Ангелина Сырвачева
В отражении Луны

Глава 1. Искра в тумане

Существует три типа огня.

Первый – безопасный. Домашний. Он горел в настольной лампе на старом деревянном столе в комнате Эмбер Вёрн. Шестнадцать лет, биология, седьмой параграф про фотосинтез. Тёплый свет падал на разложенные тетради, на чашку с остывшим чаем, на каштановые волосы, собранные в небрежный хвост. Этот огонь можно было потушить одним движением выключателя и погрузиться в спасительную темноту.

Эмбер потянулась к чашке, и в этот момент мир вздрогнул.

Не громко. Не явно. Глухой, далёкий удар, от которого задребезжала рамка окна и заколебалось пламя в лампе. Она замерла, рука застыла в воздухе. Сердце, только что спокойное, вдруг забилось с бешеной силой, выстукивая в висках один-единственный сигнал: не снова, только не снова.

Она подняла глаза к окну. На окраине Вердейла, в районе промзоны, небо окрасилось в грязно-багровый цвет. Не закат, не рассвет – пульсирующее, живое пятно, которое дышало в ночи.

Второй огонь. Опасный. Всепожирающий. Тот, что оставляет после себя только пепел и вопросы, на которые никто не отвечает.

Ладонь сама потянулась к шее, к тонкой серебряной цепочке с кулоном-слезой. Холод металла впился в кожу. Профессор Вильям спал наверху. Он запрещал ей выходить ночью в одиночку. Говорил о «возросших рисках», о «новых угрозах». Но он не чувствовал того, что чувствовала она – холодную, ненасытную пустоту, высасывающую жизнь из её города.

Эмбер встала. Стремительно, беззвучно. Рюкзак, тёмная куртка поверх пижамы, чёрный выход в сад. Действия отточены до автоматизма. Она не думала. Она боялась думать. Боялась, что страх парализует её, как тогда, много лет назад.

В саду её встретила неестественно тёплая, влажная ночь. Она прислонилась к холодной стене дома, закрыла глаза и сделала глубокий, дрожащий вдох.

А потом выпустила его – и вместе с дыханием выпустила то, что прятала внутри.

Тепло началось где-то в глубине грудины, будто тлеющий уголёк, на который дунули. Оно разлилось по жилам, по мышцам, заполнило каждую клетку жгучим, живым светом. Кожа на руках засветилась изнутри алыми прожилками, как карта подземных рек лавы. Она почувствовала, как волосы на затылке зашевелились, тяжелели, меняя структуру. Открыла глаза – и мир окрасился в оттенки жара. Её собственные руки светились. В зеркале оконного стекла на неё смотрела уже не Эмбер.

На неё смотрела Луна.

Каштановые пряди превратились в густые, волнистые потоки ярко-рыжего пламени, которое светилось, колыхалось и искрилось, словно под ним пылал невидимый костёр. Вместо зелёных глаз горели два янтарных угля. А тело с ног до головы облегал чёрный тактический костюм, странный на ощупь – не ткань, не кожа, а нечто плотное и упругое, как базальт. По груди, рукам и бокам шли рельефные, огненно-оранжевые узоры, светящиеся изнутри, точно трещины в остывающей лаве. На верхней части лица, от скул до лба, была надета стилизованная тёмная маска, скрывающая всё, кроме горящих глаз и яростной линии губ.

Она была третьим огнём. Тем, что живёт под кожей. Тем, что может и согреть, и испепелить. И сейчас он рвался наружу.

Оттолкнувшись от земли, она взмыла в ночное небо, оставляя за собой короткий шлейф искр. Крыши, трубы, спящие окна мелькали внизу. Ветер выл в ушах, но внутри царила странная, мёртвая тишина – та самая, в которой не оставалось места для страха Эмбер, оставалась только холодная решимость Луны.

Туман в промзоне был неправильным – тёплым, вязким, удушающим. В нём гасли фонари. И в его сердце пульсировало то самое багровое пятно. Эмбер приземлилась на крышу зернохранилища, её рыжие огненные волосы, словно факел, резали муть. Она не собиралась никого ждать.

Внизу клубилась тень. Бесформенная, она втягивала в себя свет и тепло горящей свалки, пульсируя сытым багровым светом. Поглотитель.

Одна, – пронеслось в голове. Справлюсь одна.

Сорвавшись с места, она ринулась в атаку. Ярость, вырвавшаяся на свободу вместе с силой, требовала действия. Пламя вырвалось ослепительным лучом и вонзилось в тень.

И было поглощено. Бесшумно, мгновенно. Багровое свечение внутри вспыхнуло ярче. Паника ударила в виски. Ещё удар, ещё – пламя, свет, сгусток энергии. Всё исчезало в ненасытной пустоте. Она отступала, спина ударилась о трубу. Тень нависла, и в её янтарных глазах отразилось не оно, а другое пламя – из кошмара, детское, всепожирающее…

– Вода не горит.

Голос. Сверху. Низкий, спокойный, ледяной.

Она рванула головой вверх. На соседней крыше стоял Нэрей. Высокий, неподвижный. Его тёмно-синий, почти чёрный костюм переливался, как мокрая чешуя. Маска, скрывавшая нижнюю часть лица от носа до подбородка, была безликой, но взгляд из-под неё, цвета морской глубины, был направлен на тень с холодной концентрацией.

– Убирайся! – выкрикнула она, откатываясь. – Я справлюсь!

– Очевидно, что нет, – голос был ровным, как гладь озера. – Оно питается твоей силой. Чем больше жжёшь – тем сильнее оно.

– А ты что предложишь?! Стоять и смотреть?! – в голосе звенела истерика. Она выпустила отчаянный огненный шар. Поглотитель втянул его, подступив ближе.

– Предлагаю думать.

Он шагнул с крыши. Вода из разбитой бочки взметнулась навстречу, образовав под ногами текущую платформу. Он спустился и встал между ней и тенью.

– Отвлекай, – бросил он через плечо. – Но не огнём.

Это был приказ. И выбора не было. Ненависть к нему кипела в груди, но страх – сильнее. Она стиснула зубы. Чем отвлечь?

Взгляд упал на груду металлолома. Не думая, она швырнула в тень ржавую балку чистой силой воли. Существо дрогнуло. Этого мига хватило Нэрею. Он взмахнул руками, и вся влага вокруг слетелась к нему, сгустившись в хлысты, которые впились в тень, сковывая её.

– Теперь! – его ровный голос впервые сорвался на напряжение. – Что-нибудь физическое! Тяжёлое!

Идея ударила, как молния. Эмбер рванулась к ржавой цистерне. Ударила по клапану силой воли. Металл взвыл, наружу хлынула зловонная жижа.

– Лёд! – закричала она.

Нэрей уже повернулся. Его руки совершили резкое движение. Поток на лету застыл в грязную, мутную глыбу льда. Она рухнула на опутанную тень.

Раздался сокрушительный хруст. Багровый свет вспыхнул в последний раз и исчез. Глыба развалилась, быстро тая. Туман стал рассеиваться.

Тишина. Они стояли в десяти шагах друг от друга. Эмбер тяжело дышала, чувствуя, как огонь в волосах гаснет, узоры на костюме тускнеют. Она смотрела на него с ненавистью и… с шокирующим пониманием. Это сработало.

Он нарушил тишину первым.– Цистерна, – произнёс он. Ни насмешки, ни одобрения. Констатация. – Неэлегантно. Но эффективно.

– А твой метод – ждать, пока я почти сгорю? – выдохнула она, но злости уже не хватало. Только усталость.

– Мой метод – вычислять слабое место, – поправил он холодно. – Ты нашла его быстрее, чем я ожидал.

Это было почти похоже на комплимент.

Прежде чем она ответила, он повернулся к ней спиной.– Это была лишь часть тени, Луна, – его слова повисли в сыром воздухе. – Настоящий голод ещё спит. И он уже почуял твой огонь.

Он не стал ждать. Вода приподняла его, унося в сторону, и он растворился в тумане.

Эмбер осталась одна. Она посмотрела на свои руки, на которых уже не светились лавовые узоры. Внутри тихо тлел третий огонь – тот, что только что узнал вкус горького союза и чужого, нежеланного спасения.

А далеко в тьме, в месте без названия, тот, кто ждал, приоткрыл веки. Он почувствовал всплеск. Знакомый, родной жар. Искру. Ту самую.

Он улыбнулся во тьме. Росток пробился сквозь пепел. Скоро можно будет поужинать.

Глава 2. Утро, которое пахло пеплом

Восемь лет назад.

Рассвет в Вердейле был не событием, а ласковым процессом. Солнце не врывалось, а просачивалось сквозь листву древних клёнов на Тихой улице, растекалось золотыми лужами по крышам, целовало оконные стёкла дома.

В комнате под крышей лучи легли ровным квадратом на спящее лицо восьмилетней Эмбер Вёрн. Часы на тумбочке показывали 9:23. Она спала с той абсолютной, безмятежной силой, что даруется только детям, уверенным, что мир – это прочная, тёплая скорлупа вокруг них.

Скорлупу приоткрыл голос. Не будильник, не окрик. Мелодия.– Эмми-солнышко… Моя именинница просыпается?

В дверном проёме, окутанная солнечным нимбом, стояла Илона. Её рыжие волосы, обычно собранные в строгий пучок, сегодня рассыпались по плечам медным водопадом. В зелёных, точно таких же, как у дочери глазах, танцевали искры предвкушения. Она держала в руках поднос. От него струился пар и волны аромата: тёплый какао, свежие круассаны, и что-то ещё… ваниль.

Эмбер открыла глаза. Мир не просто проснулся – он расцвел. Она не улыбнулась. Она засияла. Беззаботная, растрепанная, совершенная.– Мам… – прошептала она, и в этом слоге было всё: доверие, любовь, абсолютная уверенность в том, что так будет всегда.

Утро было ритуалом счастья. Они пили какао на кухне, укутанной в запах старого дерева и корицы. Илона расчесывала непослушные каштановые пряди дочери, напевая какую-то старую песенку. Эмбер ловила каждое движение, каждую улыбку. Её мама сегодня была не просто мамой. Она была волшебницей, готовящей главное чудо дня.

– Торт будет с клубникой? – спросила Эмбер, уже зная ответ, но жаждая услышать его снова.– С самой большой клубникой – Илона наклонилась и поцеловала её в макушку. В её прикосновении была вся нежность мира. – Но для этого моей главной помощнице нужна важная миссия.

Она протянула дочери листок и купюру. Список. Мука, сахар, ванилин, сосиски, молоко и та самая клубника. Для Эмбер это был не список покупок. Это был свиток с квестом. Доверие. Взрослость. Она надула щёки, стараясь выглядеть серьёзной.– Справлюсь!

Путь в магазин был путешествием по стране чудес. Солнце гладило щёку. Она скакала через трещины на тротуаре, представляя их пропастями. В луже, оставшейся после ночного дождя, отражалось чистое небо – она аккуратно обошла её, чтобы не расплескать небеса. Вердейл был не городком, а королевством, а она – его принцессой в день коронации.

Чудо ждало у мусорных баков за углом. Маленький, дрожащий комочек грязи и тоски. Щенок с глазами, в которых уместилась вся вселенская грусть. Он смотрел на неё, и мир сузился до этих двух точек: счастливой девочки с миссией и голодного существа.

Эмбер не колебалась ни секунды. Она открыла пакет, достала две только что купленные сосиски, разорвала оболочку и, присев на корточки, осторожно протянула одну.– На, – прошептала она, и её голос был таким же тёплым, как мамин. – Праздник же.

Щенок жадно съел. Она погладила его по мокрой шерстке, и в груди у неё распустилось новое, гордое чувство: она не просто принцесса. Она – добрая фея. Мир был справедлив и прост: накорми голодного, помоги маме, и всё будет хорошо. Навсегда.

Она купила всё по списку, даже поймала на себе одобрительный взгляд продавщицы миссис Клейн. Обратная дорога была шествием победительницы. Она несла не пакет с продуктами, а ингредиенты для чуда. Она уже представляла, как они с мамой будут смеяться над рассыпанной мукой, как воздух наполнится сладким духом выпечки, как первая клубника лопнет на языке…

Её шаг замедлился за два дома до своего. Что-то было не так. Не звук, а… тишина. Та тишина, что идёт перед криком. Потом появился запах. Не выпечки. Гари. Едкой, чужой, злой.

И тогда она увидела огонь.

Не тот, что в камине. Не тот, что на конфорке. Чужой. Он лизал стены её дома длинными, жадными, оранжево-чёрными языками. Из распахнутой, будто в крике, двери валил густой, чёрный дым. А вокруг… вокруг был шум. Громкий, страшный, бессмысленный. Рёв машин с мигалками, крики, топот, гул толпы.

Пакет выскользнул из её рук. Мука белым призраком взметнулась в воздух. Клубника, ярко-красная, покатилась по асфальту, как капли крови. Она не слышала своего голоса. Она бежала. Пробиралась сквозь лес взрослых ног, локтей, чужих взглядов. Её мир сузился до одной точки – того самого квадрата света на кухне, где всего полчаса назад они пили какао.

– МАМА!

Её крик утонул в сирене пожарной машины. Кто-то грубо схватил её за плечо – пожарный, лицо которого было чёрным от сажи и усталости.– Девочка, нельзя! Осторожно!

Она вырвалась. И подняла глаза.

На втором этаже, в окне её комнаты плясали тени. Не детские, не смешные. Длинные, извивающиеся, пожирающие. И в тот миг, в самый последний миг её детства, ей почудилось, что одна из этих теней обернулась. И посмотрела на неё. Не огнём. Пустотой.

Потом окно выбило жаром. Стекло полетело вниз хрустальным дождём. И свет, тот самый ласковый утренний свет в её комнате, погас. Навсегда.

Эмбер не плакала. Она окаменела. Стояла посреди улицы, в центре вихря чужих действий, и смотрела, как горит её вселенная. В руке, сжатой в тугой, белый кулак, она по-прежнему держала пакетик ванилина. Крошечный, душистый, абсолютно бесполезный.

В мире есть разные виды огня. Тот, что печёт торт. Тот, что согревает. И тот, что приходит без спроса, в самый счастливый день, чтобы забрать всё. И оставить только тихий вопрос, который будет жечь изнутри долгие годы: «Почему?»

Глава 3. Три дня тишины

День первый. Огонь.

Больше всего Эмбер запомнила не крики, а тишину. Тот странный, густой вакуум, что наступил у неё в голове, когда дом её детства окончательно рухнул внутрь себя с глухим стоном обугленных балок. Она стояла, и мир вокруг превратился в немое кино. Рты пожарных разевались, сирены выли, люди жестикулировали – но звука не было. Был только звон. Высокий, пронзительный, как лезвие в ухе.

Женщина в жилетке соцработника попыталась обнять её. Прикосновение обожгло. Эмбер рванулась прочь, как дикобраз, натыкаясь на ноги, машины, чужие взгляды. Она не думала. Бежала. Её ноги сами понесли её в сторону, противоположную дому, в лабиринт знакомых и вдруг чужих переулков.

Её пристанищем стала развалившаяся будка сторожа на заброшенной стройке у реки. Она забилась в самый тёмный угол, под доски, пропахшие плесенью и крысиным страхом. И там, наконец, тишина снаружи встретилась с тишиной внутри. Она не плакала. Она тряслась. Мелкой, частой, неостанавливающейся дрожью, будто её тело пыталось стряхнуть с себя образ горящих бабочек на обоях. В руке, до судороги, она сжимала единственное, что успела выхватить из огня, – почерневшего, пропахшего дымом плюшевого зайца. Он больше не был мягким. Он был жёстким, как камень горя.

День второй. Голод.

Солнце встало, равнодушное и яркое. Эмбер выползла из будки. Мир не изменился. Вердейл жил своей жизнью: где-то смеялись дети, гремели машины, пахло хлебом. А она была призраком в этом нормальном мире.

Её живот скрутило от голода – острого, животного. Инстинкт был сильнее горя. Она побрела к маленькому рынку. У прилавка с булками продавец отвернулся, чтобы взять сдачу. Её рука, маленькая, грязная, сама потянулась и схватила первую попавшуюся сдобную палку. Она не думала о краже. Она думала о том, что не может жевать. Челюсти не слушались. Она сунула хлеб в рот и бежала прочь, давясь сухими крошками, чувствуя, как они царапают горло, как ком.

Жажда привела её к публичному фонтану в парке. Она припала к струе, как зверёк, и вдруг увидела в воде своё отражение. Чужое лицо. Искажённое сажей, с огромными пустыми глазами, в которых не осталось ни капли изумрудного света. Она отшатнулась, споткнулась и упала. Боль в содранном колене была конкретной, простой, почти приятной. Такой, которую можно понять.

К вечеру нашла новое убежище – открытый технический люк на пустыре. Оттуда тянуло сыростью и железом. Она спустилась вниз по скользким скобам. Темнота приняла её, как родная. Здесь не было видно неба. Здесь нельзя было увидеть дым.

День третий. Холод.

Пришёл дождь. Не освежающий, а осенний, колкий, беспощадный. Он промочил её насквозь за минуты. Холод просочился под кожу, в кости, вытесняя последние остатки тепла. Она бродила, уже не прячась. Её ничто не волновало. Она видела полицейскую машину, медленно проезжавшую по улице, и не шелохнулась. Её просто не было. Не было той Эмбер Вёрн, для которой мир имел значение.

Она вышла к реке, к низкому, ржавому мосту. Селилась под ним, на холодные, скользкие камни. Дождь барабанил по металлу над головой, создавая какофонию, которая наконец-то заглушила тот внутренний звон. Она смотрела на серую, вздувшуюся воду. В ней не было отражения. Была только тяжесть. Тяжесть мокрой одежды, тяжёлого зайца, невыносимой тяжести внутри грудной клетки.

Она не думала о маме. Она чувствовала её отсутствие каждой клеткой. Это была не эмоция, а физический закон, новый и ужасный, как гравитация пустоты.

Именно в этот момент, когда она уже почти растворилась в этом холоде и шуме, она услышала шаги. Медленные, тяжёлые, по гравию. Они остановились в метре от неё.

Эмбер медленно подняла голову.

Перед ней стоял незнакомец. Высокий, в длинном промокшем плаще цвета грозового неба. Не с зонтом. Он просто стоял под дождём, и вода стекала с полей его шляпы. Но не это заставило её застыть. Его взгляд. Он смотрел на неё не с жалостью, не с любопытством. Он смотрел с узнаванием. Глубоким, болезненным, как будто он увидел не грязного, затравленного ребёнка, а что-то другое. Что-то, что причиняло ему самому боль.

Он присел на корточки, не стараясь казаться меньше. Дождь хлестал ему в спину.– Меня зовут Вильям, – сказал он. Голос у него был тихим, но чётким, как чтение вслух в пустой комнате. Он не улыбался. – Я… знал твою маму. Илону.

Слово «мама» ударило по ней, как хлыст. В мёртвых глазах что-то дёрнулось. Живое. Больное.

Он не ждал ответа. Он медленно снял свой промокший плащ и, движением, полным странной, неуклюжей нежности, накинул его ей на плечи. Ткань была ледяной и тяжёлой, но глубоко внутри, у ворота, хранила остаточное тепло его тела. Это было первое тепло, которое она чувствовала за три дня.

– Тебе не нужно говорить, – продолжил он, глядя куда-то мимо неё, в дождь. – Тебе не нужно ничего объяснять. Пойдём. Я знаю место, где сухо. И где тебя не найдут те, кого ты боишься.

Он протянул руку. Не чтобы взять насильно. Чтобы предложить.

Эмбер смотрела на эту руку. На длинные пальцы, на тонкие бледные шрамы. Она смотрела в его глаза – в эти голубые глубины, полные такой же, как у неё, тихой, взрослой катастрофы. И в них не было лжи. Была лишь тяжелейшая ответственность и что-то ещё… признание родства.

Медленно, словно каждое движение стоило невероятных усилий, она разжала закостеневшие пальцы одной руки и положила свою крошечную, грязную, ледяную ладонь в его.

Его пальцы сомкнулись. Нежно, но твёрдо.

Он поднялся, и она поднялась рядом. Плащ волочился по земле. Он повёл её, и она пошла, почти бегом, чтобы поспеть за его длинными шагами. Дождь заливал следы её трёхдневного путешествия по краю света.

Они шли молча. Мимо спящих домов, по пустынным улицам, в гору. И вот, в конце аллеи, окутанной струящимся туманом, возник особняк. Мрачный, с острыми шпилями, похожий на иллюстрацию к страшной сказке.

Вильям остановился у массивной дубовой двери. Он достал ключ, повернул. Дверь со скрипом отворилась, и изнутри хлынул поток тёплого, жёлтого света. Он падал на мокрые камни крыльца, создавая резкую границу между тьмой снаружи и теплом внутри.

Эмбер замерла на пороге. Она смотрела то в уютную, пугающую глубину дома, то оглядывалась на холодную, мокрую, но знакомую тьму за спиной.

Вильям шагнул в свет, обернулся. Его силуэт был чёрным на золотом фоне.– Это не дом, – сказал он, и его голос прозвучал отрешённо. – Это убежище. Здесь ты можешь просто… быть. Даже если «быть» сейчас – это значит просто сидеть и смотреть в стену. Никто не будет тебя трогать.

Он не вошёл дальше, не тянул её. Он ждал. Дал ей сделать выбор.

Эмбер сделала шаг. Потом ещё один. Её ботинок, полный воды, шлёпнул по старому каменному полу прихожей. Капли с плаща зазвенели, падая в такт. Она вошла в свет.

Вильям закрыл дверь. Закрыл внешний мир. Звук щеколды прозвучал окончательно.

Они стояли в прихожей. Она – мокрая, капающая, сжимающая зайца. Он – сняв шляпу, с лицом, на котором не было облегчения, а лишь непомерная тяжесть нового долга и старая, знакомая скорбь.

Тишина в доме была иной. Не пустой, а насыщенной. Насыщенной запахом старых книг, воска и того, что нельзя назвать иначе, как ожиданием.

"Так началась наша странная жизнь под одной крышей. Две поломанные души. Две тайны, погребённые под пеплом разных пожаров. И тишина. Такая громкая тишина, что в ней навсегда поселился призрак одного вопроса, который никто не решался задать вслух: «Что мы, испорченные прошлым, можем построить в будущем?». Ответа не было. Было только убежище. И странный, молчаливый договор между девочкой, которая перестала быть собой, и мужчиной, который боялся вспомнить, кем он был."

Глава 4. Призраки между книжных полок

Особняк Квентина.

Дни в новом доме текли не как время, а как густой, тяжёлый сироп. Особняк не был домом. Он был музеем тишины. В нём было слишком много комнат, слишком высокие потолки, в которых терялись звуки, и повсюду – книги. Они стояли на полках, лежали на столах, пахли пылью, временем и чужими мыслями. Для Эмбер они были не друзьями, а немыми свидетелями её нового, непонятного существования.

Вильям не пытался быть отцом. Он был смотрителем. Он появлялся ровно в восемь утра, чтобы молча поставить перед ней тарелку с овсянкой. В семь вечера – чтобы унести пустую тарелку от ужина. Между этим – исчезал в глубине дома, в своей лаборатории или кабинете, за плотно закрытой дверью. Но Эмбер чувствовала. Он наблюдал. Не взглядом, а всей атмосферой дома. Когда она бродила по бесконечным коридорам, ей казалось, что стены вдыхают и выдыхают в такт его сосредоточенному дыханию где-то далеко.

Её комната была клеткой с окном. Чистая, просторная, с новой кроватью и пустым шкафом. На столе Вильям положил несколько книг: учебник по естествознанию, сборник мифов, толстый том о флоре региона. Он не настаивал, чтобы она их читала. Он просто оставил их там, как оставляют воду для дикого зверька, – на всякий случай.

Эмбер не прикасалась к книгам. Она сидела на кровати, обняв колени, и смотрела в стену. Но стена была не пустой. На ней, в трещинках штукатурки, в игре света от окна, проступали тени. Тени, которые складывались в знакомые очертания: силуэт женщины у плиты, профиль, склонившийся над книгой, бабочки… Она зажмуривалась, но образы не исчезали. Они горели под веками.

Мама была везде. В запахе дыма, который всё ещё въелся в её единственный свитер. В звуке кипящего чайника на кухне Вильяма (он пил только чёрный, без сахара, совсем не так, как мама). В тишине, которая раньше была наполнена смехом, а теперь была просто… отсутствием звука.

Прошла неделя. Однажды утром Вильям не ушёл сразу после завтрака. Он остался стоять у буфета, медленно вытирая блюдце.– В городе есть школа, – произнёс он, глядя не на неё, а в окно, на хмурое небо. – Маленькая. Никто там не будет задавать лишних вопросов. – Он сделал паузу, подбирая слова. – Ты не обязана учиться. Но… телу нужен ритм. Разуму – отвлечение. Даже если это отвлечение – просто сидение за партой и наблюдение за мухами на стекле.

Он говорил о школе, но Эмбер слышала другое. «Мне нужно, чтобы ты вышла из этой комнаты. Мне нужно, чтобы ты перестала быть призраком в моём доме, пусть даже станешь призраком в чужом.»

Она молча кивнула. Не из желания. Из апатии. Ей было всё равно.

Подготовка была молчаливым спектаклем. Вильям купил ей одежду – простую, тёмную, на размер больше, чтобы спрятаться в ней. Рюкзак. Тетради. Он делал всё методично, без лишних жестов, как собирал бы оборудование для эксперимента.

Утром, в день «икс», он подал ей тот самый рюкзак и протянул ключ.– Дорогу запомнишь? Или… – он не договорил, но в его глазах мелькнуло сомнение. Сомнение в ней, в себе, в этой затее.

– Запомню, – прошептала она, первый раз за много дней сказав ему что-то осмысленное. Голос был хриплым, чужим.

Школа Вердейла оказалась не адом, а… аквариумом. Она сидела за последней партой у окна и наблюдала. Дети были шумными, яркими, живыми. Они были чужим видом. Она смотрела на них, как учёный на неизвестных насекомых, пытаясь понять правила их движения, их странные ритуалы смеха и драк.

На большой перемене она вышла в пустой коридор. И тут, из репродуктора полилась мелодия. Старая, немного scratchy, песенка из какого-то мультфильма. Ту самую песенку напевала Илона, когда заплетала ей косы.

Мир опрокинулся.

Эмбер не зарыдала. Она задрожала. Вся, с ног до головы. Дыхание перехватило. Стены коридора поплыли. Она услышала не музыку из репродуктора. Она услышала мамин голос, почувствовала прикосновение её пальцев к волосам, уловила запах её духов и ванили…

И в тот же миг, из кончика её указательного пальца, вырвалась искра.

Крошечная. Яркая. Живая.

Она шипя упала на линолеум, оставив крошечное чёрное пятнышко, и погасла.

Эмбер замерла, уставившись на это пятнышко. Дрожь прошла. Её сменил ледяной, всепоглощающий ужас. Она посмотрела на палец. Ничего. Ни ожога, ни боли. Только странное, тёплое покалывание глубоко под кожей, как отзовётся мышца после долгого бездействия.

«Что это?»

Вопрос прозвучал не в голове. Он прозвучал сзади.

Она резко обернулась. В конце коридора, в тени аварийного выхода, стоял Вильям. Он не должен был быть здесь. Но он был. Он видел. Его лицо было бледным, как бумага. В его глазах бушевала буря: паника, признание, ужас и… что-то ещё. Что-то похожее на жадное, мучительное облегчение.

Он медленно подошёл. Не к ней. К тому чёрному пятнышку на полу. Присел, потрогал его пальцем.– Так, – прошептал он, больше сам себе, чем ей. – Значит, так. Раньше, чем я думал.

Он поднял на неё взгляд. Теперь в его глазах не было смотрителя. Был учёный. И глубокая, непрошенная боль.– Всё в порядке, – сказал он, и голос его был странно мягким. – Это… иногда случается. Со стрессом. Ничего страшного. Никому не говори.

Он встал, взял её за локоть – нежно, но неотвратимо.– Пойдём домой. На сегодня школы хватит.

Они шли обратно молча. Но молчание это было уже другим. Оно было насыщено невысказанным. Он вёл её, и его рука слегка дрожала. А она смотрела на свой палец и чувствовала, как под кожей, там, где было покалывание, теперь тлел крошечный, непонятный, страшный жар.

Дома, за ужином, он наконец заговорил. Глядя в тарелку.– То, что случилось… Это не болезнь. И не проклятие. Это… часть тебя. Та часть, о которой я тебе когда-нибудь расскажу. Но не сейчас. Сейчас тебе нужно научиться одному: не бояться. Страх… он даёт этому силу. Неправильную силу.

Эмбер смотрела на него. Впервые за все дни она по-настоящему увидела его. Не смотрителя, не странного мужчину. А кого-то, кто знает. Кто сам боится того, что знает.– Это из-за этого… ты забрал меня? – её голос прозвучал тихо, но в нём впервые зазвучал вызов.

Он поднял на неё глаза. И в них, сквозь боль и вину, пробилась искра уважения.– Я забрал тебя, потому что обещал твоей матери. А то, что случилось сегодня… это значит, что моё обещание было ещё важнее, чем я думал. – Он отпил воды. – Завтра снова пойдёшь в школу. И будешь ходить каждый день. Это – лучшая тренировка. Учиться быть обычной. Пока можешь.

Он встал и ушёл, оставив её наедине с тарелкой супа и с новым, горящим вопросом внутри, который наконец-то затмил старый, про пожар.

Кто она? И почему этот странный, молчаливый человек, пахнущий книгами и болью, смотрит на неё так, будто она – одновременно и его величайшая надежда, и самый страшный кошмар?

Глава 5. Подземные реки

В доме воцарилась новая тишина.

Это была не та густая, скорбная тишина первых дней, когда воздух казался ватным и давил на уши. Это была тишина натянутой струны. Звенящая. Чуткая к любому звуку – к скрипу половицы под ногами Вильяма, к слишком громкому хрусту тоста у Эмбер, к мерному тиканью огромных напольных часов в холле.

После того дня в школе Вильям перестал быть просто смотрителем. Он стал наблюдателем. Его взгляд, всегда отстранённый, теперь следовал за ней с пристальным, почти болезненным вниманием. Он не спрашивал, не говорил о «том случае». Он ждал.

А Эмбер… Эмбер боялась спать. Боялась, что во сне из неё вырвется не искра, а целый пожар. Она спала урывками, просыпаясь от каждого шороха, каждый раз проверяя кончики пальцев – не светятся ли они в темноте странным, не своим светом. Она стала бояться темноты в своей комнате и яркого солнца за окном. Боялась всего, что могло напомнить о том, как из неё вырвалось это… оно.

Прошла неделя. В субботу утром Вильям не принёс завтрак в столовую. Вместо этого он стоял в дверях кухни, уже одетый не в домашний халат, а в старый твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях.– Сегодня прогулка отменяется, – сказал он ровным голосом, в котором не было места для возражений. – Следуй за мной.

Он повёл её не наверх, в библиотеку или кабинет, а вниз, в ту часть особняка, куда ей было строго запрещено заходить. По узкой, крутой лестнице, пахнущей сыростью и камнем. Стены сменились грубым, неоштукатуренным кирпичом. Лампочки под потолком были прикрыты стальными решётками и бросали жёлтые, неровные круги света.

Он остановился перед неприметной, обитой железом дверью. Достал не ключ, а странную плоскую карточку из тусклого металла, приложил её к панели сбоку. Раздался щелчок, и дверь беззвучно отъехала в сторону.

За ней открылось пространство, которое никак не вязалось с готическим обликом особняка. Это была лаборатория. Но не та, что рисуют в книгах – с колбами и дымящимися жидкостями. Это было помещение, больше похожее на бункер или высокотехнологичный спортзал. Стены, пол и потолок были обшиты гладкими, матовыми панелями тускло-серого цвета. В воздухе висел слабый запах озона и… чего-то ещё. Чистоты. Абсолютной, стерильной чистоты.

В центре комнаты, на небольшом возвышении, стоял один-единственный предмет: толстый керамический цилиндр, похожий на укороченную промышленную трубу. Рядом на столе лежали странные браслеты и ошейник из того же тусклого металла, что и карта у Вильяма.

– Это место, – сказал Вильям, его голос слегка эхом отразился от гладких стен, – абсолютно герметично. Теплоизолировано. Звукоизолировано. Здесь нет ничего, что могло бы загореться, кроме того, что ты принесёшь с собой.

Он подошёл к столу и взял один из браслетов.– Это ограничители. Они не блокируют твой… потенциал. Они измеряют его всплески и, в случае превышения безопасного порога, создают поле, гасящее избыточную энергию. Постепенно мы будем повышать порог. – Он посмотрел на неё. – Ты будешь их носить всегда, кроме времени тренировок.

Эмбер смотрела на браслет с таким ужасом, будто это была змея.– Это… клетка? – прошептала она.

– Это шлем для того, кто учится ездить на велосипеде, – поправил он, и в его голосе впервые прозвучала усталая, но искренняя аналогия. – Чтобы ты не разбила голову, пока не научишься балансировать.

Он протянул браслет. Она не двигалась.– Я не хочу, – сказала она громче, и её голос задрожал. – Я не хочу этого… во мне! Убери это! Сделай так, чтобы его не было!

Он не отвёл руки.– Я не могу. Никто не может. То, что внутри тебя – это не болезнь, которую можно вырезать. Это часть твоего метаболизма. Твоей нервной системы. Как дыхание. Как сердцебиение. Ты можешь только научиться дышать ровно. И биться в такт. – Он сделал паузу. – Или задохнуться в панике. И сорвать ритм. Выбор, Эмбер, только за тобой. Но без этих, – он покачал браслетом, – выбора нет. Только несчастный случай. Как в школе.

Он произнёс это без упрёка. Как констатацию. И это было хуже любого крика.

Медленно, будто против своей воли, она протянула руку. Холодный металл сомкнулся вокруг её запястья с тихим шипящим звуком. Он был не тяжёлым, но давил. Давил сознанием того, что он теперь всегда будет здесь. Надел второй браслет, потом ошейник. Каждое защёлкивание отзывалось внутри глухим, унизительным щелчком.

– Хорошо, – сказал Вильям. Его лицо оставалось непроницаемым, но в уголках глаз что-то дрогнуло – возможно, облегчение. – Теперь первое правило. Самый главный враг – не огонь. Страх. Он – спусковой крючок. Паника – палец на этом крючке. Наша задача – развести их в разные стороны.

Он подвёл её к керамическому цилиндру.– Это мишень. Самая простая. Твоя задача – не поджечь её. Твоя задача – почувствовать тепло в ладони. Не выпустить его. Просто почувствовать. Как будто ты держишь чашку с горячим чаем, который слишком горяч, чтобы пить, но можно согреть руки. Почувствуй этот жар. Узнай его. И удержи.

– А если… не получится? – спросила она, глядя на холодную, безжизненную поверхность цилиндра.

– Тогда ограничители сработают. Ничего не случится. – Он отступил на несколько шагов, к стене с панелью управления. – Начинай, когда будешь готова.

Она закрыла глаза. Старалась вспомнить то чувство – покалывание, жар, исходящий из самой глубины костей. Но в памяти всплывало другое: чёрное пятно на школьном линолеуме, запах гари, крик сирены. Страх сжал грудь. Она открыла глаза, отдышалась.

«Не страх. Тепло. Просто тепло».

Она снова закрыла глаза. Сосредоточилась на ладонях. На едва уловимом пульсе в кончиках пальцев. Искала. Минута. Две. Ничего.

– Не торопись, – донёсся его голос из-за спины. Он звучал спокойно, почти медитативно. – Это не мышца, которую можно напрячь. Это… подземная река. Её нужно услышать.

Подземная река. Образ странным образом срезонировал. Она представила тёмную, медленную воду где-то глубоко под землёй. Не огонь. Тепло. Идущее из глубины.

И тогда она почувствовала. Не вспышку. Не покалывание. Лёгкую, едва уловимую волну тепла, пробежавшую от солнечного сплетения к рукам. Как дыхание спящего дракона.

На её ладонях, прямо над кожей, воздух задрожал. Замерцал, как над раскалённым асфальтом в знойный день. Искры не было. Было лишь лёгкое, постоянное излучение, от которого металл браслетов стал чуть теплее.

– Хорошо, – снова сказал Вильям, и в его голосе прозвучала едва слышная нота одобрения, ценнее любой похвалы. – Теперь удержи. Дыши ровно. Дай реке течь. Не толкай её. Не останавливай.

Она удерживала. Секунды. Минуту. Потом образ дрогнул – в памяти мелькнуло лицо матери, улыбающееся над круассаном. Боль, острая и свежая, кольнула сердце. Тепло на ладони дрогнуло, сгустилось, начало клокотать.

Щёлк. Шипение.На запястьях браслеты вибрировали, и странное, ледяное покалывание прошло по коже, погасив жар. Воздух над ладонями снова стал прозрачным.

Эмбер вздохнула, ощущая странную пустоту и стыд.– Я не смогла.

– Ты продержалась минуту сорок семь секунд, – отозвался Вильям, не глядя на часы. – Для первого раза – невероятно. Сегодня достаточно.

Он подошёл, нажал что-то на панели её браслетов. Они расстегнулись. Ошейник тоже. Освобождение было почти физическим.

– Завтра повторим, – сказал он, убирая оборудование. – И послезавтра. Каждый день. Пока твоя река не перестанет бояться собственного течения.

Они молча поднялись по лестнице обратно в мир книг, ковров и высоких окон. Но что-то изменилось. Тишина между ними уже не звенела так остро. Она была заполнена невысказанным, тяжёлым, но общим трудом. Они спустились в подземную реку и вдвоём ощутили её течение.

В тот вечер, ложась спать, Эмбер смотрела на свои руки. Никакого свечения. Никакого жара. Но где-то глубоко внутри, под грудью, теплилось крошечное, негромкое знание. Знание не о силе, а о контроле. О том, что в ней есть не только страх и огонь. Есть и шлюз. И она, с помощью этого молчаливого, странного человека, только что прикоснулась к его рычагу.

Это было страшно. Но это было уже не всепоглощающим ужасом неизвестности. Это был конкретный, изматывающий, но понятный страх перед тяжёлой работой. И в этом была своя, странная, горькая надежда.

Глава 6. Ночные тени

Тренировки в бункере стали рутиной. Серая комната, жужжание приборов, монотонный голос Вильяма, измеряющий интервалы и амплитуды. «Тепло. Только тепло. Река. Слушай реку». Эмбер научилась вызывать дрожание воздуха над ладонями почти по команде. Научилась удерживать его на пороге – тёплым, послушным, почти живым облачком. Ограничители щёлкали всё реже. Вильям начал повышать «безопасный порог» на браслетах. Это была победа. Маленькая, вымученная, но победа.

Днём она была почти спокойна. Но ночь отменяла все дневные успехи.

Сны не приходили – они накатывали, как прилив. Не линейные истории, а сгустки ощущений. Запах гари, смешанный с ванилью. Звук лопающейся клубники под ботинком. И главное – тень. Та самая тень в окне горящего дома. В снах она не была статичной. Она двигалась. Растягивалась по стенам её новой комнаты, принимала форму женщины, но без лица – только пустая, пожирающая темнота. И смотрела. Молча. Ненасытно.

Эмбер просыпалась каждый раз с одним и тем же ощущением – будто её внутренности выскребли до блеска, оставив холодную, дрожащую пустоту. Она лежала, уставившись в потолок, и слушала, как бешено стучит сердце. Браслеты на прикроватной тумбочке молчали. Ночью она не носила их – Вильям сказал, что они должны фиксировать только осознанные проявления, а не сны. Теперь она понимала, что это была ошибка. Страх во сне был куда реальнее.

Однажды ночью сон был особенно ярок.

Она снова была на кухне. Мама, Илона, стояла у плиты спиной. От неё исходило такое знакомое, такое родное тепло.– Мам? – позвала Эмбер.Илона обернулась.На месте лица была та самая тень. Пустая, колышущаяся маска тьмы.– Где моё тепло? – прошептал голос, который был похож на мамин, но звучал из самой глубины колодца. – Ты его взяла. Верни.

Тень протянула руку – не руку, а щупальце холода. Эмбер отпрянула, ударившись спиной о холодильник. В груди что-то затлело – неконтролируемое, дикое.– Нет! – закричала она. – Я ничего не брала!– Ты взяла, – настаивал голос. Щупальце коснулось её щеки. Ледяной укол пронзил кожу, добираясь до самой кости, до того самого места, где пряталась её «река».

И река взбунтовалась.

Не тепло. Не дрожание воздуха. А слепая, яростная волна паники и жара, вырвавшаяся наружу, чтобы сжечь этот холод, эту тень, этот кошмар.

В реальности, в своей комнате в особняке, Эмбер вскрикнула во сне и села на кровати. Её глаза были широко открыты, но она всё ещё видела сон – отпечаток тени на сетчатке.

И тут она почувствовала не холод, а жар. Настоящий, физический жар.

Она опустила взгляд.

Простыня под её ладонью тлела. Не горела ярким пламенем, а медленно, неумолимо чернела по спирали, от центра к краям, выпукая едкий серый дым. От её кожи исходило марево – видимое, дрожащее. Воздух в комнате стал тяжёлым и густым. На деревянной спинке кровати, куда она откинулась, уже появилась тёмная, обугленная полоса.

Ужас парализовал её сильнее любого сна. Она не могла пошевелиться, не могла крикнуть. Она могла только смотреть, как от её собственного тела, от её собственного ужаса, уничтожается единственное безопасное место, которое у неё осталось.

«Дыши, – пронеслось в голове голосом Вильяма. – Река. Останови реку».

Но река была не рекой. Она была цунами. Её накрыло с головой. Она попыталась вдохнуть, но в горле стоял ком паники и едкого дыма. Закашлялась. Слёзы выступили на глазах, смешиваясь с ужасом. Тление расползалось.

Дверь в комнату с силой распахнулась.

В проёме, в полосе света из коридора, стоял Вильям. Он был без халата, в помятой ночной сорочке. На лице не было ни сна, ни удивления – только та самая ледяная, сфокусированная ясность, которая появлялась у него в бункере. Его взгляд за долю секунды оценил ситуацию: тлеющая простыня, дым, её застывшая в панике фигура.

Он не закричал. Не бросился с ведром воды.

Он вошёл внутрь. Шаг. Два. Движения были чёткими, экономичными. Он подошёл к окну, распахнул его настежь. Ночной воздух хлынул внутрь, закручивая дым в воронку. Потом он повернулся к ней.

– Эмбер, – его голос был тихим, но таким резким, что прорезал пелену паники. – Смотри на меня. Только на меня.

Её глаза, полные слёз, поймали его взгляд. Голубой, холодный, неумолимый якорь в бушующем море ужаса.

– Твоя кровать не горит. Тлеет. Это химическая реакция, а не огонь. Ты её контролируешь, даже если не осознаёшь. Сейчас ты сделаешь только одну вещь: медленно выдохнешь. Самый долгий выдох в твоей жизни. И представишь, что это тепло – не в руках. Оно стекает вниз. В ноги. В пальцы ног. И уходит в пол. Как вода. Выдохни и слей.

Он не прикасался к ней. Он просто стоял и держал её взгляд, командуя не телом, а волей.

Эмбер, захлёбываясь, попыталась. Выдох получился сдавленным, рваным. Но она представила. Представила тот жар, который пульсировал в её ладонях, стекающим по рукам, по телу, вниз, в матрас, через него, в тёмный, холодный пол особняка.

Марево над её кожей дрогнуло. Пульсация жара стала менее яростной.

– Ещё, – приказал Вильям. – Слей всё.

Она зажмурилась, выдыхая с силой. Визуализация стала чётче: не река, а раскалённая лава, которая медленно, тяжело стекает с горы и уходит в глубокую трещину, в недра земли, где остывает и становится камнем.

Когда она открыла глаза, дрожание воздуха почти исчезло. Простыня вокруг неё была чёрной, мёртвой, но новые пятна не появлялись. Дым рассеивался, улетая в окно. От кровати шёл горький запах гари и страха.

Только тогда Вильям подошёл ближе. Он осторожно, как сапёр, отодрал тлеющий участок простыни от матраса (который, к счастью, был из огнестойкого материала – она узнала его по виду из бункера) и бросил в металлическое ведро, которое всегда стояло у него в кабинете, а теперь, видимо, дежурило и в коридоре. Тление окончательно погасло в изоляции.

Он молча осмотрел её руки. Кожа была красной, будто от лёгкого солнечного ожога, но целой. Он кивнул, удовлетворённый.

– Матрас уцелел, – констатировал он, и в его тоне прозвучало то самое деловое, почти научное одобрение, которое он высказывал в бункере. – Конструкция выполнила свою функцию. Твоя… эмоциональная вспышка была сильнее обычного, но даже в панике ты инстинктивно направила энергию локально, а не позволила ей распространиться. Это прогресс.

«Прогресс?» – мысленно взвыла она. Её трясло. От холода, от адреналина, от стыда. Она чуть не сожгла свою комнату! Чуть не сожгла себя!

– Это не прогресс! – вырвалось у неё, голос хриплый от слёз и дыма. – Я чуть не… я не могу это контролировать! Ни во сне, ни наяву! Зачем всё это? Зачем эти тренировки, если ночью всё равно… всё равно вот так?!

Вильям взглянул на неё. В его глазах, впервые за этот кошмарный инцидент, мелькнуло нечто человеческое – не вина, а усталое понимание.– Потому что сегодня ты проснулась. Потому что паника не поглотила тебя полностью. Потому что ты, в конце концов, меня услышала и сделала то, что нужно. Два месяца назад, после такого сна, ты бы не проснулась. Ты бы сгорела вместе с кроватью, не успев понять, что происходит. А сегодня ты остановила это. Сама. – Он повернулся к окну, глядя в ночную тьму. – Тренировки – не для того, чтобы никогда не ошибаться. Они для того, чтобы, когда ошибка неизбежна, у тебя был шанс её исправить. Или выжить после неё.

Он подошёл к двери.– Спи дальше. Здесь нечего бояться. Всё, что могло сгореть, уже сгорело. – На пороге он обернулся. – И с завтрашнего дня браслеты носишь и ночью. На минимальном пороге. Чтобы сон не мог открыть шлюзы настежь.

Дверь закрылась.

Эмбер осталась сидеть на краю обугленной кровати, завернувшись в уцелевшее одеяло. Морозный воздух с улицы остужал её горячую кожу. Дрожь потихоньку отпускала. Она смотрела на чёрный круг на простыне – на физическое свидетельство своего кошмара, своей слабости, своего страха.

Но посреди этого страха, как слабый огонёк в тёмной пещере, теплилась новая мысль. Страшная, странная, но новая.

«Я остановила это. Сама.»

Не полностью. Не изящно. Но… остановила. В самый ужасный момент, когда казалось, что всё кончено, нашлась часть её, которая услышала якорь – холодный, чёткий голос Вильяма – и потянулась к нему.

Это была не победа. Это было перемирие. Хрупкое, дымное, пахнущее гарью и страхом перемирие между девочкой и огнём внутри неё. И этого, как ни странно, в этой ледяной, наполненной тенями ночи, оказалось достаточно, чтобы она, наконец, устало опустилась на уцелевшую часть подушки и закрыла глаза. На этот раз сон не пришёл.

Глава 7. Тень за гаражами

5 лет спустя…

Утро началось с огня. Не со вспышки, а с изнурительной, точеной работы.

В бункере под особняком воздух гудел от низкого гудения генераторов. Эмбер стояла в центре тренировочной зоны, лицо было сосредоточным, на лбу выступили капли пота. Её руки были вытянуты перед собой, и между ладонями парила сфера. Не шар пламени – сфера сжатого, концентрированного жара. Она светилась ровным алым светом, и от неё волнами расходилось марево, заставляя воздух над полом колыхаться, как над раскалённым асфальтом.

– Держи фокус, – скомандовал Вильям, не отрываясь от множества экранов. На них прыгали графики: температура, энергетический выход, стабильность поля. – Не позволяй краям рваться. Представь, что это не огонь. Это стекло. Раскалённое, жидкое стекло. И ты формируешь из него идеальный шар.

Эмбер сжала зубы. Мышцы спины и плеч горели от напряжения. Удерживать пламя в такой форме было в тысячу раз тяжелее, чем просто выпустить его на волю. Это требовало постоянного, изнуряющего контроля каждой клетки своего тела и каждой искорки силы. Пять лет тренировок свелись к этому: умению создавать не разрушение, а инструмент.

Сфера дрогнула, по её поверхности пробежали багровые прожилки.– Эмоция! – резко сказал Вильям. – Ты думаешь о чём-то. Прерви цепочку.

Она знала, о чём думала. О том, что никогда не сможет так же чётко, как этот шар, контролировать то, что происходит у неё внутри. Страх, стыд, ярость – всё это было топливом для хаоса, а не для совершенной формы.

Сфера стабилизировалась. Она сделала глубокий вдох, снова отсекая мысли.– Лучше, – буркнул Вильям. – Теперь медленно, на выдохе, погаси. Не резко. Как будто закручиваешь кран.

Она повиновалась. Сфера начала сжиматься, свет её тускнел, пока на ладонях не осталось лишь лёгкое, тёплое свечение, а затем и оно исчезло. Эмбер опустила руки, чувствуя, как дрожат от напряжения.

– Приёмлемо, – заключил Вильям, делая пометки. – Твой контроль над сфокусированными формами растёт. Но этого недостаточно. Город – не стерильная камера. Там будут отвлекающие факторы. Шум. Страх. Люди. – Он посмотрел на неё поверх очков. – Школа – часть тренировки. Твой сегодняшний тест – продержаться полный день без единого неконтролируемого сдвига в показателях. Постоянный мониторинг включён.

Он имел в виду браслеты. Они были тоньше и незаметнее, чем пять лет назад, но их холодный ободок на запястьях был постоянным напоминанием: ты – эксперимент, за которым наблюдают.

Дорога в школу Вердейла промелькнула в тумане усталости. Эмбер чувствовала себя выжатой, пустой и в то же время переполненной подавленной энергией. Она заняла своё привычное место у окна в классе, положила голову на сложенные руки и закрыла глаза, пытаясь заглушить назойливый гул школьной толпы.

Её разбудил голос учительницы, миссис Харрис.– Класс, тишина, пожалуйста. У нас пополнение.

Эмбер лениво подняла взгляд. И застыла.

У доски стояла девочка. Лет четырнадцать, как и все. Но на этом сходство заканчивалось. Светлые, почти белые волосы были коротко и дерзко острижены, одна прядь выкрашена в кислотно-розовый. Школьную блузку она носила расстёгнутой на две пуговицы, из-под неё виднелась чёрная майка, а поверх всего была накинута потрёпанная косуха, явно нарушающая все дресс-коды. На лице – вызывающая, чуть кривая улыбка. Но не это заставило Эмбер похолодеть.

Это были глаза. Серо-голубые, острые, с тем же самым хищным, оценивающим блеском, который она видела пять лет назад в пыльном переулке между гаражами. Только теперь в них не было животного страха и ярости. Теперь в них была насмешка. Броня.

– Знакомьтесь, Маргарита Зефира, – объявила миссис Харрис, в голосе которой звучала лёгкая напряжённость. – Но, кажется, она предпочитает, чтобы её звали Марго. Постарайтесь помочь ей освоиться.

Марго бросила короткий, скользящий взгляд по классу. Её глаза на мгновение задержались на Эмбер. Не было ни признания, ни удивления. Был просто быстрый, сканирующий анализ. Как будто она оценивала угрозу или потенциал. Потом её взгляд равнодушно скользнул дальше.

– В общем, привет, – бросила она, и её голос был низковатым, хрипловатым, с лёгкой пренебрежительной ноткой. – Надеюсь, тут хоть в туалетах есть, где покурить.

В классе пронёсся сдавленный смешок. Миссис Харрис нахмурилась.– Марго, пожалуйста, займи место. Вот там, сзади, рядом с Эмбер.

Девочка нехотя поплёлась по проходу. Когда она проходила мимо парты Эмбер, от неё пахнуло дешёвым табаком, ментолом и чем-то ещё… озоном? Свежестью после грозы? Она шлёпнула рюкзак на соседний стул и уставилась в окно, всем видом показывая, что этот урок, эта школа и все присутствующие – величайшая скука в её жизни.

Эмбер не могла отвести взгляда. Она смотрела на профиль девочки, на упрямый подбородок, на следы старой царапины на скуле. В груди что-то ёкнуло – не пламя, не страх. Что-то острое и щемящее. Видение из прошлого наложилось на реальность. Та самая девочка из переулка, которую обступили хулиганы, теперь сидела в метре от неё. И смотрела на мир тем же вызовом, но теперь этот вызов был направлен не на троих мальчишек, а на весь мир сразу.

Урок тянулся мучительно долго. Эмбер чувствовала, как присутствие Марго нарушает всё. Её привычная аура невидимости трескалась. Казалось, все в классе стали чаще оглядываться на их уголь, чувствуя новое, необъяснимое напряжение. Марго не писала конспекты. Она выцарапывала что-то острым концом циркуля на столешнице, изредка поглядывая то в окно, то на профиль Эмбер.

Когда прозвенел звонок, Марго вскочила первой, как пружина.– Ну что, Тихая? Покажешь свои владения? Или тут всё такое же серое и тоскливое, как выглядит?

Эмбер медленно собрала учебники, чувствуя на себе взгляд.– Тут… есть старый дуб за спортзалом, – неуверенно сказала она, вспоминая своё детское укрытие. – Там тихо.

– Дуб? – Марго фыркнула, но в её глазах мелькнул интерес. – Уже лучше, чем вонючий туалет. Веди.

Они шли по коридорам, и Эмбер чувствовала себя проводником в чужой стране. Марго шла чуть впереди, рассекая толпу своим видом, будто айсберг. На них оглядывались. Шёпот «это же та новенькая» долетел до них, но Марго лишь усмехнулась уголком губ.

Старый дуб был таким же, как пять лет назад: могучим, с корявыми ветвями, уходящими в небо. Место под ним было пустынно, усыпано прошлогодней листвой.– Недурно, – оценивающе сказала Марго, запрыгивая на низко склонившуюся ветку и раскачиваясь. – Видно всё вокруг. Никто не подкрадётся. Умно.

Эмбер осталась стоять внизу, прислонившись к шершавой коре.– Ты… откуда? – осторожно спросила она.

– О, стандартный вопрос, – Марго скривила губы. – Оттуда, где скучно. Оттуда, где все друг друга знают и ненавидят. Где не происходит ничего, кроме драк за сигареты и глупых разговоров. – Она посмотрела на Эмбер сверху вниз. – А ты? Весь вид – «тихая гавань». Но глаза… глаза не такие. В них есть трещина.

Эмбер вздрогнула. Никто никогда не говорил с ней так прямо. Вильям говорил о «показателях» и «паттернах». Учителя – об «усидчивости» или «замкнутости». А эта девочка, с первого взгляда, увидела трещину.

– У всех есть трещины, – тихо ответила Эмбер.

– Да, но не все их прячут так старательно, – парировала Марго, спрыгивая вниз. Она подошла ближе, и Эмбер почувствовала тот же странный запах – грозы и свободы. – Ты знаешь, что я тебя видела? Не сегодня. Раньше.

Сердце Эмбер упало. Она замерла.– Видела?

Флэшбэк нахлынул внезапно, яркий и жёсткий, как удар по стеклу.

Пять лет назад. Пыльный тупик за гаражами. Солнце палит, пахнет ржавчиной и страхом. Она, девятилетняя, прижалась к горячему кирпичу, глаза широко раскрыты. В десяти шагах трое мальчишек плотным кольцом обступили маленькую, худую девочку в рваной жилетке. Один дёргает её за рукав.– Зефирка, дай на сигареты! Быстро!Девочка – та самая Марго, но ещё ребёнок, с лицом, перекошенным от ярости и беспомощности, – молчит, сжавшись. Её глаза, полные немой ненависти, на секунду метнулись в сторону, прямо в щель, где пряталась Эмбер. Этот взгляд – острый, как лезвие, – пронзил её насквозь. В груди что-то ёкнуло, знакомый жар попытался прорваться, но на запястьях тогдашние, громоздкие браслеты тут же щёлкнули, подавив всплеск. Она не могла ничего. Только смотреть. Только чувствовать, как стыд и ужас скручивают живот в тугой узел. Она видела, как мальчишка вытряхнул из карманов Марго жалкие монеты и, фыркнув, швырнул их в лужу. Видела, как они ушли, смеясь. Видела, как Марго, не склонив головы, поправила разорванную ткань и, бросив в пустоту последний взгляд, полный ледяного презрения ко всему миру, медленно, с гордо поднятым подбородком, ушла.

Эмбер снова стояла под дубом, и на её щеках уже текли слёзы.

– Да. Лет пять назад. За гаражами. – Марго сказала это спокойно, изучая её реакцию. – Ты стояла за углом и смотрела. Как те трое ублюдков меня обкладывали.

Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая. Эмбер не знала, что сказать. Извиниться? Объяснить, что она была беспомощна? Что у неё тогда сработали бы ограничители?

– Я не… я не могла ничего сделать, – выдохнула она наконец, и в её голосе прозвучала неподдельная, старая боль.

– Я знаю, – неожиданно мягко сказала Марго. Она отвернулась, пнула камень. – Я видел твоё лицо. Ты не убежала, как нормальный человек. Ты не побежала звать копов. Ты просто… смотрела. И в твоих глазах было не любопытство. Было… – она искала слово, – соучастие. Как будто тебя тоже там прижимали к стене. Это странно.

Эмбер почувствовала, как по её щекам катятся горячие слёзы. Она не ожидала этого. Не ожидала, что её немое наблюдение будет прочитано как соучастие в боли, а не как трусость.

– Я не хотела просто смотреть, – прошептала она, стирая слёзы тыльной стороной ладони. – Я ненавидела себя в тот день.

Марго обернулась. Её лицо было серьёзным, без тени насмешки.– И правильно ненавидела. Потому что просто стоять и смотреть – это дерьмо. – Она сделала паузу. – Но знаешь что? Ты всё равно сделала больше, чем все остальные. Они прошли мимо. А ты осталась. Даже если не помогла. Остаться – это уже что-то.

Она протянула руку – не для пожатия, а чтобы положить её на плечо Эмбер. Прикосновение было твёрдым, тёплым, настоящим.– Так что забудь. Это дерьмо прошлое. Важно то, что ты не сбежала тогда. И, судя по всему, не сбежишь и сейчас, когда я тут, вся такая неудобная. – Уголки её губ дрогнули в подобии улыбки. – Значит, ты либо идиотка, либо… своя. Я склоняюсь ко второму.

И в этот момент где-то в глубине, под грудью, у Эмбер что-то щёлкнуло. Не браслеты. Что-то внутри. Ощущение ледяной изоляции, в которой она жила все эти годы, дало первую, тонкую трещину. В неё проник не просто другой человек. Проникло признание. Грязное, неудобное, выстраданное – но настоящее.

– А ты? – спросила Эмбер, глядя на Марго. – Ты сбежала? Из того места, откуда приехала?

Марго усмехнулась, но в усмешке было больше горечи, чем злости.– Не совсем. Меня… выдворили. Сказали, я «деструктивный элемент». Не вписываюсь в коллектив. – Она пожала плечами. – Их проблемы. Я никуда не вписываюсь. И не хочу. Легче дышится, когда тебе не нужно притворяться.

Звонок снова позвал на урок. Они молча пошли обратно к зданию. Но теперь между ними висело не просто молчание. Висело понимание. Они были двумя разными видами изгоев: одна – скрывающая огонь под маской тишины, другая – носящая свою бурю на рукаве как знамя.

Перед тем как зайти в класс, Марго остановилась.– Слушай, Тихая… Эмбер. Если тебе когда-нибудь… понадобится не просто стоять и смотреть. Если понадобится кому-то навалять – дай знать. У меня с этим талант.

И она вошла в класс первой, снова надев маску безразличия.

Эмбер осталась в коридоре, прислонившись к прохладной стене. В ушах звенело от её слов. «Если понадобится кому-то навалять».

Она посмотрела на свои руки. На место, где под тканью скрывались браслеты. Она представила не сферу огня в бункере. Она представила то, о чём мечтала все эти пять лет: не контроль. Силу. Силу, которой хватит, чтобы разделить троих подонков и девочку в рваной жилетке. Силу, которой хватит, чтобы больше никогда не чувствовать этот едкий привкус беспомощности.

И впервые мысль о её даре, о её проклятии, не вызвала страха. Вызвала твёрдое, раскалённое желание.

Возможно, Вильям и прав, что страх – это спусковой крючок. Но, кажется, она только что нашла другой: ярость. Тихую, холодную, направленную ярость за всех, кто стоит за углом и не может постоять за себя.

И для такой ярости одной тренировки в бункере было уже мало.

Глава 8. Рождение Луны

Дружба с Марго стала для Эмбер не просто глотком воздуха. Она стала топливом. Каждая их прогулка по крышам, каждое безрассудное лазание по заброшенным стройкам, каждый разговор под звёздами о том, как скучно в Вердейле и как хочется чего-то большего, – всё это разогревало что-то внутри. Не огонь страха, а огонь жажды. Жажды быть не просто Эмбер, вечным учеником в подземной клетке, а кем-то… значимым.

Тренировки в бункере продолжались, но теперь у них была конкуренция. По вечерам, в глухом подвале особняка, Эмбер отрабатывала не только контроль над пламенем. Она принесла туда старые маты, нашла видео по рукопашному бою и кикбоксингу. Она училась двигаться, падать, бить. Сила – это хорошо, но что, если противник окажется рядом? Что, если огонь нельзя будет использовать? Она должна уметь постоять за себя и без него. Её тело, всегда немного худощавое, стало подтянутым, жилистым, отзывчивым. Удары по груше становились всё точнее, стойка – увереннее.

Однажды, глядя на её разгорячённое после отработки комбинаций лицо, Вильям заметил:– Физическая нагрузка снижает фоновый стресс. Это положительно сказывается на стабильности показателей. Но не переусердствуй. Мы растим не солдата.

«А кого мы растим?» – хотела спросить она, но промолчала. Вместо этого она подошла к нему с другим вопросом:– Для тренировок с температурой… тесная одежда мешает. Нужно что-то… специальное. Огнеупорное. Чтобы не отвлекаться на то, что можешь что-то поджечь.

Он посмотрел на нее оценивающе, затем кивнул. Через неделю он принес ей тот самый костюм. Чёрный, из странного матового материала, лёгкий, как шёлк, но невероятно прочный. «Саламандровая ткань, – пояснил он. – Выдерживает кратковременное воздействие до двух тысяч градусов. Для твоих экспериментов… должно хватить».

Он думал, что даёт ей новый инструмент для контроля. На самом деле он дал ей униформу.

Костюм сидел идеально. В нём она чувствовала себя не уязвимой девочкой, а оружием. Она тренировалась в нём в подвале, отрабатывая синхронизацию движений и точечных всплесков силы. Огонь, обёрнутый вокруг кулака. Короткая вспышка в подошве для резкого прыжка. Она училась не сдерживать стихию, а вплетать её в танец своего тела.

Марго, конечно, что-то заподозрила.– Ты стала какой-то… собранной, – сказала она как-то, наблюдая, как Эмбер одним плавным движением забирается на высокий забор. – И двигаешься как пантера, которой скучно. Что, старик-учёный наконец-то выпускает тебя из пробирки?

– Просто тренируюсь, – уклончиво ответила Эмбер, но улыбка выдавала её.

Она была почти готова. Чувствовала это. Как струна, натянутая до предела. Она ждала лишь повода, точки приложения. И Вселенная, как это часто бывает, предоставила его самым драматичным образом.

Это случилось в промозглый осенний вечер. Эмбер возвращалась от Марго, свернув с её улицы в сторону особняка. Внезапно резкий, едкий запах гари врезался в нос, перекрывая все остальные запахи. Не костёр, не мангал. Горящая пластмасса, дерево, что-то синтетическое. Она замерла, сердце ёкнуло старым, детским страхом.

И тогда она увидела дым. Чёрный, ядовитый, валящий из окон старого трёхэтажного дома на соседней улице. Огонь уже лизал рамы на втором этаже. На улице собралась кучка людей, кто-то кричал в телефон, кто-то просто смотрел в ужасе. И самый страшный звук – тонкий, пронзительный детский плач, доносящийся откуда-то сверху, из-за чёрного дыма.

Время для Эмбер остановилось. Весь мир сузился до горящего окна, до этого плача и до леденящего ужаса, который поднимался по её спине. Пожар. Снова пожар.

Старая травма кричала внутри: «Беги! Спрячься! Это не твоё дело!» Вильям голосом разума шептал: «Риск раскрытия. Непредсказуемые последствия. Оцени. Действуй по протоколу».

Но был и третий голос. Новый, твёрдый, рождённый в подвале среди пота и ярости, выкованный в дружбе под старым дубом. Голос, который просто сказал: «Ты можешь помочь».

Она не побежала. Она рванулась вперёд, срывая с себя на бегу куртку и джинсы. Под ними был чёрный костюм. Люди вокруг были слишком заняты огнём, чтобы заметить девочку, мелькнувшую в тени и исчезнувшую в подъезде соседнего дома.

Она влетела на крышу. Ветер бил в лицо, пахнущий гарью. До горящего дома было метров пять. Без вариантов. Без страховки. Без одобрения Вильяма.

Эмбер отступила на несколько шагов, разбежалась и прыгнула.

В момент толчка от края крыши она инстинктивно сконцентрировала энергию не в ладонях, а в ногах. Не вспышку, а импульс. Воздух с хлопком рассекла короткая, багровая вспышка, и она перелетела пропасть, приземлившись на скользкую черепицу горящего дома с неестественной лёгкостью. Адский жар бил в лицо. Дым ел глаза.

Она подползла к тому окну, откуда доносился плач. В комнате, объятой дымом, металась женщина, пытаясь дотянуться до люльки на возвышении. Огонь уже пожирал дверной проём, отрезая выход.

Мысли отключились. Остался только тренированный инстинкт. Эмбер встала во весь рост, ветер трепал её каштановые волосы. Она вдохнула – и отпустила.

Не сферу. Не нить. Она выпустила себя.

Тепло, копившееся годами под страхом и контролем, вырвалось на свободу. Оно прошло по её телу волной, не болью, а освобождением. Она почувствовала, как волосы на затылке вспыхнули – не метафорически, а физически. Тяжёлые каштановые пряди стали лёгкими, живыми, залившись цветом от корней до кончиков – от раскалённо-рыжего к ослепительному золоту. Её зелёные глаза зажглись изнутри янтарным светом, пробивающим дым. По чёрному костюму, как по высохшей земле, разбежались золотые трещины – узоры, похожие на застывшую лаву, засветились изнутри.

Она не думала о том, как выглядит. Она думала о том, что нужно сделать. Луна – имя пришло само собой, как вспышка в сознании – шагнула в пылающий проём.

Женщина вскрикнула, увидев её, но не от страха, а от шока. Луна не обратила на неё внимания. Она взмахнула рукой, и поток сконцентрированного пламя ударил не в огонь, а в несущую балку над дверным проёмом, поддерживавшую горящие обломки. Каменная кладка треснула, балка рухнула, завалив проход и временно сдержав наступление огня. Другой рукой она создала широкий, плоский щит из сжатого жара и воздуха, оттеснив пламя от люльки.

– Бегите! На крышу! – её голос прозвучал иначе – низко, с лёгким, нечеловеческим резонансом.

Женщина, онемев, схватила ребёнка и вылезла в окно. Луна вышла последней, обернулась и, сжав руки в кулаки, выпустила два сфокусированных потока пламени в основание главного очага в комнате. Не чтобы разжечь, а чтобы выжечь дотла, лишить огонь топлива. С грохотом и шипением пожар внутри комнаты стал затухать.

На улице уже выли сирены пожарных. Луна стояла на крыше, её огненные волосы развевались в дымном ветре. Она смотрела вниз, на толпу, на подъезжающие машины. Они смотрели на неё – на мифическое существо, возникшее из дыма и пламени. Она видела их лица: шок, благоговение, страх.

В этот момент их глаза встретились. В толпе, запрокинув голову, стояла Марго. Её рот был открыт от изумления, а в глазах горел не страх, а чистейший, неподдельный восторг. И понимание. Глубокое, полное понимание.

Луна удержала её взгляд на долю секунды. Потом развернулась и прыгнула на соседнюю крышу, а затем ещё на одну, растворяясь в вечерних сумерках, оставляя за собой лишь слабый шлейф искр и невероятную легенду.

Вернувшись в особняк, в свою комнату, Эмбер смотрела в зеркало. Волосы снова были каштановыми, глаза – зелёными, костюм – просто чёрным. Но отражение было другим. Лицо было другим. В нём не было страха. Была тихая, непреложная уверенность. И усталость. Священная усталость от того, что наконец-то сделала то, для чего был рождена.

Она не просто спасла людей. Она родилась заново. В огне, как и положено фениксу. И теперь мир знал, что в Вердейле есть тот, кто не боится пламени. Потому что она сама и есть пламя. Луна.

Глава 9. Эхо пламени

Тишина в особняке Квентина на следующее утро была иной. Это была не привычная, насыщенная ожиданием тишина лаборатории. Это была тишина после взрыва. Воздух звенел от невысказанного.

Эмбер спустилась к завтраку, чувствуя каждую мы

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.