А.В. Манин-Уралец
"Три кашалота". Мурмурация кровной связи. Детектив-фэнтези. Книга 27

I

Ведомство генерала Георгия Ивановича Бреева «Три кашалота» выполняло свой напряженный план по розыску драгоценностей. Индуктивный и дедуктивный метод расследований коллективным анализом для построения версий и информационных моделей с помощью специальных программ главной системы «Сапфир» позволял добиваться этого с высокой степенью гарантии в течение каждого рабочего дня. Деятельность эта казалась рутиной, но с каждой минутой обсуждения проблемы время для ее решения неуклонно ускорялось.

– Проблема не так проста, как может показаться на первый взгляд, товарищ генерал, – сказал начальник отдела фактографической идентификации неучтенной статистики «Финист» капитан Игорь Рогов, беря со стола пульт и включая огромный, висящий под потолком экран монитора. По нему тут же ярко и красочно стремительно закружился многочисленный танцевальный ансамбль в национальных костюмах. Деловито, несколько вяло, будто остановившись у карты фронта с озабоченностью принятия стратегического решения, капитан, остановив кадр на одном эпизоде, спокойно продолжил. – Перед нами жена фигуранта Кая Ключицына, подозреваемого в краже национального достояния в виде музейного костюма древнего Зауралья чернотабунского народа. Костюм во времена императрицы Анны Иоанновны был передан в национальный музей народов, учрежденный ею, и хранившийся в музее Санкт-Петербурга.

– Так в чем сложность проблемы? Костюм после концерта возвращен музею, мотив вора известен: выкрал его для жены, чтобы блеснула хореографией на танцевальном фестивале народов России…

В чем именно состояла проблема, генерал, как и все присутствующие на совещании в его кабинете, знал: в реквизите, выкраденном из музея, имелись драгоценности, а их следы корнями вели в золотую долину Уграя, в которой открыл свои богатства, включая самоцветы из примыкающего к ней минералогического рая, ставшего заповедником, первый золотопромышленник России, один из «птенцов» гнезда Петра I Иван Протасов.

Спросив, генерал, облокотившись о стол, поднял склонившуюся над ним часть туловища и, отодвинувшись на крутящемся кресле с колесиками, изящно развернул его в сторону окна, поднялся; выпрямив спину и заложив руки за спину, он медленно пошел к нему по длинной синей ковровой дорожке. Это означало, что собравшиеся на совещание офицеры могли приступать к рождению любых версий, какими бы странными и пространными они ни были. Это было словно бы разминкой перед долгим напряженным рабочим днем по распутыванию криминальных дел. Высокий, стройный, в идеально строгом костюме и лакированных туфлях, генерал приближался к окну с видом на Кремль.

Значительность спартанской осанки капитана резко понизилась, кроме того, его аргументы теперь могли потонуть под сводами обширного кабинета с высокими потолками, и он уже громко и четко ответил:

– Так точно, Георгий Иванович! Однако же, вовсе неслучайно дело передано именно нам! Помимо того что в семи костюмах из пятидесяти участников ансамбля «Ирэкте» найдены драгоценные камни высокой стоимости, фигурант, как выявило следствие, проявил особый интерес к тем, кто занят поиском золота древнего Золотого кремля зауральского рода ирэкте, утерянного в эпоху императрицы Анны Иоанновны. Характерно, что ансамбль подготовил концерт с участниками представителей древнего барджидского рода, потомки диаспоры которого живут как у нас, так и в Центральной Азии, как раз приурочив выступление к годовщине создания барджидского театра императрицей во время своего десятилетнего правления в послепетровские времена.

Капитан показал другую картинку.

– Интересен и тот факт, что фигурант Кай Янисович Ключицын вынес из музея не только костюм, но и киргизский инструмент комуз, внутри которого также находится один из драгоценных камней. Объяснив себе мотив фигуранта, что он выкрал костюм для выступления жены, мы могли бы этим и ограничиться, но кража к тому же и комуза указывает, что забота о жене может служить ему только отговоркой.

Возвращаясь к столу, Бреев резюмировал:

– Да, ему не удалось направить нас по ложному следу. Мы знаем его историю, что его жена, бывшая артистка балета, недавно была выведена из основного состава будто бы из-за утери ориентации в движении, в ее организме выявились симптомы «качки», характерные как для больных, так и некоторых малочисленных народов по всему миру.

– Так и есть, Георгий Иванович! – подсказала капитан Галина Самойлова. – В частности, это касается и одного из чернотабунских племен башкир, потомки которых в своем выступлении на фестивале танцев народов России устроили настоящую феерию энергии, мастерства и изумительной слаженности при необыкновенно высокой скорости всего хоровода. Ученые объясняют это наличием у этого рода особого чувства ритма при езде на лошадях, когда они почти сливаются с ними, а также удивительной меткости стрельбы из лука во время скачки. Это носит название «синдрома кентавра». Но именно это качество является следствием покачивания при ходьбе, неуклюжести в танцах. Но порой во время особо массовых праздников они устраивают такие вот удивительно стремительные слаженные танцы, где все как один организм.

– В этом мы убедились на их праздничном представлении в Москве. Они изумили даже самых быстрых танцовщиков из ансамблей казаков и представителей народов Кавказа… Однако, что же в народной труппе «Ирэкте» делала жена Ключицына? Добилась разрешения войти в его состав, чтобы продемонстрировать, что уволена из балета напрасно? – спросил начальник службы оперативного контроля и разработки оперативных мероприятий «Сократ» полковник Халтурин.

– Именно так, Михаил Александрович, она и объясняет свой поступок. Винит себя, и просит смягчить наказание мужу. В конце концов, объясняет она, ведь он не украл, то есть не вынул из музейных экспонатов ни одной драгоценности.

– Но как она объясняет, что для доказательства своей профпригодности она избрала именно такой путь? Участие не в классическом балете, а в народном хороводе, причем весьма экзотического состава?

– Здесь ее показания сводятся к тому, что, мол, муж пожалел ее, сообщил о предстоящем народном концерте, назвал тематику выступлений, оказалось, она уже исполняла подобную партию и справлялась с ней блестяще. А муж, являясь ответственным за декорации, бутафорию и костюмы, пообещал ей, что она будет включена в состав участников этого праздника. Ей это было важно, поскольку она уже играла роль главной героини, несправедливо отлученной от любимой семьи и отданной в рабство – Осидии… При том о причине увольнения из балета говорит невнятно, никого не обвиняет, но, когда ей предложили повторную медкомиссию, она под сомнительным предлогом отказалась.

– Все это говорит о том, что тут не все так просто! – вывел заместитель Халтурина майор Сбарский.

– О чем и речь! – опять заважничал капитан Рогов.

– Прошу вас, Анна Владиславовна – разрешил Бреев, увидев вытянутую короткую пухлую руку старшего лейтенанта отдела координации и уточнения результатов геологического анализа «Круг-А» Савельевой.

– Благодарю, товарищ генерал, – отреагировала та, тряхнув короткой, как и все в ней, стрижкой и? быстро скользнув ладонями по своей, опять же, короткой юбке, ниже которой соединила в пятую позицию танцовщицы пухлые стройные ноги. – Прежде чем доложить о том, какую именно цель мог преследовать фигурант Ключицын, подставив себя этой кражей, сразу еще раз упомяну, что он проявляет интерес к поиску сокровищ зауральских башкирских родов, к их некоему будто бы в одночасье утерянному Золотому кремлю, – четко начала она, сверля Бреева большими и яркими, красивыми желто-коричневыми глазами с сильно накрашенными короткими ресницами. – Либретто постановки касается именно этой истории, а ближайшие к сцене ложи были отданы представителям золотой промышленности. Случайно ли это, задаюсь я вопросом? И отвечаю: да, это можно было бы списать на случайность! Но фигурант принял активное участие в том, чтобы билеты в эти ложи получили руководители одного из золоторудных предприятий Зауралья, хотя долго их уговаривать не пришлось. Их убедили, что путешествие на концерт будет большой поддержкой земляков. Таким образом, к концерту Ключицын подготовился основательно, – продолжала Савельева, все выше поднимая короткий подбородок кроткого полудетского лица. – Декорации были сделаны превосходно. Но среди них ближе всех к ложе руководителя золотодобывающей фирмы, коим является известный миллионер Фаддей Денисович Зуфаров, он поставил сооружение, которое, как оказалось, является не чем иным, как самой настоящей, а не бутафорской камерой Обскура! Правда, весьма хитроумной! Ее целью было сфокусировать на себе не только внешний облик сидящих в ложе, для чего и предназначена обычная такая камера, дающая внутри себя на белой матовой поверхности перевернутое изображение объекта, но и вытянуть из их сознания важную информацию через систему зрительного восприятия событий организмом человека.

II

– Это на самом деле оказалось возможным? – издалека донесся спокойный голос Бреева, вновь оказавшегося у окна.

– Это и выясняется! Но в камере, разумеется, нашли доказательства, что она соединена с системой цифрового приема входящей в нее информации… Дело в том, что Фаддей Денисович Зуфаров также ищет Золотой кремль, причем называя его сокровищем предков. С учетом того, что он менял себе имя и отчество, быв прежде Фаридом Денизовичем, это возможно. Причем «дениз» по-башкирски означает «море», а его дед жил на Каспии, был каракалпакским барджидом, вот и назвал сына именем «Море». Он и впрямь стал моряком, но речного судоходства, и ходил по разным рекам, пока, в конце концов, не прибился к одному порту в Зауралье, являющемуся для моряков, как известно, «землей золотых рек», в том числе за распространение здесь участков приискового, то есть россыпного золота. Работал на реках Миасс, Увелька, Уй, пока, в конце концов, не перебрался на озеро Сингерей. Увлекшись старательством, он привил вкус к золоту и сыну Фариду, ставшему известным золотопромышленником, который арендовал одно из шестидесяти зауральских озер и, добывая в нем золото системой драг, одновременно зарабатывает на поставке после очистки илов и добычи золота лечебной грязи-сапропели. Значительную часть прибыли одно время он использовал на восстановление и реконструкцию некогда стоявшего посреди озера, но развалившегося и исчезнувшего под водой легендарного острога «Братство» Сибирской экспедиции императрицы Анны Иоанновны, вбив для этого на острове огромное количество свай и подняв над ними вместе с крепостными стенами три культовых сооружения – мечеть, православный и буддистский храмы. Рядом на берегу был построен пансионат. Его грязь отличается тем, что лечит вестибулярный аппарат, и ею в грязелечении пользуются специалисты, которым особенно важны навыки мгновенной ориентации. Это лечебницы «Летучая мышь» и «Скворец». Их названия можно объяснить по большому скоплению в тех местах и тех, и других крылатых тварей.

– На самом деле, много факторов сводят к явлениям ориентации, качания и оздоровления мозжечка! Но не только! – загадочным тоном бросил реплику старший лейтенант Друзь.

– У вас есть что добавить, Лев Сергеевич? – спросил Бреев. – Можете говорить.

– Так точно, есть! – встал тот, вытянувшись в струнку, близоруко прищурился и напружинился, будто искал слова в зрительном органе. – Вспомнилось предание, как в этих местах Емельян Пугачев велел своему войску мыться в озере Якты- куль, то есть «светлом озере», после того известном под именем «банное». Вода озера щелочная, и перед боем там «банились, набираясь сил и мужества». А в другом озере Ырымкуль, где добывает золото Зуфаров, купал свое войско Салават Юлаев, чтобы обрести острое зрение и слаженность в бою, как единого организма. Недаром «ырым» означает «заклинание», «колдовство», а «ырымлы» – «заговоренный» и «заколдованный». И впрямь, отмечено, что лучшие полки Юлаева, кто принимал его «баню», действовали слаженно, как один организм. Кто-то из ученых даже попытался объяснить это воздействием лечебной грязи, дающей погруженной в нее группе людей, особенно же большой толпе, казавшейся до того беспорядочной и нестройной, эффект мурмурации.

– Ну, вот, – опять поднял и опустил кулаки Халтурин, – теперь осталось только вспомнить порядок в муравьиных колониях, который объясняют тем, что колония, а не каждое насекомое в отдельности, есть один организм! На чем этот ученый основывает свою гипотезу?

– Это заключение он сделал, изучая тактику в бою воинов обсуждаемого нами племени чернотабунцев. Они погружали в чудесные грязи озера по самую грудь также своих коней, и в потоке при развитии скорости табуны становились единым слаженным организмом, способным мгновенно менять направление без команды всадников, как это свойственно птичьим стаям или косякам рыб. В чем тут было дело, неизвестно, но обсуждались гипотезы и о воздействии на мозжечок, и на интуицию, и на шестое чувство… Разрешите продолжить дальше? – спросил Друзь, увидев, что генерал встал рядом.

– Да, продолжайте. В этом я вижу свое зерно!

– Я тоже так решил, товарищ генерал!.. – продолжал Друзь. – И особо обратил внимание на то, что ученый употребил термин «седьмое чувство», а точнее, с латыни – «чувство седьмого по счету». А отчего именно, я уже докопался! И это имеет самое непосредственное отношение к тому, что мы хотим для себя уяснить!

– Ну-ка. Ну-ка! – встрепенулся Халтурин, чуть приподняв и ударив по столу своими большими кулаками, положенными параллельно. Самый старший из всех сотрудников, пятидесятилетний, знающий много и опытный, он уступал молодым аналитикам в умении быстро найти в источниках, во всемирной сети любую информацию и всегда проявлял повышенное любопытство, когда появлялась какая-нибудь оригинальная зацепка.

– Как я сказал, табуны чернотабунцев славились мгновенной реакцией, и от них не было урона даже тогда, когда их несло в лошадином глуме, как полоумных: они всегда огибали преграды, не задевали встающих на пути людей. Таких лошадей использовали даже для взятия стана врага без всадников, когда они совершали там операцию привнесения паники, действуя очень разумно, а потом выходили табуном назад как единое целое.

– Я не слышал о таких лошадях! Очень интересно! – сказал Халтурин.

– Только такими они бывают не всегда. В основном они ведут себя как самые обычные лошади. И если попадали в руки врагов, это свойство теряли.

– Так, значит, мурмурация здесь ни при чем?

– Так точно. Как известно, мурмурация – это, условно, «слаженный танец тысяч птиц» и «танец косяка тысяч рыб», действующих в этих танцах как одно живое существо. С латыни буквально это переводится как «бормотание». Но также трактуется и как шепот, заклинание. Что любопытно, этот термин употребляли также, но лишь по отношению к своим зеркалам, близкие чернотабунцам племена каратабынцев, потомки которых, кстати, составляют большинство членов ансамбля «Ирэкте», приехавшего в Москву. У них существовала практика вести разговор, тихий шепот с зеркалами, на который те, якобы, отвечали человеку…

– Товарищ генерал, разрешите я тут внесу уточнения? – попросила Савельева.

Бреев, стоявший у своего стола, кивнул.

– Я о мурмурации… – сказала она, заглядывая в гаджет. – Это явление обычно можно наблюдать примерно за час до захода солнца осенью, зимой и ранней весной, когда птицы находятся рядом с местом ночевки… Ну, если идти дальше, на всякий случай можно предположить, что и у тех же лошадей или даже людей, когда кончается кочевье, и у места стоянки… Что до стай, то тут особенно яркую картину живописуют скворцы. Танцуют так около часа. Все это время стая то распадается на части, то вновь сливается воедино. Все в ней происходит отнюдь не отрепетировано, а спонтанно, поскольку в ней находятся и только что научившиеся летать особи. В танце получаются фигуры, напоминающие то каплю, то восьмерку, а иногда одну гигантскую птицу.

– Кстати, – вставил слово уже с места Друзь и прищурился. – У чернотабунцев восьмерка с птицами в круге – их тотемный символ, его видно и на их тамге, словно бы праве управлять и пользоваться этим колдовством!

– Да, да, а значит, тут надо искать источник влияния на этот загадочный процесс! – сказал, видя не сходящее с лица Халтурина выражение нескрываемого интереса, Сбарский.

– Хорошо, Борислав Юрьевич, давайте поищем! – ответила Савельева. – Обращаем внимание, что все птицы летят с огромной скоростью, до пятидесяти километров в час и больше, но при этом не сталкиваются и не сбиваются с курса, то есть с рисунка пентаграмм на фоне небесного свода!

– Красиво!

– При этом, у них нет лидера!..

– Но вот тут я и отметил бы то, о чем еще должен доложить! – сказал Друзь. И, встав под одобрительный кивок генерала, попытался разъяснить. – Еще в тридцатых годах прошлого века знаменитый орнитолог Селус, наблюдая за данным явлением, писал, что «птицы должны думать коллективно, все и в одно и то же время, и что все это похоже на «одновременную вспышку во множестве мозгов»…

– Так мы что, делаем своим выводом, что, когда ансамбль на сцене демонстрирует невероятно слаженный танец, в это время все артисты переходят в состояние этой самой, как ее… мурмурации?! – с пафосом вопросил Халтурин, обводя всех придирчивым взглядом тяжелого мужественного лица. – Или тут все же надо сделать упор на какое-то внешнее воздействие, тех же драгоценностей, в конце концов, или на тот же бутафорский ящик этого чертова ока Обскура, который переворачивает в себе все с ног на голову?!

– Включал ли свой прибор и пытался ли с его помощью что-то выудить из мозгов золотоискателей в близкой театральной ложе наш фигурант, мы еще узнаем, – сказала Самойлова. – Но что до птиц или других животных и рыб, то во всем налицо телепатия для передачи своих намерений от каждой особи всем сородичам!

– Тысячи намерений разом?! Нет, Галина Артемовна, тут надо искать что-то другое!

– Есть и простой ответ самих ученых, что все это скоординированное движение, скорее всего, – «поразительная реакция на изменения действий других в стае».

III

– А вот еще находим в источнике… Лучший ответ дает сотрудник американского научного центра перелетных птиц Пезендорфер, – продолжил Рогов. – И это подходит к нашему театрализованному чуду! «Есть воздействие сверху вниз, – утверждает он, – когда лидер задает движение всему коллективу, как во время концерта, когда человек на сцене начинает хлопать, а толпа подхватывает. Мурмурации же, – утверждает он, – работают по принципу «снизу вверх»: отдельные особи влияют на соседей, и движение передается всей стае, всему танцу».

– Кхы-кхы! – громко прокашлялся Друзь, все еще стоящий на ногах и не имеющий возможности доложить все по порядку. Однако половину дела уже сделали за него, и он только победоносно завершил:

– Но самое важное, что это было доказано. А именно! – он, прижмурившись, поднял палец. – Вычислено оптимальное количество соседей, которых отслеживает каждая птица. Оказывается, их семь! Это и утверждал ученый, говоря о «седьмом чувстве, или том каждом седьмом в стае, что дает команды шестерым, сам же получая команду от кого-то из другой семерки!»

– И есть некто восьмой для каждой из них, кто руководит сразу всеми! – заключил Сбарский! – Отсюда и тотемный знак восьмерки и в каждом круге – по птице!

– Вполне возможно! – заключил Друзь. – И неслучайно, товарищ генерал, – повернулся он к Брееву, на этот раз сделав глаза нараспашку, – в ансамбле «Ирэкте» было пятьдесят участников, где семеро, то есть один из каждой седьмой части является тем, кто передает свои сигналы остальным шестерым! А «восьмой», здесь в коллективе «пятидесятый», руководит всеми.

– С учетом же того, что в труппе не все из чернотабунцев, а всего семеро, то на них действует все же какой-то амулет. И наличие его на украденном из музея костюме танцовщицы Ключицыной Аллы, жены главного преступника Ключицына, и позволило ей получить силу необыкновенной ориентации в коллективном танце. Неслучайно обнаружение подобных амулетов в костюмах еще семерых танцовщиков.

– Вот и восемь амулетов! Вот и ответ, зачем понадобилось украсть один костюм из музея! В нем амулет солиста! Он дает команду на изменение в движении семерым ведущим, те, в свою очередь, передают сигналы другим, и в итоге все перестраиваются мгновенно и показывают фантастическую слаженность во всем!..

– И вот еще дополнение! – сказал Друзь, тоже покопавшись в своем планшетнике. – Выяснено, что в табунах чернотабунцев кони при скачке наиболее тесно приближаются к своим боковым соседям, а не к находящимся спереди и, тем более, сзади. А те лошади, что расположены с краю, часто «ныряют» вглубь табуна, да так искусно, что никогда не бывает столкновений, как сказали бы электронщики, – замыканий. И при моделировании этого движения на компьютере выявляются три основные зоны – «зона притяжения», «зона отталкивания», «зона углового выравнивания», а также еще четыре вспомогательные и восьмая главная, координирующая связи всех по всем направлениям, как «сольная плата» любого цифрового замкнутого пространства, отвечающая за память об основной цели работы оператора. Эта память – как рисунок всей картины заданной программы, и в кажущемся хаосе сбоя не происходит только потому, что каждый электрон может вернуться к этой памяти, чтобы вспомнить о своей конкретной задаче.

– Мне кажется, – сказал Рогов, – что примерно то же, только на своем, внецифровом уровне, происходит и в чудесных зеркалах каратабынцев. Они сделаны из такого материала, в котором, как и в иных цифровых кристаллах, скапливается огромное количество информации, и она, никогда не выходя за рамки зеркала, постоянно как бы перетекает из зоны в зону, а смесь рождает в голове смотрящего в зеркало много вариантов событий, которые были и которые могут быть при их перекрещивании в реальной или уже виртуальной действительности.

– Выходит, если вдруг будет доказано, что решетка связей в зеркалах состоит из семикратно повторяющихся частей, то этот эффект каким-то боком мы можем привязать к способности зеркала улавливать все мимикрии движений и выражений внешних данных любых объектов, а также их вспомогательных и солирующих факторов?

– Вполне возможно! То, что нам кажется мгновенным и это трудно объяснить, для природы явлений может быть как плавным, так и заторможенным или вовсе медлительным. Те же орнитологи пишут: «Секрет того, как стая добивается такой поразительной «плавности движений» при всей кажущейся неимоверной скорости, заключается в высокой временной разрешающей способности глаза. Светочувствительным клеткам сетчатки нужно время, чтобы возбудиться – среагировать на световой стимул. Из-за этого мозг может обработать только ограниченное количество стимулов в единицу времени. Это то, что и есть «разрешающая способность». У отдельных животных это может быть выше, чем у людей. И так же, как например, то же животное, птицу или насекомое трудно поймать, поскольку краем глаза она видит гораздо больше наших движений и реагирует быстрее, так и зеркало, фиксируя в себя все, затем может сколько угодно долго пропускать через свои бесчисленные клеточные каналы почерпнутую извне информацию, пока она не разложится по полочкам, чтобы ее потреблять хоть частями, хоть в целом и даже в перекрестьях любых ее частей между собою, а это уже миллиарды комбинаций выстраиваемых в зеркале картин «реальности». Здесь и все, что люди поодаль от него могли видеть, о чем говорить, что обсуждать и, вероятно, и как мыслить!..

Бреев посмотрел в экран личного монитора и сообщил:

– Дело на самом деле обещает быть более интересным, чем мы могли подумать с самого начала, – сказал он. – При обыске квартиры у нашего фигуранта Кая Ключицына, во что трудно поверить, нашли новые страницы рукописи о первом золотодобытчике России Иване Протасове. Их нам, разумеется, не хватало, и мы хотя и считали их утерянными, но уповали на счастливый случай! Наша цифровая система «Сапфир», первая принявшая эту информацию и сделавшая сканирование текста, сообщает, что некоторые страницы неизвестного автора-летописца были переписаны с дополнениями, и над материалом уже работает наше бюро копий, переводов и адаптации текстов «Кит-Акробат».

– Товарищ генерал! – воскликнул Рогов. – «Кит-Акробат» уже скинул нам на почту часть текста… А еще высказал свою версию, что в ней, вероятно, подробно указано на события, связанные с теми, которые развернуты в театрализованном танцевальном представлении ансамбля «Ирэкте»!..

– Зачитайте это вслух, – попросил Бреев, тем временем поискав ту же информацию у себя на компьютере.

– В них, в частности, указаны косвенные сведения об Абулхаир-хане, который обсуждал с Петром вопрос о союзе его Малого жуза, то есть нынешней северо-западной части Казахстана, с Россией. У него были братья. У одного из них будто бы было много жен и любимая жена Осидия, имевшая чудесное зеркало, глядясь в которое, она получала откровения. И вот однажды муж, заподозрив по некоторым ее речам, что она будто бы подслушала его беседы с визирем и, более того, сообщила врагам его мысли, пожелал ее казнить. Но, пожалев, отдал владыке некоего Золотого кремля каратабынцев. У того же однажды несчастную Осидию выкупает русский купец из захолустья, который живет с ее сестрой, сам по рождению настоящий принц, но об этом не подозревающий. Сестры встречаются. Однако дальше Осидия, не вынеся скуки, отдается в руки приехавшему к ее новому хозяину знатному вельможе из Санкт-Петербурга, а затем уезжает с ним в столицу. Не желая больше помнить о прошлом, она оставляет чудесное зеркало, а купец, ищущий золото, вскоре познает чудесную силу зеркала и через него узнает о тайнах Золотого кремля каратабынцев. Те же, почувствовав приближение коварного врага, перепрятывают свои сокровища! Об этом купец уже не знает, но мечтает добраться до него. Осидия тем временем уже находится на великом празднике народов у русской императрицы, покоряя всех своей красотой, в том числе и приглашенного к императрице ее бывшего возлюбленного мужа, молодого брата Абулхаир-хана, и он снова влюбляется в нее. Он увозит ее, и путь их пролегает через Золотой кремль. Там она встречает тщетно ищущего сокровища своего бывшего хозяина купца и, чтобы вознаградить его, что тот когда-то ее пожалел, привез к сестре, а потом дал свободу, рассказывает ему, где эти сокровища. Разгневанный каратабынец, на скаку натягивая свой короткий лук, пускает стрелу и разит ею сразу обоих!.. Таков сценарий. И, соответственно, либретто, товарищ генерал…

– Хорошо. На этом пока остановимся… Игорь Ильич, поручаю вашему отделу изучить данные по Ивану Протасову с учетом поступления новых материалов.

– Будет исполнено! – ответил Рогов. Надеюсь, «Кит-Акробат», включая новые страницы летописи о первом золотодобытчике России в старый кондуит, не слишком увлекся беллетристикой!..

IV

Однако, вернувшись в отдел и приступив к чтению материала, Рогов, вначале настроенный акцентировать внимание лишь на данных, которые могли бы привести к следам каких-либо сокровищ и особенно к Золотому кремлю, увяз в повествовании с головой, поблагодарив отдел переводов за достаточно плавное и, в общем, ненавязчивое изложение фактов.

«…Когда в коляску графа Томова, покидавшего острог, выносили провизию на дорогу, а также в отдельном сундуке драгоценные дары его молодого друга – хозяина крепости, горняка и металлурга Ивана Протасова, Иннокентий Гаврилович, еще будучи в своей гостевой комнате, несколько раз из своего окна пытливо всматривался в вызвавшего подозрения сутулого хозяйского помощника со слегка искривленной шеей и неприветливым взором на хитро слащавом лице. Иннокентий Гаврилович пытался и никак не мог вспомнить, где прежде он мог видеть его. Но то, что видел, знал точно.

В то же самое время служанка Авдотья, хлопотавшая над упаковками с провизией, достала из погреба вяленых сигов и поднесла изведать одну рыбу денщику Томова капитану Бишумятину, красуясь перед ним то одним боком, то другим. Однако он, до того весьма вольно обращавшийся с нею, больше ее не трогал, но рыбу с удовольствием, поблагодарив, взял; оторвал у нее голову, бросил под ноги, а мясо не спеша изжевал и все съел.

– Вот вам и попить в дорогу, – подала она еще один башкирский бурдюк, кожаный сосуд с водой, – родник встретится или нет, а после рыбки без этого теперь никак.

Бишумятин ругнул себя, что поддался искушению в дорогу, попросил наполнить бурдюк полнее и сам отнес его в коляску.

Туда Избора вынес несколько шкур и постелил их на сиденьях.

Томов, еще раз взглянув на него, вновь напряг память, пожал плечами и вышел на крыльцо, где уже стоял и хозяин.

Обоим расставаться явно не хотелось, не виделись много лет, но эти вот годы не позволили за весь вечер растопить лед настороженности и недоверия. Каждый имел свою миссию, свои тайны и во всем открыться друг перед другом не мог. Оба это чувствовали и теперь ощущали некоторую неловкость.

– Ну, в счастливый путь! И спаси вас бог! – сказал Иван Прович и пожал протянутую ему руку графа. Но затем граф не удержался и обнял старого товарища, как друга.

– Вот что, – сказал он, – давай-ка напоследок обговорим одно наше личное дельце!

Иван Прович понял, что Томов, наконец, решился вернуться к вопросу о судьбе сына Петра I, о котором оба узнали из уст умирающего императора, и не ошибся. Когда они вернулись в укромную комнату, Томов вынул смятый конверт, сложенный вчетверо, развернул его и, ткнув в него мизинцем, приподнял выше. На нем было жирно написано: «Тайно. По прочтении сего сжечь!»

– Тотчас бы и сжег! Да носил с собой у сердца, хотя и прожигает всего до нутра, ради того, чтобы тебе показать. А как увидел тебя, измененного и с глазами, в которых ничего не понять, заколебался. Теперь вот бери и потом сам сожги! Намедни сообщил мне доверенный человек, что перехватила-де императрица письма некоего моряка лейтенанта Ивана Рюрикова в Сибирскую крепость и на Камчатку… Ну, и кому же? – спросил граф, не сомневаясь, что получит верный ответ, со смешанным чувством восторга, что освобождался от груза, и с новым чувством тревоги.

– Капитану Эполетову? – спросил Иван Прович, приходя в трепет от этого сообщения. Эполетов был третьим, кто, помимо медика, был вместе с ними у смертного одра государя. Прошлое всех троих, хранивших страшную государственную тайну, видно, не пожелало отпустить от себя. Более того, оно, показалось, начинало уже подгонять! Поведав о незаконнорожденном сыне Иване, Петр завещал им не забыть его. И в его последних словах «Отдайте все!..» могло быть и завещание – отдать корону этому никому неизвестному наследнику.

Томов, впрочем, знал об этом человеке с момента его рождения, потому что лично, как только увидел появившегося на свет мальчика с чернявыми волосами, вскочил на коня и ускакал из Белева города в Москву, сообщить о радостном событии его отцу, царю Петру I. Родившийся в семье капитана Рюрикова, ставшего майором с тех пор, как Петр тайно встречался с его женой, Иван пошел по стопам отца, служившего в белевской крепости, стал военным и, с детства любя плавание по Оке, стал моряком.

Томов, услыхав имя Эполетова из чужих уст, чуть поежился. Ответил:

– Да, ему самому! Это я выяснил… Что в письме? Бог один ведает. Но тем и мне был подан намек. – Томов стал шептать. – Знаешь ли, что я видел сего лейтенанта Рюрикова? Тогда еще мичмана? А-а!.. Нарочно затем, при случае, ездил смотреть на него. Ростом невелик и похож больше не на императора, а на его дочь, Елизавету, на свою сестру!

– А-а! – выдохнул Иван Прович.

– Но первый-то с ним вступил в контакт Эполетов. Видать, и прежде о тайне знал, и неспроста в тот скорбный час у своего предсмертного ложа государь нас всех соединил. С нами мог быть и барон Осетров, который присутствовал при тех родах в Белеве, да остался, чтобы затем отвезти письмо государю от родившей наследничка, но, увы, вовремя не отдал, а потом просто не дожил! Послужил Петру козлом отпущения, когда он пошел на его наказание по просьбе местных тарханов. Поди, и ныне они недобро поминают его? Был справедлив и не вступал в сделки с теми, кто по привычке бесчинствовать в своих улусах противостоял влиянию новых законов.

– День кончины барона часто встает в моей памяти. Сколь много пришлось пережить его жене и его детям.

– Счастье, что Наталка вызволилась из плена ее ненавистного преследователя Бецкого, державшего ее в Челябинской крепости, и вышла, наконец, замуж за своего Луку Саломатина.

– Да, слава богу! Только вот о младшей дочери барона Хирите, отданной на воспитание неизвестным, к несчастью, нет никаких сведений.

Граф вздохнул и, показалось, развел руками, стоя, как обычно, носками ног врозь больше обычного.

– Так вот, – продолжил он заговорщически, – Иван Рюриков служил у Эполетова мичманом. А дальше ведаешь ли, что сталось с обоими?

– Да господи, откуда?! Не ведаю!

– Эполетова скоро сослали прямиком на Камчатку способствовать кораблестроению и морским экспедициям. А мичмана Рюрикова за своенравность перевели в проматросы, да едва не отправили и в профосы!

V

Тут Томову показалось, что кто-то шевельнулся за дверями. Он вздрогнул, и Иван Прович больше из учтивости быстро заглянул в соседнюю комнату. Там никого не было. Томов вытирал выступивший на лбу пот, приподнимая краешек парика.

Иван Прович не поверил своим ушам. Знал бы император, какую службу сослужит его регламент Адмиралтейской коллегии, что установил более полусотни чиновничьих должностей от президента коллегии до почти анекдотической должности этого самого профоса! Ведь едва ли не принудил к унижениям свое кровное чадо! Ибо профос Адмиралтейства должен был следить за тем, дабы никто нигде, кроме определенных мест, не справлял свои нужды, а виновного, на кого бы указали, могли и побить, помимо того что заставить чистить за всех.

– За что же его так разжаловали?

– Отказался выполнить писарскую работу. И уж, думаю, не для того ли, чтобы либо погибнуть на дуэли, либо чтоб сослали в Сибирь или на каторжную Камчатку.

– Невероятно! Вот как судит судьба!

– И ведь хотели сослать! Да вдруг появился неизвестный заступник, и был сослан Рюриков недалеко, в Астрахань, и там вскоре же стал лейтенантом! Уж не сам ли Широков!.. И там я, наконец, опять нашел след Ивана, смотрел на него, оставаясь для него незаметным. Кажется, был он тогда влюблен в одну белокурую женщину, на которую, если не изменяет память, тогда же заглядывался немолодой подполковник Михаил Уткин, помощник штабс-полковника у воеводы. Но она была влюблена в Эполетова. В контакт с лейтенантом я опять не вступил, ибо кому бы помог, если бы хотя одного из нас троих видели рядом с ним, когда бы вдруг началось следствие? Граф Широков, дядюшка Бецкого, с опытом помощника протоинквизитора Санкт-Петербурга, и по сию пору не дремлет!

– Вот уж воистину фискальное племя!.. Но ведь связь Рюрикова с Эполетовым теперь налицо?!.. И если за него взялись, перехватывая отправленные к нему письма, так и про нас могут вспомнить! – Иван Прович почувствовал, как ему стало не по себе. Все дрязги с местными баями, ханами, беками, беями и султанами показались не столь значительными, как только что открытое дело на него, как изменника и государственного преступника. Требовалось скорее воплощать в жизнь свои амбициозные мечты: быть богатым, иметь свой ареал обитания там, где он может быть неуязвим, среди всех, лояльных к нему и подчиняющихся ему всевозможных племен и народов от Яика и до самой Камчатки. Как раз эту страсть граф и заметил в его глазах и все раздумывал, можно ли теперь доверять ему, как в прежние добрые времена. – Но ведь это может не иметь отношения к подозрению, что Иван Рюриков – сын императорский? – вопросил он с надеждой. И тогда все мы по-прежнему вне подозрений!

– Не знаю. И не в том уж моя печаль, что о нас могли вспомнить, а напротив, в том, что, зная о нас и что мы способны сплести заговор, из нас никого до сих пор не трогают.

– Но тогда отчего?!

– Значит, думаю я, могут ждать от нас, когда у кого из троих проявится интерес к найденной тайной казне! И, боюсь, явись кто из нас ко двору с большими дарами, так обвинят в том, что мы о них знали заранее, будь это даже не самоцветы, не золотые червонцы, а только разведанные копи! Даром ли император с таким тщанием налаживал связи с хозяевами Уграйской долины, не пожалев даже и своего друга барона Осетрова?!

– И усугубит это то, – озадачился Иван Прович, задумчиво кивая, – что до сих пор в России не находили золотых руд, а тут они есть! И вердикт предсказуем: об этом золоте Петр заявлял как о своем тайном «сокровище завещания», которое велел отдать «все» своему наследнику.

– И еще это могут вменить сокрытием тайны золота, готовящегося для походов и в Персию, и в Индию, и в ту же Америку! И, стало быть, как вину, вызвавшую все тяготы Камчатской экспедиции, которой нынешняя императрица Анна Иоанновна уделяет часть времени и своего очень чувствительного до измен сердца. Уже многие чиновники преданы казни!

– Многие?

– По России их уже сотни!.. И в нерадивом сношении с Европой, под слух и обман, не оправданы многие. Найти бы ту силу, кто управляет всем этим, да саму примерно наказать! – сказал граф тоном, о каком Иван Прович давно уже позабыл. Он являлся прежде во всякое время, когда речь заходила о сакральных вещах, тайнах вселенной, жажде их обуздания ради пользы отечества. Потому что этим всегда был одержим и сам император.

– Придет срок, может, еще и накажем! Или заставим служить своим целям! – сказал Иван Прович. – Много чудесного встретилось здесь, и удача способствует в поисках золота.

– Что ж, похвально! Однако, береги ее как зеницу ока!.. В связи с этим что-то вертится у меня в голове, что-то еще необходимо сказать, но боюсь, что от напрасного страха мерещится. – Здесь Томову опять показалось, что странный сутулый слуга с кривой шеей тенью вышел из-за стены и застыл в своем темном углу, прислушиваясь к их разговору. Он даже мысленно перекрестился, отгоняя черта. – Вот что… присмотрись-ка к Изборе. Помни, что когда в наших литейных цехах я тебе указывал на нерадивого, а ты защищал, потом выходило по-моему!..

– Будь по-вашему, Иннокентий Гаврилович. Буду впредь осторожней.

– А теперь, полагаю, пора. Пошли, прилюдно целоваться не будем! Мой помощник мне верен, но чужая душа – потемки.

– Понимаю… Сберегите Осидию!

– Сберегу, как сладкий мед. И устрою, не при себе, так при ком-нибудь, как принцессу. Пусть твоя Толомея, сестра ее, так и запомнит. И как тоже захочешь ее взять с собой в Санкт-Петербург, пусть да не убоится!..

– Уж это как решит ее сердце!..

VI

Гостей провожали всем миром. Когда заплаканная Айша, прислужница Осидии и Толомеи, встала на крыльце и стала махать севшей в коляску и вполне довольной своей участью девушке, та в ответ показала одну слезинку, да и то сквозь улыбку. Было видно, что хотя путешествие и пугает ее, однако она давно мечтала об иной жизни и, взросшая в семье хана, много слышала о других городах, о Санкт-Петербурге, и своими глазами хотела увидеть мир.

Часть походных вещей была навьючена на двух лошадей, отданных Томову обитателями острога. И драгоценный груз, как отчет о работе заводчика Ивана Протасова двору, лежал на отдельной подводе.

Томов, несмотря на то, что наговорил Протасову и что внушал себе насчет нарытого в Уграйской долине богатства, – а в обозе лежало тридцать пудов разнообразных руд с серебром и самоцветами, – тоже был весьма доволен, будучи уверенным, что их дорога, являвшаяся для других путешественников таившей большие опасности вплоть до того, как они достигнут Волги, будет свободна от разбоя. Такой договор он, как посланник от императорского двора, заключил с султаном Абулхаир-ханом, люди которого должны были позаботиться об этом. Впереди будут скакать его гонцы и предупреждать, чтобы обоз графа Томова, каким бы ни был и что бы ни вез, не трогали. В Златоустье оставалось ждать еще восемь повозок и шестнадцать солдат с двумя офицерами. Они по распоряжению Томова уже должны были продать несколько ослабших в походах лошадей и купить новых.

Прощаясь со слугами, Томов высыпал им из кармана горсть монет, подав и Авдотье, оставшейся очень довольной, хотя и опечаленной отбытием гостей со статным великаном, видно, личным охранником графа, Бишумятиным. Она, молодая, стройная, крепкая, красивая лицом, тоже старалась делать вид, что плачет, и, глядя на него, театрально вытирала платком свои большие, под крыльями широких черных бровей, чуть покрасневшие глаза. Еще долго мимолетный флирт со столь важным человеком будет наполнять ее жизнь сладкими грезами и печальными томными воспоминаниями. Бишумятин же напоследок показал обитателям лагеря еще один удивительный трюк: попросил придержать в руках спиленное молодое дерево и целым каскадом мощных ударов завернутой в кусок кожи богатырской руки оголил его весь ствол от веток, начиная от макушки и до самых корней.

Иван Прович, усмехнувшись, тут же велел прикрепить к этому стволу флаг и прибить ствол к воротам, чтобы уезжающие гости могли видеть это последнее изъявление дружбы гарнизона даже издалека.

И когда гости отъехали на большое расстояние, они, у поворота за гору обернувшись в последний раз, могли видеть развевающийся на ветру над частоколом флаг и махавших руками некоторых обитателей крепости. Кроме того, Томов заметил, как заблестели зеркальные части креста на куполе домашней церкви в избе хозяина. Он отчего-то тут же вспомнил, что похожий крест он видел на часовенке в доме Мокея Вишховатого в Санкт-Петербурге, когда тот однажды провожал его, Томова, в Константинополь для выполнения тайного царского поручения, передав для тамошних купцов важные для установления доверительных связей бумаги. «Ну, да, конечно, это тот самый крест и есть, ведь Мокей в свое время и передал по велению Петра выкупленный у него царем этот дом с часовней, чтобы вознаградить за преданную службу отца Ивана, морехода и купца Прова Савватеича Протасова. Как все-таки тесен мир! И как все в нем оказалось взаимосвязано! – подумал граф. – И то, что этот крест сейчас находится именно здесь, может, вовсе не простая случайность судьбы? Быть может, он тоже имеет сакральную силу?.. Да, Иван многое поведал мне, но, конечно же, не открыл всех своих тайн. И пусть так и будет! Когда мой добрый молодец сочтет это нужным, то откроется и в другом…»

Прозвучал залп пушки. Эхо прокатилось по долине, ударяясь о каждый выступ скал.

– Весело едем, барин! Как царя проводили! – громко воскликнул Митяй. И подбодрил чуть испугавшихся лошадок. – Ух, каурые!.. Чего шарахаетесь, как от ворон? Чего, пушек давно не слыхали?! Аль не достало овса?!..

– Ох, и хорош этот ваш Иван-пушкарь! – сказал Бишумятин с нарочитой веселостью, когда, преодолев новый подъем после спуска, лошади взяли рысью, ощущая спинами опускавшуюся на них жесткую плетку, а то и саму жердинку кучера Митяя. – Построить такой бастион, да на меже разных враждующих родов. И ни те, ни другие его не тревожат! Чудеса!..

– Согласен, – после паузы, в задумчивости кратко ответил граф. Через минуту-другую вдруг спросил капитана: – Хотите узнать, какую просьбу Протасов просил передать через меня сенатору и начальнику Оренбургской экспедиции Кириллову?

– Ну, ежели вас не затруднит, ваше сиятельство. А мои уши для вас всегда открыты, вы знаете!

– Он просит разрешения: в документе, касающемся разведанных им местных руд, одобрить работу горного цеха, но главное, острог, который я обязан отметить на карте как зачаток стратегически важной крепости, вставшей безо всякого плана по обстоятельствам, поименовать лишь разведочной экспедицией и оставить на карте все местные названия, а тем заслужить похвалу местных старшин. Хитер и хваток! Надо б Кириллову его наказать за нарушения правил, ан нет желания не поддержать его в сем щекотливом деле!

– Вот что, господин граф, – сказал на это, почувствовав просьбу в тоне Томова, Бишумятин, – я представлен к вам не только охранять вас по мере сил и следить за каждым вашим шагом. Таковая порука обычна в нашем отечестве, и горные реформы отныне не дадут жить спокойно. Но вижу, что по этой причине никто из нас не сможет соблюсти в точности все инструкции, ибо обязан действовать по обстоятельствам. Так я воспринимаю и деятельность господина Протасова. И позвольте сказать откровенно, что, если с вами случится беда, не я буду тому виновник, так об этом и знайте. А сами поступайте со всем, как велит ваша совесть.

Томов молча протянул капитану руку и с чувством пожал ее.

– Отныне, если вы не против, мы станем друзьями.

– Я только рад! – поклонился, приняв рукопожатие, капитан…

VII

Эхо от залпа небольшой пушки, вернувшись обратно каскадом отдаленных громов, затихло. И Иван Прович почувствовал, как стало тоскливо на сердце. Кончилась его вольная воля. Вновь наступала пора очередной неизведанной жизни. Неприветливыми его задумчивому долгому взору, ощупывающему пространства, показались и горы, и леса, и видневшийся за кромкой леса синий, как в мятом ковше, уголок холодного озера, отражающий кусочек небес. Над головою же в небе, казалось, отдернулись занавески, и оно стало слишком просторным, чтобы служить лишь одному этому краю и равнодушным к заботам его обитателей. С глаз будто спала пелена, и им предстала вокруг пустота с тесным миром заговоров и интриг. И острог показался не укрытым заслоном гор, а подставленной всем просторам океанов мишенью. Вот, вот, как слабый ботик, сейчас он закачается на волнах, приподнимется кверху одним краем, зачерпывая воду другим, и окажется в бездонной пучине…

По небу плыли причудливо завивающиеся облака, напоминая стружку, и, словно бы послушные воле ведомого караваном, медленно плыли по реке бесконечной пустыни, уходя за горизонт. Показавшись в промежутке двух спиралевидных облаков, посылавших гирлянды лучей на землю, диск солнца внезапно ослепил поднявшего к нему лицо человека. Иван Прович зажмурился и ожил.

«Но если быть здесь даже войне, то теперь, после того, что я разведал в горах, это не изменит моих главных планов!» – проскрежетали его мысли, не желая больше повернуть головы туда, где несколько минут назад скрылся обоз с его другом, графом Томовым, направлявшимся в спокойный Санкт-Петербург. Острог отныне будет нанесен на карту как небольшой форпост в окружении крепостей, встающих по программе уже с десяток лет развернутых «экспедиций» – Оренбургской и Сибирской, начавшись с Камчатской…

Он стоял на своем лобном месте, как и вчера, когда ждал приезда графа, одного из уполномоченных ревизоров данных экспедиций. И мысли уже торопили его скорее завершить начатые дела. Постояв недвижным идолом, он, спохватившись, поднял к груди кулак, разжал его и развернул зажатую к него записку, которую Томов сунул во время их расставания.

«Галлюцинации, преследующие меня в последнее время, плод безудержной тревоги за успех еще неисполненных дел. И им я подвергся, глядя в зерцало ваше, где я поправлял парик свой, как глупец, возомнивший, что перед богом я могу быть краше, чем есть. И бог дал мне знак. Это обсудим как-нибудь после. Но он помог обратить внимание на вашего домопомощника, что пудрил мне парик. Его кривая шея вельми напомнила мне знакомую физиономию на корабле Эполетова, где служил мичманом отправленный в Астрахань, уже лейтенантом, известный вам персонаж. И если вы азартный игрок, то ищите возле себя того, кто уже, я уверен, сделал свой первый ход в хитрой партии. – И была приписка, уже с обращением на «ты». – Будь крайне осмотрителен, и прощай, друг мой. Дай бог, свидимся при других благоприятных обстоятельствах».

«Зеркало?!.. Ах, да, мое чудесное зеркало, к которому я приближаюсь лишь в крайних случаях, ибо пред ним погружаюсь в видения, сослужило графу ту же службу «третьего глаза», какую служило и мне… Не раз, стоя перед таким же в своей купеческой лавке в Санкт-Петербурге, а также и зеркальными пластинами, я получал важные откровения, пока не почувствовал, что они погружают в себя мой ум, мои грезы и сокровенные цели. Все эти чудесные предметы были дороги мне, как память об отце Прове Протасове, что привозил эти диковинки из своих дальних странствий. Но я забыл о коварстве старых зеркал, в том числе и этого, оставленного Осидией, поселив графа рядом с ней в соседней спальной общей гостиной, в которой она, сестра моей Толомеи, безраздельно хозяйничала, прожив в ней, почитай, целый год. К счастью, Томов, как видно, остался доволен соседством с нею, а что до зеркала… Будем надеяться, что бормотание серого вещества мозга графа, любящего побрюзжать, хотя бы про себя, – и в этом надо отдать ему должное, – не оставило в зеркале его слишком уж сокровенных тайн! Но, без сомнения, сколько же разных секретов, в том числе самой Осидии, прежде не расстававшейся с ним, должно было выудить это чудо отражения окружающего мира!.. И было бы любопытно понять, сколько всего в нем может скопиться чужих откровений?.. Если бы я нашел ключик к нему, то оно, несомненно, открыло бы мне сокровенные тайны хотя бы того, кто в него гляделся последним. Графа Томова!.. Но постой!.. Они мне ни к чему!.. Важнее, какие тайны хранятся в нем от Осидии? Ведь она побывала невольницей у самого султана Изельбекова, получившего ее от самого Абухаир-хана или кого-то из его братьев.

Но бог с ним, с этим зеркалом!.. – остановил себя Иван Прович. – Тут речь идет и о том шпионе, что не висит на стене в мертвом багете, а ходит рядом на двух ногах и исподтишка действует!.. Об Изборе!.. Каналья!.. Но, погоди!.. Человек, прослуживший у меня с самого Алапаевска, где, нанявшись на службу, исправно служил несколько лет в тяжелом рудодробильном цехе, он, следящий за мною, – шпион? Невероятно! – тихо произнес Иван Прович. – Но ежели это так, – трезво рассудил он, – то нетрудно представить себе, какую роль в отношении моих, Ивана Протасова, дел играют донесения его в Санкт-Петербург! Значит, там, и в первую очередь главе инквизиции графу Широкову, известно об открытии мною золотых жил в Уграйской долине! Тайна золотых гор, наполненных драгоценными жилами и самоцветами, а также пещера, наполненная гнездами самородного золота, то, к чему никто никогда не должен был прикасаться, пока не настанет нужный час, – все это теперь могло быть под угрозой. К счастью, что о пещере не знает никто! И есть надежда, что если Избора о чем другом важном и разузнал, то не доложил о том хозяину в Санкт-Петербург, а надеется разбогатеть, избрав свою хитрую тактику…

Тут Иван Прович вдруг отчетливо вспомнил то состояние странного чувства скрытой опасности, которое испытал во время одного смертельного поединка с беглым каторжником вором у одной из шахтных «дудок», где им лично были найдены первые богатые залежи.

После этого случая возле этого самого зеркала ему чудилось, что в тот день Избора стоял с этим вором в стороне, переговариваясь, как с сообщником. Это можно было объяснить игрой зеркала и обманом сознания. Но теперь многое становилось понятным: и то рвение, с которым Избора старался втесаться в доверие еще в Алапаевске, и то, как старательно он нес свою службу, удостоившись доверия служить при хозяйском доме, всегда быть близко, знать больше других. И не могло быть иначе после того, как они вдвоем, копая ту «дудку», вместе напали на золотоносную жилу, и было важно, чтобы Избора всегда был на виду.

Теперь Иван Прович вспомнил и то, как долго, слишком долго ждал от Изборы помощи, когда разбойник, оказавшись сильным и ловким, раз за разом кидался на него с ножом и даже нанес несколько нестрашных ран. И то, как потом Избора слишком уж поспешно с жестокостью разделался с ним, едва лишь тот повернул голову и, признав своего сообщника, довольно осклабился: теперь их было двое.

Да, да, Избора хитер! Он медлил, не поспешив на помощь, потому, что поставил жизнь своего атамана на кон, дескать, пусть все решает судьба. Не станет его, Ивана Протасова, можно присвоить тайну золотой жилы себе одному, и как распадется их лагерь, потом одному хозяйничать в этих владениях.

– Но, увидев, что я, отбив атаку разбойника, сам нанес ему страшный урон, тотчас подскочил к нему и разделался с ним, своим сообщником, прежде чем тот открыл рот, чтобы ненароком не выдать его! – произнес вслух Иван Прович и пришел в себя окончательно. – Если все это так на самом деле, теперь требуется одно, – еще сказал он себе, – не выказывать своего подозрения перед открытым шпионом! Придет время, и он будет взят с поличным!..

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.