Артур Кот
«Прометей»: Солнце в ладонях

Посвящение

Посвящается Дмитрию Деханову.

В образе Лекса Воронцова он будет жить на этих страницах вечно.

Преамбула

Из учебника «Основы государственного неоязычества», 2032 год, издательство «Советская Сибирь» под редакцией Мединского Е.А., раздел I, глава 3, стр. 47:

«В январе 1918 года молодая Советская власть стояла перед выбором: продолжить политику Временного правительства по отделению церкви от государства, сохраняя религиозный вакуум, – или предложить народу новую, живую веру, укоренённую в тысячелетней традиции, но обращённую в будущее.

В.И. Ленин, изучив докладную записку наркома просвещения А.В. Луначарского и этнографа В.Г. Богораза-Тана, принял историческое решение. Вместо декрета, отрывающего народ от духовных корней, был подписан Декрет "О вере Предков" – первый в мире акт, провозгласивший государственную поддержку традиционного народного миропонимания, очищенного от наслоений византизма и феодальной идеологии.

Этот день стал днём рождения советского неоязычества – религии Труда, Природы и Науки, объединивший все народы России под сенью древних богов, обретших новое, пролетарское дыхание».

Декрет «О вере Предков» от 20 января (2 февраля) 1918 г..

Совет Народных Комиссаров РСФСР, принимая во внимание:

– что вековое угнетение трудового народа сочеталось с насаждением чуждых славянскому духу религиозных форм;

– что подлинные народные верования, восходящие к единству Человека, Природы и Космоса, были искажены, запрещены и вытеснены в подполье;

– что освобождённый труд нуждается в освящении, а новое общество – в духовной опоре, укоренённой в родной земле и обращённой в светлое будущее;

постановляет:

Раздел I. О государственной вере.

Статья 1. Древняя народная вера славян и других коренных народов России, основанная на почитании Природы, Предков и Стихий, признаётся исконной духовной основой Российской Социалистической Федеративной Советской Республики.

Статья 2. Государство оказывает всемерное содействие возрождению, изучению и развитию народных верований, очищению их от позднейших искажений и чуждых наслоений.

Статья 3. Христианство, ислам, иудаизм и иные религии, ранее пользовавшиеся государственной поддержкой, отныне являются частным делом граждан. Их общины существуют на тех же основаниях, что и любые частные общества, без права на государственное финансирование и идеологическую поддержку.

Раздел II. Об имуществе и святынях.

Статья 4. Все храмы, святилища, культовые сооружения, независимо от их конфессиональной принадлежности, объявляются народным достоянием.

Статья 5. Памятники древнеславянского зодчества, городища, священные рощи, камни-следовики, культовые центры на озёрах и возвышенностях подлежат немедленному учёту, реставрации и передаче в ведение Народного Комиссариата Просвещения для организации капищ и мест народного почитания.

Статья 6. Бывшие монастырские и церковные земли, не занятые непосредственно культовыми сооружениями, подлежат конфискации и распределению между крестьянами в соответствии с Декретом о земле.

Статья 7. Предметы, имеющие историко-художественную ценность (иконы византийского письма, церковная утварь), передаются в музеи как свидетельства минувшей эпохи религиозного угнетения. Предметы, отражающие дохристианские верования (змеевики, амулеты, капища), передаются в государственные капища-хранилища.

Раздел III. Об образовании и просвещении.

Статья 8. Школа отделяется от всех частных религиозных обществ.

Статья 9. Вводится обязательное преподавание «Основ народного мировидения» во всех государственных и общественных учебных заведениях.

В курс входят:

– Народный календарь и сельскохозяйственные обряды;

– Мифология славян и других народов России;

– История древних верований и их отражение в современной науке;

– Этика труда и коллективизма в свете народной традиции.

Статья 10. При университетах учреждаются кафедры народной духовной культуры. При Академии Наук создаётся Институт изучения древних верований.

Раздел IV. Об обрядах и праздниках.

Статья 11. Устанавливаются государственные праздники народного календаря:

21-22 июня – Купала – Праздник летнего солнцестояния, прославление труда земледельца.

20-22 марта – Масленица (Комоедица) – Проводы зимы, встреча весны.

21-22 сентября – Осенины (Родогощь) – Праздник урожая, благодарение Матери-Земли.

21-22 декабря – Коляда – Рождение нового солнца, святочные гадания.

Статья 12. Действия государственных учреждений могут сопровождаться народными обрядовыми церемониями, не противоречащими революционной этике и социалистическому мировоззрению.

Статья 13. Местным Советам поручается организовывать общественные капища в каждом районе – места собраний, празднований и чествования Предков.

Раздел V. Об актах гражданского состояния.

Статья 14. Акты гражданского состояния (рождение, брак, смерть) ведутся исключительно гражданской властью – отделами ЗАГС.

Статья 15. Рекомендуется дополнять гражданскую регистрацию добровольными народными обрядами:

– Имянаречение в общине (вместо крещения);

– Свадьба по обычаю предков (вместо венчания);

– Тризна с поминанием трудового пути (вместо отпевания).

Статья 16. В метрических книгах ЗАГС указывается не вероисповедание, а духовная принадлежность: «народно-обычайная», «христианская», «мусульманская», «иная», «без веры».

Раздел VI. Заключительные положения.

Статья 17. Все религиозные и церковные общества, не признающие настоящего Декрета и продолжающие проповедовать чуждые трудовому народу догматы, подчиняются общим положениям о частных обществах и союзах и не пользуются никакими преимуществами ни от государства, ни от его местных установлений.

Статья 18. Принудительные взыскания сборов и обложений в пользу частных религиозных обществ, равно как и меры принуждения со стороны этих обществ над их сочленами, не допускаются.

Статья 19. Настоящий Декрет вступает в силу с момента опубликования.

Председатель Совета Народных Комиссаров: В. Ульянов (Ленин)

Народные Комиссары: А. Луначарский, Н. Подвойский, В. Алгасов, В. Трутовский, А. Шлихтер, П. Прошьян, В. Менжинский, А. Шляпников, Г. Петровский

Управляющий делами: Вл. Бонч-Бруевич

Секретарь: Н. Горбунов

20 января 1918 года, г. Петроград

Глава I. Взрыв

15 октября 2034 года. 21:00 (время Московское)

Эфир телеканала Soviet Russia Today. Программа «Панорама Недели». Ведущий – Дмитрий Киселёв-младший.

– Добрый вечер. В прямом эфире из Москвы – «Панорама Недели», – камера медленно отъезжает от ведущего в студии, обнажая за его спиной гигантскую голографическую проекцию Земли, на которой ярким золотым пятном светится территория СССР. Свет мягкий, тёплый. – Сегодня мы не просто расскажем новость. Сегодня мы сделаем вас свидетелями перехода из одной эпохи в другую.

Плавный переход на аэросъёмку Усть-Илимска. Идеальная геометрия кварталов, парки, покрытые искусственным газоном, ярко-синяя лента Усть-Илимского водохранилища. Музыка – торжественный, но негромкий оркестровый гимн, напоминающий «Широка страна моя родная», но в аранжировке XXI века, голосом за кадром ведущий продолжает:

– Там, где всего год назад гудел мазутными и угольными топками советский север, сегодня воцаряется тишина. Тишина нового Солнца, рождённого разумом наших учёных и руками наших рабочих. Проект «Статор» перешёл из стадии эксперимента в стадию повседневности. Посмотрите на этот город. Это – Усть-Илимск. Это – наше завтра.

Видеоряд продолжился крупными планами улыбающихся людей разных возрастов и национальностей: девушка-оператор в цеху, пожилая дама с ребёнком на лавочке, молодой инженер в белом халате. Все смотрят вверх или в сторону, свет падает на их лица, создавая образ озарения:

– Энергия больше не добывается. Она – гарантируется. Как воздух. Как закон тяготения. Это и есть высшая форма освобождения труда – освобождение от самой необходимости трудиться над добычей ископаемого света. Мы не победили природу. Мы встроились в её фундаментальные ритмы. И теперь каждый наш город, каждый дом, каждая ячейка общества получает своё маленькое, рукотворное, абсолютно чистое солнце.

Съёмка с дрона: камера медленно поднимается к трубам старой ТЭЦ. Камера показывает, как столб дыма прекращает идти из труб и уносится последним угольным облаком куда-то вдаль, а по их ржавой поверхности снизу вверх пробегает волна золотой светящейся нанокраски, превращая их в сияющие колонны. Это не разрушение. Это – преображение:

– Сегодня в 14:00 по московскому времени, была остановлена последняя угольная теплоэлектроцентраль на территории Союза. Однако, её трубы не сносят. Её трубы превращают в памятник. В памятник эпохе Ограничений, которую мы завершили. Отныне наша энергетика – это не дым и пар, это свет и тишина. Воистину, Светлому будущему – Светлую Энергию! Да здравствует свершившаяся Эпоха Разумной Достаточности!

Репортаж закончился величественной перебивкой.

– А теперь к другим новостям…

***

Телеканал Global News Network. Экстренный выпуск. Ведущая – Кэтрин Брайт.

Резкий, быстрый монтаж. Вспышка, затемнение, титры «МИРОВОЙ КРИЗИС» красными буквами по чёрному фону. Трансляция сменяется нарезкой кадров с SRT, восхваляющих изобретение «Статора», чёрная полоска с титрами перекрывает логотип советского пропагандистского канала:

– Мы прерываем наш эфир. Только что завершилась трансляция из СССР, которая, по мнению наших аналитиков является объявлением тихой технологической войны всему свободному миру. То, что вы видите – это не прогресс. Это крах основ мировой экономики, которые строились столетиями.

Видеоряд переносит зрителя на биржи, на которых царит паника: Токио, Лондон, Нью-Йорк. Кричащие брокеры, графики с пике. Ведущая продолжает:

– Цены на нефть марки Brent уже рухнули на 30%. И, как заявляют эксперты, это только начало. Тысячи рабочих мест в Техасе, Саудовской Аравии, Норвегии – под вопросом.

Студия в полумраке. Лицо ведущей освещено снизу мониторами. На заднем плане – хаотичные голограммы: падающие графики нефти и газа, фото инженера Круглова, придумавшего технологию, схематичное изображение «Статора» в форме солнца с вопросительными знаками на его фоне.

– С нами в прямом эфире эксперты из Вашингтона, Лондона и Парижа.

В кадре одновременно три эксперта на фоне своих стран. Их лица напряжены, периодически они перебивают друг друга. Чтобы хоть как-то вернуть эфир в продуктивное русло, ведущая обращается к бывшему генералу НАТО:

– Генерал Роквелл, вы считаете это угрозой национальной безопасности?

– Это больше чем угроза! – он срывается на крик. – Это оружие массового обнищания! Они могут диктовать любые условия. Что останется от нашего образа жизни, когда они включат или выключат «свет» для всей Европы? Нужен немедленный и жёсткий ответ!

– Доктор Штерн, вы согласны? – Кэтрин обратилась к экономисту из Лондона.

– Это «свет» стоимостью в триллионы, – холодно отвечает он. – Их «золотой рубль» завтра станет единственной реальной валютой. Они не просто изобрели новый реактор. Они изобрели окончательный аргумент в экономической войне. И они только что его применили. Однако, я не согласен с генералом Роквеллом, что нужен жёсткий ответ. Ядерный потенциал Советского Союза таков, что они вполне могут уничтожить весь мир, нажатием всего одной кнопки. Наши ответные действия должны быть более тонкими.

– Наши источники в разведсообществе подтверждают: технология, получившая название «Статор», не имеет аналогов и ставит под сомнение все современные физические модели. Кто этот человек, стоящий за прорывом? Михаил Круглов – гений или архитектор нового тоталитаризма? Остаёмся в эфире. Мир только что изменился навсегда.

***

Китайское центральное телевидение. Аналитическая программа «Фактор Будущего». Ведущий – учёный Чжан Вэй.

Абсолютно пустая, белая студия. В центре – неподвижная фигура ведущего в очках с тонкой оправой. Перед ним – прозрачный стол с одним планшетом. Никаких эмоций. Никакого шума:

– Товарищи. Сегодня советские коллеги продемонстрировали значительный прогресс в области прикладной физики низкоэнергетических реакций. Объект, условно именуемый «Статор», представляет собой практическую реализацию теоретических наработок, известных и в наших академических кругах. Его успешное внедрение указывает на высокую эффективность советской модели управления научными мегапроектами, в частности – жёсткую централизацию ресурсов и долгосрочное стратегическое планирование.

На стене за ведущим проецируются не эмоциональные картинки, а чистые данные: график роста энергоэффективности СССР за 10 лет, таблица сравнения КПД разных источников энергии, фото «Статора» с вынесенными техническими характеристиками (температура, выходная мощность).

– С экономической точки зрения, данный прорыв создаёт асимметричный дисбаланс на глобальном энергорынке. Наша задача – не эмоциональная реакция, а ускоренная адаптация. Проект «Чистое Небо» получает наивысший приоритет. Необходимо проанализировать не столько технологию, сколько организационные и социальные механизмы, позволившие СССР добиться результата первыми. Стоит отметить, что их система «Индекса Личного Вклада» заслуживает отдельного изучения.

Появляется интерактивная 3D-модель вероятного устройства «Статора» со словами «нет данных» на ключевых узлах. Ведущий «разбирает» его жестом, указывая на лакуны.

– Вывод: событие является технологическим вызовом, но также и возможностью для оптимизации процессов. Сила – в спокойствии, анализе и труде. На этом обзор завершён.

Глава II. Zero Point

30 ноября 2034 год. Бостон. Район Бэк-Бэй.

Специальный советник Вице-президента по стратегическим рискам Роберт Хейл в своём кабинете, в подвале особняка викторианской эпохи, заполняет отчёт для консорциума «ChronisTech». Он перекупил его в 2025 году, когда Хейл, разочаровавшись неспособностью ЦРУ действовать на опережение, покинул пост начальника отдела нетрадиционных угроз государственному и корпоративному суверенитету.

Особняк Роберта Хейла представляет собой отреставрированный трёхэтажный таунхаус из коричневого камня XIX века, но, несмотря на свой архаичный вид, не менее технологичный: датчики вибрации в тротуарной плитке, лидары, сканирующие тепловые сигнатуры. Домовая сеть физически изолирована от общего интернета, но выход в сеть есть – через серию одноразовых шлюзов и спутниковый канал с квантовым шифрованием.

Интерьер делится на две части: на первом этаже публичная зона, где он принимал немногочисленных гостей и личная оперативная зона на втором, третьем этажах и в подвале, в котором и находится его кабинет.

Тишину бостонского кабинета, нарушаемую лишь почти неслышным гулом серверов, прорезал резкий, механический звук. Не звонок и не сигнал – а одиночный, сухой щелчок, похожий на звук сработавшего высоковольтного реле. Он раздался из невзрачной чёрной коробочки, размером с пачку сигарет, лежавшей на полке среди таких же безымянных технологических артефактов. Одноразовый спутниковый пейджер. Роберт Хейл не вздрогнул. Его рука, лежавшая на столе, просто замерла, на долю секунды, будто стрелка сейсмографа, зафиксировавшая толчок где-то в глубине тектонических плит мировой политики.

Он взял устройство. На крошечном монохромном экране горело три группы символов: «ГАММА / 48 / ПОДТВЕРДИТЬ». Точка встречи. Срок в часах. Запрос на подтверждение готовности. Ни подписи, ни кода операции. Лишь он и отправитель. Хейл набрал четырёхзначный код подтверждения, и экран погас навсегда: устройство было рассчитано на один сеанс связи. «Значит, Чэнь тоже дал добро, – подумал он без эмоций, разобрав пейджер отвёрткой с алмазным наконечником и опустив микросхему в небольшую банку с кислотой. – Игру начинают взрослые». На его гранитном лице не дрогнул ни один мускул, но в глазах, неотрывно следящих за красными цифрами обратного отсчёта на E-ink-экране напротив него, вспыхнула та самая холодная, знакомая ярость стратега, которому наконец-то дали карт-бланш. Война из кабинетов переносилась в поле.

Хейл за десять минут собрал рюкзак, который был квинтэссенцией этого мира: многофункциональная ткань, отталкивающая грязь и сигналы слежки, внутри – «рассредоточенный капитал»: пачки евро, франков и долларов старого образца – он отправлялся в «серую зону», где наличные ценились выше цифровых валют, оставляющих цифровые следы, – коммуникаторы с шестичасовым сроком жизни, паспорт гражданина Швейцарии с безупречной вымышленной биографией. Это был не багаж беглеца, а инструментарий архивариуса Апокалипсиса.

Его путь начался на рассвете, когда Бостон только протирал глаза. Выйдя из своего таунхауса в Бэк-Бэй, он попал в предрождественскую реальность Америки. Город был затянут в мерцающую сеть из светодиодных гирлянд, искусственные ели с голографической хвоей сияли у входа в каждый бутик. Над улицами парили проекции летающих оленей и улыбающихся цифровых эльфов, сканировавших лица прохожих и предлагавших «неповторимые праздничные предложения». Воздух, несмотря на лёгкий морозец, был сладок от запаха синтетической корицы и пунша, распыляемого климатическими системами престижных кварталов. Это была не подготовка к празднику, а его тотальная симуляция, индустрия уюта, работающая на полную мощность, чтобы заглушить любой намёк на тревогу. Для Хейла эти огни были не символом надежды, а сигнальной системой слепого благополучия, маскирующей гниение фундамента. Он сел в такси, и вид праздничного города за окном вызвал у него не ностальгию, а острое чувство абсурда. «Они украшают палубу тонущего „Титаника“, пока мы в трюме пытаемся залатать пробоину от ледяного шипа „Статора“», – промелькнула в голове мысль.

За окном такси проносился сверкающий, отполированный, цифровой, элитный Бостон, пока беспилотное такси не свернуло на шоссе I-93 N. Мимо «серых зон в законе» – кварталов и пригородов, где муниципальные дроны-уборщики ломались и не чинились годами, где на стенах ещё виднелись следы граффити двадцатых годов. Граница между этим двумя слоями – верхним и нижним – была невидимой, но каждый житель ощущал её кожей. Роберт Хейл пересекал эти границы, как призрак, не принадлежащий ни тому, ни другому миру. Он был продуктом верхнего слоя, но его миссия вела его в самое сердце нижнего.

В аэропорту Манчестера контраст лишь усилился. Скромный терминал был украшен с американским максимализмом: мишура, надувные снеговики, ёлки, тёплые огоньки гирлянд. Здесь, среди потока семей, летящих в отпуска, и уставших коммивояжеров, его легенда – мистер Андерсон, инженер – сработала безупречно. Он был частью этого потока, ещё одним человеком в толпе, спешащей навстречу празднику. Только пока другие в самолёте листали каталоги подарков или смотрели комедии, он, устроившись в хвосте самолёта в эконом-классе у иллюминатора, смотрел на удаляющуюся землю, на сеть огней городов, и думал о хрупкости этой сверкающей паутины: «Вся их экономика, вся эта безумная, требовательная машина потребления – держится на ожидании вечного изобилия. Они празднуют рождение, не подозревая, что им уже подготовлен саркофаг». С этими мыслями Хейл надвинул на глаза маску для сна и попытался уснуть.

В огромном и хаотичном терминале Чикаго он идёт не к выходу, а в бизнес-зал Lufthansa. Там, используя одноразовый код, доставленный накануне курьером, получает ключ от капсулы для сна. Спустя семь часов, сменив ветровку на пиджак, он проходит на рейс Lufthansa до Мюнхена, уже бизнес-классом. Билет куплен через сложную цепочку подставных фирм в последний момент.

В Мюнхене – ночная стыковка, но он не летит прямым рейсом в Триест или Венецию. Это очевидный маршрут. Вместо этого Хейл берёт напрокат скромный автомобиль Volkswagen Golf на поддельные, зато безупречные европейские права и едет на поезде. Он оставляет машину на долговременной парковке вокзала – как «ложный след» на случай слежки по GPS, садится на междугородний поезд Deutsche Bahn до Цюриха. Это соответствует его легенде. В Цюрихе, затерявшись в толпе на главном вокзале, Хейл заходит в торговый центр, покупает новую сумку и новую куртку.

С главного вокзала Цюриха он берёт билет на поезд до итальянского города Удине, но сходит на маленькой станции до границы с названием Кур. Здесь его ждёт предварительно забронированная машина с водителем – услуга местного, ничего не значащего консьерж-сервиса. Водитель думает, что везёт уставшего бизнесмена в отель в горах. Хейл выходит из машины у горного спа-отеля в Альпах, регистрируется, по легенде о лечении спины, поднимается в номер, спустя пятнадцать минут выходит через служебный выход. Его ждёт вторая, арендованная через другого посредника машина марки Fiat Panda, ключи от которой лежали в установленном тайнике, в нише у водопада.

На этой машине он пересекает итальянскую границу и едет в Триест. Хейл не использует навигатор, следуя по памяти и распечатанной карте. Телефон выключен и разобран.

Его многоступенчатый путь – Чикаго, капсула для сна, ночная пересадка в Мюнхене, поезд до Цюриха, три автомобиля – был бегством не столько от возможной слежки, сколько от этого навязчивого, всепроникающего наступающего праздника. В Швейцарии украшения были дороже и сдержанней, но суть та же: ритуал отрицания реальности. И только когда он пересёк невидимую границу и въехал в Триест, праздник закончился. Его сменила вечная, всесезонная «серая зона». Здесь не было голограмм. Его Fiat Panda плыл по этим тёмным улицам, как подводная лодка по мёртвой глубине. «Вот он, – думал Хейл, – истинный ландшафт после «Zero Point». Мир, который мы называли развивающимся, а они – периферийным. Теперь он – везде. И мы с Чэнем приехали в его столицу, чтобы договориться о капитуляции перед тем, кто его победил».

Здесь не было гирлянд. Здесь светили разбитые фонари и костры в бочках, вокруг которых грелись тени людей без будущего. Вместо запаха имбирного печенья – вонь мазута, сырости и дешёвого самогона. Предрождественская суета здесь выражалась в отчаянной активности контрабандистов и менял, пытавшихся сделать «последние дела» перед тем, как мир на неделю погрузится в иллюзию праздника. Это был мир без симуляторов, мир голой борьбы за выживание. И здесь, в этом месте, где заканчивалась власть огней Бостона и начиналась власть теней, ему предстояло встретиться с человеком, который понимал суть грядущего краха не хуже него.

Прибыв в промзону, он бросает машину в двух кварталах от назначенного склада. Идёт пешком, постоянно делая контрнаблюдательные петли. В кармане – пьезоэлектрический передатчик на одно включение, который после нажатия Хейлом кнопки пошлёт Чэню сигнал «я на подходе». Кожаный ботинок Хейла вяз в чём-то липком. Его тонкое обоняние, обострённое годами паранойи, улавливало запахи дешёвого наркотика, пота и страха. Этот мир был живым, грубым, отвратительным и невероятно, бешено живучим. И в этом была его сила. СССР победил дефицит энергии. А эти люди, эти тени в переулках, поколениями побеждали дефицит всего. Они были другим видом.

Увидев в двухстах метрах от себя нужный склад, Роберт Хейл остановился. Последняя мысль перед тем, как нажать на кнопку одноразового передатчика, была лишена пафоса: «Чэнь Лин, наверное, уже внутри. Он приехал прямым рейсом под дипприкрытием. Он мыслит категориями государств, я – категориями систем. Мы оба правы. И оба проиграем, если сегодня не найдём третью правду – правду временных союзников в аду».

Он сделал шаг вперёд, в открытую дверь. Из темноты на него смотрели не глаза человека, а два узких отражателя света, как у хищной ночной птицы. Полковник Чэнь Лин ждал. Встреча в «нулевой точке» началась. Не с рукопожатия, а с взаимного, безмолвного измерения глубины отчаяния в глазах друг друга.

***

В заброшенном диспетчерском зале на третьем этаже светился единственный голографический проектор. Его синеватое мерцание выхватывало из тьмы два лица.

Роберт «Боб» Хейл щёлкнул зубами леденцовую конфету «Corridors» – слабость, которую он позволял себе в моменты предельного напряжения. Его лицо, отшлифованное дорогими процедурами и стрессом, было жёсткой маской. На столе перед ним лежала стопка отчётов. Не цифровых файлов – распечаток на настоящей бумаге. Бумагу нельзя взломать на расстоянии.

– Восемь месяцев, – его голос был низким, без эмоций. – За восемь месяцев их «Статор-пилот» в Усть-Илимске выдал больше энергии, чем вся прибрежная ветряная ферма Британии за год. Без выбросов. Без отходов. Без видимого расхода топлива. Они не продают его. Они не лицензируют. Они просто… включают свет в городах, которые мы сотни лет считали помойкой.

Напротив, в идеально отутюженной форме тёмно-синего цвета сидел полковник Чэнь Лин. Его лицо было непроницаемой каменной плитой. Он не пил предложенный виски. Он не моргал, следя за голограммой, где спутниковые снимки показывали тепловую карту Новосибирска – ровное, аномально стабильное пятно тепла посреди сибирской зимы.

– Данные наших источников в Дубне и Протвино подтверждают, – сказал Чэнь, его английский был безупречен и холоден. – Это не термояд. Это что-то другое. Что-то, что нарушает наши модели. Они перешли Рубикон. Энергия теперь для них не ресурс, а данность. Как воздух. Как гравитация.

Хейл грубо отодвинул отчёты.

– Не надо мне лекций по физике, полковник. Мне нужны решения. Через год их «золотой рубль» станет единственной валютой, которая имеет смысл. Через два – их модель «Разумной Достаточности» будет заразительнее любой идеологии. Они построили чёртову утопию на наших костях! И знаете, что самое смешное? – Он горько усмехнулся. – Они даже не воюют. Они просто существуют. – Хейл выделил последнее своё слово. – И этого достаточно, чтобы наш мир рассыпался.

Чэнь медленно перевёл на него взгляд.

– Ваша паника непродуктивна, мистер Хейл. СССР – не утопия. Это высокофункциональный технократический организм. У любого организма есть слабые места. Иммунные реакции. Клетки-изгои.

– Вы предлагаете искать их диссидентов? – Хейл фыркнул. – Их КГБ десятилетиями давило любое инакомыслие. Там остались только сумасшедшие, да мечтатели.

– Именно, – в голосе Чэня впервые прозвучала тонкая, как лезвие бритвы, нотка. – Мечтатели. Но не те, что мечтают о свободе, а те, что мечтают о… красоте. О смысле. В обществе, которое победило нужду, главная болезнь – экзистенциальная. Нам нужен не политический диссидент. Нам нужен разочарованный бог.

Он коснулся интерфейса, и голограмма сменилась. Теперь это было досье. Фотография мужчины лет тридцати пяти с умными, уставшими глазами. «МИХАИЛ КРУГЛОВ. ГЛАВНЫЙ ТЕОРЕТИК ПРОЕКТА „СТАТОР“. ИЛВ 8.9.»

– Наш психолингвистический анализ его публичных выступлений, научных статей и даже записей в закрытых рабочих чатах показывают нарастающий диссонанс, – продолжал Чэнь. – Он использует всё больше эстетических, а не технических категорий. Воспринимает своё творение не как машину, а как «произведение». В системе, где всё измеряется эффективностью, это – серьёзный изъян.

Хейл прищурился, изучая досье. Его ум, отточенный на сделках по поглощению компаний, мгновенно перестроился.

– Хорошо. Цель есть. Какой инструмент?

Чэнь вызвал второе досье. Мужчина постарше Круглова, с небрежной щетиной на лице. «ВИКТОР ШУБИН. ТЕХНИК ИНСТИТУТА ЭНЕРГОПРОМ. ИЛВ 6.1»

– Внук «лишенца», раскулаченного сибирского крестьянина. Его отец с трудом пробился в техники, но всегда был на вторых ролях. Сам Виктор мечтал стать инженером, но его ИЛВ стабильно был не выше 6.2 –достаточно для хорошей жизни, но недостаточно для карьеры творца, он обслуживает гениев, которым сам мечтал быть, но никогда не станет. За это он презирает их. Кроме того, его жену, талантливого биолога, несколько лет назад принудительно перевели на работу в лабораторию Степногорска-25 для «важнейшего государственного проекта». Виктору же отказали в совместном переезде – его ИЛВ сочли недостаточным.

Роберт Хейл с интересом смотрел на фото Шубина, сначала на его лице появилась тень улыбки, но в конце доклада Роберт рассмеялся в голос. Его смех эхом разнёсся по этажам заброшенного склада.

– Вы серьёзно, генерал?

– Я серьёзен, – ответил Чэнь, не моргнув глазом. – Обида – это ржавчина. Она разъедает металл верности медленно, но неотвратимо. Шубин – не инструмент мечты, мистер Хейл, но инструмент мести. И он уже находится внутри «Энергопрома». Доступ у него минимальный, но достаточный, чтобы, скажем… вызвать локальный перегрев экспериментальной линии «Статор-7» и за пару дней отбросить график на квартал назад. Или обеспечить физический доступ в определённую лабораторию в нужное время. Ему нужно лишь знать что его действия нанесут удар по системе, которая его унизила.

Хейл перестал смеяться. Он снова щёлкнул леденцом, оценивая. Его взгляд стал холодным и расчётливым, как у бухгалтера, подводящего баланс рисков.

– Ржавчина, говорите? Грубо. Предсказуемо. Ваш Шубин – таран. Он создаст шум, панику, отвлечёт их внутреннюю охрану. КГБ начнёт искать вредителя среди обиженных техников. Это… приемлемо. – Хейл откинулся на спинку стула. – Но чтобы вытащить из головы Круглова то, что нам нужно, нужен не таран, а ключ. Тонкий, идеально подогнанный, входящий в замок его души без скрипа.

Он потянулся к своему планшету, сделал несколько касаний, и рядом с портретом Шубина возникло третье изображение. Это была не официальная фотография, акадр наружного наблюдения: женщина выходила из здания Центрального Телевидения. Худощавая, в строгом пальто, с лицом, которое ничего не выражало и при этом выражало всё – вызов, боль, абсолютную концентрацию. «АННА НЕВИДИМОВА. ЖУРНАЛИСТ ЦТ, СПЕЦРЕПОРТЁР SRT. ИЛВ 7.1»

– А это, полковник, – голос Хейла приобрёл почти что отеческие, но оттого ещё более опасные нотки, – мой инструмент. Дочь репрессированного в 2021 году Алексея Невидимова.

Чэнь Лин впервые за весь разговор слегка наклонился вперёд, изучая изображение. Его аналитический ум уже работал, сопоставляя детали:

– Дочь репрессированного технократа-диссидента, – констатировал он. – Но что делает её ключом, а не просто ещё одним обиженным человеком?

– Вы всё ещё мыслите категориями обид, полковник. Это ограничивает, – Хейл качнул головой. – Её отец был не просто «репрессирован». Он был первым идеологом «Разумной Достаточности». Только его версия отличалась от той, что сейчас. Он говорил о «достаточности человеческого духа», а не о «достаточности ресурсов». Его убрали, когда машина СЦР и «Прометея» начала начинать обороты. Для Анны её отец – не жертва. Он – пророк, у которого украли истину. А что сделал Круглов? Он создал самого могущественного идола этой новой, извращённой религии – «Статор». Его творение – это антитеза её отцу. И она это понимает на клеточном уровне.

Хейл сделал паузу, давая словам проникнуть как можно глубже в разум Чэня.

– Она идеальна. Легальный частый выезд за кордон. Доступ к элитам. И… Она говорит на языке их интеллектуального андерграунда. Она может стать для Круглова проводником в мир, где его тоска обретёт имя. Более того, с ней мне довелось проработать уже несколько лет. Это мой надёжный тихий агент на территории технокомуняк.

В заброшенном зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь едва слышным гудением проектора. Чэнь Лин медленно кивнул, в его глазах мелькнуло редкое для него – уважение к чужой, безупречно выстроенной игре.

– Две операции. Разные цели, разный масштаб, – подытожил он. – «Молот» – для саботажа и создания хаоса. «Сова» – для тонкой работы с сознанием Круглова и добычи кода. Они не должны знать друг о друге.

– Абсолютно, – Хейл снова стал деловитым. – Ваш «Молот» бьёт по железу. Мой «ключ» поворачивает сознание. Вы получаете образцы, данные, чертежи для ваших лабораторий в Шеньчжэне. Мы же… мы получим саму душу технологии. Принцип. А потом решим, что с ней делать.

Он поднялся, поправил безупречный рукав пиджака.

– Договорились, полковник? Вы начинаете раскачивать лодку изнутри через Шубина. Я через Невидимову готовлю штурвал к повороту. Наш «Пакт» – это скальпель и кувалда в одних руках. Будем надеяться, – он усмехнулся, уже направляясь к выходу, – что мы не отрубим их сами себе.

Чэнь Лин остался сидеть в синеватом свете голограммы, на которой теперь висели три портрета: гений, обиженный и мстительница. Он не ответил на прощальную усмешку Хейла. Он просто смотрел на досье Шубина, мысленно достраивая цепочку: обида – доступ – диверсия – неразбериха. Чистая, ясная механика. А план Хейла с этой девушкой… в нём было слишком много переменных. Слишком много человеческого. Что ж. Пусть западники играют в свои тонкие игры с душами. У Китая всегда есть план Б. И он начинался с того, чтобы у «Молота» Виктора Шубина были на руках не только инструкции по саботажу, но и незаметный маячок, который приведёт прямо к нему, Чэнь Лину, если игра мистера Хейла пойдёт не по плану.