозависимым. Статистика ремиссии – 40%, огромная цифра для этой сферы. Дворкин назвал их «неопятидесятнической сектой». Итог: ОМОН, маски-шоу, закрытие. Судьба пациентов: по словам свидетелей, 15 человек вернулись к употреблению в первую же неделю. Трое умерли от передозировки в течение месяца.

Чувствовал ли Дворкин вину? Виктор был уверен, что нет. Для психопата люди – это не живые существа, а фигуры на доске. Или дрова для костра его амбиций. Чужие страдания для него – лишь подтверждение собственной власти. «Симфония власти», как метко выразился кто-то из аналитиков в приложенной статье.

Виктор встал и прошелся по комнате. Он подошел к окну. Город спал, но огни горели. Где-то там, в этих домах, жили люди, которые даже не подозревали, что их право на выбор – врача, тренера по йоге, психолога или молитвы – уже поставлено под сомнение человеком с бегающими глазами.

Он вернулся к столу и достал из папки документ, который раньше пропустил. Это была распечатка финансового анализа. Гранты. USAID. 2006 год. 2008 год. Суммы были не астрономическими, но регулярными. Деньги шли на «развитие гражданского общества» и «мониторинг религиозной свободы».

Какая ирония. Американское агентство финансирует человека, который уничтожает религиозную свободу в России под флагом патриотизма.

– Двойной агент? – спросил себя Виктор. – Или полезный идиот?

Нет, на идиота Дворкин не тянул. Слишком системно он работал. Слишком грамотно выстраивал защиту. Он создал идеальный камуфляж. Любой, кто нападал на Дворкина, автоматически объявлялся врагом Православия и России. Он приватизировал патриотизм, как рейдер приватизирует завод, выставив за ворота старых директоров.

Виктор снова посмотрел на экран. Дворкин на видео улыбался. Улыбка была кривой, неестественной, словно мышцы лица не привыкли к этому движению. «Мы должны защитить наших детей от ментального насилия», – говорил он.

Генерал вспомнил фотографии из папки «Кадры». Молодые ребята, последователи Дворкина. Агрессивные, с горящими глазами, готовые громить выставки и срывать лекции. Кто здесь совершает ментальное насилие? Кто превращает молодежь в «православных хунвейбинов»?

Виктор начал писать новый раздел в своем анализе: «Механизм проекции как основа идеологии».

«Объект (А.Д.) систематически обвиняет оппонентов в действиях, которые совершает сам.

1. Обвинение в связях с иностранными спецслужбами – при наличии собственного бэкграунда работы на структуры США.

2. Обвинение в создании тоталитарной структуры – при жестком авторитаризме внутри РАЦИРС.

3. Обвинение в финансовой нечистоплотности – при непрозрачном финансировании собственной деятельности (включая зарубежные гранты).

4. Обвинение в разрушении семей – при том, что деятельность РАЦИРС провоцирует внутрисемейные конфликты на религиозной почве».

Это была не просто психология. Это была стратегия. В информационной войне тот, кто первым крикнул «Держи вора!», обычно сам и украл. Пока оправдывающийся отмывается от грязи, обвинитель захватывает новые территории.

Виктор потер переносицу. Ему стало физически противно. Он привык иметь дело с врагами, у которых есть хоть какая-то честь. Шпионы, террористы, даже бандиты 90-х – у них были свои правила. Здесь правил не было. Была только бесконечная, вязкая ложь, прикрытая цитатами из святых отцов.

Он вспомнил сравнение из одной статьи: «Хлестаков». Гоголевский персонаж. Пустышка, которую окружающие наполнили своими страхами и подобострастием, превратив в значимую фигуру. Но Дворкин был страшнее Хлестакова. Хлестаков просто брал деньги и еду. Дворкин брал души. И он был не один.

Генерал обратил внимание на список «экспертов», подписывающих заключения вместе с Дворкиным. Одни и те же фамилии кочевали из документа в документ. Психологи без практики, религиоведы без научных степеней, юристы с сомнительной репутацией. Это была сеть. Паутина.

Виктор вытащил из папки схему, нарисованную Игнатьевым от руки. В центре – кружок с инициалами «А.Д.». От него шли стрелки. К СМИ. К полиции. К чиновникам. К зарубежным организациям (FECRIS).

– Ты не просто лектор, – сказал Виктор экрану. – Ты узел связи. Хаб.

Он понял, почему Игнатьев проиграл. Профессор боролся с «мнением». А бороться надо было с «инфраструктурой». Дворкин не просто высказывал точку зрения – он запускал протокол. Как только он произносил слово «секта», включался механизм, отработанный годами. Журналисты писали статьи, полиция возбуждала дела, чиновники отзывали лицензии. Это был конвейер по переработке неугодных.

И самое страшное – этот конвейер работал автоматически. Чиновники боялись Дворкина. Боялись попасть в его «черные списки». Боялись, что их обвинят в пособничестве сектантам. Страх был главным топливом этой машины.

Виктор почувствовал, как внутри поднимается холодная ярость. Не та горячая злость, что заставляет бить кулаком в стену, а та, что заставляет чистить оружие.

Он закрыл видеоплеер. Лицо Дворкина исчезло, оставив черный экран.

Генерал взял чистый лист бумаги. Ему нужно было сформулировать итог. Профиль врага.

«Психологический портрет объекта “Инквизитор”:

Тип личности: Паранояльный с элементами садизма.

Мотивация: Жажда абсолютной власти и контроля. Компенсация глубинных комплексов неполноценности через доминирование.

Ключевой метод: Дегуманизация оппонента. Создание образа “недочеловека” (сектанта) для оправдания любых репрессивных мер.

Уязвимость: Патологическая нетерпимость к критике. Страх разоблачения. Зависимость от внешнего одобрения (статус “эксперта”).

Оценка угрозы: Высокая. Объект не действует в одиночку. Является оператором разветвленной сети влияния, способной дестабилизировать социальную обстановку и блокировать стратегически важные научные направления».

Виктор перечитал написанное. Слово «садизм» резало глаз, но оно было точным. Только садист может годами преследовать людей, разрушать их жизни и получать от этого удовольствие, называя это «спасением».

Он вспомнил фразу из досье: «Действие Дворкина – это удовольствие, получаемое от человеческих страданий. Это безумие, но, по сути, прикрытие "борьбы с сектами” маскирует стремление Дворкина к тотальной власти».

Генерал отложил ручку. Часы показывали три часа ночи. Дождь за окном прекратился, оставив после себя влажный, тяжелый воздух.

Виктор понимал, что это только начало. Он изучил фасад здания. Теперь нужно было спуститься в подвал. Туда, где лежат финансовые отчеты, где хранятся записи телефонных разговоров, где видны нити, уходящие далеко за пределы Садового кольца.

Он знал, что Дворкин – это не причина. Это симптом. Симптом болезни, поразившей иммунную систему государства. Когда организм перестает различать свои клетки и чужие вирусы, начинается аутоиммунная реакция. Организм начинает пожирать сам себя. Дворкин учил государство пожирать своих лучших людей – ученых, мыслителей, искателей.

Виктор Андреевич выключил лампу. В темноте светящийся индикатор ноутбука казался единственным маяком в океане хаоса.

Завтра он начнет проверять связи. Завтра он встретится с тем журналистом, чья статья стала первым камнем в лавине, накрывшей лабораторию. Нужно понять, кто дал команду «фас».

А пока…

Виктор подошел к книжному шкафу, где стояла фотография его жены. Она умерла десять лет назад. Рак. Сгорела за полгода. Он помнил ее глаза в последние дни – в них была не столько боль, сколько обида. Обида на то, что времени было так мало. Если бы Игнатьев успел… Если бы его не остановили эти «борцы за чистоту»… Возможно, у них был бы шанс.

Он вернулся к столу, чтобы убрать документы в сейф. Взгляд упал на последний лист в папке. Это была не аналитика, а копия письма. Письма, которое Дворкин отправил одному из своих региональных кураторов.

Текст был коротким, но одна фраза заставила Виктора замереть. «Не жалейте красок. Чем чудовищнее ложь, тем охотнее в нее поверят. Наша задача – не доказать вину, а создать атмосферу нетерпимости. Когда общество будет готово, органы сделают остальное».

Это было признание. Чистосердечное признание в терроризме. Информационном терроризме.

Виктор аккуратно сложил лист и убрал его в отдельный файл. Это был не просто компромат. Это был ключ. Дворкин был уверен в своей безнаказанности, поэтому оставлял следы. Он считал себя охотником, забыв, что любой хищник рано или поздно сам становится дичью.

Щелкнул замок сейфа, скрывая тайны «Инквизитора» за стальной дверцей. Виктор Андреевич подошел к окну и впервые за этот бесконечный день позволил себе закурить. Дым тонкой струйкой потянулся к форточке, растворяясь в ночном воздухе Москвы.

Где-то там, в лабиринтах власти и медиа, паук продолжал плести свою сеть. Но он еще не знал, что в его паутину попала не муха, а шершень. Старый, битый жизнью, но со смертельным жалом.

Виктор затушил сигарету. Рука больше не дрожала.

Глава 3: Вброс

Кафе «Цифра» на Патриарших прудах было тем местом, где кофе стоил как хороший коньяк, а воздух был пропитан запахом дорогих духов и амбиций. Виктор Андреевич чувствовал себя здесь инородным телом. Его потертая кожаная куртка и тяжелый взгляд человека, видевшего изнанку жизни, диссонировали с лощеной публикой, уткнувшейся в макбуки.

Он выбрал столик в углу, откуда просматривался весь зал. Ждать пришлось недолго. Стас Корбаков, автор разгромной статьи «Алхимия смерти: как профессора продают душу дьяволу», вошел ровно в девятнадцать ноль-ноль. Он был моложе, чем Виктор представлял по фотографии. Узкие джинсы, модная оправа очков, нервные движения рук. Типичный представитель «новой журналистики» – быстрый, поверхностный и абсолютно беспринципный.

Виктор не стал махать рукой. Он просто смотрел на вошедшего, пока тот не почувствовал этот взгляд кожей. Стас замер, огляделся, увидел генерала и на секунду заколебался. Но любопытство – или жадность – пересилило. В сообщении, которое Виктор отправил ему утром, значилась сумма за «эксклюзивное интервью», превышающая месячный гонорар фрилансера.

– Виктор Андреевич? – Стас присел на край стула, готовый в любой момент сорваться с места. – Вы писали насчет инсайда по силовикам.

– Я писал насчет инсайда. – Виктор положил на стол распечатку статьи. Бумага легла тяжело, словно была сделана из свинца. – Но тема другая. Расскажи мне, как ты убил профессора Игнатьева.

Стас дернулся, его взгляд метнулся к выходу.

– Я не понимаю, о чем вы. Игнатьев умер от сердца. Я просто написал материал. Это общественно значимая тема. Свобода слова, знаете ли.

– Свобода слова, – медленно повторил Виктор. – Красиво звучит. А теперь давай поговорим о технологии.

Генерал пододвинул к журналисту меню, но не для того, чтобы тот сделал заказ. Он накрыл ладонью диктофон, который Стас попытался незаметно включить.

– Без записи. Это не интервью, Станислав. Это допрос. Только без протокола и адвоката. Пока.

Стас побледнел. В его мире угрозы обычно прилетали в виде судебных исков или банов в соцсетях. Живой, тяжелый страх перед физической силой был ему в новинку.

– Я ничего не делал, – зашептал он. – Мне прислали фактуру. Я просто обработал.

– Кто прислал?

– Я не знаю имен. Это приходит через «Телеграм». Там закрытый чат для проверенных авторов. Скидывают тему, тезисы, контакты экспертов.

Виктор кивнул. Это он и предполагал. Никаких прямых звонков от Дворкина или его команды. Система работала через посредников.

– Расскажи мне про «гнилую селедку», – потребовал генерал.

Стас непонимающе моргнул.

– Про что?

– Метод «гнилой селедки». Ты же учился на журфаке, должен знать. Это когда подбирается абсолютно ложное, но максимально грязное обвинение. Такое, чтобы запах въелся намертво. Игнатьев занимался сенолитиками. Лекарством от старости. А ты в заголовке написал про «продажу души» и намекнул на использование эмбриональных тканей. Откуда это взялось? В отчетах лаборатории этого не было.

Журналист нервно облизнул губы.

– Это было в справке. В «темнике». Там было написано: «Акцентировать внимание на этической недопустимости вмешательства в божественный замысел. Провести параллель с экспериментами нацистских врачей. Использовать термины “биохакинг” и “сатанизм” в одном семантическом ряду».

– И ты провел, – утвердительно сказал Виктор.

– Слушайте, если бы не я, написал бы другой! – голос Стаса сорвался на фальцет. – Это поток. Вы не понимаете, как это работает сейчас. Никто не читает длинные тексты. Людям нужен триггер. Эмоция. Страх продается лучше всего.

Виктор смотрел на этого парня и видел не злодея, а функцию. Инструмент. Стас был частью того, что социологи Лазарсфельд и Мертон называли «наркотизирующей дисфункцией СМИ». Огромный поток информации не просвещает, а усыпляет. Люди читают заголовки, ужасаются и листают дальше, не вникая в суть. Их мозг перегружен, критическое мышление отключено. И в этот момент им в подсознание вгоняют нужный гвоздь.

– Схема, – жестко сказал Виктор. – Рисуй схему. Откуда пришел заказ, где он всплыл сначала, как попал на федеральный уровень.

Стас дрожащей рукой взял салфетку и достал ручку.

– Смотрите… Сначала идет посев. Никогда не начинают с крупных СМИ. Это палевно. Сначала информацию вбрасывают на маргинальный ресурс. Какой-нибудь блог «Правда о культах» или форум «Родители против». Там публикуется анонимный пост: «Мой сын попал в лабораторию Игнатьева и стал странным». Никаких доказательств, одни эмоции.

Он нарисовал маленький кружок внизу салфетки.

– Дальше, – продолжил Стас, увлекаясь. Профессиональный цинизм брал верх над страхом. – Этот пост замечает региональное издание. Не само, конечно. Им помогают заметить. Присылают ссылку с комментарием: «Смотрите, какой ужас творится у вас под носом». Региональщики голодные до скандалов. Они перепечатывают, но уже со ссылкой на «источник». Так слух превращается в новость.

Второй кружок, побольше.

– А вот тут вступаем мы. Федералы. Или крупные агрегаторы. Мы уже не ссылаемся на анонимный блог. Мы ссылаемся на региональное СМИ. «Как сообщает “Вестник Н-ска”, в лаборатории обнаружены признаки деструктивного культа». Всё. Юридически мы чисты. Мы просто цитируем коллег.

– А эксперты? – спросил Виктор. – В твоей статье три комментария. Один от психолога, два от религиоведов. Откуда они?

– Из базы, – Стас пожал плечами. – К каждому «темнику» прилагается список лояльных спикеров. Звонишь, они даже вопрос не дослушивают. У них уже готов ответ. Им нужно только, чтобы их фамилию и регалии правильно указали. «Член Экспертного совета при Минюсте», «Профессор кафедры сектоведения». Эти титулы действуют на читателя как гипноз. Если профессор сказал, что это секта, значит, секта.

Виктор вспомнил документы из папки Игнатьева. Те самые «экспертные заключения». Теперь он видел, как они превращаются в медийное оружие. Это был замкнутый цикл. Дворкин и его люди пишут справку. Справка уходит в СМИ. СМИ раздувают скандал. На основании скандала полиция начинает проверку. А для проверки привлекают… тех же самых экспертов Дворкина.

Круг замкнулся. Идеальная машина по переработке неугодных.

– Деньги, – коротко бросил Виктор. – Кто платит за банкет? Твоя статья вышла на правах рекламы?

– Нет, что вы! – Стас обиженно фыркнул. – Это «социальная журналистика». Но… у редакции есть грантовый контракт. Фонд поддержки традиционных ценностей «Скрепа» или что-то в этом роде. Они выделяют бюджет на цикл материалов о «духовной безопасности». Мы просто отчитываемся количеством знаков и охватами.

– А фонд чей?

– Да кто ж его знает. Учредители – какие-то ОООшки. Но говорят… – Стас понизил голос, наклонившись через стол. – Говорят, деньги там не совсем российские. Точнее, они заходят через сложные схемы. Часть от наших олигархов, которые грехи замаливают, а часть… траншами через НКО, которые формально занимаются культурой.

Виктор запомнил название фонда. «Скрепа». Нужно будет пробить их счета. Если там найдутся следы зарубежных транзакций, это будет бомба. Главные борцы с иностранным влиянием кормятся с той же руки, которую кусают. Или делают вид, что кусают.

– Знаешь, что самое смешное? – вдруг сказал Стас, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на искренность. – Я ведь даже не читал труды Игнатьева. Мне сказали: он хочет отменить смерть. А смерть – это основа религии. Если не будет смерти, зачем нужен рай? Зачем нужно спасение? Он покушается на бизнес-модель, которой две тысячи лет.

Виктор посмотрел на него с неожиданным интересом. Этот мальчишка, сам того не понимая, сформулировал суть конфликта точнее, чем все аналитики.

– Ты умный парень, Стас. Жаль, что подлец.

– Время такое, – огрызнулся журналист. – Или ты ешь, или тебя едят. Игнатьева съели.

– Не подавились бы, – мрачно ответил генерал.

Он достал из кармана конверт. Там не было денег. Там была фотография. Снимок, сделанный в морге. Лицо Игнатьева, серое, с заострившимися чертами.

– Это твой гонорар. Повесь над рабочим столом. Чтобы помнить, чем заканчиваются твои «слова».

Стас отшатнулся, словно от удара.

– Зачем вы мне это показываете?

– Затем, что слова материальны. Ты думаешь, ты просто нажимаешь кнопки на клавиатуре? Нет. Ты нажимаешь на спусковой крючок. Твоя статья стала основанием для обыска. Обыск спровоцировал приступ. Ты – соучастник убийства, Станислав. И я хочу, чтобы ты это знал.

Виктор встал, опираясь на трость. Левая рука была спокойна. Ярость, холодная и расчетливая, вытеснила тремор.

– У меня к тебе предложение, – сказал он, глядя на журналиста сверху вниз. – Ты остаешься в этом чате. В «Гласности 2.0». И пересылаешь мне всё. Каждое задание. Каждый контакт. Каждый «темник».

– Вы с ума сошли? – прошептал Стас. – Они меня вычислят. У них служба безопасности…

– У них – служба безопасности. А у меня – тридцать лет оперативного стажа и полное отсутствие тормозов, – Виктор наклонился к самому уху журналиста. – Если ты откажешься, я солью информацию о том, что ты взял у меня деньги за этот разговор. И приложу аудиозапись, которой якобы нет. Тебя не просто уволят. Тебя сожрут твои же. Ты станешь «сектантом», «предателем», «педофилом» – кем угодно. Ты же знаешь, как это делается. Ты сам это делал.

Стас смотрел на него расширенными от ужаса глазами. Он понял, что попал в капкан, из которого нет выхода. Генерал использовал против него его же оружие – страх и шантаж.

– Я… я попробую, – выдавил он.

– Не пробуй. Делай. Первый отчет завтра к утру.

Виктор развернулся и пошел к выходу, не оглядываясь. Он вышел на улицу, где вечерняя Москва сияла огнями витрин и фар. Воздух был прохладным, но после душного кафе он казался живительным.

Генерал шел по бульвару, прокручивая в голове полученную информацию. Схема была примитивной, но эффективной. Как автомат Калашникова. Минимум деталей, максимум убойной силы.

«Гнилая селедка». Создать ложную ассоциацию. Игнатьев – ученый? Нет, он лидер культа. Лаборатория – научный центр? Нет, это притон для экспериментов над людьми. Студенты – аспиранты? Нет, это зомбированные адепты.

Язык. Все дело в языке. Они меняют значения слов, подменяют понятия. Это лингвистическая война. И чтобы победить в ней, нужно не оправдываться. Нужно бить по источнику сигнала.

Виктор остановился у скамейки и достал телефон. Пришло сообщение от Володи «Севера». «По твоему запросу. Фонд “Скрепа”. Учредитель – кипрский офшор. Директор – бывший помощник депутата, ныне член совета РАЦИРС. Обороты – сотни миллионов. Основные траты: “информационные услуги” и “организация конференций”. И еще кое-что. Они оплачивают перелеты некоему Александру Д. в Париж и Брюссель. Регулярно».

Виктор усмехнулся. Пазл складывался.

Деньги шли через офшоры, отмывались через «патриотические» фонды и тратились на то, чтобы уничтожать российскую культуру и науку руками российских же журналистов. А руководил этим человек, который регулярно летал в Европу на отчеты.

Генерал вспомнил слова из статьи про «наркотизирующую дисфункцию». Общество спит. Оно перекормлено скандалами, оно устало бояться, поэтому ему подсовывают все новые и новые пугала. Сегодня это «биохакеры», завтра будут «цифровые сектанты», послезавтра – кто угодно, кто посмеет поднять голову и предложить альтернативу угасанию.

Но самое страшное было не в деньгах. Самое страшное было в том, что Стас был прав. Люди хотели верить в ложь. Ложь была проще. Ложь объясняла сложный мир простыми схемами. Почему ты беден и болен? Не потому, что экономика не работает, а потому что «сектанты» и «враги» портят духовную ауру.

Он сел в машину и включил зажигание. Теперь у него была ниточка. Фонд «Скрепа». Финансовая артерия. Если пережать её, монстр начнет задыхаться. Но сначала нужно было разобраться с юридической стороной вопроса. Стас упомянул «Экспертный совет». Это была та самая печать, которая превращала ложь в официальный документ.

Завтра ему предстояло погрузиться в мир судебных крючкотворов. В мир, где лингвистическая экспертиза может стоить человеку свободы, а отсутствие запятой в уставе – жизни целой организации.

Виктор тронулся с места, вливаясь в поток машин. Он чувствовал себя вирусом, проникшим в систему. Пока еще незаметным, но уже начавшим свою разрушительную работу.

В кармане вибрировал телефон. Стас прислал первый скриншот из закрытого чата. «Задание на неделю: дискредитация законопроекта о домашнем насилии. Тезис: “Лоббирование интересов ювенальной юстиции и разрушение традиционной семьи”. Спикеры: Дворкин, Новопашин. Бюджет на посев увеличен».

Виктор сжал руль. Война шла не только за науку. Война шла за каждый дом. И методы были одни и те же. Ложь, страх, подмена понятий.

– Ну что ж, – подумал генерал. – Посмотрим, как вы запоете, когда мы включим свет.

Он ехал домой, а в голове крутилась фраза, брошенная журналистом: «Смерть – это бизнес-модель». Игнатьев хотел разрушить эту модель. За это его и убили. Виктор не мог вернуть друга. Но он мог обанкротить этот бизнес.

В кармане лежала флешка с данными профессора. Там были не только научные отчеты. Там был список. Список тех, кого «эксперты» уже успели уничтожить. Реабилитационные центры, школы, общины. Тысячи сломанных судеб.

Это был не просто список жертв. Это был список свидетелей обвинения. И Виктор собирался опросить каждого.

Ночь накрыла город, но для генерала она была лишь фоном для работы. Он знал, что самые темные дела делаются при свете дня, под прикрытием красивых слов и экспертных заключений. И его задача – сорвать эти маски. Вместе с кожей, если придется.

Глава 4: Лингвистическая ловушка

Юридический язык всегда напоминал Виктору Андреевичу минные поля, через которые ему приходилось пробираться в Чечне. Один неверный шаг, одна неверно истолкованная запятая – и ты труп. Но там, на войне, мины были честными: они просто взрывались. Здесь же, в тишине кабинетов, слова не убивали мгновенно. Они медленно, методично перемалывали кости, лишали имени, репутации и будущего.

Генерал сидел за столом, заваленным копиями судебных протоколов. Свет настольной лампы выхватывал из полумрака абзацы, от которых веяло безумием. Если журналист Стас был наводчиком, указывающим цель лазерным лучом, то люди, чьи фамилии пестрели в этих бумагах, были артиллерией. Только стреляли они не снарядами, а «экспертными заключениями».

Виктор потер уставшие глаза. Перед ним лежал толстый том – материалы дела по попытке признания книги «Бхагавад-гита как она есть» экстремистским материалом. Дело слушалось в Томске, в 2011 году. Казалось бы, какое отношение древнеиндийский эпос имеет к современным биотехнологиям и смерти профессора Игнатьева?

Прямое. Это был полигон.

Именно там, в районном суде, обкатывалась технология, которую Виктор про себя назвал «лингвистической ловушкой». Если система сможет объявить экстремистским текст, который является священным для миллиарда людей, то объявить «сатанинской» научную статью о сенолитиках будет проще, чем высморкаться.

Генерал взял в руки маркер и подчеркнул фамилии экспертов. Сергей Аванесов, Валерий Свистунов, Валерий Наумов. Сотрудники Томского государственного университета. Философы, филологи. Люди науки, казалось бы.

Но читая стенограмму их допроса в суде, Виктор чувствовал, как волосы на затылке начинают шевелиться от профессионального ужаса. Это был не научный диспут. Это была спецоперация по легализации бреда.

– «Эксперт – это не тот, кто знает, а тот, у кого спрашивают», – процитировал Виктор фразу, которую приписывали Дворкину. В этой цитате была вся суть их метода.

Он набрал номер своего старого знакомого, бывшего военного прокурора, а ныне адвоката по сложным делам, Семена Ильича. Тот, несмотря на поздний час, ответил почти мгновенно.

– Витя? Ты чего не спишь? Старость мучает?

– Совесть, Сеня. Слушай, объясни мне одну вещь. Статья 307 УК РФ. Заведомо ложное заключение эксперта. Почему она не работает? В трубке послышался сухой, кашляющий смех. – Ты как маленький, ей-богу. «Заведомо ложное». Ключевое слово – «заведомо». Попробуй докажи умысел. Эксперт всегда скажет: «Я так вижу. Это моя научная позиция. Я художник, я так чувствую». И всё. Состав преступления рассыпается. В гуманитарных науках нет линейки, Витя. Там всё зыбко. Слово «глупец» – это оскорбление или констатация факта? Зависит от того, кто платит за экспертизу.

Виктор положил трубку и вернулся к чтению. Семен был прав. Система была идеальной в своей неуязвимости.

Он углубился в детали томского процесса. Это было хрестоматийное пособие по уничтожению здравого смысла.

Прокуратура города Томска подала иск на основании экспертизы, которую якобы провели сотрудники ТГУ. Но вот документ из материалов дела: официальная справка от администрации университета. «Университет не уполномочивал сотрудников Аванесова, Свистунова и Наумова на проведение данной экспертизы». То есть, трое граждан собрались на кухне (или на кафедре), написали бумагу, поставили свои подписи, и прокурор принял это как официальный документ государственного учреждения.

– Манипуляция статусом, – констатировал Виктор.

Но самое интересное начиналось дальше. Содержание экспертизы. «Эксперты» утверждали, что книга пропагандирует «религиозную ненависть» и «унижение достоинства человека по признаку отношения к религии». На чем строилось обвинение? На словах. В тексте комментария к «Гите» употреблялось слово «глупец» по отношению к людям, живущим лишь материальными интересами. Эксперты сделали вывод: это разжигание вражды к социальной группе «не кришнаиты».

Виктор представил, как по этой логике можно судить Достоевского за слово «идиот» или Библию за фразу «Сказал безумец в сердце своем: нет Бога».

Но Виктор искал не логические ошибки. Он искал связь. Ниточку, ведущую к центру структуры. И он нашел её в показаниях Валерия Свистунова. В суде этот «эксперт» под присягой признался, что при проведении исследования пользовался… материалами с антисектантских сайтов. Не научными монографиями. Не первоисточниками. А пропагандистскими ресурсами, контролируемыми Дворкиным и его командой.

Генерал открыл на ноутбуке схему, которую начал рисовать еще вчера. Дворкин создает ресурс (например, iriney.ru или k-istine.ru). На ресурсе публикуется статья: «Кришнаиты – это фашисты». Эксперт в Томске получает заказ от прокуратуры (или ФСБ). Эксперт открывает сайт Дворкина, копирует оттуда тезисы и вставляет их в «Заключение комплексной психолого-лингвистической экспертизы». Суд принимает это заключение как истину. Книга запрещается.

Таким образом, информация, сгенерированная в центре, прошла через «отмывочную» в виде провинциальных доцентов и стала судебным решением.

– Это не экспертиза, – прошептал Виктор. – Это легализация лжи.

Он нашел еще один интересный момент. В том же Томске действовал некто Максим Степаненко, руководитель миссионерского отдела епархии. Человек из структуры РАЦИРС. Пока шел суд, этот деятель развернул в местных СМИ настоящую ковровую бомбардировку. «Кришнаитская зараза», «духовные террористы» – заголовки кричали. Степаненко хвастался в своем отчете: «Мною написано много статей… организован приезд профессора Александра Дворкина».

Давление на суд. Прямое, неприкрытое. Судья – тоже человек. Он читает газеты, он смотрит телевизор. Если из каждого утюга говорят, что подсудимый – монстр, судье очень трудно оправдать его, даже если в деле нет ни одного доказательства вины.

Виктор отложил томский файл и взял папку с делом Игнатьева. Почерк был тот же. Абсолютно тот же. Вместо «Бхагавад-гиты» – научные отчеты лаборатории. Вместо «религиозной ненависти» – «психологическое насилие» и «создание зависимости». Вместо Свистунова – другой эксперт, но из той же обоймы. Виктор сверил фамилии. Да, этот психолог, подписавший заключение по Игнатьеву, регулярно выступал на конференциях РАЦИРС.

Генерал встал и подошел к окну. Ночной город жил своей жизнью, не подозревая, что в это время, в десятках судов по всей стране, решаются судьбы людей на основании того, что кому-то не понравилось слово в книге или термин в научной статье.

Это была подмена понятий глобального масштаба. Правовая оценка деяния (украл, убил, обманул) заменялась лингвистической оценкой текста. Тебя судили не за то, что ты сделал. Тебя судили за то, что ты сказал. Или даже за то, что ты мог бы сделать, начитавшись «неправильных» книг.

В материалах томского дела прокурор так и заявила: «Фактов совершения преступлений не зафиксировано, но заявление сделано, чтобы предотвратить возможные преступления». Превентивное правосудие. «Особое мнение» из фантастического фильма, только вместо провидцев в ванне с молоком – бородатые мужики с дипломами религиоведов.

Виктор вернулся к столу. Ему нужно было понять, как именно они ломают защиту. Ведь у Игнатьева были адвокаты. Были свои рецензенты. Он нашел ответ в протоколе заседания. «Суд отказал в приобщении рецензии доктора наук Иваненко, так как у суда нет оснований не доверять экспертизе, проведенной по поручению следствия».

Вот он, бетонный блок, о который разбиваются любые аргументы. «Нет оснований не доверять». Эксперт со стороны обвинения априори прав, потому что он «государственный» (даже если он частник, нанятый следствием). Эксперт со стороны защиты априори подозрителен, потому что его нанял «сектант».

Виктор вспомнил, как в девяностые бандиты решали вопросы. Там тоже были свои «понятия». Но даже бандиты уважали силу факта. Если ты не брал деньги, тебе трудно было предъявить, что ты их брал. Здесь же факты не имели значения. Значение имела интерпретация.

Генерал достал из сейфа книгу самого Дворкина «Сектоведение». Толстый том в твердой обложке. Он открыл его наугад. «Мормоны – это не христиане, это оккультная секта с тоталитарной структурой…» «Сайентология – это мафиозная структура…»

Виктор взял лист бумаги и начал выписывать фразы, применяя к ним ту же методику, которую эксперты Дворкина применяли к «Бхагавад-гите».

Цитата: «Все секты – это раковая опухоль на теле общества».

Анализ по методике РАЦИРС: Использование метафоры болезни («раковая опухоль») формирует у читателя чувство отвращения и страха, дегуманизирует представителей религиозных меньшинств, приравнивая их к смертельно опасной патологии. Содержит признаки возбуждения ненависти к социальной группе «члены новых религиозных движений».

Цитата: «Их нужно изолировать, пока они не заразили остальных».

Анализ: Призыв к дискриминации и ограничению прав граждан по религиозному признаку.

Виктор усмехнулся. Если применить к Дворкину его же оружие, он должен сидеть по 282-й статье УК РФ лет десять. Его книга – это концентрированный экстремизм. Это учебник ненависти. Но Дворкин на свободе. Он является председателем Экспертного совета по проведению государственной религиоведческой экспертизы при Минюсте РФ. Он учит прокуроров и следователей.

Почему? Потому что он – «свой». Он часть иммунной системы, которая сошла с ума и атакует здоровые органы, считая их чужеродными.

Виктор нашел в документах еще одну интересную деталь. Кемеровский государственный университет. Туда отправили «Гиту» на повторную экспертизу, когда томская развалилась под тяжестью собственной глупости. И что? Кемеровские эксперты слово в слово повторили выводы томских. А потом выяснилось, что декан факультета в Кемерово – близкий друг Дворкина и член РАЦИРС.

Это была сеть. Не просто информационная, а кадровая. В каждом ключевом вузе, на каждой кафедре философии или психологии у них были свои люди. «Спящие агенты», готовые проснуться по звонку и написать нужное заключение.

Генерал представил карту России. Томск, Кемерово, Владимир, Новосибирск, Москва. Везде горели красные точки. Опорные пункты инквизиции. Они захватили не банки и телеграфы. Они захватили кафедры. Они контролировали производство смыслов.

Виктор почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он привык воевать с врагом, которого можно увидеть в прицел. Но как воевать с профессором, который с милой улыбкой подписывает бумагу, отправляющую невиновного в тюрьму или в могилу, как Игнатьева?

Он вспомнил лицо Игнатьева на той фотографии из морга. Профессор умер не от сердечного приступа. Он умер от унижения. От того, что дело всей его жизни смешали с грязью люди, которые не прочитали ни одной его статьи, но зато внимательно изучили методичку «Как распознать секту».

В папке лежала копия счета. Оплата за проведение экспертизы. Сумма была смехотворной. Пятнадцать тысяч рублей. Жизнь ученого, судьба лаборатории, будущее российской геронтологии – всё это было уничтожено за пятнадцать тысяч рублей. Столько стоила подпись «эксперта».

Виктор сжал кулак. Костяшки побелели.

– Дешево же вы стоите, господа ученые, – прорычал он.

Но была в этом деле и слабая точка. Ахиллесова пята. Виктор нашел её в переписке адвокатов. Статья 307 УК РФ имеет примечание. Эксперт освобождается от ответственности, если добровольно заявит о ложности заключения до вынесения решения суда. Это означало, что они боятся. Они знают, что врут. И если прижать их достаточно сильно, если показать им, что «крыша» протекла, они побегут сдавать заказчиков, чтобы спасти свои шкуры.

В томском процессе защита сделала гениальный ход. Они заказали альтернативную экспертизу в Барнауле. И барнаульские ученые, настоящие, не ангажированные, разнесли заключение томичей в пух и прах. Они доказали, что те использовали ненаучные методы, вырывали фразы из контекста и подменяли понятия. Суд оказался в тупике. Две экспертизы противоречили друг другу.

И тогда система включила административный ресурс. Суд просто проигнорировал барнаульскую экспертизу.

Виктор понял: в правовом поле выиграть у них нельзя. Пока судья играет на стороне обвинения, любые доказательства защиты – это просто макулатура. Нужно бить не по экспертизе. Нужно бить по эксперту. Нужно сделать так, чтобы быть «экспертом Дворкина» стало токсично. Чтобы это означало конец карьеры, позор и нерукопожатность в научном сообществе.

Генерал достал чистый лист и начал составлять список. «Черный список экспертов». Аванесов. Свистунов. Наумов. И еще десяток фамилий, которые мелькали в других делах. Он найдет на каждого компромат. Плагиат в диссертациях. Финансовые махинации. Связи с криминалом. Он разрушит их репутацию так же методично, как они разрушали репутацию Игнатьева.

В дверь позвонили. Виктор вздрогнул. Три часа ночи. Гости в такое время приходят только с ордером или с плохими вестями. Он бесшумно выдвинул ящик стола, где лежал «Макаров». Снял с предохранителя. Подошел к двери, глянул в глазок. На площадке было пусто. Никого. Только на коврике лежал белый конверт.

Виктор подождал минуту, прислушиваясь. Тишина. Лифт не гудел. Шагов не было слышно. Он приоткрыл дверь, быстро забрал конверт и захлопнул замок.

Вернувшись в комнату, он вскрыл послание. Внутри не было письма. Там была фотография. Снимок был сделан телеобъективом. Окно его квартиры. Виден силуэт Виктора за столом, лампа, бумаги.

На обратной стороне фото была надпись, сделанная печатными буквами: «НЕ ЛЕЗЬ В ДЕБРИ. ЛИНГВИСТИКА – ОПАСНАЯ НАУКА».

Виктор усмехнулся. Страх. Они пытаются его напугать. Значит, он подобрался близко. Значит, его копание в судебных архивах задело. Они думали, что он испугается снайпера или киллера. Глупцы. Человек, который пережил девяностые, дослужился до звания генерал-лейтенанта в такой структуре как внешняя разведка, не боится смерти. Он боится не успеть.

Он положил фотографию рядом с делом «Бхагавад-гиты». – Вы правы, – сказал он в пустоту. – Лингвистика – это оружие. И я только что нашел склад с боеприпасами.

Теперь он знал, как они работают. Они берут слово, выворачивают его наизнанку, начиняют ненавистью и взрывают в зале суда. Это была не юриспруденция. Это была черная магия бюрократии.

Виктор посмотрел на стопку бумаг. Среди них лежал документ, который он отложил в самом начале. Заключение по книге самого Дворкина, сделанное независимыми юристами. Там черным по белому было написано: «Содержит признаки экстремизма». Этот документ никогда не был в суде. Ему не дали хода. Но у Виктора были другие суды. Суды общественного мнения. И суды истории.

Он взял телефон и набрал сообщение Стасу, журналисту. «Завтра утром встречаемся. Есть тема. “Как профессора ТГУ стали инквизиторами”. Принеси диктофон. На этот раз запись будет нужна».

Генерал выключил лампу. Темнота мгновенно заполнила комнату, но в голове у него было ясно, как никогда. Он не мог отменить законы. Но он мог показать людям, кто именно дергает за ниточки марионеток в мантиях.

«Эксперт – это тот, у кого спрашивают». – Хорошо, Александр Леонидович, – прошептал Виктор. – Скоро спросят с вас. И вопросы буду задавать я.

Он лег на диван, не раздеваясь, положив пистолет под подушку. Сон пришел мгновенно, спокойный глубокий и без сновидений. А на столе, в луче уличного фонаря, белел лист бумаги с цитатой из экспертизы: «Слово “душа” в данном контексте используется для манипуляции сознанием».

Даже душу они умудрились превратить в улику.

Глава 5: Сетевой анализ

Стена в кабинете Виктора Андреевича за последние двое суток изменилась до неузнаваемости. Вместо привычных книжных полок теперь там висела огромная пробковая доска, купленная в канцелярском магазине на углу. На ней, словно карта боевых действий, разрасталась сложная схема. Фотографии, вырезки из газет, распечатки с сайтов, копии судебных решений – всё это соединялось красными нитями, образуя паутину, в центре которой сидел не паук, а человек с благообразной бородой и холодными глазами.

Генерал отошел на шаг назад, опираясь на трость. Левая нога ныла – погода менялась, или, может быть, сказывалось напряжение бессонных ночей. Он смотрел на схему не как следователь, ищущий улики для суда, а как штабной офицер, оценивающий диспозицию противника перед наступлением.

То, что открывалось его взгляду, не укладывалось в привычное понимание «общественной организации».

Обычно НКО – это хаос. Это энтузиасты, грантоеды, городские сумасшедшие, волонтеры. У них всегда бардак с документами, горизонтальные связи преобладают над вертикальными, а дисциплина держится на честном слове. Здесь же Виктор видел совсем иное.

Он подошел к столу и взял маркер. На чистом листе ватмана он начал чертить структуру, которую выявил, анализируя сотни документов из архива Игнатьева и открытых источников.

– Это не кружок по интересам, – пробормотал он. – И даже не секта в классическом понимании. Это спецслужба.

Виктор нарисовал верхний квадрат: «Центр (Москва)». Это был мозг. Аналитический отдел, штаб планирования операций, пресс-служба. Здесь формировались «темники», здесь определялись цели для атаки, здесь распределялись финансовые потоки.

Ниже пошли стрелки к квадратам поменьше: «Региональные резидентуры». Официально они назывались «миссионерскими отделами» епархий или «информационно-консультационными центрами». Но функционал их сотрудников не имел ничего общего с проповедью Евангелия.

Генерал взял со стола распечатку интервью бывшего сотрудника этой структуры, некоего Валерия О. Текст был жестким, откровенным, местами циничным. Человек, проработавший внутри системы годы, описывал её без прикрас.

Виктор перечитал подчеркнутый абзац: «Местный архиерей наш, помню, тогда аж за голову взялся и похвалился Дворкину: какие у нас профессионалы крутые, знают, какое у местного протестантского пастора бельё сушится на балконе. Это раньше надо было ногами ходить… А вот сейчас, с развитием сети интернет, всё стало элементарно просто».

Белье на балконе. Виктор хмыкнул. Это была классическая оперативная установка. Сбор бытовых данных для шантажа или дискредитации. Зачем миссионеру знать цвет трусов пастора конкурентов? Чтобы спасти его душу? Нет. Чтобы в нужный момент вбросить информацию: «Пастор живет не по средствам» или «У пастора странные пристрастия».

Генерал провел линию от «Резидентур» к следующему уровню: «Агентурная сеть». В интервью описывался метод работы в соцсетях. Агент под псевдонимом (условный «Вася») втирается в доверие к членам общин, задает провокационные вопросы, собирает инсайды. «Включает дурака, что хочу вступить в вашу секту… А говорят, что у вас пастор такой жадный…»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.