Елизавета Скородумова
Зоя и Гайдар: Счастье каждый понимает по-своему

Снег, долг и барабаны

Снег в подмосковных Сокольниках 1940 года падал не просто хлопьями — он лечил лучше любого лекарства. Мягко укрывал ели, заглушал хрустом под ногами далёкие пушки: те, которых официально ещё не было, но которые уже звучали в сердцах.

Аркадий Гайдар — тридцатишестилетний ветеран Гражданской — стоял у старой берёзы и думал: «Долг — это когда тело заживает от контузии, а совесть ноет сильнее ран. Что такое счастье? Счастье ли — жить ради новых битв? Или судьба — это вечные барабаны похода, зовущие вперёд и не спрашивающие согласия?»

А Зоя Космодемьянская, семнадцатилетняя школьница, только что вырвавшаяся из цепких когтей менингита, смотрела на тот же снег и тихо шептала строки Гёте:

«Гремят барабаны, и флейты звучат...

Ах, если б латы и шлем мне достать,

Я стала б отчизну свою защищать!»

Для неё долг был не абстракцией из книг, а воздухом — тем, что вдыхаешь, чтобы шагать дальше, несмотря на слабость. Счастье? Общее, огромное. Судьба? Без рока: ведь каждый сам лепит её — как снежную крепость, иногда под снежным обстрелом.

Они встретились не случайно. В тишине парка заговорили о верности, которая порой дороже самой жизни.

Их разговоры о счастье, долге и барабанах стали прологом к схожим судьбам — и к битве за то общее счастье, которое каждый из них понимал по-своему, но одинаково крепко держал в сердце.

Судьба барабанщика

В те времена, когда тень Большого террора легла на страну, как зимний туман над Невой, Аркадий Гайдар писал повесть о мальчике Серёже Щербачёве. Мальчишка остался один на один с миром, где честного красного командира — отца — схватили по ложному доносу. Гайдар смело набросал правду: арест, разбитая жизнь, подозрительные тени вокруг. Но редакция, дрожа за свою шкуру, отказалась.

— Перепиши! — велели. — Обвинение должно быть в растрате, как положено.

И Гайдар поддался. Отец Серёжи стал растратчиком, судьба мальчишки пошла наперекосяк, а в сердце его зародился крик:

«Так будет же всё проклято! Будь ты проклята такая жизнь, когда человек должен всего бояться — как кролик, как заяц, как серая мышь. Я не хочу так!»

Страх сочился повсюду, словно яд из трещин в стенах: страх ареста, страх доноса, страх даже заглянуть в глаза старым товарищам — ведь один неверный взгляд, одно лишнее слово, и тебя уведут, а друга потянут следом.

От доносов не были защищены и известные люди — что уж говорить об остальных. Бажов после доноса прятался, как волк в лесу, избегая любых встреч. Либединский не смыкал глаз в тридцать седьмом, ожидая стука в дверь, и сторонился знакомых, чтобы не увели и их следом.

Но у Гайдара был свой закон: ради спасения человека он готов был идти на любой риск.

Ещё в Перми Аркадий Гайдар женился на Рахили Соломянской, родившей ему сына Тимура. Он называл её сначала Раля, потом Ляля, Лиля — и наконец Лия. Через много лет им суждено было снова встретиться — при самых страшных обстоятельствах.

Второго мужа Соломянской, Израиля Разина, расстреляли в 1938 году. Лию как жену изменника Родины отправили в ГУЛАГ. Первым об аресте бывшей жены узнал Гайдар — именно к нему за помощью бросилась бывшая тёща. К тому времени он был уже известным писателем, автором сценариев к нескольким фильмам.

В голове Аркадия Петровича сложился план — по психологической изощрённости и бесстрашию не имевший себе равных в те времена. Гайдар решил позвонить самому наркому НКВД Николаю Ивановичу Ежову.

Номер удалось узнать у друга — бывшего сотрудника ЦК ВЛКСМ, теперь работавшего на Лубянке. Тот велел звонить после полуночи и добавил:

— Ежову нравится, когда к нему обращаются: «Товарищ народный комиссар».

Номер оказался прямым. На другом конце сняли трубку — сам нарком.

— Моя фамилия Гайдар. Я писатель. Я написал...

— Я вас знаю, — перебил Ежов неожиданно мягко. — Моя дочка любит вашу «Синюю чашку». Чем могу быть полезен?

— Некоторое время назад, товарищ нарком, была арестована моя бывшая жена — Рахиль Лазаревна Соломянская.

Гайдар услышал, как перо скребёт по бумаге.

— Она работала на киностудии «Союздетфильм».

— Да, мне докладывали. Была обнаружена вредительская группа.

— О группе ничего не знаю. А о ней скажу прямо: моя жена больше всего на свете любит себя. Она не сделает ни шага, если тому будет угрожать хотя бы понижение жалованья.

На том конце послышался короткий смешок. Гайдар понял: наркому стало любопытно. И это было главное — задеть, заставить увидеть не врага.

— Хорошо, товарищ Гайдар. Я велю разобраться. Вам позвонят.

В детстве он играл характерные роли в школьной самодеятельности. Позже, став писателем, научился переодеваться — уже не в костюмы, в образы. Простодушный, искренний, слегка наивный, но с дерзкой прямотой — именно эту роль он выбрал сейчас. Страшную статью, по которой исчезали люди, он превратил в обычное житейское недоразумение — семейную историю. И этим, быть может, спас ей жизнь.

Ответ пришёл на следующий день — не из приёмной наркома, а прямо к двери. Позвонил человек в замызганной спецовке, назвался монтёром. Отсоединил телефонный провод, снял аппарат.

— За неуплату, — бросил коротко и ушёл.

Это был ответ. Гайдар всё понял. Не шутка — предупреждение.

Но он не отступил.

Ежов был всемогущ — второй после Сталина. Но человек неуверенный, измученный внутренними комплексами. На снимках он всегда стоял полшага позади — словно стеснялся собственного присутствия рядом с «великими», прятал слабость за чин и форму, за громкий титул генерального комиссара госбезопасности. Именно в эту трещину в броне Гайдар и целил.

Поздним вечером, когда Москва уснула, он вышел на улицу — позвонить из телефонной будки. Аппарат стоял у перекрёстка: старый, дореволюционный, с медными кнопками «А» и «Б». Будка пахла железом и холодом. Гайдар нажал левую кнопку, сообщил номер.

В трубке — тяжёлое дыхание и знакомый голос:

— Да-а, слушаю.

— Здравствуйте, товарищ Ежов, — спокойно начал писатель. — Это Гайдар.

— Писатель Гайдар, вы решили звонить мне каждый вечер?

— Товарищ Ежов, я понимаю — вы заняты. Но, кажется, ваши сотрудники вас неправильно поняли.

Тон наркома стал острым, как нож:

— Что вы хотите этим сказать?!

— Только одно. Вы обещали разобраться в деле моей бывшей жены, Соломянской, и велели ждать звонка. Но позвонил не следователь, а монтёр — снял телефон. Я подумал: не может быть, чтобы вы сказали одно, а ваши подчинённые сделали другое. Я просто сообщаю: вышло недоразумение.

Тишина длилась несколько секунд. Гайдар чувствовал — Ежов растерян. Казалось, сам нарком не знал, что делать с этой наивной прямотой. Сбросить трубку — значило признаться в бессилии. А голос Гайдара звучал предельно искренно, почти беззащитно.

— Идите завтра на Кузнецкий мост, — наконец сказал Ежов. — Там вам всё объяснят. И... больше мне не звоните.

Лию Лазаревну Соломянскую освободили через несколько месяцев — случай почти невероятный для тех лет. Арестованная летом 1938 года и приговорённая к пяти годам лагерей, она вышла на свободу в январе 1940-го. Уголовное дело прекратили.

Дерзость простоты победила страх. Он вступил с палачом в поединок — и выиграл. Пусть на время. Пусть ценою почти жизни. Но — выиграл.

А за скольких некому было так похлопотать.

Оглушительное эхо постановления тридцать пятого года — того самого, что разрешало судить детей с двенадцати лет, — отозвалось в душе Аркадия Гайдара долгим и гулким ударом. Он будто услышал, как в темноте щёлкнул тюремный засов — и туда, в безжалостный мрак, мгновенно втянуло детские судьбы.

То постановление потрясло его до костей. Он понимал: теперь даже ребёнок может исчезнуть без следа, кануть в вечную тишину.

Осенью тридцать седьмого Гайдар посмотрел на стол, где стояли стопки тетрадей и пустая кружка. По воспоминаниям его друга Рувима Фраермана, именно тогда он начал новую повесть — историю о детях, над которыми нависла вина их невиновных отцов. Он хотел рассказать о том, что происходит, когда на плечи мальчишки вдруг ложится тяжесть взрослой жизни, когда сердце впервые знакомится со страхом, одиночеством и долгом.

Гайдар в те годы уже был легендой. Его книги — «Р.В.С.», «Школа», «Дальние страны», «Военная тайна», «Голубая чашка» — научили целое поколение верить в мужество и дружбу. Но новая повесть должна была стать иной: не о боях и подвигах, а о невидимой войне, где враг скрыт, где каждое неверное слово может стать приговором.

«Заканчиваю "Судьбу барабанщика". Эта книга — не о войне, но о делах не менее опасных», — писал он читателям. А в письме другу признавался: «Работал крепко. Кажется, выходит хорошо».

Эта повесть рождалась как разговор отца с сыном. Гайдар писал для Тимура — пытался объяснить, каким должен быть человек, что значит поступать правильно, когда всё вокруг сбилось с путей.

В центре истории — мальчик Серёжа Щербачёв, счастливый и гордый старший барабанщик отряда. Но радость его длилась всего один день: домой он вернулся уже в другую жизнь — отца арестовали.

Гайдар долго искал слова, чтобы рассказать об этом честно, не солгав. В тридцатые годы правду писать было нельзя: политический донос, арест, исчезновение — всё это было опасно даже мыслить вслух. И всё же в повести между строк читается правда: отец обвинён не в «воровстве», а в том, в чём обвиняли тысячи — в чужой вине, в воздухе висели подозрения.

Серёжа остаётся с мачехой, но, как и полагается гайдаровскому герою, не сдаётся. Он ищет ответы, ловит нити тайны — и в этой странной, почти детективной истории проявляется не только доблесть мальчика, но и его принудительное взросление. В коротких воспоминаниях об отце, о мирных днях звучит другая, подводная мелодия книги: тишина эпохи, в которой страха больше, чем воздуха.

Весной тридцать восьмого он закончил рукопись. Осенью планировалось триумфальное шествие «Барабанщика»: готова была вёрстка в Детиздате и «Пионерской правде». Ивантер, главный редактор «Пионера», не возражал против публикации отрывка в журнале «Колхозные ребята». В Одессе начинались съёмки фильма.

«Пионерская правда» 26 октября поместила на первой странице:

«Ребята, на днях мы начинаем печатать большую новую повесть. Какую? Это вы скоро узнаете. Следите за газетой».

Он сам следил за газетой нетерпеливее любого мальчишки — пока 2 ноября на первой странице той же «Пионерки» не прочитал:

«Ребята! Сегодня мы начинаем печатать большую повесть А. Гайдара "Судьба барабанщика". Читайте начало повести на 4-й странице».

Под отрывком стояло: «Продолжение следует».

На следующий день голос диктора повторил эти слова по радио — и тысячи мальчишек и девчонок замерли в ожидании следующей части. Но она не последовала.

Малограмотным цензорам не удалось уловить потайной смысл этой повести. Зато взрослые рвали газету из рук детей и плакали, слушая её по радио. Люди надеялись, верили: «Судьба барабанщика» несёт с собою ветер перемен.

Подымайся, барабанщик!

В следующем номере «Пионерки» продолжения не появилось. Набор, уже готовый к печати, рассыпали в ту же ночь.

Позже стало известно: одна известная критикесса — женщина с твёрдой рукой и тихим голосом — объяснила «истинный смысл» повести. Она знала и нужный адрес: почтовую экспедицию НКВД на Лубянке. В те годы подобное «разъяснение» значило одно: скоро придут. Ночью. За автором, за редактором, за машинописцем, который правил строки. Печатание прекращалось. Начинался отсчёт до ареста.

Шёпотом передавали: готовился большой процесс, имя Гайдара должно было прозвучать на всю страну — как имя предателя. Книги его спешно сгребали с библиотечных полок, тащили во дворы и жгли, пока не останется даже пепла.

А всё началось, говорят, с пустяка.

Он принёс небольшой отрывок в журнал «Колхозные ребята». Журнал крохотный, и отрывок под стать — короткий, непоказной. В редакции сказали просто: «Мы не можем судить по кусочку — дайте всю повесть». Этой фразы хватило, чтобы пошёл слух: повесть запрещена.

В «Пионерке» вёрстку сняли. Отдельное издание, уже вычитанное и готовое, заморозили.

Тогда Гайдар пошёл в Детиздат — настойчиво, почти отчаянно. Главный редактор не принял. Он вошёл сам. А там — те же лица, та же тишина, то же бессилие. Никто ничего не знал. Или делал вид, что не знает.

Как-то он зашёл в библиотеку, потом в другую — по привычке, просто посмотреть. Встречали неловко. На полках его книг не было.

— Все на руках, — говорили.

Он понимал: врут. И тревога росла.

Он ждал ареста. Возможно, пули.

Ночами шептал себе, глядя в темноту: что там, за дверью? Стук? Воронок? Наручники? Всё, что он строил — книги, вера, мальчишеская прямота — могло обратиться в прах, в ничто.

После доносов и обрезанного телефона, после отчаянных ночных звонков Ежову — о Лие, о помощи — каждый шорох казался приближением конца. Он боялся общаться с друзьями, чтобы не потянуть их за собой. Знал: возьмут за дружбу, семьи отправят в лагеря, его — в камеру, на допрос, возможно, под пулю. Всё — за одно: за правду.

Произошёл нервный срыв. Последовала больница — тихая палата, лампа под потолком и тоска без слов.

Об этом тяжёлом периоде Аркадий Петрович напишет сам:

«Проклятая "Судьба барабанщика" крепко по мне ударила».

Он передумал заново всю свою жизнь, начиная с мальчишеских лет. Кроме ошибок, совершённых по молодости и по глупости — за них он уже расплатился сполна, — да ещё под влиянием болезни, он ни в чём ни перед кем не был виноват. И готов был заявить это кому угодно и где угодно:

«Я не преступник, не искатель материального счастья, я не ношу тайной и злорадной мысли сделать людям зло...»

Произошло чудо — иначе и не скажешь.

Однажды утром, когда уже никто ни во что не верил, в «Известиях» вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР. В списке награждённых орденами числились известные писатели — среди них и Гайдар. Под документом стояла подпись самого Сталина.

Всё мгновенно переменилось.

В Детгизе спешили — словно пытались загладить вину. Ему предложили переиздать все книги, «ошибочно сожжённые». В издательстве торопливо подбирали наборы, восстанавливали вычеркнутые тиражи — будто страх пытались заменить усердием. Извиниться. За то что отреклись.

Гайдар получил аванс — по тому времени почти баснословный. Каждая его книга теперь шла на сотни тысяч экземпляров, словно само государство решило искупить собственную оплошность.

Среди новых изданий стояла и «Судьба барабанщика» — та самая, из-за которой он ещё недавно ждал ночного стука в дверь.

Когда о публикации узнал его друг, писатель Рувим Фраерман, он не выдержал — вскрикнул, не скрывая отчаяния:

— Сумасшедший! Да ты же чудом жив остался! Хочешь снова положить голову на плаху?

Гайдар улыбнулся — тихо, устало, будто разговаривал уже не с человеком, а с собственной тенью.

— Кто-то ведь должен, — сказал он, — хоть за детей заступиться.

Его голос звучал просто, почти буднично. Но в этих словах было всё — и горькое знание времени, и смирение перед судьбой, и та странная безрассудная вера, которая движет теми, кто умеет писать правду.

Осень 1940-го года

В жизнь другой семьи осень ворвалась как взрывная волна.

Зоя Анатольевна Космодемьянская — упорная десятиклассница 201-й школы — мыла полы в их двухкомнатной квартире. Она окунула тряпку в ведро с мыльной водой, нагнулась — и мир внезапно потемнел. Тело обмякло, голова ударилась о крашеный пол. Глубокий обморок.

Любовь Тимофеевна, её мать, вернулась с фабрики — и застыла в ужасе: дочь лежит неподвижно. В ту же секунду влетел младший брат Шура, швырнул сумку:

— Мама, что?!

И бросился к телефону-автомату на улице — звать скорую.

Карета с воем сирены увезла Зою в Боткинскую больницу.

Диагноз профессора Маргулиса: острый менингит — серозное воспаление мозговых оболочек. Температура до сорока градусов, судороги, риск летального исхода. Жёсткость затылочных мышц, светобоязнь, рвота.

Шура носился в больницу по четыре-пять раз в день через весь город: трамваи переполнены, автобусы стоят в очередях за бензином. Лицо его — обычно ясное, как у пионера с агитационного плаката — потемнело от тревоги.

Зое делали люмбальную пункцию. Игла между позвонками. Зоя — ни стона.

Профессор Маргулис сказал матери:

— У вашей девочки фантастическая выдержка. Переносит как взрослый боец — без крика.

Любовь Тимофеевна сидела у койки, держа горячую руку. Слёзы катились по щекам.

— Не плачь, мамочка, — шептала Зоя, не поднимая головы. — Мне лучше.

Болезнь отступала волнами: сначала разрешили сидеть, потом ходить по палате.

Зоя подружилась с соседками — подбадривала шестидесятилетнюю тётю Марусю с бронхитом, читала газеты вслух. Доктор шутил

— Любовь Тимофеевна, отдайте Зою мне в дочки!

Сёстры тайком приносили ей книги. Мать принесла «Голубую чашку» и «Судьбу барабанщика» Гайдара.

— Какая светлая повесть! — глаза её загорелись. — Ничего не случается, а оторваться нельзя.

Шура показал комсомольский билет — его приняли в феврале тридцать девятого:

— Секретарь райкома сказал: передай Зое привет.

И, забыв стеснение, принялся рассказывать о приёме в Тимирязевском райкоме — торопливо, захлёбываясь словами, как умеют только младшие братья.

Зоя вышла из больницы похудевшей — минус восемь килограммов, — бледной, но глаза сияли.

Шура, который ночами подрабатывал чертежами, отдал ей деньги на платье:

— Выбери сама.

Дома она трогала всё — подушку, стол, шкаф — будто видела впервые. Пела негромко, себе под нос:

Ах, грудь вся горит, и кровь так кипит!

Если б латы и шлем мне достать…

Шура рисовал сестру, читающую у окна. Отложил карандаш:

— У тебя гармоничное лицо. Лоб, глаза, рот.

Основные правки:

Болезнь отступала волнами: сначала разрешилисидеть, потом ходить по палате. Зоя подружилась с соседками — подбадривалашестидесятилетнюю тётю Марусю с бронхитом, читала газеты вслух. Доктор шутил:

Болезнь отступала волнами: сначала разрешили сидеть, потом ходить по палате.

— Любовь Тимофеевна, отдайте Зою мне в дочки!

Сёстры тайком приносили ей книги. Зоя просилапочитать. Мать принесла «Голубую чашку» и «Судьбу барабанщика» Аркадия Гайдара.

— Какая светлая повесть! Ничего не случается,а оторваться нельзя! — глаза её загорелись.

Шура показал комсомольский билет (его принялив феврале 1939 г.):

— Секретарь райкома сказал: «Передай Зоепривет!» — и, забыв стеснение, рассказывал о приёме в Тимирязевском райкомеВЛКСМ.

Зоя вышлапохудевшей — минус восемь килограммов, бледной, но глаза сияли. Шура, которыйночами подрабатывал чертежами, отдал ей деньги на платье:

— Выбери себе платье сама.

Дома онатрогала всё — подушку, стол, шкаф — будто видела впервые.

Пела:

«Ах, грудь вся горит, и кровь таккипит! Если б латы и шлем мне достать…»

Шура рисовал сестру, читающую у окна:

— У тебя гармоничное лицо — лоб, глаза, рот.

Зоя любила учиться. Школа владела ею безраздельно — уроки, задачи, новые слова на полях тетради. Остаться на второй год после болезни она не допустила и мысли.

Однажды вечером, когда дома пахло горячим молоком и выстиранным бельём, Любовь Тимофеевна взяла со стола книгу — «Детство Тёмы» Гарина-Михайловского.

Дети ещё не спали: Шура что-то чертил на тетрадном листе, Зоя сидела у окна, задумчиво водила пальцем по стеклу.

Мать начала читать вслух.

Дошли до места, где отец высек Тёму за сломанный цветок. В комнате стало тихо — Зоя сжала руки, Шура нахмурился. Хотелось знать, что будет дальше, но стрелки перевалили за одиннадцать.

— Спать пора, — сказала мать.

— Мам, ну хоть чуть-чуть, — попросила Зоя.

— Завтра.

Но завтра не случилось — ни в тот вечер, ни в воскресенье. Проверка тетрадей, заштопанные чулки, очередь в булочной.

Тогда Зоя взяла книгу сама. Читала долго, при тусклой лампе, будто проверяя — сможет ли, как взрослые, дочитать до конца не останавливаясь. Смогла.

С тех пор всё, что попадало под руку, становилось её добычей: газеты, сказки, учебники.

Любовь Тимофеевну особенно радовал Гайдар.

Он умел говорить с детьми по-взрослому, — думала она. В каждой строчке — уважение и вера. Никакой фальши, никакого снисхождения. Смелость без страха, дружба без выгоды, верность без условий.

После каждой прочитанной книги в семье начинались разговоры — долгие, страстные. Ведь слова «подвиг» и «вина» у Гайдара приобретали вес.

Особенно потрясла детей история из «Школы» — о мальчике, который своей беспечностью погубил товарища.

— Нет, ты подумай: купаться ему захотелось, аЧубука-то схватили! — горячился Шура.

— И ведь Чубук подумал, что Борис его предал!— воскликнула Зоя. — Представляешь, как потом Борис мучился? Как можно жить,если из-за тебя друга расстреляли?

С этимисловами в её глазах появлялась взрослая печаль, которую Любовь Тимофеевнараньше не видела. Девочка переставала быть просто ученицей — в ней пробуждалосьчувство ответственности. И вдруг —совсем детский вопрос, в котором было одновременно всё: и восхищение, и жаждасправедливости, и желание прикоснуться к живому чуду:

— Мама, а Гайдар где живёт?

— Кажется, в Москве.

— Вот бы увидеть его…

ЛюбовьТимофеевна улыбнулась — в этой просьбе звучала не детская прихоть, а стремлениек человеку, которого девочка чувствовала, как духовного наставника.

Для восстановления ей дали путёвку в санаторий «Сокольники»...

Тихая гавань Сокольников

Инженерыпостроили два бревенчатых дома, огородили лес забором — получился санаторий.Здесь пахло свежим ржаным хлебом из столовой, еловой хвоей. Пахло в коридорах ичем-то аптечным — настойкой валерианы или йода. Шуршали тапочками, фикусыдремали на подоконниках, а в кабинете сестры Аглаи Петровны кипел самовар, ипар рисовал узоры на стёклах. Режим спасал. Овсянка с тыквой, рыбный суп, гречка с котлетами, кефир с мёдом — всему своё время. Прогулки, хвойные ванны, массаж. Снег лежал пушистый, хрустящий.

АркадийГайдар приехал в октябре. Контузия 1919-го, когда под Харьковом снаряд швырнулиз седла не отпускала. Голова гудела десятилетиями, позвоночник ныл в сырость.Врачи: «Покой, воздух, режим». Он чувствовал себя в клетке. Дневник: «Все ушлиот Гайдара товарищи, дальше-дальше вперед ушли». Это были не просто слова — этобыл осадок жизни, где он, «доблестно вынесший тяжесть Гражданской», какзначилось в характеристике, вдруг оказался на обочине. Вспоминалась «Судьба Барабанщика, крепкоударившая по нему.

«Ушли...А я? Стою на обочине, как старая берёза в парке. Но берёза-то стоит крепко,ветви гнёт, да не ломается. Нет, жизнь — не санаторий. Жизнь — поход. Завтра впарк, к снегу. Построю крепость — сугробы в стены, бабы с ружьями. Дети поймут:война не только с пушками, но и со снежками. И тишина эта... она не пустая. Вней гром зреет, шаги...» — думал он.

Он потёрвиски, где пульсировала боль, и лёг в кровать.

«Режим,говорят они. Покой. А что, если этот покой — могила для таких, как я? Товарищиушли вперёд, а я здесь, в тапочках, с фикусом на окне. Нет, Аркадий, не времягнить. Снег зовёт — слепи крепость, как в детстве под Полтавой. Пусть детиосаждают, пусть хрустит наст. В этом хрусте — барабаны, дорога...».

За окномснег кружил, как рой невидимых разведчиков, а в коридоре шуршали тапочки —чьи-то шаги приближались и удалялись, напоминая, что жизнь в санатории идётсвоим чередом.

Парк заокном манил: аллеи, усыпанные снегом, старые берёзы с обвисшими ветками,скамейки, где отдыхающие в валенках перешёптывались о погоде и лечении. Завтраон выйдет туда — слепит крепость, как в детстве, или просто постоит,прислушиваясь к тишине. Ведь тишина — это не пустота, а предвестие. Грома,шагов, барабанов.

«Слышу уже. Пушки в Греции, барабаны наши.Каждому отряду — своя дорога, свой позор и слава. А здесь, в Сокольниках,дорога, возможно, только начинается. Для кого-то...»

24 ноября1940-го года было сделано фото: группа отдыхающих: он — второй справа во второмряду, высокий, с насмешливым прищуром, в полушубке. Она, Зоя — третья слева, ввязаной шапочке, портфель с учебниками. Подпись тушью: «Сокольники»… Онаувидела того, кого так мечтала увидеть...Ей даже не верилось, что человек, способный создать такие произведения, живет поблизости, в Москве, ходит по тем же улицам, что и Зоя.

«Это казалось невозможным. Вот он стоит. Но как к нему подойти, такой знаменитый, а я... нужна ли ему я...»

Утроследующего дня выдалось ясным, с морозцем, который щипал щёки и серебрил ели.Аркадий Петрович, накинув пальто и шарф, вышел в парк ранним утром, покасанаторий ещё дремал под белым покрывалом. Снег лежал ровно, нетронутый, —идеальный холст для крепости. Он выбрал поляну у старой берёзы, где аллеярасширялась в круглую площадку, и принялся за дело: сначала стены из плотныхсугробов, выше пояса, с бойницами для снежков; потом башенки по углам,увенчанные шапками пушистого снега. Семь снежных баб стали гарнизоном — онслепил их по росту, от низких барабанщиков до высокой капитанской фигуры с«ружьём» из палки. Угольные глаза, веточки-оружие, даже смешные шапки из коры —всё как в настоящем отряде. Игра называлась «война с амазонками»: дети изсанатория, высыпавшие на свежий воздух, должны были осаждать крепость снежками,а он — оборонять, командовать белым гарнизоном.

«Вот так,Аркадий. Не надо сейчас пером, надо руками. Крепость — она не из камня, а из детства.Помнишь Полтаву, сугробы под окнами? Братья-сестра строили, а ты, малец, спалкой на немцев. Теперь немцы далеко, в Греции гремят, а здесь — своя война.Пусть дети бегают, кричат. В их смехе — жизнь, о которой я пишу...»

Скорополяна ожила: ребятишки в варежках и шапках, с румяными носами, носилиськругами, осыпая стены снежками. «За крепость!» — кричал Аркадий, отбиваясьсамодельным щитом из фанеры, найденной у беседки. Снежки летели градом, бабы«таяли» комично, осыпаясь на бока, а он хохотал, командовал: «Барабанщики,ритм! Амазонки прорвались — отходим к берёзе!» Дети визжали от восторга,снежный бой превращался в хаос белых вихрей, и на миг Аркадий забыл о боли вспине — снег лечил, хруст заглушал гул в голове. Медсестра, проходящая мимо скорзиной белья, улыбнулась: «Гарнизон у вас знатный, Аркадий Петрович. Тольконе простудитесь».

И правда, Гайдар соорудил шедевр: гарнизон из семи снежных баб. Первая — великан с ружьём«на плечо», вторая — «на караул», третья и четвёртая — «руки по швам» безоружия. Седьмая, крохотная, сидела в снежной палатке за прилавком — маркитанткаСигарет, торговала сосновыми шишками и вороньими перьями. Сугробы стали стенамикрепости. Игра «война с амазонками» гремела, казалось, на весь санаторий: снежки летели от детей, доктораАннушки. От всех, кто проходил мимо.

Гайдар вытерпот со лба, оглядывая поле после битвы: крепость держалась, хоть и с пробоинами,сугробы блестели на солнце, как свежий мрамор. В этот миг скрип снега подчьими-то шагами — не детский топот, а ровный, уверенный шаг заставил егообернуться. Под старой берёзой, ветви которой склонялись как стражи, стоялаона: тонкая, как тростинка, в тёмном пальто и вязаной шапочке, с портфелемчерез плечо. Глаза ясные, взгляд прямой, словно она уже знала все его секреты —и раны, и книги, и барабаны в тишине.

«Кто она?Школьница, сразу видно. Не из наших кашляющих. Портфель — алгебра, физика,Рыбкин. Гром далёких сражений в глазах. Зоя? Наташа? Не Маруся — слишкомсерьёзно смотрит. А крепость... пусть стоит. Починю. Для неё тоже, может...»

Солнцесветило, снег сыпал с веток.

— Вы комне?

— Нет, сама по себе.

— Так небывает, только кот в джунглях. Хотите мороженого?

Девушканедоверчиво оглядела пустой парк. Гайдар залез в палатку, вытащил два «эскимо»(замороженные накануне в леднике): «Заняли крепость, маркитантка торгует длямирных». Он дал мороженое Зое. Хлопья снега таяли на тёплых щеках, аГайдар отряхнул рукавицы, прищурился.

— Я вас знаю, — сказала Зоя просто, безвосторга, а как факт, как снег под ногами.

— Вы писатель Аркадий Гайдар. Я читала все Ваши книги: «Тимур и его команда», «Школа», «Р.В.С.», «Судьба барабанщика».

Гайдарулыбнулся уголком рта, по-солдатски, глядя на эту девочку.

— А я вас тоже знаю, товарищ школьница.Десятый класс, портфель набит учебниками. Алгебра Киселёва — с задачками пропоезда и трубы. Физика Соколова — законы Ньютона, рычаги. Тригонометрия Рыбкина— синусы, косинусы, углы в треугольниках. Вас зовут Наташей, Зоей или Марусей.И гром далёких сражений не даёт спать по ночам — потому что сражения эти недалёкие, а совсем близко.

Зоякивнула — серьёзно, без детской улыбки. Глаза ясные, даже взрослые

— Всё правда. Меня зовут Зоя. Зоя Космодемьянская.Из Москвы, здесь по здоровью. Менингит подкосил в школе, слабость осталась. Авы... из-за ран?

Гайдар потёр висок — там, где с 1919-гопульсировала контузия.

— Контузия под Харьковом. Взрывная волнашвырнула из седла. Голова гудит до сих пор, позвоночник ноет в сырость. Но житьможно.

«Зоя Космодемьянская. Имя как из повести —простое, русское. Комсомолка в душе. Слышит гром, как я. А я? Что услышу в еёсловах? Детскую болтовню или эхо своей юности — той, под Харьковом, когда седлоулетело, а дорога осталась? Нет, Аркадий, слушай. Возможно, тишина говоритчерез неё...»

Онизамолчали. В тишине парка был скрипел снег от лыжников вдали, дятел стучал по сосне.Гайдар вдруг поднял руку, замер, прислушиваясь, как разведчик перед боем.

— Слышите?

Зоя напряглась, варежка сжалась в кулак.

— Слышу.

— Это пушки. Пулемёты работают далеко-далеко,в Греции. Италия против Греции, фашисты топчут. А это... — он наклонил голову,— наши барабаны бьют марш-поход. Каждому отряду своя дорога, свой позор и свояслава.

Зоя улыбнулась, тоже уголком рта, узнаваястроки.

— Это вы очень хорошо написали. В вашихкнигах.

— Правильно, дорогой товарищ, — Гайдархлопнул в ладоши, перчатки хрустнули. — Это я хорошо написал.

«Серьёзная.Не школьница — боец. В ней одной вся моя «Тимуровская» команда. А гром... он нев Греции уже, ближе. Шаги её — скрип наста — это и есть поход. Такие, как она,— будущее моего Тимура, моей Р.В.С.»

Вдалекезазвонил колокол, призывая отдыхающих на обед: запах ржаного хлеба, щей с квашеной капустой поплыл попарку. Зоя кивнула:

— Досвиданья! — и убежала лёгкой рысцой, только ее пальто мелькнуло среди елей.

Гайдар остался у берёзы, и посмотрел ей вслед.

«Ответственность писателя — чистая совесть. Учит других жить честно, а сам? —подумал он, возвращаясь к крепости».

Доктор Аннушка подбежала: «АркадийПетрович, опять штурм? Я с амазонками!»Снежки полетели снова.

Вечером Зоярассказала матери по телефону, в санатории был единый провод: «Мама! Мама!Здесь Гайдар! Иду парком, вижу — большой дядя лепит снежную бабу. Старательнотак, отойдёт, полюбуется...Только он один так мог! Набралась храбрости,подошла: "Вы Гайдар, все книги знаю". А он: "Я вас тоже —алгебру, физику, тригонометрию!"» Любовь Тимофеевна посмеялась: «Виделаего? Высокий?»

Наследующий день Гайдар записал в дневник: «Сегодня встретилдевочку-комсомолку. Чистая душа. Напоминает моих Тимуровцев. Мне очень легко с ней. Забавно, когда она разговаривает со мной словами из моих же произведений. Поймал себя на мысли, что мне очень нравится эта игра».

Их диалогипродолжились. На следующее утро они вновь встретились. Зоя сидела с учебниками на скамейке, Гайдар с«Комсомолкой».

— ПроГрецию правда пишут? — спросила она, отложив Киселёва.

— Правда.Муссолини увяз, греки держат. Но нам готовиться надо. Гром ближе, чем кажется.

Зоякивнула: «Гром далёких сражений...» — процитировала его же. Гайдар рассмеялся:«Товарищ, вы меня лучше меня знаете!»

Ониговорили часами: о Гражданской, о школе, о книгах. Санаторий шептался: «Нашикомсомольцы опять пошли на прогулку».

ПотомГайдар, захватив коньки (старые, с тупыми лезвиями из санаторного склада),вышел к катку, с соснами по краю. Зоя уже грациозно кружила. Он же, кавалерист, на коньках — лезвиескользит, тело мотает из стороны в сторону, руки хватают воздух. Первый вираж —грохнулся на лёд, полушубок задрался.

Зоя подлетела, хохоча — светло, по-детски:

— Аркадий Петрович! Руки в стороны, каккрылья! Взгляд вперёд, не вниз! Падать не страшно — на мягкое место! Гайдарподнялся, отряхнулся снегом:

— В седле держусь, как приклеенный. Аздесь... Чёртова физика Соколова!

— Какой же вы неуклюжий! — смеялась Зоя.

— А вы помогите товарищу, — отряхивал снег Гайдар. — Дайте руку!

И они, взявшись за руки, сначала медленно, а потом быстрей и быстрей побежали по сверкающему ледяному полю.Катались долго. Кроме Зои, у Аркадия Петровича нашлись еще знакомые мальчишки. Шумная ватага с веселыми криками носилась по катку.

Усталые, возвращались они в санаторий.

— Очень здорово было, — говорил Гайдар. — Один бы я ни за что не смог кататься. А взялись все вместе, и сразу научились!

— Вы счастливы, да?— Ну, Зоя, для счастья этого мало. Слишком мало. Просто я очень доволен сегодня.

Зоя заметила, как Гайдар улыбается, уже не уголками губ, как обычно, а светло, даже по-детски.

Вечером встоловой, где пахло свежим хлебом и еловой хвоей, они пили чай изподстаканников, пар поднимался лёгкими облаками, и Зоя пальцем рисовала назапотевшем стекле схему снежной крепости: стены, бойницы, семь баб с угольнымиглазами, добавляя смешные шапки из облачков. «Вот ваш гарнизон, — говорила она, смеясь,— амазонки в осаде. А если добавить звезду над башней?» Аркадий кивал,помешивая сахар: «Звезда — для Тимура. И для тех, кто слышит барабаны».

Смех её — редкость. Светлый, как первый снег.В нём нет войны, только жизнь. А жизнь — это каток: скользишь, падаешь,встаёшь. Она учит не конькам — она учит вставать. Завтра парк, новые стены.Привязываюсь к ней, как к сестре младшей. Или к той, что однажды впереди уйдётдальше всех...

— «Люблю Жанну д’Арк — она сгорела заФранцию. И вашего Тимура. А давайте я Вам прочитаю песенку Клехерн»:

— Гремят барабаны... Я стала б отчизнузащищать!

Гайдар восхитился:

— Великолепно читаете Гёте! Но на землюспускайтесь, товарищ!

Она упрямо продолжила:

— Лётчики летят своими путями, капитаны —морями...— из «Военной тайны». А потом она внезапно посмотрела не него:

— У вас жизнь знаменитая — всё ясно. А мнерешать: кем быть? Плохо не хочу, хорошо трудно».

Гайдар улыбнулся ей:

— Долго и счастливо.

— Долго — не значит счастливо, счастливо — незначит долго, — философски произнесла девочка. Гайдар опешил слегка. Они пошлипогулять.

Снег оседал на шапочке. Зоя тихо спросила:

— Аркадий Петрович, что такое счастье? Тольконе как Чуку и Геку: « Счастье каждый понимает по-своему». Есть же одно большое, общее? Ради которогостоит жить — и умирать?

Гайдар задумался, ветер шевелил ветки.Вспомнил походы, контузию, книги.

— Есть, Зоя. Ради него настоящие люди живути, если надо, умирают. Но на всей земле наступит не скоро.

—Только бы наступило!

— Непременно!

Словаповисли в воздухе, как барабанный бой. Она посмотрела на него с той детскойдоверчивостью, что трогает до глубины души, кивнула медленно. Так смотрят школьницы младших классов на старого любимого учителя. Слова повисли втишине, как эхо пушек, но без страха — с силой.

«Поняла. Поняла меня. Глаза — как у бойцаперед атакой. Моё — её. Комсомольское. Пусть несёт это счастье. А я? Москваждёт. Но эта берёза запомнит: счастье… общее и большое. Ради него — шагвперёд...»

Они нестали углублять — слова иногда лишние. Постояли молча, слушая хруст снегавдали, и разошлись: она — к корпусу, он — к крепости, где гарнизон снова ждалремонта.

Странно все-таки устроена жизнь. Когда Зоя лежала в больнице, она думала, что самое главное — быть здоровой. И все будет хорошо. Но вот поправилась, много гуляет, катается на лыжах. И место здесь красивое, и книг в библиотеке много, и заботятся о ней. Но чувство неудовлетворенности не покидает ее… И не только по школе соскучилась. Ей всегда не хватает чего-то, тянет куда-то, а куда — не поймешь…

Шли дни.Снег стал гуще, дыхание клубилось паром. Зоя и Гайдар гуляли ежедневно: утро —коньки, день — крепость (маркитантка Сигарет уже «продала» все шишки), вечер —чай в столовой. Санаторий, казалось, привык: «Комсомольцы снова в парк». Дети только просили его:«Аркадий Петрович, историю про Тимура!» Зоя читала Гёте, он поправлял ейдикцию: «Дыхание ровнее, как в строю». Девушка оживилась: аппетит вернулся, цвет лица стал розовым вместо бледно-серого. Наверное тут тоже чувствовалось влияние Аркадия Петровича.

Зоя знала и о том, какой необыкновенный человек сам Гайдар. А еще ей хотелось быть такой же. Четырнадцатилетним подростком оставил он родной город и ушел добровольцем на фронт. В пятнадцать лет он уже командовал батальоном, а в шестнадцать — полком. В боях с белыми был контужен и ранен. Пришлось покинуть Красную Армию, в которой Гайдар хотел остаться на всю жизнь. И,может быть, потому, что сам провел юношеские годы в борьбе за Советскуювласть, смог он лучше других рассказать новым мальчишкам и девчонкам о тех горячих днях, о своих храбрых товарищах. Была у Гайдара повесть «Военная тайна». Очень нравилась эта повесть всем ребятам, не нравился только печальный конец, когда гибнет маленький Алька. Многие ребята просили Гайдара изменить конец, оставить Альку в живых. Но Гайдар не изменил, он ответил ребятам, что победа над врагами дается нелегко и чтосамые лучшие люди отдают за нее жизнь. А то, что ребятам жалко Альку, —это хорошо. Значит, ребята будут еще крепче любить свою страну и ненавидеть ее врагов.Зоя тоже жалела Альку. И еще ей хотелось быть такой же смелой, как он, как сам Гайдар.

ЛюбовьТимофеевна приехала навестить дочь в воскресенье. Зоя бросилась: «Мам! ЗдесьГайдар!» Из парка шёл широкоплечий, с детским лицом.

— АркадийПетрович, это мама!

Рукопожатие — крепкое, глаза смеющиеся.

— Зоядавно спрашивала: где вы живёте, нельзя ли Вас увидеть?

—Я самый обыкновенный, живу в Москве, а видеть меня можно весь день напролёт!» — отшутился он.

— Зоя сВами расцвела!

— Она увас великолепно читает Гёте.

Зояшепнула:

— Онсказал: На землю спускайтесь!

— Чтозначит? Спросила мама но тут Гайдар и Зоя рассмеялись, а после писатель, откланявшись,ушел на процедуры, а Зоя повела маму по снежной дорожке, рассказывая историюснежного гарнизона: «Видела, как он лепит снежную бабу — старательно, отойдёт,полюбуется, как ребёнок! Один он в целом мире мог так!»

Санаторийожил: снег скрипит, коньки звенят — зима лечила. Их обоих. И вылечила.

Вечером уберёзы они встретились вновь: снег оседал на шапочке, как сахарная пудра.

— Завтра уезжаю, — сказала Зоя тихо.

Гайдар кивнул:

— Путевка кончилась?

— Да. Домой, в школу. Догоню программу «какзверь».

Молчание. Ветер шевелил ветки, дятел стучал.

— Хорошо быть молодым! Хотя бы потому, что когда ты молод, у тебя все впереди, и если ты очень-очень захочешь, то добьешься того, что наметила, ты поднимешься на любую вершину, Зоя. У тебя есть на это время, есть нерастраченные душевные силы. Уж я-то это знаю, и будет совсем замечательно — если рядом с тобой будут верные друзья, которым готова помочь ты и которые всегда помогут тебе — мягко произнес Гайдар.

— Спасибо Вам, Аркадий Петрович. За книги... заразговоры... за то, что были рядом.

Наследующий день парк скрипел под ногами: Любовь Тимофеевна, Зоя, чемодан. Гайдарвышел проводить — полушубок, шапка-ушанка. До калитки было всего 50 метров потропинке, но шаги писателя были медленные, словно растягивая минуты. Словно не хотелось отпускать это мгновение.

— Держитесь режима, товарищ комсомолка, —Гайдар протянул книгу — «Чук и Гек», свежая, еще пахла типографией.

Зояоткрыла титульный лист: крупный почерк тушью:

«Что такое счастье — это каждый понималпо-своему. Но все вместе люди знали и понимали, что надо честно жить, многотрудиться и крепко любить и беречь эту огромную счастливую землю, котораязовётся Советской страной», Аркадий Гайдар. Сокольники.»

Зояприжала к груди, глаза необычно заблестели:

— Наше с Вами счастье — общее.

Последовалорукопожатие — по-комсомольски крепкое.

— До свиданья, товарищ! Снег хрустел подногами матери и дочери. Гайдар смотрел им вслед: «Улетают лётчики...» — тихо произнес он, какзаклинание. Он отошёл к дому неторопливо, снег сыпал хлопьями.

В комнате он ходил из угла в угол, думал об этой милой девочке, которая верила ему без оглядки. Которая поверила в него. Которая его понимала. Сам он тоже понял Зою как никто. Возможно поэтому им и было так легко друг с другом.

Дома Зояположила книгу на стол. Шура улыбнулся: «От Гайдара?» — заглянул в надпись. Мамапроизнесла: «Береги», но Зоя и без того очень трепетно относилась к книгам, а кэтой вообще… Из рук любимого писателя… и когда ей становилось грустно, она открывала первую страницу, смотрела на подпись и тихо говорила:

— Это он мне так отвечает.

Зоя пошла в школу через неделю. Санаторийвылечил — тело и душу.

Гайдаростался. Написал: «Зоя уехала. Напоминает героинь моих повестей. Её будущеебудет необыкновенным».

Улица Горького

«Безобъявления войны» — в утренние газеты ворвались эти страшные слова. «Разбойничьиэлементы»... И сразу будто надвинулась тьма. Москва — в одночасье сталаприфронтовым городом.

Гайдарсдал рукописи в «Комсомолку», получил гимнастёрку и удостоверение корреспондента.

Завтра нафронт – думал он

Он шёл кОхотному Ряду — высокий, широкоплечий, гимнастёрка сукно пахло еще типографскойкраской и тревогой. Толпа кипела: женщины с узлами прижимали к себе детей,солдаты спешили к эшелонам, всё звенело — звуками, голосами, шагами.

В этомдвижении вдруг — лёгкое прикосновение к рукаву. Осторожно, будто старый другпопросил обернуться. Зоя. Те же ясные глаза, только теперь в их глубине появился напряжённый блеск. Простая блузка, юбка, косынка. Она стояла прямо, сдержанно, уже не как девочка, а как боец.

—Здравствуйте, Аркадий Петрович!

Гайдар замер и тепло улыбнулся:

— Лётчики прилетели. Наши хорошие лётчики.

Взял ее за руку, пошли вниз к Охотному Ряду —медленно, не торопя слова. Солдаты отдавали честь, пионеры кричали: «Дядя-корреспондент!», он им весело махал. Пыль июня, ветер листал афиши.

— Уезжаете? — спросила Зоя.

— Завтра. Военный корреспондент. Киевское направление.

— И я тоже поеду, — ее взгляд был твёрдым. — Только позже. Решила твёрдо, буду разведчицей, как в ваших рассказах. Смело, без оглядки.

В воздухе повисла пауза. У фонтана они остановились точно также, как тогда у березы. Зояпосмотрела на него по-ребячьи, как тогда у берёзы, так, как девочки смотрят на староголюбимого учителя:

— Вы писали: «не надо бояться смерти. Умеретьза большое человеческое счастье не жалко».

Гайдар кивнул — просто, без сантиментов:— Не жалко. Я так писал. Так до сих пор думаю. До свиданья, Зоя. Спасибо заверу в книги... и в жизнь.

Их новое рукопожатие было особенно крепким. Она побежала затроллейбусом №7, а он свернул направо, в Генштаб за документами. Толпарасступилась. Ветер перелистывал газеты: «Враг будет разбит!»

Зоя.Та Зоя, которая стала мне как сестра в Сокольниках... Тимур с душой Жанны д’Арк. Надеюсь с ней все будет хорошо...Её дорогавот-вот начнется, а моя уже началась.

Зоя дома тоже сказала Шуре:

— Видела Гайдара. Оба идем на фронт. За нашеобщее счастье.

Диверсионная школа

Штабразведывательно-диверсионной школы прятался в сосновом бору у платформыКунцево. Трёхэтажное кирпичное здание бывшей школы‑интерната стояло под серымнебом, обтянутое маскировочной сетью, словно вуалью. По периметру — колючаяпроволока, вышки с прожекторами, шаги часовых. Вдали гудели «Штуки», резануливоздух вой си

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.