Йохевед Дабакарова
Долгая счастливая жизнь

Пролог

Человек отходил все дороги,

отпел свою песню,

А затем человек был отпет.

Но я жду на пороге, меня покрыла плесень.

Но я жду на пороге

В надежде ещё раз сказать: «Привет».

Дарья Виардо – «Возвращайся домой»

– Я тебе рассказывал про Инанну, которая Иштар? – спросил Валя. Паша сполз ещё ниже по столу.

Электричества не было уже два часа, и восстанавливать его в ближайшее время никто не собирался. Валя стоял на стуле и искал на верхних полках свечи. К темноте они толком не подготовились: теперь Паша держал в вытянутой руке телефон с фонариком, чтобы Валя не свалился, и сокрушался, что они не могут поиграть в «Майнкрафт».

Валя на стуле привстал на цыпочки – всё-таки, он был мелким даже по меркам своих двенадцати лет.

– Ну давай, – сдался Паша.

Валя нашёл свечку. Одна – есть.

– Жила-была Иштар-Инанна, самая крутая богиня Месопотамского пантеона…

Паша что-то заворчал в сгиб локтя. Они не так часто оставались у Вали с ночёвкой – время хотелось использовать как-то эффективнее, чем за поиском воска.

Вторая – есть.

– Иштар это как бы богиня-Жизнь. И у неё была сестра-Смерть, Эрешкигаль… Это значит «Великая подземная госпожа». Круто?

– Ну… круто.

Валя слез со стула, передвинул его немного вбок и влез обратно.

– Иштар решила спуститься в подземное царство, чтобы… ну, вроде как забрать у сестры власть. Так вот, она спускается, проходит через всякие ворота и говорит Эрешкигаль: так-то так-то, дорогая сестра, вот я к тебе в гости… О, спички.

Паша поднял голову, а Валя спрыгнул на пол и чиркнул по коробку, расставив свечи на столе. С тёплым, настоящим светом атмосфера сразу стала другой. Они затихли ненадолго, глядя, как огонь обнимает фитильки. Паша выключил фонарик.

– Ладно… две штуки – это как-то траурно, – сказал Валя и снова полез на стул. – Так вот… Эрешкигаль ей не поверила.

Паша что-то промычал, чтобы показать, что слушает. При свечах он стал собраннее.

– Там дальше довольно кровавая сцена... Если в двух словах, то Эрешкигаль её убила и повесила на крюк, – продолжил Валя.

– М-м-м, семейные узы.

– Я тоже удивился! Но Иштар же Жизнь, помнишь? Пока она была в подземном царстве, на земле всё остановилось. Ничего не росло, женщины не могли родить, вообще полная жесть…

Паша опустил подбородок на скрещенные на столе руки.

– Там ещё был бог мудрости, Энки, – сказал Валя. – Он на это всё посмотрел, сделал из глины человечков и отправил их спасать Иштар.

– И?

– И они её спасли.

– Потрясающе, – Паша закатил глаза. – В чём подвох?

– В том, что ты не можешь выйти из царства мёртвых, не оставив никого вместо себя. «Голова за голову»... Я третью нашёл, лови.

Паша поймал свечу, зажёг её от уже горящей и поставил на подоконник. Кухня постепенно становилась светлее.

– Иштар пошла по миру с кучей демонов за спиной. Она искала кого-то, кто умрёт вместо неё. Приходила к своим друзьям, а они ей говорили: нет, ты чего, мы ещё жить хотим… И она их не трогала. А потом пришла к своему мужу, Думузи…

– Даже так.

– Ага. Она к нему пришла, а у него не траур, а пир. Она умерла, а он веселится. Понимаешь?

– Такое себе.

– Она тоже так подумала. Поэтому и отдала его нафиг демонам, и он остался в царстве мёртвых вместо неё.

Паша выдохнул смешок.

– Прикол. Это конец?

Валя расплылся в улыбке.

– Не-а. Можно сказать, только начало.

Он передал Паше ещё одну свечу, и тот, запалив фитиль, оставил её у себя в руках.

– Иштар его пожалела, и они начали меняться местами: полгода на полгода. Пока она на земле – лето, а когда Думузи возвращается, начинается зима. Это календарный миф.

– У греков тоже что-то такое было.

– Ага. С Персефоной.

Паша вздохнул. Валя обернулся через плечо и увидел, что он греет руки у огонька.

– У меня с тобой иногда ощущение, что я на уроке, только учителю не всё равно на предмет.

– Вау! Вот это комплимент…

У Вали все руки стали чёрными от пыли. Он достал тряпку, смочил её в воде и решил заодно заняться этой проблемой.

– Хочешь, я тебе вообще мозг сломаю? – спросил он.

– Давай. Жги.

– Я читал, что этот миф вообще нельзя вот так воспринимать, – сказал Валя. – Потому что его изначально поняли неправильно.

– Ну давай с начала, – сказал Паша. Улыбка полезла на лицо сама собой, настолько была заразительной.

Валя светился.

– Брак с божеством делает человека не совсем человеком. Есть такая штука, называется Ме. Это энергия, которая во всём есть. Они поженились – и Иштар стала чуть-чуть человеком, а Думузи – чуть-чуть богом, потому что их Месмешались. Понимаешь?

Тряпку он промыл и выжал. Паша притих.

– Думузи пировал не потому что она умерла, а потому что почувствовал, что она вернулась, – сказал Валя. – А она отдала его в подземный мир не чтобы от него избавиться, а потому что знала, что он сможет оттуда выйти. Поэтому шумеры и аккадцы пытались заключить брак с Иштар – не буквально, конечно, это церемония такая… Потому что тогда у них тоже будет шанс. И… ой, смотри!

Он бросил тряпку в раковину, спрыгнул вниз и показал Паше плоскую длинную коробку: бенгальские огни.

– Знаешь, от чего у меня мурашки каждый раз? – спросил он.

– От чего?

Валя достал одну палочку.

– У нас до сих пор есть и лето, и зима, – сказал он. – Тысячи лет прошли… а они ещё меняются.

Подожжённый бенгальский огонь рассыпался в воздухе ворохом искр – карманным костром для карманных шашлыков и картошки в фольге. Искры отражались в окне, стеклянной двери духовки и Пашиных очках.

– Красиво, – тихо сказал Паша.

Мурашки, мурашки, мурашки.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: 1. Голос из прекрасного далёка

Шестнадцатилетний Валя краем глаза наблюдал за тем, как Паша рисует в блокноте. На листе под его карандашом между идеальными линиями перспективы проявлялась внутрянка везущего их в горы автобуса.

– Сколько раз ты уже там был? – спросил Паша.

Валя закусил язык.

Недовольства остальных ребят он не разделял, но понимал: мало кому хочется ехать в музей вместо аквапарка; тем более, Сафин у всех и так уже в печёнках сидит. Школа имени Сафина, сквер имени Сафина, улица и трамвайная остановка тоже имени Сафина. Чтобы было хоть какое-то разнообразие, автовокзал назвали в честь Константина Ильича. Это тот же Сафин, только по имени-отчеству. Если бы Подгорск однажды переименовали в Сафинск, никто бы не удивился. Так ощущается жизнь в городе, в котором за всю историю родился только один известный человек: как будто у всего – даже у тебя – его тень.

Но Валя всё равно им восхищался.

Музей имени Сафина был одним из немногих мест, которые назвали так не ради галочки, а за дело. В нём хранились его открытия: настоящие сокровища настоящей древней цивилизации. От них пахло ветхостью, пустыней, золотом и глиной.

Валя уже давно перестал пытаться избавиться от мурашек. Здесь они с него не слезали.

Национальный парк решил сделать музей своей визитной карточкой, «жемчужиной Урала». В нём было несколько выставочных залов с находками Сафина из экспедиций, прямо от шумеров, и всё это – в облагороженной пещере внутри огромной горы Ираллы.

Всё, мурашки, правда, можете прекращать.

Паша ждал ответа.

– Э-эм… Раз семь где-то? – сказал Валя.

Пятнадцать. На самом деле пятнадцать.

Паша многозначительно посмотрел на него поверх очков в новой оправе. С ними он был похож на студента, как будто сразу стал старше и ещё серьёзнее, чем раньше.

– Понятно.

Валя предположил, что дальше он его уже не слушал. Зато на сидении через проход, услышав их, хохотнул Шура – старшеклассник, ведущий для них киноклуб.

– Супер! Если заблудимся – выведешь нас оттуда, – сказал он и хлопнул Валю по плечу, прежде чем все они выбрались из автобуса, чтобы муравьиной стайкой побрести к музею по лестнице.

За два часа до того, как Валя Куров пропал в пещерах Уральских гор, экскурсия шла по плану.

– …начиная с 1989 года Константин Ильич Сафин посвятил себя активной преподавательской деятельности, и многие учёные, чьим руководителем и наставником он был, стали светилами современной археологической науки…

Сорок человек отличников и активистов их старшей школы изнывали от скуки и всеми способами старались это показать. Кто-то демонстративно храпел, кто-то медленно сползал по стенам, а большинство просто смотрели в никуда пустыми глазами, каждый – внутри своей головы.

– Мы сейчас могли бы в бассейне плавать… – жалобно протянула одна из девочек.

Кто же виноват, что идея с аквапарком умерла, едва родившись. Музей – центр притяжения в их город финансов. Конечно, у школы будет с ним соглашение на экскурсионные программы. Да, даже – и особенно – на выходные. И на майские праздники тоже.

Но экскурсовода и правда могли найти получше. Та, что им досталась, материал выдавала не предложениями, а целыми абзацами и вызывала у всех сонливость. Обидно, у них ведь была ещё эта чудесная женщина, которая про Сафина рассказывала, как про своего друга…

Валя под шумок ускользнул читать этикетки экспонатов и краем глаза заметил, что Паша провожает его взглядом. В ответ на это он обернулся, подмигнул ему и показал язык.

Какое-то время Валя провёл в интерактивном зале, где можно было послушать запись музыки по шумерским нотам и раскопать в песке очаровательную копию клинописной таблички. В коридоре, пока никто на него смотрел, он по собственной традиции приложил ухо к стене.

Поверхность под его ладонью была шершавой и такой древней, что у него покалывало пальцы. Даже называть её стеной было как-то неловко. Пещера была старше, чем Подгорск, Златоуст и Челябинск вместе взятые. Старше электричества, печатного станка, самолётов и песен про Ленина.

В такие моменты он яснее всего чувствовал, настолько всё это больше, чем он сам. Если очень постараться, можно было представить, что в глубине горы бьётся сердце или кто-то дышит, как будто Иралла – это огромная добрая великанша, любезно пустившая их погостить в своей каменной ушной раковине.

Вместо этого он услышал довольный гул и улюлюканье: экскурсия закончилась.

Валя бросил досадливый взгляд вглубь музея, но они пока не уезжали. Им дали полчаса свободного времени. Валя смешался с толпой и довольно быстро догнал Пашу у выхода.

– Ну как?

Паша поморщился.

– Такое.

– Вообще ничего не понравилось? – спросил Валя.

Да, экскурсия была так себе, но сам музей бесподобен, и убедить Валю в обратном не смогло бы ничто на свете. Он был его местом силы.

– Валь, я устал, не выспался, не позавтракал и за этот год сделал про Сафина уже четыре доклада, – сказал Паша. – Меньше всего на свете мне сейчас хочется мотаться здесь ещё полчаса.

Валя ковырнул каменный пол носком сланца.

– Да ладно, тут же не только про Сафина. Ты музыку слушал? Тебе понравится, её даже на гитаре можно потом попробовать подобрать…

Паша так на него посмотрел, что ему захотелось сквозь землю провалиться.

У него иногда случались приступы такого настроения, что к нему было лучше не подходить. В такие моменты он был похож на дождевую тучу – под цвет глаз. Они у него были как асфальт или небо перед грозой – и волосы с таким же отливом. Формально русые, но когда учительница ИЗО на уроке сказала им, что у коричневого нет холодных оттенков, именно из-за Пашиных волос Валя ей не поверил.

– Я пас, – сказал Паша.

Не надо было его и дальше мучать. Он же понимал: Паша не в духе, ну отошёл бы, побродил в одиночестве... Но Валя сказал:

– А я тут одно место заметил… Хотел там немного полазить. Пойдёшь со мной?

– Что за место?

– Да там… что-то вроде щели.

– И ты в неё полезешь? – спросил Паша. – Хочешь, чтобы всё обвалилось?

Валя неопределённо повёл плечом.

– Сюда экскурсии водят уже лет пятнадцать, ничего не обвалится. Я уверен.

Паша нахмурился.

– Если всё проверено на прочность, там точно ничего нет.

– Мне нравится думать, что они оставили что-то самым любопытным, – сказал Валя. – Как часть интерактива. Так ты не пойдёшь?

Паша фыркнул и покачал головой.

– Индиана Джонс, блин, – сказал он. – Когда ты уже вырастешь?

Да, надо было уходить раньше. Валя отвёл глаза и кивнул. Он привык не обижаться и пропускать что-то мимо ушей, но это… это было низко.

– Знаешь, Паш? – сказал он, ощущая в животе и челюсти непривычную, несвойственную себе злость. – Видимо, никогда.

Он сказал, что уверен, что ничего не обвалится?

Он соврал.

Теперь, идя в противоположную от Паши сторону, он ни черта ни в чём не был уверен – даже в том, что пещера с щелью всё ещё считалась музеем. Но ему на это было абсолютно плевать.

Валя нашёл её почти год назад. Какую-то внеурочку тогда отменили – то ли киноклуб, то ли баскетбол, – и, разойдясь с Пашей на перекрёстке, он просто страшно не захотел идти домой. Автобус на подъезде к остановке показался знаком судьбы. Валин папа работал в ночь, и его бы никто не хватился, так что, добравшись до музея, он бродил по нему, пока снаружи не стемнело, а потом решил отойти подальше от людей.

И она была там. Едва заметно светилась в темноте прямо за предостерегающим знаком в виде ладони у входа.

Валя решил, что если бы там было действительно опасно, они бы поставили хотя бы ограждение.

Он быстро осмотрелся и юркнул в пещеру. Никто не обратил на него внимания: просто очередной мальчишка, который даже на свой возраст не выглядит. Просто не хочет слушать экскурсовода, потому что знает материал лучше него. Просто играет.

И только оказавшись внутри, в этом пещерном отростке, который ощущался как отдельная микровселенная, он понял, зачем был знак.

Потому что чуть не свалился в пропасть.

Дыра в полу была огромной, как раскрытая пасть мегалодона. Так ему сначала показалось. На самом деле, в диаметре в ней было метра три – мегалодон вышел бы больше, но всё-таки...

Валя кинул в неё камень и успел досчитать до трёх, прежде чем услышал стук. Глубоко. Если в неё долго смотреть, она в тебя тоже посмотрит.

Поэтому он отвернулся – и тут же про неё забыл.

Щель тоже была пастью, но в отличие от пропасти словно криво усмехалась. Говорила: «Надо же, какая жалость».

И мира больше не существовало. Только эта расщелина, как будто кем-то с корнем вырванная из скалы. И пусть у камней нет корней, пусть никто не смог бы этого сделать, не повредив всю пещеру – Валя об этом даже не думал. Был он и была щель. А кроме них – только вакуум.

Его отвлёк какой-то шум из музея: то ли ребёнок заплакал, то ли кто-то повысил голос, но Валя отвернулся рывком, как будто вынырнул из холодной воды. И сбежал. Почувствовал себя последним трусом, но сбежал.

Потом он ещё сюда приезжал и каждый раз пытался вернуться, но всё шло не так, планы рушились и ничего не получалось. Экскурсоводы следили за каждым шагом, музей закрывался в самый неподходящий момент, очередное детское мероприятие перекрывало проход.

Но теперь он снова был здесь, у него были полчаса свободного времени и решимость.

И не было страховки.

Он очень хотел, чтобы Паша пошёл с ним. Он бы посмеялся над его навязчивыми идеями, начал ворчать, что их сейчас найдут сотрудники, сказал, что это детский сад. Ну и пусть! Зато он был бы рядом. И Валя с ним не трясся бы от страха у входа, как будто он снова маленький, а одноклассники снова дразнятся.

Хотя сейчас он не боялся и так – потому что злиться и бояться одновременно у него получалось плохо. Стараясь избавиться от красной пелены ярости перед глазами, он даже не заметил, что ограждение всё-таки поставили. Просто прошёл мимо – так уверенно, что ни один охранник даже на него не обернулся.

И остановился только на краю пустоты.

От злости слезились глаза. Когда ты уже вырастешь. Надо же. Неужели после всех лет их дружбы он считает его… несерьёзным? Дурацким приятелем главного героя?

Может быть, он прав.

Валя размазал слёзы по щекам. Зачем он раз за разом подходит к нему и начинает говорить, если Паша ясно даёт понять, что ему это не нужно?

От досады он пнул землю, но не рассчитал силу: сланец слетел с ноги прямо в непроглядную черноту. Валя испугался, отпрянул от неожиданности и неудачно опустил босую ногу на камень. Вспышка боли – порезал пятку. Валя зашипел, а камни окрасились кровью.

Надо было разворачиваться и уходить. Второй раз за день у него была такая возможность. Всего несколько шагов, и неизбежность оказалась бы избежной, и вероятность – невероятной, а Валя бы просто пошёл в автобус, помирился с Пашей и вернулся домой готовить макароны.

Вот только два часа подходили к концу, а Валя всё ещё верил в случайности и пока не успел проверить на себе: история не терпит сослагательного наклонения.

Потом он будет часто об этом думать. А пока – только о том, что теперь придётся объяснять, почему он пришёл в музей в неподобающей обуви, и что классная будет ругаться, чтобы больше не уходил без предупреждения, и что будут искать аптечку. Паша будет смеяться.

А потом мысли закончились, потому что Валя её увидел: светящуюся выемку в стене, которую и стеной-то назвать неловко. Интересно, почему она светится? Не изнутри же, там нет ламп. Наверное, в ней отражаются огни музея.

Она ведь ему снилась.

Валя рассеянно вытер окровавленную пятку о голень второй ноги и начал отходить от края. Ранка даже не болела – или он просто этого не замечал. Ему хотелось только приблизиться. Стать частью большего.

Чем ближе он был к щели, тем спокойнее становилось на душе. Как будто ветер шумел в деревьях и гонял по пустыне песок. Каждый шаг уносил с собой тревогу, обиду и злость. Все проблемы оставались далеко позади. Их забирала темнота и шёпот – шёпот на чужом языке.

А Валя шёл к свету.

Он точно знал, что сможет в неё влезть. Может, он поэтому и не вырос высоким – чтобы всё получилось.

Он снова маленький. Папа приносит ему книжку, улыбается и говорит: «Здесь про давным-давно».

Когда меня ещё не было?

Когда тебя ещё не было, да. И меня тоже.

Он снова чувствует этот запах: ветхости, пустыни, золота. Глины.

Лучший запах на земле.

Он снова дома.

Теперь он преграждает путь лучам музейного света, и по всем законам физики щель больше не может их отражать. Но она продолжает светиться. Вале тесно, но хорошо.

В щели ничего нет, только камни – и ещё Валя. Мир вокруг покрывается переливающийся мыльной плёнкой, как пузырь – они с Пашей от нечего делать пускали такие на прошлой неделе. Плёнка пульсирует. Обволакивает камни, углы, Валину порезанную пятку. Идёт пятнами.

И лопается.

В щели только камни – и больше ничего нет.

Даже для самых любопытных.

***

– А где Куров?

Клара Максимовна сверилась со списком, чтобы убедиться, что он точно с ними был. Да, так и есть, вот: Валентин Куров, 10Б. Она осмотрелась:

– Кто видел Курова?

Паша снял наушники.

– Я после экскурсии не видел, – сказал кто-то из одноклассников.

– Потому что мультики в сувенирной лавке смотрел.

– Эй, ты там тоже была!

– Позвоните ему.

– Уже звоню, он не отвечает…

Почему-то стало холоднее, как будто туча закрыла солнце. Это было не так: оно продолжало светить. Но у Паши по позвоночнику пробежала дрожь.

– Мы его видели, – сказал Дамир, капитан баскетбольной команды. – Он… выглядел расстроенным. Куда-то внутрь шёл.

– Мы его найдём! – вскинулся Шура.

Казалось, что никто не заметил, как Паша стиснул лямку рюкзака в кулаке до боли в пальцах.

Только казалось. Потому что на самом деле все только на него и смотрели. Они все были либо одноклассниками, либо приятелями, соседями или знакомыми по баскетболу и киноклубу. По отношению к Вале они могли быть кем угодно, но не были Пашей.

А Паша должен был знать.

Он прочистил горло.

– Валя сказал, что пойдёт искать… какую-то щель…

И всё вокруг расплылось.

Клара Максимовна кричала, чтобы они не разбегались и не трепали ей нервы, наверняка он пошёл в туалет или просто потерял счёт времени, но она не понимала: пока они собирались и ждали кого-то ещё, Валя опоздал уже на пятнадцать минут.

А он никогда не опаздывал.

На ватных ногах Паша пошёл вперёд. Кругом сновали люди, староста Катя просила Клару Максимовну вызвать полицию, Дамир объяснял кому-то взрослому, как Валя выглядит, а Шура спорил с охранниками. Паша слышал, как подошвы кроссовок соприкасаются с каменным полом, а остальные звуки смазались в бессмысленный вязкий гул. Он не знал, куда идти, потому что не видел, куда уходит Валя. Просто шёл, пока не уткнулся взглядом в ограждение, кем-то наспех сдвинутое в сторону.

Вот она – расщелина. Грубый вырез в стене, как будто кто-то ткнул ножом в холодное масло и расковырял дыру до безобразия. И даже от входа в пещеру, даже невооружённым взглядом вопреки темноте было видно: в ней никого нет.

Зато была пропасть. Чёрная дыра в чёрной пещере. И перед ней на корточках сидела группа спасателей с фонариками.

И то, на что они смотрели, Паша увидел ещё до того, как один из них сказал:

– Вызывайте спасателей. Здесь кровь.

***

Валя сказал бы, что открыл глаза, если бы до этого они были закрыты. Он не падал в обморок и не выпадал из реальности. Просто между двумя вдохами вдруг оказалась колоссальная разница.

Один был до. Другой был после.

Сложное ощущение.

Валя не смог нормально вдохнуть и постучал себя по груди. Почему он лежит на земле? Под ногти забилась пыль. Валя напряг мышцы рук, чтобы подняться и сесть на колени, и они отозвались неприятным жжением. Воздух входил в ноздри так тяжело, как будто он дышал киселём. Голова раскалывалась. Перед глазами плясали чёрные точки.

– С добрым утречком!

Валя вздрогнул и дёрнулся, как от внезапного удара током. В нескольких метрах от него сидел человек. С нарастающей паникой Валя понял, что не может толком его рассмотреть: пришлось проморгаться, чтобы размытый силуэт начал возвращать себе чёткость.

– Здравствуйте… почему… утро?

Ну же, ну же. Уже почти. Он как будто смотрел сквозь мутное стекло. Сейчас получится… Наконец-то.

И тут Валя отпрянул и закричал.

– А что такое? – расстроенно спросил человек, только вот человеком он не был.

У него были рога.

Валя отполз как можно дальше и упёрся спиной в камень. Сердце билось так сильно и громко, что он подумал: не умереть бы от инфаркта, ну не в шестнадцать же лет…

Рогатое существо было похоже на смуглого парня лет двадцати пяти – тридцати. Он сидел на огромном валуне, скрестив ноги в позе лотоса, и стучал по колену острыми чёрными ногтями. Какое-то время, пока Валя судорожно пытался отдышаться и успокоить сердцебиение, всё ещё продираясь сквозь воздушный кисель, он только слегка качал головой и щурился. Ему на глаза падали тёмные волосы с вплетёнными в них золотыми бусинами.

Видимо, потом ему надоело. Он вздохнул, потянулся, как большой и рогатый, чёрт возьми, кот, а потом изящно расплёл ноги и двинулся на Валю, словно не до конца касаясь ногами земли.

– Привыкай, мальчик, – сказал он. – Мы с тобой тут надолго.

Валя сглотнул.

– Меня зовут Бирду, – мягко продолжил рогатый парень. – Голова болит?

Валя медленно кивнул, не сводя с этого Бирду глаз.

Бирду. Бирду, Бирду, Бирду…

Он где-то уже это слышал.

– Это пройдёт, – пообещал парень. – И воздух появится. Дай душе привыкнуть. Рогов никогда не видел?

Валя покачал головой.

– Не бойся, мальчик, я не кусаюсь, – и Бирду улыбнулся, обнажив клыки.

Валя издал тихий, задушенный писк. Кричать ещё раз показалось как минимум глупым: никто не успеет прийти на помощь, если Бирду решит его сожрать.

– Обижаешь, – сказал Бирду. – Ну, такой уж я получился. Можно и повежливее.

– Простите, – выдавил Валя.

– Прощаю.

Бирду снова сел. Ноги сложились, как сушилка для одежды, как будто у него даже костей не было. Валя бы так не смог.

Сердце потихоньку успокаивалось.

Бирду молчал – давал ему время на адаптацию. Валя всё ещё не до конца поверил глазам и теперь впивался ими в каждую деталь, которую подсвечивало зрение.

Рога вогнуты внутрь и заострены кверху, как у быка. Они тёмные, но покрыты золотыми символами и блестят в чёрт знает откуда взявшемся тёплом свете, как от свечи. В музее так освещали экспонаты.

У него ямочки на обеих щеках. У Вали тоже есть – одна, на левой.

А ещё он странно одет: на поясе что-то вроде чешуйчатой юбки ниже колена из маленьких плоских пластин, а выше – только кожаные шнурки на шее и татуировки – чёрные пятна с неровными краями. Валя долго пытался сфокусировать на них взгляд пока не понял: они шевелятся. Он поёжился. Да, мурашки, вот теперь самое время.

Бирду склонил голову вбок.

– Ты же не фанатик, правда? Неужели действительно чувствуешь?

Валя ответил ему беспомощным, ничего не понимающим взглядом, но Бирду не настаивал. Он слегка выпрямил спину и откинулся назад, заставив татуировки покачнуться вслед за собой, как вода в стакане.

– Уже легче?

Валя кивнул. Кисель разжижался. Пульс почти нормализовался, остановившись на тревожной, а не панической скорости, и постепенно отступило пугающее ощущение – как будто кто-то держит у его горла нож.

Бирду удовлетворённо кивнул.

– Это хорошо. С этим можно работать. Как тебя зовут?

Валя открыл рот, чтобы ответить, но Бирду вдруг взмахнул рукой:

– Нет, подожди! – он сощурился и с играющей на губах полуулыбкой посмотрел в точку у Вали между глаз. – Валентин Куров. Какая чудесная фамилия, ты даже не представляешь.

Валя внутренне сжался. Паники больше не было, но ему стало по-настоящему жутко.

– Вы читаете мысли? – жалобно спросил он.

– Только некоторые. Давно не практиковался, – скорбно произнёс Бирду. – Уже лет восемьсот.

Валя подтянул к себе колени. Сжался в комок.

– Восемьсот лет, – эхом повторил он.

– Ага, – Бирду снова сощурился.

У него были глаза странного, ненастоящего цвета. Жёлтые, как одуванчиковый мёд. Как золото, если на него настолько долго светить фонариком, что потом на внутренней стороне век останется белое пятно. Как горячий пустынный воздух.

По всему Валиному существу из середины живота прошла волна дрожи.

Он никогда не был в пустыне.

– Мне ужасно интересно, что с тобой не так, – сказал Бирду. – Люди обычно не чувствуют врата.

– Какие врата? – хрипло спросил Валя.

– Ты знаешь, кто ты? – не ответил ему Бирду.

Он… Валя. Мальчик. Школьник. Почти отличник, если исправить четвёрку по физике. Сын. Друг.

– Ты жертва, золотце, – сказал Бирду. – Так мы вас раньше называли. Вас ко мне отсылали жрецы чуть ли не табунами, и вы шли. Довольные… счастливые.

Воздух застрял у Вали в горле – он не смог проглотить этот комок. Жертва – это плохо. Особенно устами человека с рогами.

– Где мы? – спросил он.

– В раздевалке, – сказал Бирду. – Но проход ты уже оплатил, так что можно двигаться дальше.

Бирду перевёл взгляд на Валину ногу, и он только теперь вспомнил, что уронил в бездну сланец. Пятка больше не болела и не кровоточила.

– Куда?

Бирду посмотрел на него из-под полуопущенных ресниц.

– Ты во всём разберёшься, если успеешь, – сказал он. – Добро пожаловать в царство мёртвых.

2. Потерян и не найден

– Нет, – сказал Валя.

– Да.

– Это неправда.

– Ты правда хочешь со мной спорить? – Бирду вскинул брови. – Я-то никуда не тороплюсь, просто это… скучно.

Валя набрал воздуха в грудь до предела лёгких. Мёртвые не дышат. У мёртвых не болит голова.

Мёртвые должны сначала умереть.

– Проход через врата для обычного человека – не особо примечательное событие, – сказал Бирду. – Но ты – не обычный человек. Ты наш. Понять бы, чьи у тебя гены, конечно… Но этим я займусь, не забивай голову.

Валя напряг ноги – слушаются. Мышцы болят, как после марафона. Он медленно поднялся и отряхнул шорты от сухой грязи.

– Интересно, – протянул Бирду. – Ты куда?

Валя проверил руки – пальцы грязные, но целые.

– Мне нужно домой, – ровным голосом сказал он. – Меня ждут. Скоро… автобус уедет.

Пальцы сгибаются и разгибаются. И дрожат. И не только пальцы.

Обратный отсчёт до истерики.

– Где моё тело? – спросил он. – Я же не могу умереть… не умерев?

Валя огляделся. До этого он был слишком сосредоточен на Бирду и его бычьих рогах, чтобы обращать внимание на особенности интерьера, но теперь что-то тревожное забилось в голове осознанием: он всё это уже видел.

Огромные валуны. Песчаная пыль под ногтями. Даже тот камень, на котором недавно сидел Бирду.

– Формально, нет тела – нет дела, слышал такое? – Бирду улыбнулся, но оскал померк, когда он понял, что шутка осталась неоцененной. – Ты везунчик, золотце. Ты сюда пришёл во плоти. Люди перед смертью почти всегда… умирают, знаешь ли. А умирать обычно больно.

– То есть, я ещё в себе, да?

Валя сосредоточился на дыхании. На пальцах ног. На коже головы. На дискомфорте от грязи, подсыхающей крови и касания неровного пола голой ступнёй.

Это его тело. Он в нём жил и продолжает жить, кто бы там что ни говорил. Даже если у этого кого-то – рога и клыки.

Бирду вздохнул.

– Ненадолго.

– Меня будут искать, – сказал Валя, и голос надломился на последнем слове.

– Это ты мне так угрожаешь? – выгнул бровь Бирду.

Он оттолкнулся от пола рукой и без труда встал на ноги даже из своей специфической позы. Стоя к Вале вплотную, он возвышался над ним ровно настолько, чтобы тот почувствовал себя неуютно.

– Я… нет.

– Так-то. А то я уже начал уставать, мальчик.

Бирду легко, без малейшего видимого усилия вдруг очутился у своего валуна и достал из-за него посох – длинную бурую палку, угольно чернеющую к нижнему краю. Он любовно погладил её по деревянному боку, и Вале стало страшно его перебивать.

Но разве у него был выбор?

– Верните меня назад, – попросил он. – Пожалуйста.

Бирду щёлкнул по посоху когтем.

– Зайчик мой, это против правил. Да и зачем? Ты подумай, как это здорово: больше не надо ни о чём волноваться. Никаких экзаменов, туманного будущего и несчастной любви. Воспринимай это как курорт. Вечный и бесплатный.

– Мне не нужен курорт, мне нужно назад…

– Ох, какой же ты упрямый. Прям как моя бывшая жена, не советую с ней знакомиться…

И Валя вдруг понял, где видел всё это раньше: в щели. Такие же камни, такая же грязь. Только все они раньше были настолько маленькими, что умещались у него в ладонях.

В носу защипало. Он смог бы поверить, что Бирду ему просто померещился, но эти камни он видел и трогал.

А как же автобус?

Бирду нахмурился и подошёл ближе.

– Эй, слушай сюда, – он щёлкнул пальцами у его лица, привлекая внимание, как будто хоть на малую толику в этом нуждался. – Ты не виноват. Это бы всё равно случилось. А теперь расслабься и наслаждайся смертью.

***

Первые несколько часов были сущим адом. Дальше легче не стало.

После вызова спасателей школьников в срочном порядке попытались сгрузить в автобус и вернуть в город, но некоторые наотрез отказались уходить. Катя в стороне от остальных долго и мучительно разговаривала с родителями по телефону. Шура с Дамиром требовали, чтобы их пустили в поисковую группу: обоим уже исполнилось восемнадцать, а Шура ещё и умел зачитывать на память свои гражданские права, что делало их обоих кошмаром полиции и МЧС.

В редкие моменты, когда ему удавалось поймать какую угодно из своих мыслей за хвост, Паша удивлялся их активности, а потом тут же об этом забывал. Он, кажется, забывал даже моргать.

– Я доброволец, – пристал он к одному из сотрудников службы спасения, усатому дядьке с уставшим взглядом, пахнущему сигаретами на весь музей. – Я готов помогать.

Спасатель оглядел его с головы до пят и печально покачал головой.

– Восемнадцать-то есть?

– Да, – соврал Паша.

– Врёшь, – констатировал дядька.

Паша даже удивился: он был достаточно высоким, чтобы обычно ему верили, но нет так нет – он продолжил упрямо смотреть ему в глаза.

– Пустите. Я могу помочь.

Мягкий дядькин взгляд ожесточился: он начал уставать от бессмысленных разговоров.

– Мы не можем пустить тебя в пещеру, в которой буквально сегодня пропал твой ровесник. Одна твоя царапина – и нам бумажки заполнять до второго пришествия, – сказал он. – Езжай домой.

Но Паша не унимался.

– А что для этого нужно? Разрешение от родителей? Я принесу! Или какая-нибудь справка от психиатра?

– В таком состоянии тебе никакой психиатр справку не выпишет, – сказал спасатель. – Всё. Иди.

Паша не ушёл.

Телефон разрывался от звонков, а он не мог заставить себя снять трубку. Здравый смысл вернулся на десятом пропущенном.

– Мам, – сказал он в динамик.

Послышался шумный выдох.

– МЧС через весь город к вам ехали. Что случилось?

Паша молчал. Спасатель на фоне распекал экскурсовода за халатность.

– Что случилось? – ещё твёрже спросила мама.

– Валя пропал, – сказал Паша, и плотину прорвало.

Следующее, что он запомнил: фары маминой машины на повороте серпантина. Он выпал из жизни на сорок минут, но за это время почти ничего не изменилось: Шуру с Дамиром взяли в команду, Катю забрали родители, а Валю так и не нашли.

– Всё, – сказала мама, – поехали отсюда.

Нет, я остаюсь. Уезжай без меня. Мам, пожалуйста, уезжай.

Это я виноват.

В конце концов Паша сдался.

Прошло шесть часов, а он так ни на шаг и не отошёл от телефона: мама взяла с одного из спасателей обещание, что он позвонит им, как только Валя найдётся.

И он всё время читал.

Журналисты слетелись со всего региона, как мухи на мёд, – до полноты картины не хватало только его бабушки. Заголовки мелькали на каждом сайте: «Пропал ребёнок!», «Халатность учителя или невинная ошибка?», «Трагедия в Подгорске!». Как только Паша видел слово «горе», он закрывал вкладку и приступал к следующей.

Статьями он не ограничивался – просто не мог. В ту же минуту, когда к нему в мозг прекращал поступать поток информации, он начинал сходить с ума.

Статистика. Данные по странам. Удивительные случаи спасения из обрушившихся шахт. Жёлтая пресса. Сплетни. Страшилки. Биологические факты.

Окей, Гугл, как выжить в пещерах. Сколько человек живёт без воды? Пещерные озёра Челябинской области. Пещеры Ираллы. Пещерный комплекс Кигальнуги – карта.

Из тонны бессодержательного информационного мусора, которым его щедро снабдил Интернет, он выяснил следующее: во-первых, кроме статей о Сафине, найти хоть что-то про Ираллу и её пещеры практически невозможно.

Во-вторых – быстрее всего от голода умирают именно подростки.

До двух ночи он пытался вспомнить, ел ли Валя что-то в автобусе и была ли у него с собой вода: вроде нет, но вдруг Паша отвернулся, не заметил, пропустил..?

Или опять сказал что-то обидное и надел наушники.

Вот такой из него херовый друг.

В два часа он задремал, уронил телефон на стол и резко от этого проснулся. Чтобы снова не заснуть, открыл сайт музея и нашёл в списке контактов номер администратора.

– Алло? – ответил хриплый женский голос, когда Паша уже подумал, что номер не обслуживается.

Он не сразу сообразил, что хочет сказать.

– Здравствуйте… Скажите, в пещерах Кигальнуги есть хоть какая-то вода?

Администратор несколько секунд просто дышала в динамик, а потом сказала:

– Я не буду с вами разговаривать без адвоката. Не звоните сюда больше.

Паша хотел было сказать, что это важно, и начать убеждать её кучей вычитанных онлайн доводов, но она уже бросила трубку. А он только после этого обратил внимание на время.

Заснул на диване. Толком не поспал. Сны приходили обрывками и скатывались в кромешный сюр, как температурные галлюцинации.

Во сне Валя плевал ему в лицо и уходил, уходил, уходил.

***

Валя никак не мог вспомнить, чем закончился разговор. Бирду стоял буквально в шаге от него, но в один момент он ощутил прикосновение сухой древесины к центру своего лба, а потом мир вокруг…

Прекратился.

Он обнаружил себя в лесу.

Повсюду виднелись камни и деревья. Несколько сухих кустов торчали из земли клочками волос. Валя весь был в песке.

Он встал и отряхнулся. На пещеры не похоже и на склон Ираллы тоже, но выглядел лес смутно знакомым – и одинаковым со всех сторон.

Валя тряхнул головой, и из волос посыпались песчинки.

С ним только что говорило рогатое демоническое существо с голографическими татуировками и золотыми… золотым… Валя даже не знал, что это было.

А ведь он иногда даже с консультантами в магазинах боялся общаться.

Вырвался истеричный смешок. Он очень старался не паниковать, но получалось плохо. Живя в городе, со всех сторон окружённом тайгой, Валя больше всего на свете боялся заблудиться.

Он представил, как автобус уезжает без него. Лучше от этого не стало. Паша поднимет тревогу? Если ещё какие-то люди пролезут в щель, они тоже сюда попадут?

Он надеялся, что нет. Ему тут не нравилось.

Тут пахло смертью.

Валя вздрогнул, но образ не рассеялся. Вот он какой – этот запах. Смесь пыли, древесной трухи и перегноя. Валя запрокинул голову вверх: сосны терялись высоко в сером небе.

Знакомые сосны. И сухие иглы на земле тоже. И волосатые клочки кустов.

Он и правда уже их видел.

***

Первое, что он увидел, когда проснулся – соболезнования. Легион сообщений во всех социальных сетях, в которых до него можно было дотянуться. Плачущие эмодзи, пожелания держаться.

Паша испугался. Ещё толком не разлепив глаз и промахиваясь мимо клавиш, он бросился гуглить новости, но всё было по-прежнему: «Служба спасения не может найти ребёнка в горных катакомбах…»

Он выдохнул и уронил телефон на грудь. За мгновение пока сайт загружался, он успел представить миллион возможных вариантов – один хуже другого. «Тело извлечено…», «…травмы, несовместимые с жизнью…», «причиной смерти предположительно стали…»

Валю не нашли. И пока что он, скорее всего, жив.

Если не упал на резком спуске и не сломал себе шею. И если его не добили стресс и переохлаждение. И если у него нет никаких травм, получение которых могло бы вызвать болевой шок…

Паша ударил себя по щеке и протёр глаза. Хватит думать. Хватит. Это не поможет. Ему под веки как будто насыпали пыли от карандашного грифеля. Он вздохнул и пошарил рядом с собой в поисках очков.

Почему ему вообще соболезнуют?

У Паши замёрзли ноги. У себя в комнате он попытался нашарить ногами тапочки и рассердился на себя за то, что не может даже с таким простым делом справиться, не отрываясь от телефона, как вдруг споткнулся взглядом об учебник географии. На прошлом уроке Валя с ним поделился, а он случайно унёс его с собой. Обещал вернуть после праздников.

Паша медленно втянул воздух через нос. Раз, два, три, четыре, пять. Выдох.

Нет.

Его ещё рано хоронить.

От его остановки до музея раз в полчаса ходила маршрутка – старая и полуразваливающаяся в каждом экземпляре. Ехать нужно было долго и через лес.

– Давно такого мая холодного не было, – жаловалась сидящая рядом с ним бабушка в пушистом платке. Её соседка по сиденью участливо кивала. Они могли быть как закадычными подругами, так и незнакомками. Маршрутки сближают.

Она, впрочем, была права: Паша наскоро натянул толстовку, но всё равно замёрз; за сводками новостей он как-то забыл проверить прогноз погоды. Деревья по ту сторону запотевшего окна смешались в сплошную зелёную кашу.

Остановки сменяли одна другую, а маршрутка всё ещё была полной: кто-то даже стоял, а это на местных дорогах тот ещё подвиг. Паша не понимал, куда все они едут. В этой части города уже почти заканчивалась цивилизация, если не считать самого музея и пары заправок. Никаких дачных секторов, автовокзалов и пересадок до Златоуста и Магнитки. Только дорога и глушь.

Понятнее стало, когда маршрутка остановилась.

– Конечная! – заорал водитель, и двадцать человек вышли у входа в музей.

Паша спрыгнул на землю. Его укачало на бесконечных поворотах и теперь немного мутило, но в целом жить было можно. Он осмотрелся.

Ни разу в жизни он не видел такой толпы не в центре города.

– Посмотри, посмотри, видно что-нибудь? – подёргала бабушка свою, видимо, всё-таки подругу за рукав.

– Да спокойно, Лиля, спокойно…

Паша скрипнул зубами. Это зеваки – что вы, такая драма… Как же так… А вдруг его вот прямо сейчас и вынесут?...

Нет, так нельзя. Нехорошо злиться на пожилых. Им просто нечем больше заняться. Это ничего. Дыши.

Дыши.

И на друзей злиться тоже нехорошо. Особенно без причины, потому что ты уверен, что они тебя опять простят. За улыбку. За «Да ладно, я же не серьёзно».

Дыши.

Успокойся.

Паша зажмурился.

Никаких больше бабушек, ему нужно наверх: туда, где за ограждение пытаются прорваться журналисты.

Он обогнул основную часть глазеющих, охающих и ахающих и начал подъём по длинной лестнице, конец которой терялся где-то вдали от людского и бренного. На этом этапе зеваки постепенно отсеивались – мало кому хотелось мучаться на ступеньках. Вчера многих школьников пришлось затаскивать туда чуть ли не силком, и наверх они добрались вспотевшими и раздражёнными.

И Паша не исключение.

Теперь подъём показался пустяковым. Он ориентировался на перекрикивающих друг друга людей с микрофонами и с нарастающей болью в ногах и лёгких всё больше понимал: он мимо них не прорвётся.

– Скажите, как вышло, что подросток умудрился попасть на запрещённую ко входу территорию? Разве это когда-то не было приоритетной задачей музея: обеспечить посетителям безопасный доступ в пещеры?

– Сейчас мы не можем ответить на этот вопрос. Расследование причин всё ещё продолжается.

Под жестокой канонадой вопросов стояла, пытаясь выдворить репортёров вон, измученная женщина средних лет. У неё на бейдже значилось «Администратор», и Паша ощутил острый стыд за то, что разбудил её вчера посреди ночи.

– Пожалуйста… – начала она и осеклась. – Не мешайте следствию.

Паша, меньше чем за сутки начавший понимать механизмы, которыми живёт и дышит этот подвид журналистики, поджал губы. Она была права: стоит только сказать «Уходите», как из каждого утюга польются совсем другие заголовки. «Администратор музея-убийцы прогнала репортёров: что скрывает эта контора?»

Паша попытался пробраться мимо оператора с огромной камерой и случайно споткнулся о провода.

Центр тяжести с оглушающим свистом ухнул вниз. Ещё секунда – и он полетел бы с лестницы, собрав все пройденные ступени лицом и костями.

Правосудие не позволило.

– Ты что творишь?!

Его, перепуганного до полусмерти, схватил за шкирку громадный мужчина. Равновесие вернулось в норму: падение в пропасть отменяется в пользу воспитательного выговора.

– Ты хоть знаешь, сколько это стоит?! – орал мужчина, тряся пальцем в сторону оператора с камерой. – Если бы ты мне хоть один проводок повредил, хренов маленький…

И их обоих окутал яркий, насыщенный запах вишни, дерева и Пашиных детских выходных в Екатеринбурге.

– Хватит, Илья. Дальше я справлюсь.

Мужчина поперхнулся ругательством, выпучил глаза и отпустил Пашину толстовку.

– Простите! Он просто на технику…

– Т-ш-ш-ш.

Паше на плечо легла ладонь с длинными тёмно-красными ногтями, и он моментально расслабился. Всё. Теперь всё будет в порядке.

– Это просто техника. Оставь мальчика в покое.

– Хорошо, Евлампия Аркадьевна, – мужчина вскинул ладони в воздух и отступил назад, подальше от протянувшихся к нему завитков дыма.

– Пойдём отсюда, Павел.

Слова приторной сладостью осели у него на ухе. Паша ухмыльнулся вслед ретировавшемуся мужчине, отряхнул толстовку и наконец-то развернулся к ней лицом.

– Спасибо, бабуль.

Бабушка Паши была вторым по известности человеком Подгорска после вездесущего Сафина – и, технически, не была Пашиной бабушкой. В сказках мачехи обычно сварливые и жестокие, но его матери на эту роль досталась перспективная журналистка, производящей фурор во всех кругах, где только успевала появиться.

Паша шёл за ней сквозь толпу и невольно пытался выпрямить спину. Люди расходились перед ними, как Красное море перед Моисеем.

Валя бы оценил аналогию.

– Это не лучшее время, чтобы заглянуть на экскурсию. Надеюсь, ты это и так понял, иначе у меня плохие новости о твоём умении критически мыслить.

Паша предпочёл не отвечать.

– Ты давно здесь? – спросил он вместо этого.

– Нет, – сказала Евлампия Аркадьевна. – В этом плюс делегирования задач, Павел. Тебе не нужно вставать в пять утра, чтобы быть в курсе происходящего.

Если частью делегирования были Илья с оператором, Паша начинал понимать, почему он так ответственно относился к проводам.

– Мне нужно за ограждение.

Евлампия Аркадьевна обернулась на него через плечо. Гранатовая помада в тон плаща придавала ей вид героини винтажного фильма. Она никак не ответила, но постепенно Паша заметил, что они сменили курс. Вскоре толпа закончилась – зато остались охранники. Евлампия Аркадьевна смерила их безразличным взглядом, повернулась к Паше и глубоко затянулась тонкой сигаретой. Паша дождался, пока она выпустит дым, окутав всё вокруг плотным приторным облаком.

– Это же твой друг пропал, – сказала она. – Вениамин.

– Валя.

– Валентин, конечно.

Паша кивнул. Она снова затянулась.

– Жаль это слышать. Хороший, воспитанный мальчик. Люба!

На её голос обернулась женская фигура у самого входа в музей – та самая администратор, которая так отчаянно отбивалась от журналистов, а теперь попыталась ускользнуть подальше от их внимания.

Выходит, не получилось. Она тут же – быстрым шагом, почти трусцой – направилась к ним.

– Лампа, Господи, наконец-то ты приехала, – жалобно и совсем не тем железным голосом, каким отвечала на вопросы, сказала женщина, обнимая Евлампию Аркадьевну за плечи.

– Рада тебя видеть. Повод неблагоприятный, но ты хотя бы жива и здорова.

Женщина коротко печально рассмеялась. В уголках глаз у неё проступили гусиные лапки, и вся она на секунду стала как будто моложе.

– И вот-вот лишусь работы, – сказала она и наконец-то заметила Пашу.

– Это мой внук, – представила его Евлампия Аркадьевна.

Женщина перевела взгляд с него на бабушку и обратно.

– Господи, – сказала она, и воцарилась ужасная, тягучая пауза.

Сложно было не запомнить школьника, который весь день скандалил с МЧС.

– Прости, что не уследили за твоим другом, – сказала женщина.

Паша не знал, что на такое отвечать.

Женщина представилась Любовью Андреевной, попросила охрану отодвинуть ограждение и под разочарованный гул репортёров провела их в музей. Паша отстранённо подумал, что его фотография скоро окажется во всех новостных пабликах города, но решил разобраться с этим позже – или не разбираться вообще.

Вместо того, чтобы повести их вглубь выставочных залов, Любовь Андреевна свернула в дверь с табличкой «Только для сотрудников» и, пропустив их вперёд, с мягким щелчком закрыла её за собой.

Кабинет был так завален папками с документами, словно кто-то только что перебирал их в спешке и панике. Любовь Андреевна нажала кнопку на чайнике, убрала папки с двух стульев и, собирая волосы в хвост, посмотрела на них усталыми глазами.

– Присаживайтесь. Чай, кофе?

– Мы здесь не за… – начал было Паша, но бабушка его перебила.

– Нам два чая: зелёных, неразбавленных и без сахара, но с вишней в коньяке, – сказала она.

Любовь Андреевна медленно опустила руки.

– Лампа, прости, но у меня нет…

И Евлампия Аркадьевна достала из кармана плаща коробку конфет.

– Есть, – сказала она. – И поговори с нами, Люба. По старой дружбе.

Если идти прямо по пещерам Кигальнуги, маршрут продлится всего четыре километра. Это сорок минут пути – час с учётом незначительных травм.

Но это – только если прямо.

Каждая пещера открывает доступ к ещё нескольким, от двух до четырёх. Первая экспедиция, отправившаяся туда ещё под руководством Сафина, заблудилась и двое суток бродила по ним в темноте, по десятку раз отмечая пройденные повороты и развилки, пока совершенно случайно не вышла к началу маршрута.

Если бы про это им рассказывали на экскурсии, они бы слушали гораздо активнее.

В какой-то момент Любовь Андреевна замялась и посмотрела на Пашину бабушку.

– Мне точно продолжать? – спросила она, глазами указав на Пашу.

– Детям врать нельзя, – с видом тибетского нравоучителя сказала бабушка и затушила вторую подряд сигарету.

Даже если правда им не понравится.

В общей сложности длина Кигальнуги оценивается более чем в шестьдесят километров. В общей – потому что точно измерить комплекс до сих пор не удалось никому. Поэтому карт нет в свободном доступе: в достоверном виде их просто не существует.

Паша конспектировал всё, что она говорила, и чувствовал, что только что съеденная конфета вот-вот попросится наружу, как будто кислота в его желудке вдруг стала радиоактивной. Он старался не думать ни о чём, только записывать, только отмечать важное, только подсвечивать надежду.

А выходило, что её почти нет.

Хорошая новость: там есть вода. Близость второй и третьей Шумги, Большого Киалима и других горных рек подразумевает наличие родников и грунтовых вод. Минимум в двух пещерах видели подземные озёра.

В двух. Из девяноста.

И это – плохая новость.

Если смотреть на схему Кигульнаги сверху, она будет выглядеть, как семейное древо, в котором почти каждая пара родителей – многодетные. Ходы в катакомбах различаются по ширине и дальности от поверхности, а некоторые вливаются в комплексы других гор, образуя одну из самых длинных в России пещерных цепей.

Это ловушка природы.

Паша прекратил записывать.

– И после этого вы перекрыли вход туда вытяжной лентой? – спросил он.

Он приехал сюда не злиться. Он здесь не для этого, – а чтобы получить информацию, которую больше негде найти. Успокойся. Успокойся.

– Мы собирались сделать там ещё один выставочный зал… – ответила Любовь Андреевна, и по ней было прекрасно видно: она знала, как глупо это звучит.

– Вы поставили дверь в комнате, в которой пьёте чай, но не у входа в грёбаный лабиринт?

– Павел, – сказала бабушка.

Паша её проигнорировал.

– К вам на экскурсии ходят детские сады. На его месте мог быть пятилетний ребёнок, вы это понимаете?

А оказался шестнадцатилетний. Которому кое-кто сказал вырасти.

Он всеми силами пытался взять себя в руки и смотреть на это со стороны, мыслить здраво, но после всего этого… Она ещё говорит ему: «Прости, что не уследили».

За твоим другом.

Во всём.

Этом.

Шуме.

***

Когда Валя был маленьким, папа однажды взял его с собой на работу.

– Только сиди в комнате и никуда не выходи, – говорил он, ведя по межгороду свою потрёпанную Ладу «Гранта» цвета химозного какао за шестьдесят рублей из автомата. – Там вокруг лес и волки. Волки кусаются.

Шестилетний Валя не отлипал от окна, восторженно разглядывая проносящиеся мимо деревья, остановки маршруток и идущие на обгон машины. Он никогда раньше не выезжал из Подгорска.

– Как в сказках?

– Да, только в сказках они выдуманные, а тут настоящие, – папа бросил на него взгляд через зеркало заднего вида. – Валька, сядь, пока меня гаишники не штрафанули.

Валя сел. Детское кресло было ему великовато, но он не жаловался. Он ехал путешествовать.

– В сказках волки злые.

– Ага, тут тоже, – папа постучал пальцами по рулю. – А ещё дяди злые. И тёти. Если будут стучать в дверь, никому не открывай.

– И тебе не отклывать?

– Валька, не тупи. Как дома, та же схема. Если рвутся, ори «пожар».

– Пожа-а-а-л… – послушно протянул Валя и вдруг снова вскочил.

– Валька, б… блин, сядь, а!

– Папа-папа-папа! – заголосил Валя, тыча пальцем в стекло.

Папа перевёл взгляд в нужную сторону.

– Хм, – выдал он через какое-то время.

А потом взглянул на часы, замедлил ход и припарковался на обочине.

– Хочешь посмотреть?

С восторженным визгом Валя вылетел из машины и остановился у самой кромки леса. Трепет переполнял всю его маленькую детскую фигурку.

Лес был ненастоящий. Настоящий был до этого: зелёный, яркий и красивый. Там везде стояли знаки, что можно увидеть оленя, и плакаты, чтобы люди тушили костры. А с этим что-то было не так.

Папа заглушил двигатель и вышел из машины. Валя поднял голову и увидел папино лицо – высоко-высоко, среди верхушек деревьев. Вот такой тогда был папа: крутой и гигантский, как великан.

Валя тоже таким будет, когда вырастет.

– Это мёртвый лес, – сказал папа. – Его съели термиты.

– Мёлтвый лес… – повторил Валя. Деревья смотрели на него пустыми глазницами-дуплами. Они были тонкие и ломкие, и некоторые, упав, ложились на остальных и подняться обратно уже не могли. – А кто такие телмиты?

– Это такие жуки, – объяснил папа. – Они едят древесину.

Потом они сядут в машину и поедут дальше. Папа скажет, что они едут на турбазу («А кто такая Тулбаза?») и вечером будет играть музыку, чтобы дяди и тёти танцевали. А Валя будет лежать на кровати в номере, зачарованно трогать красивое одеяло в цветочек и слушать папины «туц-туц-туц» и «я не вижу ваших рук!», глухо слышные из окна.

И думать о лесе.

Потому что они уедут, и Валя вырастет, и папа вернёт его в Подгорск. А лес будет всегда. Мёртвый лес, который съели термиты.

Вот где он это видел. Вот где он был теперь.

Дерево прямо перед ним сломалось вдвое, как полая тростинка, и запуталось в стволах соседей. И правда сосны. В мыслях всплыл голос географички: «В горно-лесной части Челябинской области преобладают хвойные леса…»

Воздух был сухим и пыльным. Земля под его ногами – тоже. Валя неловко перебрал пальцами босой ноги и почувствовал неприятные уколы пожелтевших опавших игл. Они искололи его ступню в десятках мест, но Валя с ужасом осознал, что не ощущает боли.

Он один непонятно где, понятия не имеет, что делать дальше, на нём только один сланец, а рогатый парень сказал, что он умер.

– Ау-у-у! – крикнул Валя.

Где-то вдалеке на это надсадно отозвалась птица, а потом снова воцарились тишина и безветрие.

«Расслабься и наслаждайся смертью», вспомнил Валя, и по его загривку побежали мурашки.

В лесу начинало темнеть.

3. Лес без ветра

Паша не вышел из комнаты, а вывалился: ему казалось, ещё секунда – и он кого-то ударит. С учётом того, что выбор и так был невелик, этим кем-то могла оказаться Любовь Андреевна.

А в музее было ещё холоднее, чем на улице.

Он прислонился к стене. Дыши. Успокойся. Она была такой ледяной, что он чувствовал это даже через толстовку. Холод оседал в скелете, смешиваясь с костным мозгом. Если двинется, расколет его на льдинки.

Дверь открылась и закрылась, – он даже не обернулся. Бабушка остановилась рядом с ним и отпила чай из картонного стаканчика. В её руках он выглядел неуместно. Ей бы больше подошёл императорский фарфор.

Она его не торопила, а Паша пытался справиться с ощущением, что у него на груди сидит и не даёт ему дышать тяжёлый таёжный зверь.

Бабушка снова глотнула чай.

– Не хочу читать тебе мораль, – сказала она, – но мне только что звонила твоя мать.

Паша что-то неразборчиво промычал.

– Ты ведь знаешь: если она мне звонит, это крайняя мера. Почему ты не сказал ей, что едешь в музей?

– Потому что это было очевидно, – наконец-то выдохнул Паша. – Я бы в любом случае поехал.

Бабушка вздохнула, отдала стакан ему в руки и достала из кармана сигареты.

– И откуда в тебе мои гены? – спросила она, щёлкнула дорогой зажигалкой и прикурила сигарету прямо под знаком «не курить».

Паша усмехнулся. Зверь размял лапы, зевнул и спрыгнул с его груди, оставив только воображаемый запах палёной шерсти.

– Тебе нужно ещё что-то спрашивать?

Паша помотал головой. У него был список вопросов, который он прокручивал в мыслях по дороге: крутость спусков, опасность ближайших пещер, живут ли в них летучие мыши и каковы вообще масштабы катастрофы. Всё это улетучилось – вместе с его желанием общаться с этой женщиной.

Она не расскажет ему ничего по-настоящему полезного. Она ничего не знает.

Бабушка размяла запястье с сигаретой.

– Тогда пойдём.

– А тебе не надо..?

– Я уже попрощалась. Ничего не забыл?

Паша покачал головой. У него с собой ничего и не было: только блокнот с карандашом и мятая сотка в кармане на проезд.

– Вот и правильно. Никогда не бери больше вещей, чем сможешь унести, выбегая из подсобки в истерике.

– Я не в истерике, – сказал Паша и вдруг забыл всё, чем собирался продолжить мысль.

Из глубины музея вышел Дамир.

Евлампия Аркадьевна проследила за его взглядом и вопросительно вскинула бровь.

– Твой друг?

– Да… Бабуль, я на минутку, ладно?

Она махнула рукой, и сигарета прочертила полукруг в воздухе горящей оранжевой точкой.

Бутылка воды дрожала у Дамира в руках. Он выглядел ужасно – примерно как человек, который только что шарахался по бесконечным пещерам в кромешной темноте.

Ах да.

Заметив Пашу, он побледнел ещё сильнее, а Паша хотел спросить, что там происходит, как продвигаются поиски и получается ли у них хотя бы что-то, но не смог даже открыть рот. Во второй раз за две минуты все заготовленные вопросы испарились из его головы. Журналиста бы из него не вышло.

Они смотрели друг на друга молча, и до Паши внезапно дошло, что глаза у Дамира красные совсем не из-за бессонной ночи.

– Прости, Паш, – сказал он и вытер ладонью влажные ресницы. – Я больше не могу… там находиться. Я просто не могу.

Паша не ответил. Дамир – тот самый Дамир, который на осеннем матче чуть ли не в одиночку разгромил команду из Златоуста, а неделю назад за шкирку вывел из спортзала семиклассника, который травил мальчика помладше, – сжал на прощание его плечо и пошёл в сторону выхода. Его силуэт в свете внешнего мира казался нарисованным тушью.

У Паши пересохло во рту. Он обернулся на шаги и оказался лицом к лицу с тем же спасателем, с которым общался вчера. Тот устало смотрел Дамиру вслед. На его усах и висках осели влажные капли.

– Пустите меня вместо него, – попросил Паша.

По сравнению со вчерашним, он чувствовал себя маленьким и слабым. Весь воинственный настрой остался снаружи. Его унесли холодные камни и зелёный чай.

Но Валя был в пещерах. И у него никто не спрашивал, может ли он всё ещё в них находиться.

Спасатель посмотрел ему в глаза.

– Нет, – чуть ли не по буквам произнёс он.

И ушёл назад, оставив Пашу с пустым картонным стаканчиком, блокнотом в кармане и самым стыдным чувством на свете.

Облегчением.

– Пойдём, – сказала бабушка и мягким движением потянула его к выходу за локоть. – Нам пора.

Паша позволил себя увести. Ступенька за ступенькой спустить по лестнице, огибая раздражённых журналистов. Даже усадить в машину.

Шестьдесят километров, девяносто пещер и сорок минут – но это только по прямой.

Если долго смотреть в бездну, бездна посмотрит в ответ.

– Хочешь совет от старой мудрой женщины? – спросила бабушка.

Паша ехал с ней в обратную от музея сторону и при каждом дорожном ухабе бился виском об оконное стекло, но упорно не менял позу.

– Ты не старая.

– Скажи ещё, что не мудрая.

Паша выдохнул смешок.

– Ну?

– Если тяжело, подумай о чём-то другом. Самоедство до добра не доведёт и никому не поможет. Включая Владимира.

– Валю.

– Включая Валентина.

Паша закрыл глаза. В бабулиной машине пахло вишней и гранатами. В какой-то момент жизни, ещё до Пашиного рождения, она сделала эти оттенки красного частью личного бренда.

– У тебя крутая машина.

– Ох, Павел, – бабушка расплылась в улыбке.

Самые счастливые воспоминания из раннего детства у Паши были о поездках на этих бордовых «жигулях». Они случались редко, но каждый раз запоминались надолго – как молочный коктейль на Дне города или последние минуты перед Новым годом.

– Я на этой машине в девяностых уезжала от бандитов по свежезасеянному полю, – пустилась в воспоминания бабушка.

Паша устроился поудобнее, чтобы её видеть. Она вела машину одной рукой, второй непрерывно стряхивая пепел с сигареты в окно.

– А уж как я твоего деда на ней везла до Байкала! О, вот это был отпуск, вот что я тебе скажу. Три дня в дороге, а он мне всё песни пел…

Начала сказываться почти бессонная ночь. У Паши слипались глаза. В детстве он боготворил её умение рассказывать истории: будучи взрослой, которую он видел реже всего, она была для него и зубной феей, и Снегурочкой, и Дедом Морозом. Каждая её байка обрастала в его мыслях волшебством и отвагой, особенно – когда он рассказывал о ней…

Вале.

– …И вот мы въезжаем на заправку, а за нами всё гонится эта бешеная собака…

Как же пахнет гранатами.

– …А он берёт и кидает в меня камень! Согласись, вот уж неандерталец. Не знаю, что бы я с ним сделала, если бы он повредил фару…

– Бабуль, – перебил её Паша.

Она, не отрывая глаз от дороги, кивнула ему подбородком: слушаю.

– Думаешь, его спасут?

Бабушка вздохнула и затянулась ставшей изрядно короче сигаретой.

Детям врать нельзя, да?

– Думаю, если вещи, находящиеся вне сферы нашего влияния. Ему понадобится удача, мозги и выдержка. Если всё это у него есть, шансы будут только расти.

Паша снова отвернулся к окну. Лес, лес и лес.

– Мозги и выдержка точно есть, – сказал он.

Насчёт удачи он не был уверен.

Его район состоял из старых-старых частных деревянных домов. Почти у всех были огороды и сады, часть их соседей выращивала кур, а у пожилой женщины в конце улицы даже жила корова. Дом Пашиной семьи тоже была старым и деревянным, но в общее настроение всё-равно почему-то не вписывался. Деревом от него пахло, а вот старостью – уже нет.

Да и коровы у них не было. Зато на крыльце вместо неё и куриц сидела Катя.

– Как интересно, – сказала бабушка, увидев её ещё на повороте.

Паша оторвал голову от окна.

Стоило ему открыть дверь машины, Катя вскочила на ноги, одёрнула юбку и начала говорить:

– Прости, что я вот так, без предупреждения… Я просто подумала, что тебе нужна поддержка, а меня ещё и в поисковую группу не пускают, ну я и решила…

Она резко втянула воздух, остановилась на половине фразы и протянула вперёд руки с картонной коробкой.

– Я сделала торт.

Паша не знал, что сказать, – и поэтому не сказал ничего. А Катя, расценив это молчание по-своему, опустила коробку на ступеньки.

– Павел, веди гостью в дом, а я поехала, – сказала Евлампия Аркадьевна. – И… звони в любое время. Я птица ночная. Не разбудишь.

Паша коротко кивнул, и шины «жигулей» зашуршали по асфальту.

– Привет, – наконец-то сказал он.

Катя медленно подошла к нему и обняла одной рукой, уткнувшись лбом ему в грудь. С учётом роста их обоих только так и получалось.

– Привет.

Паша неловко положил руку ей на спину, но тут же её убрал. Ощущение было, как будто это не его рука. Он прочистил горло.

– А ты чего сразу не зашла? Холодно же…

Катя отстранилась и фыркнула.

– Увидела твою маму… и решила лучше подождать.

Паша неловко улыбнулся: мама злилась не на неё, а на него, да и то… не то чтобы злилась.

Дело привычное.

– Мам? – позвал Паша, когда они вошли в дом. Мама обернулась на них через плечо. Перед ней на столе раскинулась армия банок и коробочек. Она разбирала шкаф. – Это Катя.

Мама долго смотрела на неё и молчала.

– Приятно познакомиться, – наконец сказала она и перевела взгляд на Пашу. – На пару слов.

– Прости, я не хотел… – начал Паша заранее заготовленную речь, когда они отошли в коридор.

– Брось. Что там известно?

Паша набрал в грудь побольше воздуха. Блокнот в кармане стал словно тяжелее: одно лишнее движение – и утянет Пашу к центру земли.

Шестьдесят километров, девяносто пещер. И ни фонарика, ни карты, ни плана.

А ему принесли торт.

– Сын, – так сказала мама, что от этого повеяло угрозой. Вроде: «Я в любом случае узнаю, лучше скажи сейчас».

Паша поджал губы и промолчал.

– Пока не нашли?

Он мог бы рассказать про Кигальнуги, Ираллу, подземные лабиринты национального парка, экспедицию Сафина, пещерное семейное древо… Но только помотал головой. Мама нахмурилась, наверняка разглядывая у него на лице красные пятна. Как и всегда, Паша понятия не имел, что происходит у неё в голове.

– Не хорони его раньше времени.

Было слышно, как на кухне закипает чайник. Торт на весь этаж пах клубничным вареньем.

– Отвлеки её ненадолго, – шепнул Паша маме и понадеялся, что мольбы в его взгляде хватит, чтобы её уломать.

Поднимаясь вверх по скрипучей лестнице, он ещё слышал, как она сказала Кате:

– Он плохо себя чувствует. Нож в ящике. И расскажи мне уже, что там случилось.

Паша жил на чердаке, в комнате с мансардным окном. Ему это нравилось: в окно здорово стучали дождь и ветер, как будто крыши не существовало, и Паша жил в стеклянном шаре.

Сейчас, несмотря на самый разгар дня, в комнате было темно и холодно. Паша подошёл к тумбочке и рылся в ней, пока не обнаружил атлас.

Ему срочно нужна была карта, и она нашлась в самом конце, на развороте «Родной край». Стык Среднего и Южного Урала. Челябинская область во всей красе.

Паша схватил чёрный маркер и начал обводить территорию.

Во-первых, Иралла. Её он обозначил жирным кругом.

Границы пещерного комплекса Кигальнуги с южной стороны доходят почти до Магнитки, на севере забираются в Аршинский заказник, к подножию горы Карандаш, а с восточной стороны теряются, но могут доходить аж до Киалимского водохранилища. Даже если принимать в расчёт, что далеко не каждый метр в этих пределах заполнен пещерой…

Это огромная территория.

Паша взял получившуюся карту в руки и подавил в себе импульсивное желание её разорвать. Ярким красным крестом он отметил на ней музей и, закончив, на мятый скотч прикрепил карту к обоям.

Где-то там ходит Валя.

Валя, который однажды чуть не упал в обморок, когда увидел сороконожку. Который отдавал ему корки от пиццы. Который любил ходить по музеям и однажды минут двадцать рассказывал, на каком классном квесте побывал в местной библиотеке.

Его лучший друг.

Передвигается по пещерам на ощупь.

– Зачем ты пошёл вглубь… – прошептал Паша.

Если бы он остался на месте, спасатели бы нашли его, как только спустились вниз. Но он не остался, а двинулся наугад. С кровоточащей раной. Вперёд. В темноту.

Потому что испугался.

Паша глубоко вдохнул, но не смог выдохнуть. Ледяная сеть паутиной стянула трахею.

Надо возвращаться. К нему пришли. Он не может бросить Катю с мамой до скончания времён, это просто жестоко…

Но ещё пара минут у него есть. Всего пара минут.

Паша как был, в носках и толстовке, влез под одеяло и уткнулся в подушку лицом.

А у Вали никакой подушки нет. И одеяла тоже, – противным голоском зашептал ему блокнот.

Он весил как глиняная плита.

***

Первое правило выживания в лесу: запаниковал – всё равно что умер.

Валя зажмурился – так крепко, что в ушах зазвенело, а когда открыл глаза, мир вокруг немного прояснился. Никакой смерти от паники. Не дождутся. Не в этой жизни.

По-крайней мере, он очень постарается.

Если ты растёшь в маленьком городе, затерянном между горами посреди тайги, ОБЖ воспринимаются не как бессмысленные уроки, на которых под бубнёж учителя можно поспать, а как действительно важный предмет. Они все видели эти заголовки:

«Ребёнок пропал в лесу…»

«Тело пожилого мужчины принесла горная река…»

«Подросток пошёл по грибы и не вернулся!»

У них в области только за этот год уже пропало сто с лишним человек – а ведь это только май.

Народные приметы не работают. Мох и муравейники не всегда подскажут, где искать север.

Нужно думать головой. Валя это умел. Умел же, правда?

Самым рациональным показалось собрать лапник. Елей поблизости не оказалось, так что он оборвал десяток веток с ближайшей сломанной сосны и сложил их на опушке, где места было больше всего. Потом пришлось найти хороший кусок коры и долго сметать им хвойные иглы в кучу подальше. Валя окопал самый безжизненный клочок земли кругом и насыпал в него древесной трухи, иголок и маленьких иссохших сучков.

Темнота продолжала сгущаться так быстро, словно кто-то постепенно убавлял яркость фотографии. Вскоре Вале пришлось щуриться и отчаянно моргать, чтобы хоть что-то увидеть.

Нужно было разжечь огонь. Значит, понадобятся камни. За это Валя волновался меньше всего: их вокруг было так много, что хватило бы на целую крепость. Может, даже на каменного снеговика вместо стражника. Два подходящих нашлись совсем рядом.

То есть… ему казалось, что они подходящие.

От первого же удара друг о друга камни начали крошиться. Валя на всякий случай ударил ещё раз – и камень в его правой руке попросту раскололся пополам.

Обещание не умереть от паники больше не казалось таким уж нерушимым. Валя задержал дыхание, чтобы успокоиться, но сердце только заколотилось раз в двести быстрее, как у кролика. Валя шумно втянул воздух. Его не хватало. Ну конечно, он же разряжен, это же горы!..

И тут он понял, в чём была проблема.

У земли нет наклона. Их учили: если заблудились в горах, идите вниз. В идеале – найдите реку, она подскажет дорогу. Идите по течению. Главное – спуститесь, потому что люди живут у подножий, а не на пиках. Потому что именно вниз стекает вода, а вода – это жизнь.

Это не горы. Валя не видел никакой реки. Становилось всё темнее, солнце зашло, а значит, не получится разжечь огонь линзой… да и линзы у него тоже не было.

И камни ломаются. Потому что это не кремень – это известняк.

Валя уже не мог контролировать своё тело. Он дышал слишком глубоко и слишком быстро, и каждый вдох бил его в голову. Только что воздуха не хватало – теперь его стало слишком много.

Известняк. Это из него сыплется песок?

Если он не успокоится, то ночью замёрзнет до смерти, или его загрызёт медведь или волк, или спасатели… его не найдут.

Но их здесь и так не будет.

И эта мысль неожиданно остудила ему голову. Никто не придёт. Никто ему не поможет.

Теперь можно полагаться только на себя.

Что он знает про известняк?

Он в Пашиной комнате – Паша на кровати, а Валя лежит на полу на плюшевом динозавре. У него в руках учебник, а Паша пишет под диктовку. В тетрадь. В клетку. Синей ручкой с космонавтами. Как давно это было, классе в пятом? В шестом?

Они пишут реферат, Пашина мама работает и не пускает их за компьютер, а своего ни у кого из них пока нет, и маленький Валя читает маленькому Паше учебник. Разновидности горных пород. Ты записываешь? Да записываю, читай быстрее. Особенности горных пород. Валь, я сейчас засну. Да не мешай! Известняк. Известняка ещё не хватало. Паш! На что мы тратим жизнь…

Иногда в известняке образуется кремень или кремнезём.

И что это значит?

Не знаю. Ты пиши, не отвлекайся.

Валя схватил первый попавшийся камень и стукнул им о валун. У него откололся только край, и мелкая крошка посыпалась Вале в ладони. Ни во второй, ни в третий раз разбить его не удалось. Камень становился меньше просто потому, что стирался в пыль.

И в сердцевине у него ничего не оказалось.

Валя судорожно огляделся. Стало так темно, что камни, выглядывающие из-за кустов, показались ему чьими-то слепыми глазами. Он не найдёт здесь ничего достаточно плотного. Они все были одинаковыми.

Да и разве он сможет высечь искру?

Вдалеке кто-то закричал. Валя тут же подпрыгнул и развернулся – пульс заходился в истерике.

Это же не человек, да? А если не человек… то кто?

Валя нашарил рядом с собой ветку. Хотел найти две палки, чтобы разжечь огонь трением, но в такой темноте скорее спалит весь лес, чем умудрится оживить костёр, – и это только при условии, что поджечь ему что-то всё-таки удастся.

Ветка была длинной, тонкой, сухой и несуразной. При желании – и очень богатом воображении – могла, наверное, сойти за копьё. Валя молился, чтобы проверять это не пришлось.

Зато у него был готов лапник. И при удачном всплеске адреналина, – а Валя был уверен, что ситуация его ему обеспечит, – он сможет влезть на дерево.

Днём ему показалось, что в лесу совсем никого нет. Даже термитов.

Может, они просто выходят по ночам.

Мёртвой хваткой сжимая ветку – что в его ситуации звучало как анекдот, но ему вот что-то было не до смеха, – Валя забился на груду лапника, прижался спиной к стволу и затих. Если он не будет шуметь и шевелиться, может быть, его никто и не заметит.

Темнота опустилась окончательно, плотная, как в египетской казни. Всё, что осталось у Вали: один несчастный сланец, лапник, ветка в руке и песок в волосах.

И ещё звуки дыхания. Единственное, что прерывало тишину. Даже ветра не было. Что это за лес – без ветра?

Он просидел так несколько минут, но ничего не изменилось.

Это будет очень долгая ночь.

4. Аллилуйя

Когда Паша спустился в гостиную, торт стал меньше на два куска. Мама вытерла руки салфеткой, накинула ветровку и не прощаясь вышла на улицу: заниматься садом камней.

Катя откашлялась. Она смотрела на него, как на привидение. Ага. Приведение с красными глазами и опухшим лицом.

– Паш… ты держишься? – тихо спросила она.

В школе его гораздо чаще называли по фамилии. Имя не было редкостью, но почему-то всё равно звучало непривычно. У фамилии была дистанция, с ней было проще: Цаплин и Цапля спокойно прижились у парней и даже части девочек. А вот сокращения – нет.

От «Павлика» пахло предательством и коммунизмом. От «Павлуши» – мёртвыми императорами и табакерками. А Пашей… его мало кто звал Пашей.

– Паш? – повторила Катя.

Он моргнул.

– Да, я в норме. Будешь кофе?

Спустя полчаса к кофе он так и не притронулся. Чтобы спастись от неловкой тишины, предложил включить телевизор, и теперь его монотонное бормотание и отблески ярких кадров на стенах вызывали у Паши тошноту и головную боль.

Катя вдруг сказала:

– Родительский комитет с ума сходит. Клару Максимовну, может быть, уволят.

Паша взял чашку и взбаламутил на её дне кофейную гущу. Жаль, что он не умеет на ней гадать.

– Это если не посадят, – сказал он и сам же поморщился, так это прозвучало цинично.

Взглянув на часы, он снова ощутил тяжёлую лапу у себя на груди: после Валиной пропажи прошли первые сутки.

Катя проследила за его взглядом.

– Всё будет зависеть от… исхода, – сказала она.

– Что значит «от исхода»?

Катя покраснела и отвела глаза.

– Я не это хотела… Ты же знаешь.

Паша сжал зубы до боли и отвернулся в сторону телевизора. Сконцентрироваться на экране удалось не сразу, а потом… ему потребовалась пара секунд, чтобы понять, что происходит.

– Прибавь звук! – неожиданно громко даже для самого себя выпалил Паша.

Катя чуть не уронила пульт, но просьбу выполнила.

– Мы находимся в национальном парке «Таганай», в считанных минутах езды от Подгорска, который не далее как вчера сотрясла страшная трагедия: шестнадцатилетний Валя Куров приехал со школой на экскурсию и заблудился в горных пещерах, – вещала из телевизора девушка с микрофоном регионального канала.

Они оба прильнули к экрану, и Паша с жестокой ясностью, словно его окатили водой вместе с ледяной коркой, ощутил: это всё взаправду. Можно сколько угодно читать новости в Интернете, можно даже побывать на месте событий самому, но жизнь выглядит совсем другой, когда видишь её в телевизоре.

– Мы попытались взять интервью у отца мальчика, Дмитрия Курова…

На экране появился Валин папа. Паша на мгновение оторопел: он даже не помнил, когда видел его последний раз, и зрение словно его обмануло – так они были похожи.

Валин папа – с такими же, как у Вали, тёмными волосами и глазами цвета неба – посмотрел в камеру с видом человека, который не может поверить в чужую наглость. В следующее мгновение он уже уходил. Микрофон метнулся за ним вместе с оператором, его попытались задержать, но он, не оборачиваясь и не замедляя хода, показал им средний палец. Цензоры замазали его на монтаже.

– …но, к сожалению, он отказался общаться с прессой.

Кадр снова переключился на ведущую.

– Поиски Вали продолжаются. А с вами была…

Паше отчаянно захотелось выключить телевизор – только пульт был у Кати, а сдвинуться с места он по какой-то невнятной причине не мог.

– Она даже ничего не сказала про поисковую группу, – заметила Катя. – А там уже третий поток.

Паша кивнул и закрыл глаза, когда началась реклама.

***

Когда воздух вокруг начал светлеть, Валя подумал: «Утро», и сам себе не поверил. Но небо посветлело. Верхушки сосен стали едва заметно на его фоне различимы.

У Вали сильно, но странно болели пальцы. То ли затекли, то ли не затекли. А вот ноги затекли точно – и спина тоже. Как только он смог рассмотреть ближайшие предметы и убедиться, что никто не пялится на него из-за них в темноте, то встал и начал, кряхтя, разминаться. Каждое движение разливалось по телу райским наслаждением. Вот что это такое – а не баунти.

Следующее, что он обнаружил: даже после вечера паники и бессонной ночи на стоге игл он всё равно не хотел есть. И пить. Это стресс так сказывается?

Умереть от обезвоживания было бы очень глупо и обидно, но никаких источников воды поблизости он не заметил, так что эта опасность становилась пугающе реальной.

Но только при условии, что ему всё ещё нужна вода.

Валя поёжился. Ночью у него было достаточно времени над этим поразмышлять, но он упорно отодвигал эти мысли подальше. Потому что – честно – мысли о том, считаешься ли ты всё ещё живым, когда вокруг бесконечный лес и темно так, что хоть глаз выколи – это точно не то, что было ему нужно.

Утро между тем почти вошло в силу. Валя смог разглядеть свой ночлег: выглядел он жалко. Он слабо пнул ветку – его оружие с несчастным хрустом развалилось на части.

Вот с чем он здесь остался. Минус палка в инвентаре.

Валя сел на землю. Если в первые часы здесь его ещё мало-мальски волновали вопросы чистоты, теперь они окончательно остались в прошлом: таким грязным он не был ещё никогда. Одежду, когда вернётся, придётся выбрасывать. Футболка от игл вся в дырках.

А теперь нужно было понять, что делать дальше.

Вале не хотелось себя жалеть. У него на это была целая ночь. Сейчас в его уставшем мозгу не осталось места даже на импровизацию: нужен был план, но ничего дельного не придумывалось. Валя посмотрел на небо. С одной стороны оно светлело быстрее – значит, там восток. Эта информация ему совершенно никак не помогала, но на всякий случай он положил под ближайшее дерево заострённый камень – чтобы знать, куда смотреть.

Паша бы сейчас уже знал, что делать. Валя грустно усмехнулся.

Его собственные планы обычно хорошо работали только теоретически – и в прошлом. Например, у него был миллион версий того, как можно было избежать первой мировой или сожжения Москвы. Ему каждый раз говорили, что история не терпит сослагательного наклонения: всякие «если бы» в её отношении не работают. А у Вали работали. И хоть он и был согласен, что с историей уже ничего не попишешь, эти микровселенные оставались жить у него в голове.

Но это всё фантазии. Ничего общего с настоящим.

Валя крутил в руках веточку. От неё очень просто отставала кора.

У папы вот тоже бы не было плана. Он бы стоял тут вместе с ним и говорил: «Я сейчас разберусь, сейчас всё будет…» Звонил бы всем подряд друзьям по детдому с деловым видом, даже если они не смогут помочь из своих городов: «Слушай, Виталик, мы тут с Валькой в лесу застряли…»

Ладно. Если задуматься, это тоже план.

Веточка развалилась. Из коры Валя сделал что-то типа кольца и надел себе на палец. Вот бы теперь исчезнуть и дойти до дома невидимкой.

Папа бы устроил много шума, не обязательно с результатом, но им обоим бы стало от этого легче. А Паша придумал бы что-то на долгосрочную перспективу. Сложносочинённое. С завитками. С разбивкой на пункты.

Вале сейчас и без завитков подойдёт. Ему нужно что-то простое и рабочее, как табурет. Табуреты собирать он умеет. Неужели с планом не разберётся?

Кольцо развязалось и свалилось с пальца. Небо окрасилось потрясающим оранжевым. Как мандариновая кожура или тюльпаны. Как кленовые листья осенью.

Валя поднялся на ноги.

Нужно наконец-то разжечь огонь.

Если вариант с камнями отпадал, нужно было придумывать новые способы, и Валя отнёсся к этому очень серьёзно.

Валежника – почти его тёзки – вокруг было в избытке. Валя нашёл толстый сук, осколком камня проделал в нём углубление и приставил к нему ровную тонкую палку. Вдохнул, выдохнул.

Поехали.

Разжечь огонь трением гораздо сложнее, чем может показаться на первый взгляд. Руки очень быстро устают, а дереву хоть бы хны. Валя вспотел, предплечья ныли, но ничего не происходило.

Через несколько долгих минут – жаль, что у него не было с собой часов, – он сдался и убрал палку. Потрогал место, которое пытался распалить. По идее, оно должно было хотя бы нагреться, но нет. Ничего не изменилось.

Валя начал думать, что следующую ночь проведёт так же, как предыдущую, и пора разбивать лагерь на сосне. Солнце, которого он не видел, быстро поднималось всё выше. Света стало так много, что от его обилия пришлось щурить глаза. Мёртвые деревья тень обеспечивали только с переменным успехом.

Ему бы линзу, и огонь был бы готов моментально.

Ему бы Пашу. У Паши есть очки.

Валя вздохнул. Ладони саднило. Они покраснели. Кажется, в левой руке застряла заноза.

Ему бы Пашу. Можно даже без очков.

Вдвоём не так страшно.

А ещё лучше – с Пашей, но не здесь. Дома.

Пытаясь вытащить занозу из кожи, он сел в позу лотоса, как Бирду. Валя подумал, что надеется не успеть к ней привыкнуть, и в этот момент обратил внимание на свой сланец.

Эврика.

Конечно, совсем без обуви в лесу будет сложно, но одна обутая нога тоже не восторг. Зато верхняя его часть была прозрачной.

Валя оторвал её прямо руками – кажется, от занозы избавиться всё-таки удалось. Это была широкая дуга из гибкого пластика. Валя надеялся, что она окажется достаточно тонкой, чтобы всё сработало.

Солнце палило нещадно. Валя вкопал останки сланца в заготовленные для костра иглы и убедился, что под ним образовался маленький солнечный зайчик.

Дальше оставалось только ждать.

Времени ушло больше, чем он рассчитывал – видимо, потому что пластик был плотный и немного мутный. Но ожидание того стоило: когда Валя уже начинал думать, что у него скорее отвалится спина, чем появится огонь, иглы начали едва заметно тлеть.

Алиллуйя.

К моменту, когда костёр разгорелся окончательно и полноценно, солнце уже начало клониться к закату. Рановато для мая, и ведь Вале казалось, что день только начался.

Со временем творилось что-то странное, но он разрешил себе об этом не думать. Совсем ненадолго. Всего пару часов.

Ему просто очень хотелось это отпраздновать: его первый настоящий костёр.

Пусть даже настоящий костёр сланцем бы разжечь не удалось.

Теперь, когда небо окончательно потемнело, он наконец-то был к этому готов.

Пока было ещё достаточно светло, он вкопал по периметру опушки более-менее прочные колья – мало ли, вдруг и правда волки? Костёр горел достаточно ярко, чтобы освещать несколько метров вокруг себя, и так сильно грел, что Вале иногда приходилось отходить, чтобы остужать лицо. Крохотные искры взмывали вверх, но недалеко, как будто специально, чтобы он не волновался.

Пить и есть ему всё ещё не хотелось, и списывать это на стресс становилось всё труднее. Возможно, Бирду был прав, и теперь ему придётся провести здесь остаток существования – вечный курорт. Здесь. Среди мёртвых деревьев.

Этого он для себя точно не планировал.

Валя разомлел от тепла. Он машинально грел у костра руки, – раздражение потихоньку спадало, – следил, чтобы он не разгорелся слишком сильно, и старался не думать о том, что вообще такое этот лес.

И тут совсем рядом с ним раздался крик.

Такой же, как в прошлый раз. Резкий, громкий и надрывный.

Валя дёрнулся и чуть не упал спиной в пыль. Сердце подскочило и попыталось сбежать из тела. За долю секунды, ещё толком не поняв, что произошло, он нашарил ветку, которой ворошил огонь, и выставил её перед собой, как рыцарский меч.

Но из чащи на него смотрел не человек, не Баба-Яга, не Тьма Ночная и даже не бездна.

А цапля.

Валя разжал руку – палка упала на землю. Цапля, посмотрев на него одним серым глазом, открыла клюв и издала ещё один истошный вопль, – настоящий потомок динозавров, – прежде чем взлетела и скрылась в чёрном небе.

Валя попытался отдышаться, но на языке остался противный привкус. Он вдруг ощутил тяжесть в кармане и потянулся проверить, что в нём лежит, но ничего не нашёл.

Цапля. Первое живое существо, которое он здесь увидел, – и цапля.

Надо же.

Устроить ночлег оказалось гораздо легче, чем действительно уснуть. Валя лежал на спине, смотрел в чернильное небо и не мог перестать думать: ему кажется, или ветра здесь нет вообще? Верхушки деревьев не качались, как в нормальном лесу, а стояли неподвижно, как сталагмиты.

Если Бирду ему не врал, Валя и правда может не вырасти.

Он отогнал от себя эти мысли. Где его оптимизм?

Костёр догорал, приятно грея ему щёку. Валя сжал и разжал ладони: он понимал, что их всё ещё должно саднить, но нет. Как будто эхо боли долетало до него с опозданием, а в полёте размывалось и теряло желание иметь с ним дело.

А Вале хотелось её чувствовать. Так ярко, чтобы до пятен на внутренней стороне век. Чтобы дышать полной грудью и давиться яблоками, чтобы промокнуть под дождём, а дома переодеваться у батареи и кутаться в колючее полотенце, чтобы порез бумагой мешал жить целую неделю, а разбитые колени – месяц. И чтобы каждый раз чувствовать, чувствовать, чувствовать всем своим существом: это – настоящее.

Валя поднял руку и положил её себе на грудь. Сердце бьётся.

У него было время всё обдумать. Сколько именно, он так и не понял – оно ощущалось как-то странно. Но он был умным мальчиком.

Не бывает лесов без ветра. Особенно на Урале.

Валя зажмурился. Ни единого звука, кроме едва слышного треска костра. С тем же успехом он мог сейчас быть у Паши на заднем дворе, где у его мамы лежали камни.

Но ничего не изменилось. Лес, лес и лес.

Добро пожаловать в царство мёртвых.

В большей части мировых мифологий есть жизнь после смерти. Египтяне считали её основной, а земную – только предисловием. Скандинавы мечтали о смерти в бою, чтобы обеспечить себе место в Вальхалле. Им казалось, что там будет классно, если очень постараться.

А шумеры не хотели умирать. И древние греки. И многие, многие другие.

Побег от смерти – что может быть поэтичнее?

Валя медленно выдохнул. Грудная клетка опустилась под его ладонью.

Бирду сказал, что он попал сюда во плоти. Одиссей тоже живым приплыл в Аид. А потом вернулся оттуда и продолжил жить. И Орфей – без жены, зато с бьющимся сердцем.

И богиня Иштар.

У Вали билось сердце – даже здесь, даже сейчас, даже когда всё остальное в этом лесу казалось безжизненным и пустым. Съеденным термитами.

Он может не быть изобретательным, как Одиссей, талантливым, как Орфей или самой жизнью в виде человека, как Иштар. Но у него есть преимущество: он знает, что были прецеденты.

Ему нужно вернуться. И плевать, если ткань мироздания на это не рассчитана.

Он прорежет её острым камнем и зашьёт с другой стороны.

5. Перевод перевода перевода

Паша пропустил момент, когда Катя ушла: он спал. Прямо на столе. Вот только что слушал краем уха её негромкое размышление о школьной политике общения с журналистами и уже привычно пялился на телефон в ожидании звонка, как вдруг – очнулся один, с пледом на плечах.

Его разбудил стук дверь. Паша слез со стула, размял затёкшие конечности и пошёл открывать.

– Кто там? – на автомате спросил он.

– Ваша мама пришла, молочка принесла…

Паша отпер замок ещё до того, как фраза закончилась.

Перед ним стоял Шура – и один только звук его голоса уже снёс гору с Пашиных плеч. Если он ещё шутит, значит, пока что всё хорошо.

Или не всё, но хотя бы что-то.

– Привет, Цапля, – сказал он.

И только тогда Паша заметил его измученный вид.

Поисковая группа.

– Проходи, – сказал Паша и пропустил его вперёд.

Шура всегда носил одежду в кучу слоёв, даже когда на улице было тепло, как вчера утром. Теперь, с похолоданием, которое всё никак не хотело проходить, его наряд наконец-то оказался уместным. Почти.

Хотя не то чтобы Шуру когда-то волновала уместность. Он скорее ждал, что подстраиваться будут под него, чем наоборот. И, кажется, несмотря на яркие шмотки из азиатских магазинов, в Подгорске его особо не били.

– Есть торт, – сказал Паша. – Будешь?

– Да нет, я ненадолго, – ответил Шура и постучал его по спине. – Спасибо, спасибо, большое спасибо.

Паша осмотрелся и беспомощно развёл руками.

– Кофе, чай?

– Пакетированный?

– Да.

Шура махнул рукой.

– Лучше воду.

И так тяжело опустился на стул, что Паша подумал: подняться он не сможет. Как будто сверху на него давила вся усталость мира.

Паша метнулся за водой и уронил чашку в раковину, пока тянулся к фильтру. Грохот, наполнивший кухню, заставил их обоих подскочить. Назад он вернулся красный до ушей.

А Шура впервые на его памяти молчал.

– Сумасшествие, – сказал он после долгой паузы.

Паша дождался, пока он попьёт. Он и сам не заметил, как начал трясти ногой под столом.

– Расскажи мне всё. Пожалуйста.

Шура вздохнул.

– Ну, я для этого и пришёл. Ладно. Всё не так плохо, как кажется. Там было двадцать человек волонтёров за три захода. Это много. Мы его найдём.

Паша проглотил слова о несуществующих картах и шестидесяти километрах запутанных тоннелей. Не говоря уже об экспедиции. Шура помассировал переносицу.

– Мы там все скреплены между собой верёвками на карабинах, так что не потеряемся. И я минимум трижды видел, как со сталактита капает вода, а это уже большой плюс, согласись.

Шура точно знал, на что нужно обращать его внимание. Паша немного успокоился. Неужели его настолько просто прочитать?

Хотя кого он пытается обмануть.

– С нами даже ходит собака! – продолжил Шура. Он поелозил на стуле, словно сбрасывая с плеч громоздкую шубу, и в чём-то неуловимо человеческом наконец стал похож на себя. – Огромная такая овчарка, её специально тренировали искать пропавших в горах…

Пашино сердце воспряло вместе с уверенностью в Шурином голосе, но тут же опомнилось и осело назад.

– Если всё так прекрасно, почему его ещё не нашли? – спросил он.

Куча специалистов и волонтёров, источники света и звука, собака-искатель… И один мальчик со скорее всего раненной ногой, которого они не могут найти больше суток.

– Он же не мог далеко уйти?

Шура поджал губы, и Паша подумал: чёрт, только не плачь. Если ты заплачешь, значит, на самом деле надежды нет.

Но ведь он ещё жив.

– Я не знаю, – сказал Шура. – Честно. Прости. Я не знаю.

А раньше Паше иногда казалось, что Шура знает всё.

Он дотронулся до экрана телефона: пропущенных нет. Почему-то горло и грудь сковало слепой, отчаянной паникой.

– Вы же его ещё не нашли? – спросил он.

Шура нахмурился.

– Нет, я же так и…

– Но если бы нашли, ты бы рассказал? – настаивал Паша.

– Блин, конечно! – Шура помотал головой. – Нет, у тебя паранойя. Я, конечно, не сахар, но всё-таки не настолько садист.

Паша вздохнул и откинулся на спинку стула. Невыносимо болела спина.

– И выглядишь ты ужасно, – добавил Шура. – Собираешься в таком виде Валю встречать, когда он вернётся?

Он знал, что Шура сказал это, чтобы его подбодрить. Каким бы потрёпанным, неряшливым и помятым ни был его внешний вид, они оба понимали: Валя будет выглядеть хуже.

Паша представил, что будет, если его действительно найдут.

Когда. Когда, а не если.

– Ага, – невесело ответил он. Хотел придумать шутку, но смешно не выходило.

Его вытащат из пещеры на носилках, пристегнув ремнями по всему телу. Скорая уже будет ждать – она дежурит там весь день. Он будет обезвоженным, обессиленным, искусанным слепыми пещерными животными. И Валя – если он останется в сознании, а не отключится, как только увидит спасателей, потому что схлынет адреналиновый всплеск, – будет плакать. Без слёз, потому что в организме не будет лишней воды. Не потому что он нытик, конечно. Он не такой.

Валя, который однажды пришёл в школу с растянутой лодыжкой и никому об этом не рассказал – чтобы не волновались. Которого пришлось силой отправлять в медпункт. Который никогда не просил ни у кого списать домашку.

Который ненавидит быть «неудобным».

Но если то, что тебя ищут двадцать человек, а ждут ещё хрен знает сколько – это признак того, что ты неудобный, а не безумно значимый, то Паша не десятиклассник, а космонавт.

– Ты покраснел, – сказал Шура. – Надеюсь, у тебя не инсульт, а то первую помощь я хреново оказываю.

Паша досадливо поморщился. Он сам развёл спор у себя в голове, сам разозлился и сам же не смог его выиграть – потому что убеждать некого. От беспомощности хотелось драться. Или реветь. Или и то, и другое.

Валя будет чувствовать себя виноватым, потому что заставил всех переживать и шататься по пещерам круглыми сутками. Но это будет неправильно. Ему не за что себя винить.

Зато Паше есть.

– Мы его найдём, – ещё раз пообещал Шура. – А тебе надо поспать.

– Я уже выспался, – соврал Паша.

Шура цокнул языком, хлопнул себя по коленям и встал.

– А я – нет, – сказал он. – Пойду к себе.

Паша быстро кивнул, поднялся, чтобы его проводить, и даже запоздало сообразил предложить ему остаться здесь, чтобы не тратить время на дорогу, но Шура только фыркнул с привычными искрами смеха в усталых глазах. Он уже обулся и даже открыл дверь, когда вдруг сказал:

– Ты спрашивал, почему мы его ещё не нашли.

Паша весь обратился вслух. Казалось, от того, что Шура сейчас скажет, зависела судьба всего мира.

– Потому что наша собака не сработала.

– Это какая-то метафора? – не понял Паша.

– Нет, это буквально, – Шура покачал головой. – Она за весь день так и не взяла его след.

***

Валя воткнул палку в землю и вытер пот со лба.

Чёрт знает, сколько он уже этим занимался и зачем, но Валя решил довериться интуиции. Едва слышный внутренний голос нашептал ему прямо изнутри уха, что выход из царства мёртвых как-то связан с рытьём ям. Что ж. Ладно.

Нужно же с чего-то начинать.

Вале смутно казалось, что это имеет отношение к «Одиссее», но точнее сказать он не мог: читал давно, не перечитывал ни разу. Но там это точно сработало. Вот такая связь.

Так что он мысленно начертил прямоугольник в нескольких шагах от своего лапника и кострища, нашёл палку покрепче и начал копать. Не лопата, но сгодится же на какое-то время, правда?

Неправда. Чёртовы мёртвые сосны.

Земля была не просто сухой – в ней как будто вообще никогда не было воды. Зато были камни – в каком-то невообразимом количестве. Наверное, это особенность местного ландшафта. Очень неприятная, но что делать.

Валя взрыхлил почти треть намеченной земли, когда палка сломалась под его весом. Он зашипел от боли – потому что не рассчитал и со всей силы проехался по месту слома ладонью. Острые щепки безо всякой жалости вспороли кожу.

Кровь. Чёртовы мёртвые сосны.

Но тут он почувствовал боль. Всё ещё отголоском, а не настоящую, как будто воспоминание о падении с велосипеда: вспомнишь и поморщишься. Но она была. И Валя улыбнулся. Почувствовал себя сумасшедшим, но прекратить не смог.

Однажды в детстве они с Пашей наперегонки побежали до киоска со жвачками. Было весело и свободно. Паша крикнул: «Кто последний – тот лох!» А Валя наступил на шнурок, упал и разбил нос об асфальт. Паша не заметил, что его нет. Он добежал – первым, естественно, – победно вскинул руки в воздух и только потом понял, что всё ещё у киоска один.

Валя тихо всхлипывал, собирая кровь из носа в кулак. Паша быстро вернулся и помог ему подняться, а тот разревелся прямо посреди улицы.

– Ну ты чего? – спросил Паша, неловко хлопая его по спине.

– Я ло-о-ох… – прохныкал Валя.

Паша завис ненадолго, а потом рассмеялся.

– Да не лох ты, – сказал он. – Конкурс отменяется. Больно?

– Да… – Валя шмыгнул носом и поморщился: это он зря.

– Значит, ты ещё живой, – констатировал Паша.

Он, наверное, ждал, что Валя посмеётся, но тот только уставился на него не моргая. Тогда он услышал эту фразу впервые, но запомнил на всю жизнь. Если больно – значит, ещё есть чему болеть. Ему в тот день показалось, что это гениально. Он успокоился, и они всё-таки купили себе по жвачке.

Может, это и неправда. Говорят же ещё: «Двум смертям не бывать, а одной не миновать». Он теперь знал, что это не так.

И всё-таки ему было больно. А что может быть живее?

В горле запузырился смех. С каким-то мазохистским удовольствием Валя сжал ладонь, чтобы выдавить побольше крови. Пусть течёт.

Капля упала в пыль, и она задымилась. Валя замер, а потом встряхнул кистью. Земля зашипела и начала проседать в местах, которых коснулись кровавые брызги. Валя запустил в неё руку, и она прошла без проблем. Почва сдулась в порошок, как мыльная пена.

Валя выдохнул смешок, потом ещё один – и расхохотался.

У Гомера это тоже было: кровавая жертва. А он и забыл, как всё было просто. Камни превращались в труху, кровь разъедала землю, как кислота. Дым клубился перед его лицом, забивался в ноздри, в лёгкие, под веки. Почему-то он пах кофе, гранатами и немного клубничным вареньем.

Смех перетекал в истерику, но кого ему тут стесняться? Пусть Бирду смотрит, если хочет, – ему всё равно. Сотрясаясь всем телом, Валя безотчётно вытер рукой лицо – и кожа окрасилась кровавой грязью. У него шла кровь, у него было сердце, и ему удалось размягчить эту чёртову проклятую землю.

А значит, хоть на что-то он был способен.

***

Несмотря на обещание Шуры, что скоро Валю найдут, потому что новую собаку вот-вот должны привезти из Челябинска, на следующий день ничего не случилось.

Праздники закончились, но школа отменила занятия. Пашина личка до сих пор разрывалась от сообщений. В какой-то момент он не выдержал и удалил почти все мессенджеры. Прошёл слух о том, что новая собака не только никак не помогла поисковой группе, но и провела двадцать минут, отчаянно лая во всех направлениях.

Уведомления предлагали ему посты с новостями каждые несколько минут. Катя с утра спросила, как он себя чувствует. На её сообщение Паша поставил дурацкую реакцию и выключил телефон.

Вчерашнее суетливо-любопытное настроение города сменилось на мрачное и тревожное, как воздух перед грозой.

Днём Паша снова поехал к музею. По сравнению со вчерашним, меньше стало и зевак, и журналистов. Он задумался, можно ли зевакой считать его самого.

Бабушки не было. Паша понимал, что она, скорее всего, пишет статью, но ему почему-то хотелось её увидеть. Он побродил вдоль ограждения, вернулся домой, прожил день в ускоренной съёмке, а на закате снова отключился на стуле.

Ему приснилось, что ничего не было, и экскурсия ещё идёт. Им всем так скучно, что глаза слипаются сами собой. Они вроде шевелятся, а вроде и нет. Экскурсовод открывает рот и закрывает, но не издаёт ни звука. Оглушительная тишина и неподвижность.

И тут – жизнь.

Валя выныривает из толпы и идёт в сторону соседнего зала. Он слегка пружинит на носках, здоров и доволен. Он улыбается. А потом замечает, что Паша на него смотрит, подмигивает и показывает язык.

А Паша срывается с места.

– Ты чего? – удивляется Валя. У него ямочка на одной щеке.

– Давай вместе, – выдыхает Паша. – Пожалуйста.

Валя смеётся, смеётся, смеётся…

А я тут одно место заметил… Хотел там немного полазить. Пойдёшь со мной?

А если не туда? Давай куда-нибудь ещё?

А куда?

Куда-нибудь. Подальше отсюда. Давай пойдём домой?

Валя больше не смеётся.

Но это не мой дом.

Почему?

Голова гудит, всё вокруг плывёт. Валя дёргает его за рукав.

Я очень хочу туда попасть.

Пожалуйста. Валь… Валь, не надо.

Ну Паш.

Если он туда попадёт, всё рухнет. Небо расколется и кусками упадёт на землю. Будет ураган или землетрясение. Будет очень плохо. И очень холодно.

– Паш?

Валя не отступит: что-то тянет его туда. Тонкая золотая нить.

Вспышка жёлтого.

– Пора.

Но это не Валин голос. Паша перехватывает его руку за запястье:

– Ладно, но я с тобой.

И Валя ведёт его вглубь музея. Через коридоры, от которых начинает тянуть льдом. Через толпу застывших в смоле посетителей.

К пещерам.

Вот она – щель. Она светится. Она сияет. Но её свет, как и Валино внимание, словно чёрной дырой затягивает в бездну.

Валя делает шаг вперёд и наступает на камень, вскрикивает, взмахивает руками, хватает ими воздух и падает.

Паша хватает его за воротник и вытягивает назад. Они падают на каменный пол: испуганные, мгновенно взмокшие, с тяжёлым дыханием.

– Не делай так больше никогда! – кричит Паша, и эхо его слов с грохотом разлетается по пещере. – Зачем ты сюда полез?! Я же за тебя боюсь!

– Тогда почему тебя там не было?

Паша обернулся и понял, что рядом с ним никого нет.

Зато есть кровь.

Очень много крови.

***

Валя проснулся рывком, потому что рядом кто-то кричал. Тело одеревенело и сходило с ума, но первое, о чём он подумал: сердце бьётся. Как же здорово.

И только потом понял, что, наверное, это кричал он сам.

Тогда почему ему казалось, что кто-то его звал?

Валя трясущимися ладонями ощупал ноги. Они не слушались, так что сгибать их пришлось вручную, но он подобрал их под себя и попытался успокоить дыхание.

Он же дышал. Это главное.

У него было отчётливое ощущение, что только что он куда-то падал. Ему это снилось, но сон был таким… реальным.

И там точно был Паша.

Валя вытер лицо ладонью, но забыл, что она была в пыли и крови: подсохшая корка царапнула по щеке, а от землистого запаха он поперхнулся. Рядом горел его маленький костёр. Валя надеялся, что однажды разводить их станет проще – или что он выберется до того, как придётся это повторить.

А на небе – ни единой звезды.

Валя уронил голову на лапник. Паша. Не было ничего необычного в его присутствии у Вали в голове – они дружили с семи лет, ещё бы. Но почему… сейчас?

– Потому что ты связан с последним человеком, с которым разговаривал.

Валя снова подскочил, инстинктивно пытаясь нашарить рядом с собой что-то тяжёлое. Рука мазнула по пыли и ничего не нашла – палка осталась торчать в земле, а все найденные камни он вкопал вокруг костра, чтобы оградить огонь. Не успел он придумать, чем ещё можно обороняться, как в темноте блеснули знакомые жёлтые глаза.

Бирду вошёл в круг света, сел у огня и завороженно в него уставился.

– Надо же. Здравствуй, Ишатум, доброе пламя. Давно не виделись.

Валя боялся даже дышать. Казалось, Бирду его совсем не замечал. Он поднёс когтистую руку к костру и медленно погрузил в огонь пальцы. Валя резко втянул носом воздух, но ничего не произошло: пламя облизало Бирду руку, и он улыбнулся уголками губ.

– Почему ты роешь землю? – наконец спросил Бирду.

– Не знаю, – ответил Валя. – А нельзя?

Даже если нельзя – а кто ему запретит? Он уже умер – вроде как. Чем ещё его могут напугать?

Ладно, много чем. Но лучше об этом не думать.

Бирду погладил пламя по языкам и сверкнул на Валю глазами. Они были золотыми, как янтарь на просвет, и такими кошачьими. С острым вертикальным зрачком.

Он смотрел Вале прямо в душу.

– Ты был книжным ребёнком, да? Забавно. Я помню время, когда книги ещё не придумали.

Валя не знал, на что разозлился: на пренебрежительное «был», как будто сдвигающее его в сторону, на обочину жизни, или на уже второе по счёту наглое вторжение в его голову. В его мысли. В самое сокровенное и своё, что у него есть.

А ещё он играл с его огнём.

Валя моментально вскипел. Ладони закололо в каждой из крошечных ран. Захотелось броситься на Бирду, повалить его на землю и бить, пока у него не отвалятся рога.

Бирду склонил голову вбок и улыбнулся.

– Откуда столько жестокости, мальчик? Ты злился, когда умер?

И вся Валина ярость вдруг исчезла с тихим пшиком, как будто кто-то вынул затычку из раковины. Секунда – и ничего больше нет. Всё куда-то ушло. Вниз, вниз, вниз.

В землю.

– Я… не жестокий человек, – сказал Валя. Разжать кулаки оказалось сложнее, чем он думал. Он опустил на них глаза, но они не слушались, пока он не приложил к этому усилие.

– Я знаю, – сказал Бирду. – Вот и удивляюсь.

Но он не выглядел удивлённым. Это и на злорадство не было похоже, только на спокойное любопытство: так учёные смотрят на свои эксперименты, которые вдруг отказываются развиваться в заданной им траектории. Зная, что в любой момент могут прекратить исследование, они продолжают наблюдать, потому что это их интригует. Забавляет. Радует – интересно же, что получится. Ведь всегда интересно смотреть за тем, куда придёт твоё детище, понимая, что ты одной рукой можешь стереть его с лица земли.

Валя вдруг понял, что так и не знает, кто Бирду такой.

– Я становлюсь злее, потому что злился во время смерти? – спросил он.

Ему вспомнилось, как днём он смеялся над своей окровавленной рукой, с каким садистким удовольствием смотрел на бурлящую землю. В этом был не только триумф, но и ярость. Такая жгучая, что от неё было больно. Валя поёжился.

Всю свою сознательную жизнь он старался не быть злым. Он уходил от конфликтов, улыбался, когда на него нападали, и вместе со всеми смеялся над собой, даже когда его били. Он помнил, как всё надеялся, что они услышат это и перестанут, и они перестали однажды. Правда, тогда он больше не улыбался, и вообще дело было не в Вале.

Это была стратегия: любой ценой быть хорошим. Быть милашкой. Идти на компромисс. Нравиться максимальному количеству людей, чтобы точно не нажить себе врагов. Злость и раздражение обычно сметались подальше, и он не оглядывался на груду их ошмётков у себя за спиной. Только так он мог быть уверен, что с ним правда хотят общаться.

Потому что Валя Куров – хороший человек.

– Может быть, – сказал Бирду. – Пока нельзя точно сказать. Некоторые души после смерти черствеют.

– Я не хочу черстветь, – сказал Валя.

И душой быть ему тоже не хотелось. В таком контексте от этого слова пахло холодным расчётом, как от единицы измерения, вроде поголовья скота. Почти как «1 шт.» в товарном ценнике.

Но разве его появление – это что-то незначительное? Если это так, то где остальные души?

Бирду пожал плечами.

– Зависит от тебя. Я не знаю, как долго ты продержишься. Сюда не дотягивается Луна. Здесь другое время. Так зачем ты роешь землю?

– Скажу, если ты меня отсюда выпустишь, – сказал Валя. Он не сразу заметил, как перешёл на «ты», и понадеялся, что это только лишний раз покажет, что его не так просто запугать.

Но Бирду рассмеялся, а Валин желудок ухнул куда-то вниз, как на качелях.

– А ты дерзкий, мальчик. Мне нравится. Но отпустить я тебя не могу, прости. Боюсь, ты хочешь, чтобы я перевернул горы и опустил небеса на землю. Сам понимаешь.

– Тогда я не буду ничего рассказывать, – сказал Валя.

И улыбнулся.

Его лицо должно было до сих пор быть измазано грязью и кровью. Он представил себя со стороны: люди не захотели бы встретить такого на тёмной улице – примерно так, как сейчас его встретил Бирду. Что-то в этом было.

Он не чувствовал себя собой.

– Как хочешь, – сказал Бирду. – Но я бы предположил, что ты ищешь ответы не в той культуре. Не могу сказать, что это неправильное направление, но… да нет, погоди-ка, могу! Это неправильное направление! Ты как будто читаешь перевод перевода перевода, когда вполне способен заглянуть в оригинал. А ты ведь способен, правда? Ты же был книжным ребёнком, да, золотце?

Валя прикусил язык. Он заигрался, заигрался в крутого парня, и… почему Бирду звучит так знакомо?

Ты ведь способен, да? Заглянуть в оригинал?

И в Валю словно ударила молния.

– Подождите! – он подскочил на месте. – Бирду – это же как Нергал?

Обращение на «ты»? К чёрту. Глаза Бирду сверкнули жёлтым золотом, но Валя уже не успел бы остановиться.

– Шумерский бог смерти?

6. Каждый день

Бирду не ошибся: Валя был книжным ребёнком.

Он научился читать в четыре года и с тех пор делал это всё время. Папа не успевал за его темпом: он приносил ему то, что находил на распродажах, но Валя глотал книги задолго до того, как он попадал на них снова. Потом случился юбилей Сафина – и университетская кафедра, на которой он работал в Екатеринбурге, подарила его музею часть уже описанных предметов быта периода III династии Ура. Музей напечатал небольшой тираж книжек-брошюр, чтобы бесплатно раздать посетителям, а Валин папа подрабатывал там грузчиком.

Так в возрасте шести лет Валя открыл для себя мифологию.

Многие шумерские тексты до сих пор не расшифрованы, а те, что учёные могут прочитать, зачастую доступны только фрагментами. По сравнению со степенью исследованности греко-римской мифологии это – крошки на столе. Есть огромное поле работы, и не просто непаханное, а ещё даже не открытое. Поэтому вокруг них так много загадок, противоречивых мнений и теорий заговора: про них просто многое неизвестно.

И о богах тоже. Так, например, про Бирду в музее Сафина была всего одна строчка на стенде Нергала: о том, что в шумеро-аккадском массовом сознании они когда-то были одним целым.

– Не называй меня так.

У Бирду в лице не дрогнуло ни единого мускула, и Валя внутренне похолодел.

Как он там только что думал? Его не так просто напугать? Пожалуй, это можно вычеркнуть.

Что он только что наделал?

– И Нергал – не просто бог смерти. Он был царём Иркаллы, страны без возврата. Владыкой преисподней. Супругом Эрешкигаль, зимы и холода, самой смерти во плоти. Господином обширного города. Убийцей всего. Диким быком Ана. Богом чумы, мора и алой звезды, войны, истребления, финиковых пальм…

С каждым словом Бирду становился больше, а Валя чувствовал себя меньше и ничтожнее. Он рос, а Валя понимал, что совершил ошибку, но уже ничего не мог с этим сделать. Воздух стал тягучим, как чёрная смола, а в голос Бирду закрались страшные, слишком глубокие ноты, и Вале показалось, что сейчас он проглотит его целиком.

– Он – планета Марс, сошедшая под землю, он – знойный южный ветер и страж ворот…

И вдруг Бирду прекратил.

– Не называй меня так. Я же по-другому представился, это просто невежливо.

– П-простите, пожалуйста, – пролепетал Валя.

Он дрожал всем телом.

– Бог простит, а я запомню, – сказал Бирду и вздохнул. – Мы встречали их мёртвых и помогали растить еду. Смерть никогда не приходит одна. Всё гораздо сложнее, чем ты можешь себе представить.

Валя быстро кивнул: он охотно в это верил. И не понимал, чем думал до этого. Кем ещё он мог быть? Ангелом-хранителем? Нужно было включить мозг гораздо раньше – и теперь не попадать в такие ситуации, из которых чего доброго можно не выбраться.

Но ведь его оригинал – это тоже перевод.

Бирду больше не выглядел взбешённым – только уставшим. И Валя осмелился задать глупый, но логичный вопрос:

– Простите, но что вы… то есть, мы же… в России?..

Бирду, кажется, успевший уплыть мыслями в совсем другие места, снова посмотрел на Валю и, к его удивлению, улыбнулся.

– А ты думал, место имеет значение?

Валя беспомощно пожал плечами.

– Да? То есть… места культов должны быть заряжены… какой-то энергией?..

Взгляд Бирду потеплел.

– По-настоящему важны только люди.

– То есть, боги сильнее там, где про них знают?

– В точку, зайчик мой. И слабее, если про них никто не слышал. К сожалению или счастью, меня это касается в меньшей мере.

– Почему?

Бирду напоследок снова погладил огонь и поднялся на ноги.

– Расскажу в другой раз. Если не растворишься, золотце.

Он улыбнулся, сверкнул клыками, похожими на львиные, и щёлкнул пальцами. В следующее мгновение его уже не было. Только на месте, где он стоял, крошечным ураганом закрутился песок.

Валя дотронулся до своего лица: голова на месте. И лапник тоже. И его маленький костёр. Он запустил пальцы в волосы и выдохнул истерический смешок. Ничего не изменилось – но всё это время Валя общался с божеством.

И только тогда он вспомнил, с чего начался разговор: он связан с последним человеком, с которым разговаривал.

А это был Паша.

***

Вернувшись утром, Шура застал Пашу бодрствующим – пожалуй, даже слишком.

После кошмара он проснулся в поту и с ознобом, так и не смог уснуть и с часу ночи сновал из стороны в сторону по кухне, заваривая один кофейник за другим. По сравнению со вчерашним днём он был ещё более взвинченным и прочёл за ночь так много страниц в Википедии, что теперь точно знал, чем отличаются сталактиты от сталагмитов и каковы границы слуха летучих мышей.

– Кто там?

– Спокойно, Маша, я Дубровский…

Несколько минут они молча пили кофе.

Паша поймал себя на удивительной мысли: чем дольше они молчат, тем дольше он может оставаться спокойным. В противоположность тому, что было с ним вчера, теперь он только пытался растянуть это ощущение на как можно дольше.

Кухня существовала в вакууме. Пока они здесь – просто пьют кофе и не открывают ртов, – не может случиться ничего страшного.

Валя Шрёдингера. Его можно спасти – и уже нельзя. Паша проглотил кофе, застрявший в горле, а Шура наконец заговорил.

– Они сейчас полезли в новый тоннель. Не тот, в который сначала след вёл.

– Так след был?

– Буквально пара пятен крови. Совсем маленьких. На полу.

– Понятно.

Паша представил себе мамин сад камней: один на другом, а на нём третий.

– Поэтому мы в ту сторону и пошли. Но собаки так и не работают, они почему-то… боятся.

На третьем камне – четвёртый. Пятый, поменьше – ещё выше.

– Нам казалось, что он не мог вернуться, не наследив ещё раз. Тем более, он шёл без света…

Когда кажется, что дальше камни ставить уже не получится, надо просто найти ещё один – плоский. И всё выйдет. Камень за камнем.

– …но, похоже, он так и сделал, потому что мы проверили все ближайшие ходы с той стороны, и его там точно нет…

Камень за камнем, пока не будешь доволен.

– Хорошая новость: теперь он почти наверняка не двигается. Его так проще будет найти.

Когда будешь доволен, начинай новую башню. Паша снова отпил из чашки. На язык попала гуща. Всё ещё жаль, что гадать он на ней не умеет.

Шестьдесят четыре часа в темноте. Со сталактитами, сталагмитами и летучими мышами. А теперь он почти наверняка не двигается.

Валя Шрёдингера. Его уже нельзя спасти. И ещё можно.

– Почему меня не взяли вместо Дамира? – хрипло спросил Паша, глядя куда-то вниз. – И почему он ушёл?

Шура почти бесшумно выдохнул, но Паша заметил – и напрягся, ожидая взрыва, обвинений в трусости или чего-то в таком духе.

Но Шура только сказал:

– Не надо вам туда. Вот и всё. Понимаешь? – и добавил ещё тише: – Дамир начал задыхаться. Я не знаю, что бы там было с тобой.

Паша тоже не знал. А Валя там. И даже если он задыхается, у него никто не спросил, хочет ли он остаться.

– Земля вызывает Цаплю.

Шура заглянул ему в глаза. На нём сегодня была шапка – из тех, которые только на затылок и налезают, но так надо для стиля. Осветлённые пряди торчали из-под неё во все стороны.

Он поставил чашку на стол. Паша свою держал в руках. Грел пальцы.

– Мы его найдём, – сказал Шура и взъерошил ему волосы.

Паша кивнул и хмыкнул что-то неопределённое, а Шура снял ладонь с его головы и в недоумении на неё посмотрел: несколько волосков остались на пальцах. Паша, проследив за его взглядом, пожал плечами.

– Смотри лысым не останься, – сказал Шура.

– Постараюсь.

Шура попытался побороть зевок, провалился в этой попытке и встал из-за стола. Ещё одна ночь в пещерах не прошла бесследно.

– Пойду я… тебе бы тоже поспать.

– Я сейчас не усну, – ответил Паша. Он устал не телом, а головой. В этом и заключалась проблема.

– А вот хватит кофе пить.

Казалось, его тоже беспокоит что-то важное. Он как будто избегал смотреть ему в глаза.

– Ну что там? – спросил Паша.

Шура вздохнул.

– Просто… Как он мог оставить только два пятна крови на всю пещеру? Там наверху целая лужа… это почти невозможно.

Паша сощурился.

– Продолжай.

– Рабочая версия: у него повреждена нога. Правильно?

Паша не знал, зачем он уточняет у него то, во что его не посвящали, но всё равно кивнул.

– Так вот, как он мог выйти за наше поле поиска, не используя одну из ног? – Шура покачал головой. – Даже если всё это время он прыгал на одной ноге, хотя это почти нереально, почему кровь из раны капнула на пол всего два раза?

– Он мог её как-то остановить… – предположил Паша. У Вали были хорошие оценки по ОБЖ, и один раз он даже делал перевязку кому-то из девчонок на уроке.

– Ему бы нужно было рвать на себе одежду, правильно? Чтобы сделать это без бинтов и всего остального.

– Да.

– Это занимает время. Судя по пятну наверху, – Шура воздел палец к потолку, как будто говорил про какую-то божью обитель, – кровь шла довольно активно, потому что камень был острый, и рана получилась глубокая.

Паша судорожно вспоминал всю школьную программу по первой медицинской помощи.

– Но он же не задел вену или артерию?

Шура развёл руками.

– Понятия не имею. Всё может быть.

Они замолчали. Монотонно шумел холодильник. Тикали часы.

– А если кровь… выпили летучие мыши? – сказал Паша и сразу же сам понял, насколько нелепо это звучит.

– Без единого следа? – выгнул бровь Шура.

Маловероятно.

Шура опёрся на стол и постучал по нему пальцами.

– Всё, я теперь тоже не усну.

– Да нет, иди, – поднялся за ним Паша. – Я тоже скоро пойду.

Но он вернулся обратно, как только закрыл за Шурой дверь, и сделал себе ещё кофе. Нет, он не уснёт. Он будет думать.

Валя любил загадки древних цивилизаций, а Пашу никогда к ним не тянуло. Зато он любил шпионские боевики и однажды всю ночь читал про перевал Дятлова.

Паша вытащил из кармана ручку и начал рисовать пещеры на салфетке, потому что у него страшно гудела голова. В окно влетела летучая мышь? Он дёрнулся и едва не упал со стула, но это был всего лишь пакет.

Если Шура говорит правду, и в пещере осталось только два маленьких кровавых пятна…

Такое ощущение, что Вали там вообще не было.

Заснуть Паша так и не смог: мысли пикировали на него, как хищные птицы.

Мог ли Валя пойти в одном направлении, а потом, не проронив ни капли на пол, развернуться и направиться в другую? Более того, мог он вообще никуда не уходить? Вдруг есть какая-то выемка в камнях прямо у места, где он упал, в которую он смог заползти и остаться там? Эта версия пугала Пашу больше всего, потому что значила, что он не подавал никаких признаков жизни – иначе его бы точно нашли.

А если Валя не в пещерах, то где он? Ведь если бы он остался в музее, его бы точно обнаружили ещё в первые часы.

Вдруг это была инсценировка смерти, и теперь, убедившись, что все на это купились, Валя на первом же автобусе сбежал в Москву?

Когда дошло до этой теории, Паша понял, что пора отдохнуть. Оттуда было рукой подать до зелёных человечков, тайных обществ и порталов в демонические карманные измерения.

Он выпил слишком много кофе и невольно представил, как Валя закрывает его чашку рукой, выливает остывшие остатки в раковину и предлагает перейти лучше на чай, пока у Паши не началась аритмия.

В конце концов ему удалось впасть в бредовую дрёму с окрошкой из видений. Большую часть разобрать так и не удалось, они слишком быстро менялись, но Паша запомнил жёлтый цвет (как безумие у Достоевского), что-то про львов и коров (Валя бы пошутил про казни в Римской империи, но Вали здесь не было), рога… И много, много, много пещер. Бесконечные тоннели, ведущие в разные стороны и сами в себя. Зеркальные, спиральные, уходящие круто вверх или вниз, абсолютно пустые или полные чудовищ.

Он проснулся после обеда – с тяжёлой головой и мутной плёнкой перед глазами. Потребовалось какое-то время, чтобы понять, что он заснул в очках, а теперь они съехали на бок.

Прошли третьи сутки.

У очков отогнулась дужка. Паша двадцать минут не мог найти плоскогубцы, потому что параллельно пытался читать новости. Про Валю ничего не было.

Сгибая оправу в обратную сторону, Паша мрачно думал, что было бы здорово просто проспать всё время поисков. Так же будет лучше для всех: он не измотает ни себя, ни окружающих, и не будет мешать спасателям выполнять их работу.

Вот только потом Валя спросит: а что ты делал, пока я мотался по пещерам и был на грани смерти?

Спал, ответит Паша. Неужели ты думал, что я буду делать что-то ещё?

И это при условии, что будет, кому отвечать.

Паша закончил с очками, но так их и не надел. Глаза жгло, веки покраснели и чесались.

Он надеялся, что Валя знает, что он хотя бы попытался туда попасть. Дважды. Что он не хотел обидеть его тогда, у входа. Что ему жаль.

А может, и не знает. Может, знать уже тоже некому.

Паша стиснул очки в кулаке и опомнился только когда они жалобно скрипнули. Ещё секунда – и их было бы уже не спасти, а он залил бы весь пол кровью из порезанной осколками ладони. А может, тоже уронил бы две капли, а потом рана бы чудесным образом затянулась.

Скрипнула задняя дверь – мама вошла в дом. Так странно было видеть этот кусочек нормальности: мама выходит из сада. В перчатках. Как всегда.

Пока за дверью рушится мир.

– Доброе утро.

– Доброе.

Паша отчасти ожидал, что она спросит хоть что-нибудь: от «Как ты спал?» до «Не нашли ли уже твоего лучшего друга живым или мёртвым в бесконечных пещерах?», но она молчала.

Нужно просто выйти на улицу. Маленькое действие, абсолютно никакого результата, но что угодно будет лучше, чем без дела слоняться по дому и раздражать мать. Ничего страшного не случится, а там можно будет поехать в музей или придумать что-нибудь другое.

Дверь закрылась с лёгким щелчком. Воздух пах льдом и замёрзшими лужами, хотя ни того, ни другого Паша не заметил. Он поплотнее укутался в толстовку, – а ведь шестое мая на дворе.

Смирившись с тем, что теплее в ближайшее время не станет, Паша шагнул с крыльца, чтобы добраться до остановки, но услышал за спиной звук удара и тихий шлепок. Он обернулся.

На крыльце, где он только что стоял, лежал воробей.

Мёртвый.

Ни единого дня в своей жизни Паша не верил в знаки – как-то не приходилось. И всё-таки птица, убившаяся о стену твоего дома, пока ты четвёртые сутки ждёшь своего друга из пещер, может удивительным образом повлиять на восприятие мира.

Поэтому на другом конце района у Кати зазвонил телефон.

– Алло?

– Кать… Можно я приеду?

Она несколько секунд молчала в трубку. Паша даже проверил, продолжается ли звонок.

– Приезжай, – наконец сказала Катя. – Сейчас скину адрес.

Паша сам толком не знал, почему позвонил именно ей. Раньше вопрос выбора даже не стоял, но это он понял, только сев в маршрутку до её дома.

Раньше был Валя.

Ещё четыре дня назад он написал бы ему, и они пошли бы бесцельно бродить по спальным районам, пиная камешки. Или остались бы у Паши играть во что-нибудь на компьютере – Вале нравилась «Цивилизация».

Раньше ему не приходилось об этом даже задумываться.

Маршрутка увозила его в противоположную от музея сторону, и ощущалось это неправильно. Пашина тревога просачивалась между затёртыми сиденьями, вырывалась дымом из выхлопной трубы и оставляла мокрые пятна дороге.

Каждый раз, когда маршрутку подбрасывало, Паше казалось, что они наезжают на что-то живое.

Катя жила в районе, застрявшем в Советском Союзе: от всего в нём пахло плакатно-кабинетной старостью, лакированной мебелью и любовью к вождю. Одинаковые панельки жались друг к другу боками, как замёрзшие коты.

Она встретила его у подъезда и сразу обняла, не дав ему даже рта открыть. Руки у неё были совсем тонкие. Паша подумал, что может их случайно сломать, если обнимет в ответ.

– Даже представить не могу, каково тебе сейчас, – сказала она, провожая его до квартиры. – Мы с Валей не так близко общались.

А Паша думал о пучке травы, проросший сквозь землю у подъездного козырька. Трава не ожидала холодов и теперь умирала, как и вся остальная природа – опешившая, испуганная. Паша запомнил жёлтый одуванчик, сжавшийся обратно в бутон. Он весь покрылся белёсой коркой: кажется, инеем.

– Но общались же, – сказал Паша.

Катя отвела глаза.

– Да.

Она ещё что-то говорила, пока показывала ему, куда ставить обувь, и провожала на кухню. Паше было сложно сосредоточиться на её словах: слишком шумно закипал чайник, слишком часто в окно стучала берёза, слишком тусклый солнечный зайчик прыгал по клеёнке на столе. Катя кивнула на мягкий стул и Паша, сев, накрыл этот зайчик ладонью. Солнце мазнуло его по руке и совсем исчезло в облаке.

– У меня сырники почти готовы, – сказала Катя. – Мои фирменные. Будешь?

Паша не смог вспомнить, когда последний раз нормально ел.

– Десять минут, – пообещала Катя. – Будет очень вкусно.

Она сняла полотенце с глубокой миски, разогрела сковородку, слепила сырник. Творог уютно зашипел. Запахло ванилином с клубничным вареньем. Паша уставился на голубой огонёк газа на плите.

– Известно что-нибудь? – спросила Катя. – По поискам.

– Нет.

– А я думала, Шура тебе что-то…?

Паша пожал плечами. Он не знал, откуда она была в курсе, но не чувствовал себя в праве пересказывать их с Шурой разговоры.

На самом деле, Катя не хочет этого знать.

Она обернулась через плечо, но не стала ничего говорить. Хвост из тёмных волос качнулся вслед движению её головы; один локон завитком прилепился к футболке. Новый сырник – абсолютно такой же, как первый, – появился у неё в руках. Получалось здорово.

– Включить музыку? – спросила Катя, и Паша быстро кивнул. Возможность только слушать, а не говорить, была очень кстати.

Он даже не знал, зачем приехал.

Катя положила новый сырник на сковородку, перевернула первый румяным боком вверх, вытерла руки и потянулась к колонке. По кухне разлились зефирные звуки ксилофона. Пашу всегда было просто отвлечь музыкой: он попытался мысленно разложить мелодию на переборы. Катя, удостоверившись, что не нужно ничего переключать, вернулась к плите.

«Лазеры из глаз, трафик до луны…»– запел солист таким голосом, будто укладывал слушателей спать. – «Береги себя. Мы обречены.»

– Это Mujuice, оставляю?

«Ласковей тоска… вместе веселей… каждый день…»

– ...Да.

– Уже почти готово.

– Спасибо.

«Каждый день… каждый день…»

Паша только усилием воли смог заставить себя разжать челюсть. Всё нормально. Всё хорошо.

Просто песня не в его вкусе, а в Валином.

«Всё нормально, всё нормально, всё нормально…

Каждый день…»

Вот бы ему скинуть.

– Готово!

Сырники с хрустящей рыжей корочкой. На сломе – зефирно-мягкий творог. Паша уставился на тарелку, как будто она влетела на стол из окна, но в окне была только берёза.

«Лучшие друзья – палки и ножи; нечет или чёт, все наоборот…»

И лапа хищника у Паши на груди. Тяжёлая, как десять школьных рюкзаков.

И пахнет лесом.

«Потерпи ещё… будь проще и сильней… каждый юный день…»

– Спасибо, – выдавил Паша.

– Пожалуйста, – улыбнулась Катя. – Приятного аппетита.

«Всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально… каждый день».

Паша взял вилку и как-то неловко, неправильно воткнул её в творог. От тарелки шёл пар. Он пах ванилином и соснами.

Лапа надавила сильнее. Затрещали рёбра.

«…каждый день…»

Паша поднял глаза и встретился ими с Катей. Она ждала его реакции, стоя рядом со второй тарелкой в руках.

У лапы были когти.

Паша положил кусочек сырника в рот и улыбнулся. И правда – очень вкусно.

«…каждый день».

При первой же возможности Паша улизнул в туалет и долго стоял там над раковиной, отчаянно пытаясь проглотить то ли пробку из воздуха, то ли рвотный позыв.

Зря он приехал.

Катя не виновата. Она хотела как лучше. Сырники вон сделала. С вареньем.

А лесом всё равно пахнет.

У Паши по загривку побежали мурашки. Пульс участился – без причины, без основания. Чьё-то горячее, влажное дыхание обожгло шею сзади. Паша рывком обернулся, но никого не увидел. Дышать стало трудно. Жарко – холодно, жарко – холодно.

Из зеркала на него смотрел человек, которого Паша не узнавал. Два огромных серых глаза на бесцветном лице. Пропорции искажены. Черты лица неправильные, ломкие, с резкими углами. Кожа мертвеца. Бледная, желтушная.

Стук. Удар. Мёртвый воробей.

А рядом.

Кто-то.

Дышит.

Это прошло через несколько минут. Паша вытер о джинсы потные ладони, а потом понял, что лицо тоже мокрое. Волосы слиплись на лбу. Его трясло, зубы стучали друг о друга. Он хотел вытереться полотенцем, но ему стало стыдно, и он использовал капюшон.

В зеркале снова был он. Просто бледный и очень уставший.

Поддавшись секундному порыву, Паша поднял толстовку с футболкой. Всего пару минут назад ему казалось, что над сердцем должен остаться след. Давящая боль стала острой, а теперь фантомная рана ныла, как давно заживающий синяк.

Ещё никогда в жизни ему не было так страшно.

Когда он открыл дверь, Катя вскочила на ноги.

– Всё хорошо?

– Э-эмм… Да…

Но Катя ему, кажется, не поверила.

– А что? – всё-таки решился спросить Паша.

– Тебя не было полчаса, – сказала она.

Паша закусил язык. Это не может быть правдой, полчаса – это слишком много. Он же не мог пробыть здесь уже час?

Сколько он простоял над раковиной?

– Правда хорошо?

Катины глаза бегали по нему, как будто не могли решить, на чём остановиться. Паше захотелось, чтобы она про него забыла. У неё наверняка есть дела получше, чем с ним возиться.

– Я в порядке, – твёрдо, как смог, сказал Паша.

Катя фыркнула и опустилась на стул.

– Ага, – слабым голосом отозвалась она. – Конечно. Так я и поверила. Садись, чего стоишь.

Паша сел. Проще всего было делать, что говорят, – а не смотреть Кате в глаза.

– Все вы такие.

– Кто?

– Мужчины. – В ответ на его непонимающую паузу Катя вздохнула. – Всегда вы в порядке. Всё у вас хорошо. Жить будете. Плавали, знаете. И так сойдёт. Пустяки, ерунда. А потом у вас не простуда, а воспаление лёгких, и ногу пора ампутировать. Понимаешь?

Паша повёл плечом.

– Наверное.

– Я к тому, что… Паш. В твоей ситуации было бы ненормально быть в порядке. Если что, можно не терпеть, пока взорвёшься, а просто… поделиться, что ли…

Паша перевёл на Катю взгляд, и она запнулась. Как будто это так просто. Как будто это Пашин вариант.

Он пока ничего не сделал, чтобы заслужить чем-то делиться. Скорее наоборот.

В затянувшейся тишине берёза ещё пару раз ударилась о стекло.

– У нас с этим проще, – сказала Катя, и Паша заметил, что она обдирает лак с одного из своих ногтей.

Он не стал ничего отвечать. Его сырники остыли. Пар от них больше не шёл.

– Я всё думаю в последнее время… у девочек есть такая фишка, – сказала Катя, берясь за следующий палец. – Подруга подруге может просто так сказать, например, «я тебя очень ценю», или «люблю», или что-то в таком духе. Девочки обнимаются, в щёки друг друга целуют. В этом есть что-то такое… повседневное, понимаешь?

Паша мотнул головой: продолжай.

– А у парней такого нет, – сказала Катя и ненадолго замолчала. – Паш, я всё думаю про вас с Валей. Я бы… Нет, не знаю, что бы я чувствовала на твоём месте, но мне бы, наверное, было очень страшно осознавать, что мой друг пропал, а я ему никогда не говорила, как он сильно мне важен. Понимаешь? Но я вот что хотела тебе сказать… – Она перестала мучать ногти и заглянула Паше в глаза. – Я думаю, он знает.

У Паши защипало в носу и глазах, лицо горело. Он сглотнул, кивнул и решил на всякий случай ничего не говорить, а Катя не стала его заставлять.

– Хочешь… я какой-нибудь фильм включу? – спросила она после долгой паузы.

Да. Да, пожалуйста.

Паше было всё равно, что смотреть, и она выбрала что-то из десятки популярного – про монстров из моря, с которыми сражаются огромные роботы с людьми в головах. Хороший сюжет, чтобы вообще ни о чём не думать.

Сырники не лезли в горло, но Паша из вежливости всё равно ковырял их вилкой. Он даже не пытался вникнуть в сюжет и начал отключаться ещё до представления персонажей.

– Паш… ты мне важен, – сказала Катя через какое-то время. – Просто знай это, ладно?

Паша услышал, но не стал ничего отвечать.

7. Бейся, сердце, время биться

Проснулся он от того, что Катя тормошила его за плечи: сначала удивился, что умудрился уснуть, и только потом открыл глаза.

– Прости, что разбудила, – сказала Катя.

– Прости, что заснул, – ответил Паша.

Фильм встал на паузу, потому что титры закончились. Катя потёрла шею.

– Это стресс. Ничего удивительного.

Паша убрал с коленей тарелку, на которой сырники вернулись к состоянию первичной творожной массы. Он был уверен, что это безумно вкусно, но от одной мысли о еде у него начинало ломить всё тело.

– Мне пора, наверное.

– Да… – Катя виновато отвела глаза. – Я всегда за, чтобы ты тут был. Правда. Но у меня родители скоро вернутся.

Паша остановился на середине движения.

– Прости, я об этом не думал.

Катя махнула рукой.

Пока он влезал в кроссовки в прихожей, она смотрела на него, прислонившись к стене плечом.

– Ты завтра придёшь в школу? – спросила она.

Паша не знал, что занятия уже восстанавливают.

– У одиннадцатых и девятых экзамены через месяц. Они же не могут бесконечно уроки отменять. «Валя Валей, а учёба по расписанию».

Они встретились глазами, как будто без единого движения пожали руки.

– Я подниму эту тему в совете старост, – сказала Катя. – Они сейчас пытаются засудить музей, знаешь?

Паша не знал, но считал, что туда ему и дорога.

Ленточное ограждение. До сих пор в голове не укладывается.

На мгновение ему захотелось рассказать ей всё: про тоннели, про экспедицию Сафина, про шестьдесят километров лабиринтов и два пятна крови на камнях, про собак, которые лают, но не берут след, и про Дамира, и про Любовь Андреевну, и про…

Про «Когда ты уже вырастешь».

Пашу пробрали мурашки. Катя стояла прямо перед ним, смотрела ему в глаза, и хвост её тёмных волос сливался с дверным косяком. Катя разрешила ему приехать. Катя пустила его в дом, сделала сырники и сказала ему, что он важен.

Катя всё ещё думала, что он – хороший человек. А Паша знал, что это не так. И не мог – не хотел – её в этом разубеждать.

– Ладно… Прости ещё раз, что я так резко...

– Не извиняйся, – попросила Катя. – Не за что же.

И Паша весь внезапно наполнился к Кате щемящей нежностью – просто за то, что она была.

– Спасибо тебе. Огромное.

Она обняла его на прощание. Её макушка оказалась у Паши под подбородком, и он как-то резко осознал, что она ростом почти как Валя – может, немного ниже.

– Пожалуйста. Огромное, – сказала Катя.

Паше понадобилось выйти на улицу, чтобы осознать, что теплее не стало. Он надел капюшон и натянул рукава пониже. Холод лез под толстовку влажным ледяным осьминогом.

С Валиной пропажи прошло семьдесят семь часов. В маршрутку не хотелось. До дома – сорок минут пешком.

Паша обогнул остановку по широкой дуге. Ему всегда чем-то нравились обочины: их иллюзия безопасности, мнимое спокойствие. В Подгорске дорожное движение едва ли бывало оживлённым, но появление машин – не частое, но и не редкое – это делало непредсказуемым. В начальной школе кто-то говорил им, что дороги у них опаснее, чем в больших городах. Паша почти не слушал, в отличие от Вали. Жизнь вообще штука опасная.

Он ужасно соскучился. И весь день у него было плохое предчувствие. И весь день ему было страшно. И вчера тоже. И позавчера.

Потому что он виноват.

Паша пнул сигаретный бычок и побежал. Это же лучше, чем идти, и особенно – по такому холоду, и особенно – сорок минут. Сорок минут – это много. И мало.

Паша никогда не был религиозным человеком, но он бежал и молился. Не Богу, не Ангелу-хранителю, не Великой Вселенной, или кому там ещё молятся обычно. Никому и всем. Чему-то большому. Он не знал, не понимал. Прошло слишком мало времени. Он пока не успел.

И Валя не успел.

Паша бежал всё быстрее. Снова начался лес – зелёное пятно в черте города. Они все делают вид, что это парк, но это правда лес: с грибами, белками и наверняка волками. Большими и серыми. С тяжёлыми лапами.

Паша больше не мёрз. И молиться не умел. Он просто очень громко думал, а это ведь и есть молитва. Так ведь?

Он думал, что Валя всегда был лучше, чем он сам. И что говорят, что самые лучшие сгорают первыми. Но тогда ведь мир останется злым и дурацким, правда ведь? И в нём не будет смысла. Зачем быть хорошим, если от этого только беды? Зачем быть добрым? А Валя таким был – и с Пашей тоже. Он был добрым с Пашей, который этого не заслужил.

Паша пристал к нему, потому что хотел выпустить пар. Просто так. Просто потому что. Валя ничего для этого не сделал, но всё равно получил. Паше ничего не стоило бы промолчать, но не молчать было проще.

Это и значит быть плохим.

Паша бежал и хотел извинится, по-честному, глаза в глаза. А для этого надо, чтобы его нашли.

Живым. Пожалуйста, только живым.

Валя улыбался так, что улыбаться хотелось всем. Он был старательным, не лез вперёд паровоза, говорил иногда слишком тихо, но только не про историю – тогда он распалялся и становился похож на маленький факел, на летящего в огонь мотылька.

И он терпел Пашу, самого поганого лучшего друга на свете.

Мимо промчалась машина. Закат… Уже? Это слишком рано для мая, разве нет?

Значит, будет долгая ночь.

Паша перевёл дыхание и побежал дальше.

Пусть он вернётся. Пусть у него будет всё, чего он заслуживает – и чего не заслуживает тоже, потому что нужна же ему после этого компенсация. Пусть он закончит школу, решит наконец-то, кем хочет стать, поступит в самый крутой университет. Встретит кого-нибудь… кого-нибудь очень хорошего. Заведёт детей и кота. И собаку. И пусть готовит семье свой лимонный пирог по утрам в воскресенье, чтобы это была традиция, и пусть пирог подгорает, так даже вкуснее, и пусть они смотрят грёбаного «Индиану Джонса», потому что это его любимая франшиза, и её уж точно нельзя было использовать, чтобы его расстроить, это же низко и подло…

Паша споткнулся и чуть не растянулся по проезжей части – истерично засигналила проезжающая мимо машина.

В его песне ещё даже не было припева. Пусть она не оборвётся вот так: глупо и нелепо, на школьной экскурсии.

Хорошо, чем бы Ты ни было?

Ты же слышишь?

Паша выдохся. Мысли путались, причём уже давно, и голова от этого гудела, как камертон. Он взмок, стало жарко. Если сейчас надолго остановиться, он почти точно простынет и сляжет на неделю с температурой – но он правда безумно устал. Впереди замаячила остановка. До дома – десять минут.

Он просто немного отдохнёт. Ладно?

Ты же всё равно не слушаешь.

Он упал на скамейку. Синий знак с автобусом, совсем не похожим на настоящую маршрутку, окрасился оранжевым. Будет долгая ночь. Будет, будет, будет.

Может быть, всё и правда будет хорошо.

Он закрыл глаза всего на секунду, но заснул на полчаса. Засыпал в дне, а проснулся в ночи.

Как быстро всё может измениться, думал он, пока шёл домой. Холод пролез прямо в кости, теперь его нужно было разгонять силой, и он крутил руками, плечами, коленями, пытаясь следить, чтобы никто не сбил его в темноте.

Не успел обернуться, а солнца уже нет.

А может, никогда и не было.

Паша не помнил дома такой тишины. Казалось, её можно было потрогать, как липкое, слишком жидкое тесто. Может быть, на самом деле всё было обычным: шум холодильника, механическое тиканье часов. Но тишина была другой. Неправильной.

Он услышал Шуру. И маму. Почему Шура шепчется с его мамой?

Потом он часто думал: нужно было разворачиваться и уходить. Куда угодно, хоть обратно на остановку, хоть попытаться дойти пешком до центра. Просто попробовать унести себя как можно дальше, потому что пока он ничего не знал, всё было возможно. Валя Шрёдингера.

Но ведь это бы ничего не решило.

– Привет, – он поднял руку, чтобы помахать, но её пришлось опустить. Они так на него обернулись, как будто увидели призрака.

Не говорите ничего, подумал Паша. Пожалуйста, ничего не говорите.

Давайте просто сделаем вид, что всё хорошо.

Шура медленно выпрямился и развернулся к нему лицом. А потом сорвался с места и бросился в ванную. Мама прижала кулаки ко лбу. Судя по звукам, Шуру рвало.

Зрение Паши сузилось до круга света – всё остальное утонуло в темноте. Мама окаменела. Паша слишком автоматическим движением, как робот, повернул голову в сторону ванной. Тело не хотело в этом участвовать.

Шаг за шагом. Понемногу. Потихоньку.

Ещё можно сбежать?

Нет. Уже нельзя.

Шура сидел на кафеле и смотрел прямо перед собой.

Это кукольный домик, подумал Паша. Декорации, марионеточный театр. В них не кости, а шарниры. Кто-то дёргает за нитки, чтобы он шёл.

Это всё не по-настоящему.

Шура облизнул пересохшие губы. Паша заметил кольцо ржавчины вокруг крана. Нужно с ним что-то сделать. И помыть стены, на них пена засохла. И на трубах пыль.

– Паш, – сказал Шура, и у него дрогнул голос.

Паша. Не Цапля. Так его называют, когда всё становится совсем серьёзным.

Не говори ничего, пожалуйста. Я трус. Я сую голову в песок.

Паша в два с лишним раза меньше, он первоклашка, и его сосед по парте – мальчик с ямочкой на щеке. Когда он улыбается, у него в уголках глаз появляются лапки-складки, а у Пашиной мамы таких нет. У него дома улыбаться не принято, только если чуть-чуть. Он хочет спросить у мальчика, как его зовут, но никак не найдёт момент. И ничего ещё не было, а значит, всё может быть хорошо. Того, о чём он не знает, не существует.

Только вот он уже знает, правда ведь?

– Его нашли, Паш, – сказал Шура.

И Паша улыбнулся.

– Здорово, – ответил он. Улыбка становилась всё шире. Всё ярче.

– Он умер, – сказал Шура, и Паша увидел, что он плачет. – Он давно уже умер.

А Паша улыбался.

– Ха… – сказал он. – Ха-ха… ха…

– Паш…

– Всё нормально…

Всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально…

Паша улыбнулся ещё раз и пошёл назад, мимо кухни, в которой каменная мама всё так же сидела за столом. Вверх по скрипучей лестнице, в свою комнату. Он закрыл за собой дверь, сел на колени у кровати, и все предохранители разлетелись на атомы.

Паша уткнулся лицом в одеяло и закричал.

***

Валя рыл землю.

Бирду сказал, что он думает не в ту сторону, но у Вали не было сил ни на что другое. Ему нужна была почва под ногами – теперь, кажется, во всех смыслах. Сеять в неё было нечего, разве что иглы, и логики в этом недоставало, но ему начал нравиться сам процесс. Может быть, всё это – просто затянувшийся нервный срыв. Валя оправдывал себя чутьём и продолжал копать.

Чтобы запустить ту же реакцию, что в первый раз, он снова и снова расковыривал начинающую подживать ранку на руке. Кровь, смешиваясь с прозрачной сукровицей, продолжала течь и капать – пусть и не в таких количествах, как сначала.

В отличие от земли, камни от его крови не размягчались, и он просто вылавливал их из бурлящей пыли, так что грядка была скорее похожа на дыру в мироздании.

Наверное, останется шрам на ладони. Круто же? Солидно. Говорят, они украшают мужчин.

Земля снова зашипела. Если она реагирует на его кровь, это что-то значит. Наверняка это место подкинуло ему головоломку. Разгадает – и выйдет. Ключ, как в квесте или компьютерной игре.

Должен же быть хоть какой-то смысл. Хоть в чём-то. Хотя бы чуть-чуть.

Очередной комок почвы рассыпался в труху у него на ладони, и вот тогда он это почувствовал.

Такой боли он не испытывал ещё никогда: обжигающая волна, из груди идущая по всему телу, как сметающее всё на своём пути цунами. Что-то укололо его в сердце и продолжило вдавливаться внутрь, вкручиваться, ввинчиваться: ледяная спица, тонкая, как игла.

Валя упал на бок и свернулся комком. Он боялся шевелиться и даже дышать, от боли ноги и руки свело судорогой. Лёгкие словно пилили наждачкой – отчаянно и с силой.

– Началось, – послышалось над ним.

Валя знал, что это Бирду, но не мог открыть глаза, чтобы проверить. Под веками пульсировали красные пятна: крошечные, как точки, огромные, как самолёты.

А потом он ощутил ладонь у себя на лбу, и это прошло.

Когтистые пальцы взъерошили ему волосы.

– Спасибо, – прошептал Валя. Каждый вдох отдавался болью во всём теле, но по сравнению с тем, что было до, ощущалось это как благодать.

– Дыши, маленький.

Дыши.

Дыши.

Валя сосредоточился на сокращениях сердца. Руки отпустило. Ноги отпустило. Из живота ушёл тугой клубок спазма.

Бейся сердце. Время биться.

– Кто он? – спросил Бирду. – Тот, с кем связана твоя душа.

Последний человек, с которым ты разговаривал. Валя не смог ответить.

– Знаешь, в чём точно правы христиане?

Валя осторожно покачал головой. Когти в волосах почти не пугали. Они словно укладывали его спать.

– В начале было слово, – сказал Бирду.

Валя промолчал.

– Понимаешь, слова – это сила. Это обмен энергией. Ими нужно уметь пользоваться, но никто не умеет. Ты открываешь человеку душу, когда с ним говоришь. И душа остаётся открытой, какими бы ни были эти слова. В твоём случае – были не очень, правда?

Валя сглотнул. В горле пересохло, а пить всё равно не хотелось.

Хотелось только домой.

– Он мой лучший друг.

– Хорошо, что не худший враг.

Валя так и не понял, была ли это шутка. Он попытался улыбнуться, но было слишком больно.

И тут он понял.

– Тише! П-щ-щ, что за прыть, что за прыть… – Бирду придержал его за плечи, потому что Валя попытался сесть. В следующее мгновение он осознал, что это было ему нужно: голова взорвалась ослепительной болью, и он боялся даже предположить, как бы это ощущалось, если бы вскочить ему удалось.

– Что с ним? – едва слышно, на выдохе, спросил Валя.

– А что ты чувствуешь?

Бирду вообще любил отвечать вопросами на вопросы. Валя закрыл глаза. Если слова – это действительно так серьёзно, он должен был суметь правильно их подобрать.

– Как будто у меня в рёбрах жидкий металл. Очень холодный, – сказал он.

И этот сплав пульсировал. Не в такт сердцу, а вопреки.

Бирду качнул головой.

– Ну, с этим я ничего не сделаю, уж прости.

– Что с ним? – повторил Валя.

Он наконец-то смог приподнять голову, и Бирду подтолкнул его вверх. Валя сел, дыша в промежутках пульсации. Болели горло, лёгкие и голова.

– Судя по всему, твое тело нашли, – сказал Бирду. – И он только что узнал, что ты мёртв.

Это была первая настоящая боль, которую он здесь почувствовал. Первая – и не его.

А он умер.

– Нет, – сказал Валя.

– Ну всё, хватит. Ты повторяешься.

– Ты же сказал!.. В-вы же сказали… – Валя сбился, задохнулся, ощутил солёный вкус на языке.

«Нет тела – нет дела». Вот как это было.

Бирду вздохнул.

– Слушай, зайчик мой, – сказал он. – Формально – я мог дать тебе спокойно кануть в небытие. Исчезнуть. Испариться. Ты знаешь, сколько людей так пропадают в горах, что их никогда не находят?

Валя не знал. Честно, не знал. И впервые в жизни не был уверен, что со знанием ему будет лучше.

– Но я решил побыть условно «хорошим» и дать им что-то, что можно будет похоронить, – Бирду показал кавычки в воздухе, и в его ногтях ни разу не отразился свет. – Потому что ты не вернёшься, зайчик. И чем раньше ты это осознаешь, тем лучше, ферштейн?

Только не плакать. Валь, не плачь. Не при нём.

Но там Паша – и ему вот так больно, он же рёбрами чувствует. И… папа. Господи, папа…

Валю засасывало в воронку. Воздуха не хватало. А перед ним стоял Бирду. Татуировки на его коже плыли и кружились, как акварель на воде. Чёрная, чёрная акварель.

– И как?...

Бирду над ним сжалился.

– Ты там кровью набрызгал, дальше ерунда: скопировать – вставить…

– Меня сейчас вырвет, – прошептал Валя.

– Успокойся, тебе нечем.

Боль продолжала пульсировать. Валя попытался за неё ухватиться, представить в голове – получилась бесконечная серость, ледяная вода, горящие торфяники…

– Поплачь, солнце. Станет легче. Люди говорят, слезами горю не поможешь, но они врут. Нагло врут, золотце. Плачь.

И Валя заплакал, по-детски трясясь всем телом, хватая воздух ртом, размазывая слёзы по щекам вместе с кровью, вместе с грязью. Стыдно, да, но он не мог остановиться. Если он ничего не пьёт, откуда в нём столько слёз?

Бирду больше не было – он ушёл. Без шума и прощаний. Он вообще не любил прощаться.

А Валя лёг обратно на землю.

И в такт его сердцу за горизонтом плакали цапли.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: 8. Детёныш дикого зверька

Валя вышел из медпункта и молча протянул Паше справку. Паша пробежал её глазами: ФИО – Ва

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.